Глава 8

День тянулся невыносимо долго, и к вечеру Санса чувствовала себя безмерно уставшей, но не могла усидеть на месте дольше нескольких минут. Сегодня она не получила ни одного удара — это было хорошо. Джоффри за ней не посылал, королева тоже, и это было просто замечательно. Санса имела нечастую возможность провести весь день в тишине и спокойствии, прогуливаясь по саду, молясь в богороще и вышивая у себя в покоях. К сожалению, чего-чего, а спокойствия у нее не нашлось и в помине. В голове без остановки метались мысли, а бурлящее в крови предвкушение с острым привкусом страха и неуверенности заставляло то и дело мимо воли убыстрять шаг, будто в попытке убежать от неопределенного, никак не заканчивающегося «сегодня» в пугающее, но и непреодолимо влекущее «завтра». Раз за разом повторяя про себя их ночной разговор, Санса пыталась разгадать, какие же события скрывались за сказанным. Очевидно, оба они не были довольны совершенными (и несовершенными) поступками и сделанными выборами. Но если для них это было уже прошлое, свершившееся и неизменное, то для нее... Она могла что-то изменить. У нее был шанс, данный, очевидно, самими богами, Старыми или Новыми, шанс. В ответ ли на ее молитвы или по каким-то другим причинам — неважно, важно было его не загубить. Особенно если это каким-то образом могло уберечь от смерти Робба и мать. И «много других». И... избежать свадьбы с Тирионом Ланнистером? Неужели это Бес расписал ее кожу столькими шрамами? Санса неуютно поежилась. С одной стороны, он остановил тогда ее избиение и говорил с ней всегда вежливо и даже, казалось порой, с некоторым участием, но с другой — он оставался Ланнистером, а его разноцветные глаза смотрели слишком холодно и расчетливо, чтобы верить в искренность его сочувствия. Может, он просто умнее и лучше племянника скрывает свою истинную натуру. А ведь даже Джоффри ее, помнится, в свое время обманул. И без особого труда, мысленно добавила Санса с горечью, просто потому, что она была слишком ослеплена собственными иллюзиями. А может, Джоффри с ней и позабавился вволю, а затем уже передал своему дяде-карлику как надоевшую, поломанную игрушку. Или это сделал кто-то совсем другой. В который раз Санса пожалела, что неспособна хоть как-то повлиять на свое поведение там, хоть что-то сказать, спросить, уточнить... Правда, это наверняка вызвало бы множество вопросов в ответ. Как бы там ни было, а единственное, что она могла на самом деле, — попытаться сложить примерную картину из обрывков и надеяться, что получится правильно угадать не только возможный результат, но и что нужно сделать, чтобы его изменить. И к вечеру от всех этих бесконечных размышлений у нее уже вовсю болела голова. Впрочем, могло статься, что болела она совсем не от них, а от попыток не думать. Не думать о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в каком будущем не могла Санса Старк быть женой Сандора Клигана. Если только не считать того факта, что совершенно очевидно все же стала. Причем вполне счастливой и довольной таким невероятным поворотом событий. Даже не так, не вполне — очень. И Санса до дрожи боялась задумываться о том, что знает в действительности, каким — единственным и ужасным — образом это стало хоть сколько-нибудь возможным. Потому что ни ее старший брат, ни мать никогда бы такого не допустили, будь они живы. А не сделать все, что в ее силах, и даже больше, чтобы изменить это, она не могла. А значит... значит... С трудом проглотив уже давно ворочающийся в горле, но вдруг разросшийся до невероятных размеров колючий ком, она с удивлением посмотрела на смятую ткань в руках, которая должна была стать... вышитой тканью. Санса совершенно не помнила, что хотела сшить и зачем. То есть, зачем на самом деле, она, конечно, знала — чтобы занять себя хоть чем-то и перестать носиться по комнате из угла в угол совершенно неподобающе леди. Но вот что она сказала служанке (одной из приставленных королевой и доносящих, без сомнения, ей же) — понятия не имела. Еще раз взглянув непонимающе на довольно крупный клочок светлого шелка со стежками, сделавшими бы честь разве что Арье, она скомкала его еще сильнее и в порыве злости швырнула в очаг. Недобросила, что, наверное, было к лучшему: хорошей ткани у нее осталось совсем мало. Злость угасла так же быстро, как и разгорелась, и Санса устало откинулась на спинку кресла, в котором сидела, и закрыла глаза. Мысли, которые она так старательно не думала, обрадованно кинулись в атаку.***Сидя на кровати, она неторопливо расчесывала волосы и с легкой улыбкой мурлыкала себе под нос какую-то мелодию. — Снова поешь, Пташка? Весне радуешься? Или приезду королевы? — О... Я... Я просто... Мы с Дени семья теперь, так что... — Да, и именно потому к нам едет не твой кузен, а Дейенерис. Потому что вы с ней родичи. И потому она же летает постоянно в Винтерфелл. — Сандор глянул на нее через плечо, сардонически выгнув бровь. Бросив только что снятый кожаный наруч на сундук, он отвернулся и занялся вторым, не торопя ее с ответом. Если таковой от нее вообще ожидался. Санса понятия не имела, ни о чем речь, ни как ей полагалось реагировать. Пожалуй, это был тот случай, когда стоило лишь порадоваться, что от нее тут ничего и не зависело. — Между нашими родами было пролито немало крови, — произнесла она после некоторого молчания, — я не виню ее за осторожность. — Уже