Глава 198

С серьезным видом человека, которому необходимо было донести до двух взрослых самостоятельных детей важную информацию, я поднял для наглядности руки. Одну, как перчаточную куклу, обтянутую полосатым розовым носком Шелли, повернул импровизированным «лицом» к недоумевающим зрителям, а вторую, сжимавшую маленькую плюшевую лягушку, покрутил в воздухе.

– Притча, – произнес я. – Про Котенка и Бельчонка, которые пошли гулять. Пойдем, говорит Бельчонок...

Я потряс игрушкой.

– ... гулять на сверхопасное до восьмерки Тертиуса языческое святилище в день поклонения древним богам. Пойдем, говорит Котенок. И палку взял подлиннее, чтоб в это святилище потыкать, потому что больше в лесу у них развлечений, по ходу, нет. И пошли они бесоебить на языческое святилище, потому что Бельчонка жизнь нихуя ничему не учит, и Котенок туда же, последняя надежда семьи, и та мимо, мимо капища. Видимо, Котенок, был больше язычником в душе, чем евреем...

– Ал, во-первых, это не котенок и бельчонок, а носок и лягушка, – проворчала Шелли. – А, во-вторых, мы как бы давно оставили детский садик позади...

Обтянутая носком рука ущипнула зануду за длинный нос. А Матиасу причта с элементами кукольного театра нравилась – Матиас, очевидно, нажрался накануне грибов, и ему эти пляски с носками и лягушками у лица были просто как 9D-кинотеатр, полное погружение в сюжет. Тем более что сюжет был величайшим, уровень драматургии зашкаливал.

– Пошли они гулять на языческое святилище. И умерли. Все.

Шелли и Матиас, не двигаясь, скосили друг на друга взгляды.

– Мораль, – вздохнул я, опустив лягушку и стягивая с руки носок. – Мне как еще объяснить, чтоб вы не шарились около каменных кругов?

То ли это моя карма какая-то, то ли я не знаю, почему эти двое упорно оказывались не в том месте и не в то время. И, самое грустное, я прекрасно понимал: ни уговоров, ни строгих воплей, ни кукольных театров с притчами недостаточно для того, чтоб как-то изменить этот порядок вещей. Потому что притча притчей, Ал, продолжай, а Матиас завтра идет оформляться на штатную службу ликвидатором проклятий, и будет возле этих каменных кругов сутками отплясывать, а Шелли собирается обратно в Салем, спасать остатки драгоценной библиотеки.

Бесполезно. Как в глухую стену. Самое горькое – я прекрасно понимал их обоих и понимал, что был бессилен. Потому что на одной чаше весов был здравый смысл, опасения, страхи и резонное ожидание большой беды. А на другой – финальный рывок Матиаса, из штанов несколько лет до того выпрыгивающего в попытке сотворить невозможное, обучиться магии практически с нуля, достичь высот, перегнать конкурентов и занять место в штате ликвидаторов проклятий. Что скажет Матиас? Извините, я передумал и никуда не пойду? Все, сдулось мое стремление?

Я прекрасно понимал и Шелли. Она была спокойной и из той категории людей, которые тридцать раз подумают и придумают, из чего выстроить мост в обход пропасти, вместо того, чтоб с бравым воплем бросаться в гигантском прыжке вперед, полагаясь на удачу и один из тысячи шансов суметь уцепиться за противоположный край руками. Я знал, что Шелли не полезет к каменному кругу, потому что ей интересно, есть ли под ним что-то. Нет, она не полезет, именно потому что был крохотный шанс, что что-то все же там есть. Но вот случай повторился во второй раз, и Шелли, не имея никакого желания ворошить тему подземных богов, снова оказалась в самом эпицентре. Потому что Салем. Потому что сначала он повесил на нее обязательство приглядывать за студентами, гуляющими в Хэллоуин, потом – подменить профессора астрономии, наверняка в последний перед роковым солнцестоянием день «тяжело заболевшим» и вынужденным отлучиться на «архиважные дела». Потому что Салем такой, и потому что Шелли такая. Похвалите ее раз, удостойте вниманием и доверьте важное дело, и она придет принимать этот сраный экзамен и в день солнцестояния, и в судную ночь, и когда за окном дождь из лавы прольется, знаменуя конец света.

Единственное, что я чувствовал, это бессилие. Я должен был защищать их обоих, и оплошал в этом еще больше, чем в необходимости просто быть рядом.