могла бы и сообразить, что тебе, как и твоим братьям, ее куча железа нужна как собаке пятая нога. Сохранила бы себе время на что-то полезное, вместо того чтобы таскаться раз за разом сюда, несуществующие заговоры вынюхивая. — Ну, на самом деле она всего лишь заедет по пути к Утесу Кастерли... — Куда могла бы долететь в два счета, а не понизу на лошадях тащиться. — Покончив с доспехом, он развернулся и, прислонившись к стене, сложил руки на груди. — Не говоря уже о том, что это не по пути. — Правители должны поддерживать связь с подданными и знать, чем те живут, а для этого им лучше не сидеть за стенами крепости, а лично встречаться с людьми. Отец всегда так говорил и делал. Так что Дени и правда едет не персонально к нам, более того, она даже ни одного дракона с собой не берет, довольствуясь лишь человеческой охраной, что можно рассматривать как знак доверия. Хватит рычать. — Ну, если ты так рада ее визиту, тогда сама ее и развлекай. Думаю, мне самое время на охоту съездить. Джед говорит, волки после зимы как никогда расплодились, на дальних фермах люди вечерами боятся из домов выходить. А ты можешь тут сидеть и чирикать со своей подружкой сколько угодно. Глядишь, где-то заговор и найдете, а нет, так придумаете. Она демонстративно вымученно вздохнула. Видимо, такой разговор случался у них не впервые. — Мы не подружки, сам знаешь, просто в хороших отношениях, поддерживать которые именно в таком виде я считаю разумным. А отсутствие хозяина дома этому способствовать не будет. — Сомневаюсь, что она заметит. Ты будешь, ты примешь ее высокомерную королевскую задницу как полагается и даже сделаешь вид, что это от всего сердца, как ты умеешь, Пташка. Моя кривая рожа только все испортит. Не хочу я мешаться в ваши высокородные интриги, еще при Ланнистерах мне их хватило, на две жизни вперед. Достаточно, как по мне, чтобы хоть в собственном доме этого не видеть. Да и, говорю тебе, вряд ли она забыла, как мой брат, чтоб ему в Седьмом пекле нескучно жариться было, с ее родичами обошелся. Заслуги заслугами, а королевское прощение не равно прощению человеческому. Думаешь, я не вижу, как она вечно за каждым моим шагом следит, будто только и ждет, когда я начну крушить все вокруг и расчленять младенцев? — А я тебе говорю, что совсем не потому она смотрит так... как тебе кажется, она смотрит, что в чем-то тебя подозревает. В конце концов, отцом Дени был Безумный король, кому, как не ей, знать, что не все члены семьи одинаковы и не отвечают друг за друга? На самом деле, думаю, ты ей гораздо больше по душе, чем я. — Ага, особенно моими изящными манерами. — Особенно ими. — Полюбовавшись несколько мгновений растущим раздражением на его хмуром лице, она сжалилась и пояснила: — Ты ей первого мужа напоминаешь, такой же варвар. Так что... — не договорив, Санса пожала плечами. И, видя, как хмурость быстро сменяется недоумением, а затем и недоверчивым и откровенно комичным изумлением, едва сдерживая смех, добавила: — Она мне сама сказала. На этом запасы самообладания закончились, и Санса, наконец дав себе волю, от души рассмеялась. Помолчав какое-то время, Сандор прочистил горло и осторожно, с заметной опаской в голосе спросил: — И что же вы обсуждали, что это к слову пришлось? — О, обычные женские темы, — отмахнулась она, чувствуя, как продолжают щекотать горло настырные смешинки, — знаешь, все то, о чем женщины говорят, когда мужчин нет рядом. — Гм... — Но да, откуда тебе знать, ведь мы говорим, когда вас нет рядом. — Еще несколько мгновений молчания. — Так что, может... — Да понял я твою уловку, Пташка, понял. — Он раздраженно мотнул головой и, оставив наконец свой «оборонительный пост» у стены, шагнул к кровати. — Хватит интриговать, считай, своего добилась. Раз уж тебе так хочется, чтобы я был здесь, значит, я буду. Хоть и понятия не имею, почему тебе это так важно. — Почему мне важно, чтобы мой супруг был рядом во время приема царственной гостьи? Не знаю, наверное, потому, что это то, что и должен делать супруг — поддерживать и не оставлять в сложные моменты? Или думаешь, мне легко надевать снова так хорошо отточенную в Королевской Гавани маску? Что это не напоминает мне обо всем, что сделало ее настолько хорошей? Хоть Дейенерис и семья мне, да и королева гораздо более разумная и справедливая, чем Серсея когда-либо могла быть, но она все равно королева. И Таргариен к тому же. И если ты считаешь, что все это мне в радость, то ты меня совсем не знаешь, Сандор. Даже сейчас. Веселье вдруг куда-то испарилось, глаза защипало от наворачивающихся слез. Санса опустила взгляд на свои руки, бесцельно крутившие украшенную тонкой резьбой деревянную расческу. Через несколько мгновений, показавшихся мучительно долгими, их накрыли другие — темнее и больше, с широкими шершавыми ладонями, — остановив беспокойное бессмысленное движение. — Пташка, — единственное, что он сказал, но хриплый голос стал будто еще ниже и грубее, наполненный сожалением, и раскаянием, и обещанием, и еще множеством эмоций и их оттенков. Когда она научилась слышать их так отчетливо? Мысль мелькнула и исчезла. Забрав из послушно разжавшихся пальцев гребень, Сандор перевернул ее кисти ладонями вверх и уткнулся в них лицом, шумно втягивая носом воздух, вдыхая глубоко, полной грудью, будто стремясь заполнить себя ею без остатка. Санса знала — ей часто хотелось сделать то же самое. — Я... На самом деле я хотела кое-что сказать тебе. — Санса почувствовала порыв нервно выкрутить руки, почувствовала, как зачастило, затрепетало сердце, и удивилась: что за новости могли заставить ее так нервничать? — Я думаю, уже пора. Да и Дени нужно сообщить, раз она здесь будет. Джон захочет узнать. Бран наверняка и так уже знает, так что посылать ворона в Винтерфелл не придется, он Рикону передаст. Если, конечно, тому что-то, кроме охоты, интересно. Арья... Он поднял голову и, по-прежнему стоя на коленях, немного отклонился назад, чтобы посмотреть ей в глаза. Резко выдохнув, Санса замолчала — видимо, даже теперь этот пронизывающий, словно видящий ее насквозь взгляд не утратил своего обычного на нее влияния, исправно лишая дара речи. Разумной, по крайней мере, — произносить глупости он ей, увы, не мешал. Ничего не говоря, Сандор просто выжидающе приподнял бровь. Она открыла рот... и закрыла. Затем открыла снова. Если бы могла — и знала, о чем речь, — Санса бы с радостью (или нет, кто знает, что она собиралась произнести) сказала все сама, поскольку неизвестность и напряженность во всем теле уже начинали серьезно нервировать и ее. — Я жду ребенка, — выпалила она наконец. И ощутимо сжалась. Санса бы недоуменно нахмурилась, если бы могла. А разве это не должно считаться хорошей новостью? Если только не... Нет. Нет, она не могла. Внутри взорвался целый ворох эмоций: от страха (что каким-то образом за прошедшие годы она изменилась настолько, что все-таки могла) до неожиданно острой, ослепляющей злости — на себя, на эту повзрослевшую и, очевидно, поглупевшую себя, которая, имея то, чего у нее быть просто не могло, не должно было по всем существующим правилам и порядкам, оказалась способна так бездумно все разрушить. О, с какой радостью она влепила бы ей хорошую затрещину, если бы могла! Идиотка! И когда только успела? Ведь Санса в последнее время была здесь настолько часто, что вряд ли могла пропустить это возмутительное и отвратительное действо. А что, если бы?.. Если бы Санса попала как раз на такой момент? Когда она... эта, бесстыдная и вероломная она была с кем-то другим... Она тяжело сглотнула, подавляя подступившую к горлу тошноту. Ощущение оказалось идеально соответствующим ее собственному, хоть физически и не принадлежало ей. А этой... Которая бессовестная, неблагодарная... — Ты же обещала пить эту свою лунную траву. ...Или нет. Серые глаза знакомо потемнели, словно небо перед грозой, взгляд в один миг стал тяжелым, давящим. Грубые пальцы сжали ее тонкие кисти словно тисками, ощутимо впиваясь в кожу. На какое-то мгновение ей показалось, что это никакой не «сон», что она в Королевской Гавани, перед ним — на самом деле. — Санса, — тихо, но оттого будто в разы весомее. И еще более угрожающе. Обожженный уголок его губ подергивался, и челюсти сжались до отчетливо проступивших желваков, выдавая не раздражение даже — ярость. — Нет. — Она упрямо помотала головой. — Это ты сказал мне пить. Я ничего не обещала. Я хотела... — Ты забыла, как тяжело тебе было с Эделин? Седьмое пекло! Ты чуть не умерла, Пташка! — Я говорила с мейстером Тирхом, он сказал, что это нормально, что первые роды всегда самые сложные и дальше будет легче! Сандор, я... — Ты. Чуть. Не. Умерла. Именно в этот момент Санса наконец рассмотрела в его глазах кое-что еще. Кое-что, почти неразличимое за сверкающей холодными искрами яростью. Страх. Перед чем-то, с чем не в человеческих силах даже сражаться, не то что победить. — Все будет хорошо. — Да. Потому что ты знаешь все наперед и можешь поручиться за свою судьбу. — Его рот скривился в издевательской ухмылке, которой не хватало ни насмешки, ни веселья, чтобы казаться настоящей. — Если с тобой что-нибудь случится... — Не случится. Моя мать родила пятерых, а я пошла в нее, я сильная. — Она прижала ладони к его щекам, поглаживая пальцами ровную кожу справа и бугристую вязь шрамов слева и настойчиво глядя в глаза. — Со мной ничего не случится, я уверена. После я буду здесь, как и прежде, только с еще одной дочкой-непоседой, которая будет вить из тебя веревки, или, может, сыном, которого ты сможешь наконец учить всему, чему захочешь. Я уверена, что все будет хорошо. Я чувствую это. Сандор глубоко вдохнул и, медленно и как-то обреченно выдыхая, прикрыл веки, спрятав за ними яркий стальной блеск. Вот только Санса готова была поручиться, что не было там сейчас и намека на привычную остроту и твердость. — Даже не думай меня оставить, Пташка. Даже не думай, — слова больше походили на глухой угрожающий рык, но глаз он так и не открыл, не позволяя ей увидеть, прочитать, понять... Ее губы дрогнули в мимолетной улыбке. Как будто ей все еще нужно видеть, чтобы знать.  — Никогда, — мысленно прошептала Санса в унисон со своей более старшей версией, внезапно чувствуя себя легкой, как перышко, воздушной и... свободной? Или настоящей? Или свободной быть настоящей? Она не могла до конца разобрать, но ощущение ей понравилось — потрясающее в своей головокружительной ясности и простоте. — Обещаю. И даже невыполнимое, в общем-то, обещание вдруг перестало казаться таковым. Будто от нее на самом деле что-то зависело, будто у нее и вправду были силы переиначить предписанную богами судьбу, какой бы она ни была. — Пташка? Моргнув несколько раз, она сфокусировала неожиданно поплывшее зрение и обнаружила, что Сандор отодвинулся еще дальше и приподнялся, словно собираясь вот-вот встать и уйти. И куда он собрался посреди ночи? И, главное, почему? Неужели она сказала что-то не так? Но даже если слова терпят неудачу — всегда остаются действия, верно? Не задумываясь, Санса подалась вперед и легко соскользнула с кресла — с непоколебимой уверенностью, что ее поймают. Он поймал, придержав и не позволив ее коленям удариться о пол там, где они приземлились по обе стороны от его бедер. Прежняя Санса наверняка посчитала бы позу в высшей степени неприличной и покраснела до корней волос, умирая от стыда, но нынешней, знающей до мельчайших оттенков его запах, и вкус, и как ощущаются прикосновения его рук и губ на ее коже, до приличий дела не было. Единственное, о чем она подумала, — они все еще слишком далеко друг от друга. И все, что почувствовала, — разгорающийся внутри знакомый жар, требовательный и настойчивый. А потому она привычно потянулась вверх, обвила руками его шею, притягивая ближе, и поцеловала. Да, вот так. Как и должно быть. Легкое прикосновение пробудило настоящую бурю: после едва уловимого момента оцепенения ее будто сокрушили железные тиски, почти болезненно вжимая в твердое тело. Не то чтобы Санса была хоть сколько-нибудь против. Податливо выгнувшись, она ответила ничуть не менее пылко на его яростный и какой-то отчаянный натиск. Казалось, он хотел ее поглотить, всю, целиком и без остатка. В каждом движении губ, жадно сминающих ее собственные, в каждом прикосновении рук, беспорядочно передвигающихся по ее телу, отчетливо чувствовался голод. И торопливость. Будто она вот-вот должна была исчезнуть, раствориться в воздухе. Как... как бывало у нее, когда казалось, что «сон» закончится уже через миг. Вот только она обычно никак не могла выразить так часто снедающую ее опаску. Горячий рот спустился к шее, обжигая сбитым дыханием, и Санса запустила пальцы в его волосы, прижимая его голову ближе, еще ближе к своей коже, желая полного единения ничуть не меньше. Пока все не закончилось. — Все будет... хорошо... Я никуда не денусь... Никогда... — слова прерывались короткими полувздохами-полустонами, но она продолжала говорить, чувствуя непреодолимую потребность сказать, потребность убрать, стереть, уничтожить эту нервную поспешность в его движениях, эту едва заметную дрожь в сильных и обычно таких уверенных руках. — Никогда тебя не оставлю... Я... люблю... Так сильно тебя люблю... Лишь несколько мгновений спустя она осознала, что что-то не так. Неподвижность. Все его тело внезапно будто превратилось в камень. Ничего не понимая, Санса подалась назад, скользнув ладонями по твердой поверхности кожаного дублета. Откуда?.. Она точно помнила, что на нем оставалась только простая нижняя рубаха. Сандор тоже отклонился, и она встревоженно всмотрелась в его лицо. В неверном свете затухающего в очаге огня ей по большей части оказались доступны лишь контуры и затемненные формы, но даже так кое-что она заметила без труда — хмурость и мрачность были не столько видны, сколько отчетливо ощущались, как повисшее в воздухе тяжелое, угрожающее марево. Нахмурившись в свою очередь, Санса открыла рот, собираясь спросить, что не так, но тут же и закрыла, внезапно растеряв все мысли, когда ее взгляд случайно зацепился за кровать. Возле противоположной стены. Хотя она точно помнила, что сидела именно на ней. А отнюдь не в кресле. Комната меньше. Очаг не с той стороны. И покои... Это были ее покои, ее до мелочей знакомая клетка в Красной Крепости. А еще ее слова... которые были именно ее собственными, а не просто чем-то, с чем она мысленно соглашалась. А значит... Сердце сделало неожиданный кульбит в груди и забилось будто сразу в разы быстрее. — По-настоящему, — выдохнула она дрожащим голосом, чувствуя, как ее попеременно накрывают волны то восторга, то ужаса. — Это на самом деле, да? Не сон. — Сон? — низкий хриплый голос был полон такой сочащейся уничижительностью насмешки, что даже одно-единственное слово заставило ее вздрогнуть и поежиться. — О нет, Пташка, какой бы смазливый молокосос тебе ни снился, я не он. Я тяну разве что на кошмар. В подтверждение своих слов он повернул голову, подставляя под оранжевые отсветы от очага изуродованную сторону. Одновременно с этим вверх по ноге нарочито грубо проехалась его рука, успевшая незаметно пробраться под юбку, пока Санса купалась в чувственной неге. Впившись пальцами в бедро, он бесцеремонно дернул ее на себя, принуждая раздвинуть ноги шире и в полной мере прочувствовать твердость и величину бугра в его штанах. Очевидно, это должно было ее напугать. И без сомнения, тактика имела все шансы сработать, если бы не прошедшие несколько месяцев, давшие ей возможность познакомиться с... предметом устрашения, так сказать, более чем близко. По телу прокатилась волна жара, и Санса, откинув голову, уже сама двинулась вперед, бесстыдно прижимаясь к его паху. Тоненький и слабый голосок где-то в дальнем уголке сознания попытался было напомнить, что здесь, в реальности, такое поведение недопустимо, но шум крови в ушах, кажется, буквально поющей от переполняющего ее желания, без труда его заглушил. Сквозь ее приоткрывшиеся губы вырвался тихий стон, и на мгновение она увидела в глазах напротив отражение собственных эмоций. Или не совсем — то, что бурлило в темных глубинах расширенных зрачков, могло по-настоящему испугать своим накалом. И