Матиас и Шелли хорошо ладили – наверное, стоило познакомить их раньше, а не мычать оправдания невразумительно, когда судьба столкнула их лбами. Хотя, не факт, что стоило. Матиас-подросток – это тикающая последними секундами бомба замедленного действия, не думаю, что он бы что-то понял. Они с Шелли были знакомы полгода, и я видел их вместе второй или третий раз всего, но не мог отделаться от ощущения, что эти двое уже обзавелись списком от меня секретов. Я хорошо знал, когда Матиас врал – он делал это так хорошо и так талантливо, что забывал в процессе моргать, чтоб не сбиться и не перестать давить оппонента припечатывающим истину взглядом черных глаз.

Я чувствовал стену. Тонкую, полупрозрачную, будто ее можно было разбить с одного уточняющего вопроса, но понятия еще не имел, о чем эти двое сговорились. А сговорились они о многом. Чужие, не знавшие толком друг друга, разные, как день и ночь, они стали вынужденными свидетелями секретов друг друга, секретов, о которых решено было молчать до последнего.

О чем я думал, кроме как о том, что одинаковые заверения «да... нормально», это ложь? Еще и о том, что в свои двадцать я был полнейшим идиотом, когда искренне считал, что мой отец не замечал того, что со мной происходит. Не замечал моего отдаления, моих внезапных секретов, отмазок, которые и близко не звучали, как правдоподобные. Кто бы мог подумать... мне было столько же, сколько тогда ему, когда я смотрел на своих детей, чувствовал неладное, не знал, что мне делать, и даже не с проблемами, а с тем, чтоб они открылись мне, ведь я... неужели я не пойму? Мои дети на стыке опасности, их жизни катятся под откос, они молчат, я – почти все понимаю, но мне скоро на работу. Я пропустил тот момент, когда нужно было вмешаться, посвященный всецело работе на благо других, и теперь не понимал, куда вмешаться, чтоб как-то помочь.

Все к тому шло уже давно, по мере моего взросления, но правило жизни номер восемьдесят восемь я составил именно в то время: мы похожи на тех, кто нас воспитал, куда больше, чем отваживаемся себе признаться.

Мои дети выросли быстрее, чем я успевал за этим наблюдать. Я возвращался в Дурмстранг с наивным желанием, чтоб за этими двумя кто-нибудь приглядывал: взрослый, сильный, умудренный опытом и способный донести об опасности то, что не смог донести я. Я снова не справлялся, и снова хотел переложить эти проблемы на кого-то, кто бы сумел, пока я снова исчезну со всех радаров на севере до конца июня.

Эта неделя каникул, на которую я вырвался в мир, была беготней взмыленного хомяка, который ничего не успевает, ничего не делаем, только паникует и бегает по своему колесу. Время летело быстрее, чем на него мог реагировать я – опять, всегда. Неделя показалась суматошными сутками. Я попытался сделать все, но не сумел сделать ничего. Попытался поговорить с детьми, но у них было все нормально, несмотря на переглядки и то, что Шелли, казалось, от волнения потеряла половину своего веса с тех пор, как я видел ее летом – будто она ела только тогда, когда Матиас, который навещал ее чаще, чем кто-либо, об этом напоминал.

Попытался поговорить с Сильвией. Прежде всего, втолковать этой маньячке, что так-то спасибо, но моих детей похищать можно было как-то помягче (не знаю точно, как все было, но, по версии Матиаса, его сначала избили, потом развратили, потом на каток не сводили, потом связали, а потом из летающей кареты вытолкали, и все это сделала та самая женщина). Потом просто спросить, как у нее дела, ведь о Лейси писали в каждой газете всю неделю моих каникул. Мне было о чем поговорить с Сильвией, но либо дверной звонок ее квартиры не работал, либо она сменила место жительства, либо не принимала посетителей.

– Я помню ее.

Это сказал Матиас, когда мы ужинали дома, в Детройте. Я не знал, где пропадал снова Диего, хотя догадывался, что тот вернется через неделю, с пустой обоймой винтовки, с сумкой денег и загадкой на лице. Матиас делал вид, что все в порядке, всегда, но я заметил, что он заимел привычку постоянно проверять телефон, маниакально, через каждые пару минут. Я чуть рис изо рта не выплюнул, услышав такое, пусть и произнесенное Матиасом тем же тоном, как если бы «сегодня я был в магазине, и купил зеленый горошек, а вчера меня похитила и попыталась на летающей карете перевезти через границу женщина, и я ее помню».