неоднородностью. Могло, но не испугало, потому что самым главным, самым ярким оказалось нечто знакомое, знакомое и по себе, и по бесчисленному множеству прожитых до последней секунды «снов», — жажда. Неприкрытая, острая, жгучая. Едва сдерживаемая. Пульсирующая в унисон с такой же жаждущей наполнения — ощущениями, присутствием, близостью — пропастью внутри нее. — Что ты делаешь? — вопрос прозвучал тихо и напряженно, но без привычных — здесь, ей настоящей — злобы или сарказма. Почти как... Санса тяжело сглотнула, чувствуя, как свиваются в тугой клубок внутри страх и радость, неуверенность и волнительное предвкушение. Не отводя взгляда, она подняла руку и прижала к его щеке. И лишь ощутив жесткую неровную поверхность под ладонью, поняла, что неосознанно выбрала левую сторону. Его лицо как будто закрылось и потемнело, став настороженным и отстраненным. Санса вдруг почувствовала себя почти как там, в полученном взаймы теле и времени: словно еще мгновение, кратчайший миг — и все закончится. Мысленно попросив свою старшую версию одолжить еще чуть-чуть смелости и раскованности, она потянулась вперед и прикоснулась к его твердо сжатым губам своими. Показалось было, что она чувствует ответное движение, но какие-то секунды спустя ощущение исчезло, сменившись прохладой пустого пространства. Она распахнула глаза. — Ты понимаешь, что ты делаешь, глупая Пташка? Присмотрись получше, я не... — Я вижу. Как и всегда видела. Тебя. В своих... снах я всегда видела только тебя, Сандор. Повисшее в комнате молчание казалось густым и насыщенным, полным неизъяснимого — и не до конца понятного. Несказанного, но подразумеваемого. Полным возможностей — в том числе и зерен полного краха, готовых вот-вот прорасти, пустить корни и разрушить все до основания. Его пальцы, по-прежнему сжимавшие ее бедро, чуть шевельнулись, ослабив железную хватку, и Санса сделала резкий, судорожный вдох, только в этот момент осознав, что не дышала, не могла, повиснув в хрупкой паутине сомнений и неуверенности, растущей с каждым ударом бешено колотящегося сердца. По какой-то неведомой причине одно легчайшее, едва заметное движение породило странное ощущение уверенности, что все в порядке, что опасный перекресток, на котором все могло повернуть прямиком в пропасть, позади. Что теперь все будет... пусть не обязательно безусловно хорошо, но хотя бы будет. А может, причиной стало что-то совсем другое. Например, изменившееся выражение его лица: с закрытого, буквально пропитанного враждебностью и недоверием — на по-прежнему напряженное, но скорее сосредоточенное и вдумчивое, чем откровенно злое. Словно он пытался разгадать загадку. Санса была бы рада помочь, если бы только знала как. Его рука снова шевельнулась, скользнув по обнаженной коже выше, на пару миллиметров едва, будто... хотя почему «будто»? Совершенно точно проверяя ее реакцию. Чувствуя, как начинают теплеть, наливаясь неизбежным румянцем, щеки, Санса облизала внезапно пересохшие губы и приложила все усилия, чтобы не опустить глаза, не попытаться спрятаться от острого, испытующего взгляда. Нужно просто представить, что это — там. Просто представить себя той, другой, старшей и более смелой Сансой. И не думать, что в действительности к ее телу, этому телу, настоящему, еще никто никогда так не прикасался. Так... интимно, откровенно. И неожиданно осторожно. Так, как она думала, может быть только в их невероятном — и неизвестно, возможном ли на самом деле — будущем. Продвинувшись еще выше, он чуть повел пальцами, мельком съехав кончиками на внутреннюю сторону бедра, и Санса втянула ртом воздух, коротко и резко, одновременно невольно подаваясь снова вперед. Пригасшее было пламя внутри вспыхнуло с новой силой, сжигая остатки неуверенности, и внезапно мысль, что это именно она, здесь и сейчас, с ним, что каждое движение — только ее, каждый порыв — ее собственный, и лишь ей решать, что и как будет дальше, перестала пугать, наполняя взамен ощущением головокружительной легкости и всесилия. Вторая его рука неторопливо поднялась от ее плеча к лицу, коснувшись по пути грубыми подушечками шеи, оставив след из тысячи крохотных огоньков на коже. Чуть наклонив голову, Санса потерлась щекой о широкую ладонь, чувствуя распускающееся внутри, словно причудливый цветок, тепло — не только и не столько внизу живота, где, как она уже знала, обитало ненасытное чудовище с горячей кровью по имени желание, но в груди — в сердце? В душе? Раскрывающееся все шире и прорастающее все глубже, во все ее существо. Так ощущается любовь. Это она уже знала тоже. Помнила. Но только сейчас, впервые, чувствовала полностью и исключительно сама, на самом деле. Да, именно так. Всепоглощающе. Наверное, что-то такое отразилось в ее глазах (самой Сансе казалось, что они должны были сиять, как два солнца, столько эмоций ее переполняло), потому что в его, темных и настороженных, тоже что-то изменилось, сдвинулось и приобрело новое выражение. Не сразу, медленно и неуверенно, словно серое холодное железо, неохотно поддающееся настойчивому жару. Сопротивляющееся в силу своей сути, своей природной жесткости, но все же уступающее и — наконец — уступившее. У нее было всего несколько коротких мгновений, чтобы уловить перемену, чтобы соотнести то, что видит, с тем, что хранилось в памяти из множества «снов». Разница... была, но столь незначительная, что на миг ей показалось, что ее и нет вовсе. Тот же голод, темный и яростный, едва сдерживаемый, интенсивнее, чем когда-либо раньше. Голод, который напугал бы ее до потери речи несколько месяцев назад, но который лишь откликнулся дрожащим сладким эхом в ней самой сейчас. И что-то еще, слабее, едва заметное, в самой глубине, еще неуверенное, но все же присутствующее и тоже знакомое... почти как... Она почувствовала, как напряглись пальцы, передвинувшиеся на ее затылок, почувствовала, как скользнула его ладонь еще выше по бедру, уже без колебаний отодвигая тонкую ткань платья, касаясь чувствительной кожи с едва уловимой дрожью, будто сдерживая порыв сжать изо всех сил. В следующее мгновение ее приоткрытый рот накрыли горячие требовательные губы, и все ощущения слились в единый водоворот, ошеломляющий и сбивающий с ног. К счастью, стоять ей и не требовалось и даже не предлагалось. Какая-то часть сознания отметила, что опора из-под ее согнутых и уже начавших затекать ног внезапно пропала и что она будто плывет, парит в воздухе, но даже проблеска страха не возникло — Санса отчетливо чувствовала сильные руки, поддерживающие ее, и крепкие широкие плечи, на которые опиралась, и просто само присутствие, знакомое и надежное, порождающее глубоко внутри необъяснимую, почти инстинктивную уверенность — с ней ничего не случится. Ничего плохого. Под спиной вдруг оказалась устойчивая, хоть и довольно мягкая поверхность, обжегшая прохладой разгоряченную кожу оголенных ног, и Санса резко втянула освободившимся ртом воздух, тут же фокусируясь на факте исчезновения контакта, казавшегося в этот момент гораздо более необходимым, чем возможность дышать. — Нет! Ее громкий протест заставил Сандора замереть. Раздраженно скривившись, он с недоумением глянул на ее руки, намертво вцепившиеся в его плечи. Санса чувствовала, как подается под ногтями твердая кожа дублета, как начинают болеть пальцы от слишком сильного напряжения, но не могла заставить себя ослабить хватку. — Если хочешь, чтобы я убрался, тебе стоит разжать коготки, Пташка. Убрался? Слово, непонятное и совершенно неправильное, пробилось через окутавший мозг сладкий туман, породив всплеск тревоги. — Нет! — Видя, что его лицо лишь все быстрее поглощает привычная хмурость, Санса, уже в полную силу паникуя, попыталась спешно сосредоточиться и сообразить, что же случилось. Все было замечательно и обещало стать еще лучше в самом ближайшем будущем. А затем она попросила... Нет, сказала, всего одно слово вместо всех, что толпились у нее в голове. О... Вцепившись на всякий случай еще крепче, она уточнила: — Не уходи. И потянувшись вверх, прикоснулась к его губам своими. По правде, она ожидала — точнее, надеялась, — что Сандор проявит больше интереса к ее все еще неловким и неуверенным попыткам. Например, углубит поцелуй и перехватит инициативу, вновь погрузив ее в омут желаний и ощущений. Но он, помедлив всего пару мгновений, отстранился снова и тихо фыркнул: — Не собирался. И, отодвинувшись, сел на кровати, без труда разжав ее уже едва ли не сведенные судорогой пальцы. Санса растерянно моргнула, чувствуя, как внутри, словно грозовая туча в ясный летний день, начинает собираться разочарование. И обида, пронизанная первыми ростками жгучего, болезненного стыда. Так вот каково это — быть отверженной кем-то, кто действительно важен... Быстро отвернувшись, она уставилась куда-то в сторону, не видя на самом деле ничего, желая только скрыть набежавшие на глаза слезы. Расплакаться сейчас было бы последней каплей в чаше ее позора. А затем через мечты о внезапно разверзшейся бездне, которая поглотила бы ее целиком, пробилась мысль, что она не слышит шагов. Удаляющихся шагов. Или вообще каких-либо, если уж на то пошло. Лишь легкий скрип выделанной кожи, затем одиночный негромкий стук, словно... Она повернулась как раз в тот момент, когда Сандор небрежно бросил на пол, рядом с дублетом, второй сапог. О. К щекам прилила волна тепла, и Санса поспешно потянулась к завязкам платья, пытаясь не думать о том, что даже спустя все время, проведенное в теле своей старшей версии, она сама по-прежнему совершенно безнадежна в... в этом деле. Боги, да что говорить — она даже назвать это никак не способна! Звучный резкий вдох прервал приступ самоуничижения. Вскинув глаза, она вдруг тоже почувствовала острую нехватку воздуха в легких. Ответный взгляд, темный и напряженный, тяжелый и голодный, ощущался, казалось, прямо на коже, словно прикосновение кончиков пальцев, грубых, шершавых, но всегда предельно осторожных в своей ласке. Имеющих поистине волшебную способность разжигать в каждом уголке ее тела жгучее, ненасытное и такое восхитительно сладкое пламя. Она чувствовала его и сейчас — острые искры, щекочущие шею, ключицы... ложбинку между грудей... правую грудь... Отмечающие скольжение жадного взгляда по ее постепенно обнажающейся коже. Только ощутив, как напрягся сосок под лаской невидимых пальцев, Санса сообразила, что успела сдвинуть не только платье, но и тончайшую ткань сорочки с одного плеча и что ее рука будто совершенно независимо от ее воли и сознания уже подбирается ко второму. Не то чтобы она собиралась препятствовать. Не то чтобы хотела. Совсем наоборот — выражение серых глаз, кажущихся черными в неярком освещении, безотрывно следивших за ее движениями, завораживало и пробуждало внутри какую-то бесшабашность и