– Кажется, помню, – было важным уточнением.

Я лихорадочно думал над тем, что это провал. В попытке заиметь того, кто вытащит моих упрямых детей, когда в МАКУСА станет совсем тяжко, я совершенно не подумал о том, что Матиас мог помнить Сильвию. Сколько ему было, когда он видел ее в последний раз? Семь? Восемь? Помнят ли дети что-то с той поры вообще?

Матиас помнил. Вопрос, когда он поделиться своими сомнениями с дедом – это вопрос времени. Я не только не спас никого, но еще и подставил Сильвию – вот он, мой план.

Куда ни обернись – везде какая-то жопа. Я понимал, что все это – последствия того, что не продумал раньше, не доглядел и не просчитал. Вся эта спонтанная зимняя неделя вдали от Дурмстранга стала показателем того, что балансировать между своим сомнительным карьерным развитием и всем остальным я не умел. Ничего не успевая, нигде не справляясь и все творя впопыхах, я примерно себе представлял, какой будет моя жизнь после переезда летом в Бостон.

И это еще хорошо, что за эту неделю зимних каникул на мистера Роквелла внезапно не снизошло желание немедленно обсудить наши непростые отношения и всю их серьезность, ну типа пятнадцать лет друг о дружку тремся, и я мог бы не стесняться при нем переодеваться (как твои шлюхи, да, ты бы этого хотел). Иначе, если б еще и серьезный разговор случился, то решил бы, что бы все, точно вселенная задумала против меня заговор той зимой. Нет, конечно мироздание не сговорилось против моей скромной персоны, дело было в другом.

– Это порча, – безошибочно диагностировала травница Сусана в первый же вечер, как я вернулся в Дурмстранг.

Я, впрочем, вообще в этом не сомневался. Мы сразу выяснили, кто был этим недоброжелателем с недобрым взглядом – в газете, которую кто-то оставил в западной башне, говорилось о последнем съезде конфедерации, и там же на большом снимке, где теснились друг с другом выдающиеся волшебники-члены съезда было определено, что порчу на меня сделала Айрис Эландер.

– А я всегда это знал. – Так и есть.

Вот вы скажете, делать больше нечего главе департамента международного сотрудничества МАКУСА, чем на честных учителей истории порчу наводить, а я скажу – для того, чтоб подгадить ближнему, время можно найти всегда. Так, для полной диагностики опытной цыганкой всей картины моего загаженного энергетического уровня, я прояснил историю нашего замкнутого треугольника, опуская все самые интимные подробности:

– ... а потому что сейчас, в эпоху изнеженных мамкиных пиздюков, всех из себя таких насквозь травмированных и ранимых, у которых в сорок лет только голос прорезывается и сопли под носом высыхают, надежный мужчина – это как хорошее вино по акции. Надо бежать навстречу, пока не разобрали, отталкивать всех этих бабок-теток с пути, хватать крепко и бежать на кассу, пока этот товар не пробили другие. Вот отсюда истоки конфликта интересов, понимаешь. У меня же есть все. Кроме денег, – я помрачнел. – Перспектив. Надежды на лучшее. Но зато у меня есть неиссякаемый запас того, чем можно подогревать интерес, а у нее этого нет. Она – это текст на баллоне освежителя воздуха, а я – это загадка тысячелетия. Казалось бы, да, мне уже нечем удивить человека, которого я пытался убить киркой, но тут я снимаю подштанники через джинсы, то есть, всегда есть чем повышать градус интриги...

Я вещал бесценные основы бытия, а Ингар, как раз поднявшийся в западную башню, моргнул на пороге, и зашагал обратно вниз. Оно понятно – упустил свое счастье, проворонил шанс, и все теперь, наверняка стоит и плачет на морозе.

Короче говоря, вопрос порчи был решен в тот же вечер: Сусана долго катала над моей головой вареное яйцо, водила свечой, плевалась через плечо и бубнила заговор. Прилив сил пошел, детокс ауры начался, и с новыми силами я был готов дожить в этой школе до лета.