уверенность, что что бы она ни сделала — все будет правильно. С ним — правильно. Она безотчетно прогнула спину, стремясь усилить контакт, существующий пока только в ее воображении — и ощущениях. И уже вполне осознанно потянула вниз одежду с левого плеча. Полыхнувший во взгляде Сандора жар отозвался знакомой сладкой дрожью предвкушения глубоко внутри, и Санса, коротко, рвано выдохнув, подалась вперед, чувствуя, как покалывает губы крохотными иголочками, как горит все тело, как зудят кончики пальцев — как все ее существо пронизывает всепоглощающая, непреодолимая жажда прикосновения. По-настоящему, своими собственными руками, губами, кожей к коже. Ближе, чем когда-либо на самом деле. В какой-то момент показалось, что так думает не она одна, — не только ее движения были поспешными и чуть неуверенными, рваными и лихорадочными, будто приправленными горечью неверия в реальность происходящего и отчаянным желанием успеть как можно больше, прочувствовать как можно глубже, пока сон не оборвался. Его руки касались, казалось, везде и сразу, одномоментно, и Санса горела и плавилась под этим ошеломляющим натиском и ни за что не хотела прекращать. Никогда. Она едва заметила, когда Сандор полностью снял с нее платье и сорочку, лишь протестующе всхлипнула на внезапное завершение поцелуя, прерываемого до того лишь судорожными, торопливыми вдохами, и попыталась вцепиться в его рубашку, чтобы удержать. Но он все равно отстранился. Распахнув глаза, Санса обнаружила его по-прежнему рядом, между ее ног, если точнее, между ее бесстыдно раскинутых, ничем не прикрытых ног... Белье валялось рядом на постели, оставляя ее совершенно обнаженной и уязвимой как никогда. Но любая возможность почувствовать даже малую толику смущения растаяла без следа, как только Санса увидела выражение его лица. Никто и никогда не смотрел на нее так. И уж точно она не ожидала этого от него. Даже там, в ее предположительно-снах-предположительно-о-будущем, он не смотрел на нее так. Словно перед ним нечто невероятное. Ценное и хрупкое. И он понятия не имеет, как это не разбить. Широкие ладони оглаживали ее ноги, бедра, живот, бока — в миллиметре от разгоряченной кожи, ни на мгновение по-настоящему не прикасаясь. Будто и не он только что изучал ее тело с тщательностью и усердием слепого. Чувствуя, как внезапно и совершенно некстати защипало глаза, Санса приподнялась на локте и, протянув руку, легко коснулась его запястья, мимолетно отметив разительный, почти пугающий контраст: ее светлая, кажущаяся сейчас совсем белой кожа — на его, гораздо более темной; ее тонкие, словно побеги чардрева, пальцы — на его массивной и угловатой, словно грубо вытесанной из камня, кисти. Противоположности, которые не должны, не способны сочетаться. И все же она знала, совершенно точно, что могут, идеально совпадая и образуя нечто... целое. Завершенное и совершенное. Частью чего она хотела быть всегда, даже когда еще не способна была понять, что это значит. На самом деле, а не в так любимых ею песнях. А потому она сжала пальцы и потянула. Не сильно — не то чтобы она могла заставить его сдвинуться с места, — но достаточно, чтобы показать намерение. Желание. Уверенность. Я хочу этого. Хочу тебя. Какой бы хрупкой я ни казалась тебе, я уверена, что ты не разобьешь меня, не сломаешь, не причинишь боли, по крайней мере намеренно. Хотя последнее, по правде, вряд ли возможно именно сегодня, мелькнуло в дальнем уголке сознания. Мелькнуло и пропало, не приведя за собой ни страха, ни даже волнения. Пропало, смытое волной жара, когда, повинуясь ее молчаливому призыву, Сандор одним плавным, слитным движением подался вперед и вверх, накрывая ее тело своим, накрывая ее губы — своими, горячими и требовательными. Только чтобы спустя, кажется, всего мгновение оторваться от ее рта и пуститься в путешествие со сложным, запутанным маршрутом по ее обнаженной коже. Словно желая составить карту и не доверяя одному лишь несовершенному, недостаточно тонкому восприятию собственных пальцев. Губы, язык — гораздо более чувствительные инструменты. Ими можно отслеживать бешеное биение пульса в жилке на шее, касаясь едва ощутимо, пьянея от солоноватого привкуса, как от самого крепкого вина. Можно втягивать невыносимо густой воздух приоткрытым ртом, мелкими глоточками, чувствуя, как оседают внутри оттенки запаха — выделанная кожа, пот, дым, металл и еще что-то, темное, тягучее и одновременно едва уловимое — они вместе. Можно исследовать мелкие выпуклости и впадины, образованные рельефом мощных мышц и рваным узором многочисленных шрамов. Санса лично убедилась. Как только, настойчиво и без тени стеснения дергая грубую ткань, избавила наконец Сандора от рубашки. Он, кажется, не видел в этом надобности, предпочитая не отвлекаться, но у Сансы было другое мнение. Ей нужно было — и до зуда в кончиках пальцев хотелось — составить свою карту. И сличить с той, что хранилась в памяти. Убедиться в том, что она и так уже знала — насколько сильно они совпадают. Мысль вынырнула на поверхность разума — и почти мгновенно утонула в ослепляющей вспышке желания, когда неровные губы сомкнулись на ее напряженном соске, чуть царапая, втягивая в горячий жадный рот, посылая россыпь огненных искр по всему телу. Последним относительно связным осознанием стало то, что даже если бы ничто не совпало, если бы она получила только неопровержимое и окончательное