Заснеженный остров походил на огромный, щедро присыпанный сахарной пудрой торт. Небо было серым и безоблачным, отчего вокруг было необычайно светло и просторно – привычные чугунно-черные тучи не давили тяжелым грузом на голову. Снежный покров, нетронутый следами, был белоснежным, а не привычно грязно-серым, кожу щипал безветренный морозец, а медленный вальс крупных снежинок, обещал к следующему утру насыпать сугробов по подоконник первого этажа. Тихо бились о замерзший берег волны, негромко лязгали цепи прикованных к пристани кораблей-призраков. Дорожки покрывал толстый слой льда, на котором скользили ноги, и я, добравшись к замку по опасному подъему ступенек в скале, огляделся.

Я был одним из первых, кто вернулся на остров, а потому слушал тишину. Она не была звенящей и пустой, но было так тихо, что все ненавязчивые звуки вокруг походили на расслабляющую мелодию. Тихий прибой и тяжелое покачивание кораблей в ледяной воде. Взмах крыльев вспорхнувшей птицы и тихое падение шапки с ветки вниз. Шелест леса и негромкий скрип открытых ворот у высоких каменных стен. И мои собственные шаги, скрипевшие по снегу.

Это было так спокойно. Я знал, что у Дурмстранга были и другие звуки, ставшие для меня привычными. Те звуки были симфонией надвигающейся беды: вой ветра в ущелье, крики лесных птиц, скрип старых лестниц под сотней шагов, дребезжание стекол и грохот карнизов, тревожный шепот, цоканье об пол волшебных посохов, скрежет, с которым заглушенные от писка вредноскопы вертелись и просверливали на поверхностях своих мест скважины, мелкий гул от сияющих белым защитных рун. Пока в замке не было еще никого, было так тихо, что мне захотелось бросить вещи и просто пройтись, что я в итоге и сделал.

В теплых коридорах пахло огнем и пылью. Я медленно ходил по пустому замку, слушая его звуки: трещало пламя в каменных чашах, цокала где-то крохотная мышь, скрипели петлями открытые двери и качалась на ржавом крюке массивная люстра из оленьих рогов в обеднем зале. С высоты четвертого этажа главного замка, где находились общежития учеников, комнаты отдыха и большое помещение с дубовым столом для собраний, выглянул из окна и оглядел остров. В белоснежном полотне нетронутого цепочками следов снега виднелись чернеющие разрытой мерзлой землей рвы – множество, и это лишь там, где обзор не скрывала густая лесная чаща.

Было так спокойно и тихо, что я не сразу вспомнил – вокруг было кладбище.

Я не знал, когда некроманты закончили свою работу, но казалось, будто буквально на днях. Рыхлая вскопанная земля была черной, разрытые канавы еще не засыпало снегом настолько, чтоб их не было видно. Я не узнал ни о судьбе выкопанных останков, ни о том, сколько забытых мертвецов тревожило землю древнего лесного бога. А еще я настолько разучился верить в то, что работа без пинков под зад может совершаться людьми добросовестно, что на миг подумал: а если эти сомнительные типы дождались, пока замок опустеет, и сами побросали лопаты и сбежали, оставив землю местами раскопанной, а многие находки – так и оставшимися в своих безымянных могилах? Но вовремя припомнил – нет, остров бы их не выпустил. Да и подгоняющий в спину Саво Илич, трудовым кодексом методы взаимодействия с чужаками не усложнявший, был тем еще «надзирателем».

Я был рад, что приехал раньше всех и еще не пересекся в замке с директором Харфангом. Было время бездумной пройтись, чувствуя, как в пустой голове веет ветер. Не вспоминать ни холодные ночи в похожей на келье спаленке, не думать о горах домашних заданий, который свалятся уже завтра, не представлять, насколько холодно в моем классе истории магии, и как там, держится ли на окнах скотч, которым я перед каникулами заклеил щели в рамах, чтоб не дуло. Мне даже начало казаться, что в это далекое снежное место, по-своему такое красивое и таинственное, я приехал на экскурсию. Погулять, посмотреть издалека, особо не вдаваясь во всю подноготную жизни здесь, а к вечеру уехать обратно, в свое насиженное тепло.

По мосту-переходу, на ограждении которого свисали в бездонные глубины черной пропасти массивные наросты сосулек, я направился в заброшенную западную башню. Ее двери были заколочены, что не помешало проникнуть внутрь, зная простенькое заклинание. В башне пахло пылью и было очень холодно. По винтовой лестнице я поднимался выше и выше, оглядывал на каждом этаже запертые двери, пытался заглянуть в тайну темных проходов. Вымершая башня представляла собой пыльное хранилище хлама. Старые парты и стулья, каркасы кроватей, стопки просевших матрасов, подпирающих потолок, бесчисленные шкафы, комоды и сундуки, горы перевязанных веревками старых учебников. Когда-то в западной башне крутился хотя бы я – седьмой этаж, не захламленный так, что там прям уж не пройти, Харфанг любезно выделил мне под репетиции ансамбля, созданного с целью занять детей хоть чем-то, а конкретно Матиаса – игрой на бубне, потому что мой сынок суету начал наводить заранее, как бы с первых шагов готовя остров к своим оголенным выступлениям на языческом алтаре.