доказательство, что сны были всего лишь снами, ее собственными глупыми фантазиями с одной случайной схожестью событий, — это уже не имело бы никакого значения. А может, не имело и с самого начала. После не осталось ничего, кроме ощущений, знакомых — но других. Ярче, острее... реальнее. Каждое прикосновение будто проходило разрядом молнии прямо по нервам, каждый поцелуй пускал новую порцию жидкого огня по венам — и ее тело послушно горело и плавилось от захлестывающего с головой наслаждения и жажды еще большего. Все было так же — и все же чуть-чуть иначе. Движениям Сандора не хватало уверенности и легкости, рожденных привычкой. Рожденных знанием каждого миллиметра ее тела и как именно оно реагирует на его прикосновения. Но даже это, даже эта порывистость и неровность, лихорадочная жадность на грани грубости, перемежающаяся ошеломляющей нежностью и чем-то, что она почти могла назвать нерешительностью, — все лишь придавало происходящему пьянящий, головокружительный привкус подлинности. И значимости. В конце концов, она-то знала, как все должно быть. Как все может быть — между ними. Все, что ей нужно было сделать, — показать ему. Выгнуться чуть сильнее под лаской блуждающих по всему телу любопытных губ, когда они оказывались на особо чувствительной точке, запустить пальцы в длинные темные волосы и без стеснения прижать его голову к пульсирующему острым желанием участку между своих ног, когда тщательное исследование привело его наконец туда. И не сдерживать стонов, откровенных и бесстыдных, рвущихся из горла в ответ на изучающие движения его губ и языка, неуверенные и несфокусированные поначалу, словно он понятия не имел, что делает... Хотя почему «словно»?.. До этого момента его вело какое-то странное любопытство, почти недоумение, почти озадаченность. Тесно переплетенное с желанием, но все же любопытство — будто он пытался понять, что именно попало ему в руки и как с этим обращаться. Да и Санса никак не могла представить его делающим что-то подобное с другой женщиной. То есть понятное дело, что женщины у него были, и наверняка немало, но она совершенно не способна была увидеть его покрывающим торопливыми, горячими и влажными поцелуями тело другой, пробующим на вкус, неуверенно и одновременно жадно. От одной только мысли внутри полыхнули жалящие искры обиды, гнева и бессильного протеста. Полыхнули — и угасли, смытые волнами чистейшего наслаждения, расходящимися по всему телу от той воистину волшебной точки, прячущейся между ее ног, о существовании которой Санса не так давно даже не подозревала. Уже рвущийся с ее губ жалобный всхлип исчез, так и не родившись, превратившись в низкий и протяжный тихий стон. Нет, это — только с ней. Только для нее. Он такой — только для нее. Даже без едва заметных подсказок в поведении — она бы знала. Чуяла. Подкожным звенящим ощущением единоличного обладания. Сандор сделал паузу, чуть крепче сжав ее рывком подавшиеся вверх бедра, затем уже целенаправленно прошелся языком по той самой точке. Захлебнувшись резким, рваным вдохом, Санса выгнулась еще сильнее, чувствуя, как скручивается внутри тугой спиралью жгучее желание. Она открыла рот, даже не зная, что именно хочет сказать. Еще? Ближе? Просто позвать по имени, давая понять, что она с ним сейчас, целиком и полностью, именно с ним? Но звуки смешались, спаялись где-то в горле, и с губ сорвался лишь очередной задыхающийся стон. — Пой, Пташка, — низкий, на пределе слышимости, хриплый шепот послал по венам жидкий огонь, а горячее дыхание опалило внутреннюю сторону бедра, породив два абсолютно противоречивых импульса: раздвинуть ноги еще шире, раскрыть и отдать себя без остатка — и сжать их, замыкая в ловушке — его и этот момент, эту ночь, только и единственно для себя. — Пой для меня. И она пела. О, как она пела. Судорожно хватая ртом раскаленный воздух, прерывисто выдыхала слова и обрывки фраз, не вполне сознавая смысл, лишь потребность их сказать. Всхлипывая, умоляла не прекращать, продолжать, не останавливаться... еще, да, пожалуйста, вот так, да!.. Шептала его имя, сглатывая, вперемешку с болью от первого настоящего соития, сдавливающие горло чувства и ни на миг не отводя глаз от его — штормовых и удивительно выразительных сейчас, зеркалящих весь спектр эмоций, бурлящий внутри у нее. Их выражение было настолько знакомо, что Санса практически утратила понимание, где именно находится: в реальности или во «сне». Или в реальном — и совершенно обычном — сновидении. Это могло бы испугать — если бы оформилось в полноценную мысль. Но Сандор двигался в уверенном, неуклонно ускоряющемся темпе, обжигая ее шею и лицо беспорядочными, лихорадочными поцелуями, широкая ладонь чуть царапала бедро грубой мозолистой кожей, то и дело сжимая слишком крепко и тут же сознательным усилием ослабляя хватку. Боль почти утихла, и вместо нее Санса ощущала знакомую ей, но чуждую пока ее телу наполненность. А еще нечто, что мелькало раньше лишь слабым призраком, манившим своей недостижимостью, — ошеломительное чувство совершенного единения, в котором слияние тел казалось скорее естественным следствием, чем единственной — да и какой-либо — причиной. И было ли происходящее видением, сном или просто фантазией — Санса собиралась сделать все возможное — вкупе с невозможным, если понадобится, — чтобы это стало реальностью. И ею и оставалось до последнего ее вздоха.