На самом верху башни, занимая три этажа, находился бывший класс астрономии. Это было наверняка монументальное некогда помещение: вокруг – амфитеатр длинных столов и сидений, огромная, но унылая от пыли и паутины модель Солнечной системы парила, подвешенная в воздухе без движения, а помост профессора со столом и большим мудреным телескопом, работал как лифт, то поднимаясь, то опускаясь. Выход на круглую смотровую площадку был скрыт за решеткой, пропускавшей в класс ветер и снег. Горы книг, размякших от влаги, походили на сплошной ком у стены. Поднимаясь по ступенькам, которые вели на самые верхние ряды сидений, я водил рукой по занозистым перилам и думал о том, что это место для Шелли. И уже не просто запасной вариант, а указанный судьбой маршрут, сюда, на этот остров, в эту башню.

Да, легко не будет, но Шелли Вейн и «легко» – это то, что никогда не будет стоять в одном предложении. У нее есть знания и запал, а еще некуда идти. Да, цитадель Института Дурмстранг – это вообще не то же самое, что пышный чертог Салемского Университета. Но кто сказал, что это так уж плохо? В Салеме над ней пятнадцать магистров, оргкомитет, ректорат, деканат и еще двадцать пять инстанций, а здесь, в западной башне, хозяйничала бы себе сама. Да, надо будет попотеть, чтоб вернуть классу астрономии былой вид и функциональность: прибраться, починить сломанные скамьи, проверить и подкрутить телескопы – и Шелли была на это способна, я знал. Мы бы толкались здесь вдвоем, конечно, я бы не оставил ее одну в этом буйстве старья и мусора, а зная коллектив учительской, ей бы помогли все. Ходила бы профессор Вейн, носом шмыгала, в пуховик куталась, на курилке за теплицами химозной сигаретой дымила, перед классом сорокалетних на вид выпускников про планеты рассказывала, и никто бы не смел ее перебить или насмехаться. Она бы справилась со всем... да еще, если повезло с затеей и некромантами, капище успокоиться должно. И все карты сложились, а Шелли наотрез отказалась от моего приглашения.

Да, преподавать в Дурмстранге – это не венец карьеры. И даже не карьера – это скорее благотворительность, но еще это старт. Шелли было еще так мало лет, и она, уверенная в том, что вместе с Салемом рухнула и ее жизнь, в упор не видела никаких других вариантов для своих знаний и желаний. Я знал, что это место не только пугало, но еще и по-своему исцеляло, ведь помнил, как и с чем приехал сюда в свое время. Когда жизнь заходит в тупик, нет лучшего лекарства, чем встать и делать что-то. Выстрадать, выматериться, трижды проклясть, ногами испинать, недоспать ночей, но занять себя целью, о которой и подумать не мог каких-то пару недель назад. Шелли нужна была эта цель и новый старт, но я не мог привезти ее сюда за руку. Чтоб она ходила здесь, мерзла, бесконечно дымила вонючей сигаретой, ненавидя каждый дюйм этого острова, рыдала за стенкой в соседней комнате ночами от того, что совсем недавно перед ней был сияющий и полный перспектив Салем, аспирантура и академическое будущее, а сейчас за окном ледяное море, за дверью – черный лес, а впереди – долгие месяцы бесконечной зимы в этой разрухе? Я не хотел, чтоб Шелли меня винила больше, чем ей и так было за что, поэтому я сделал, что мог – позволил ей сделать выбор и остаться на месте. Жизнь не кончена в любом случае, и она это поймет. Может быть, ей повезет найти хорошую работу по специальности, может быть, она озолотиться на частном преподавании или на навыках пилить ногти. Скорей всего, Шелли все это переживет и что-нибудь придумает, но при первом же зове на помощь я заберу ее на север и помогу расчистить класс астрономии в западной башне.

Тем более чем дирекция была совсем не против моего запасного варианта.

– Это – пожалуйста, – закивал Харфанг, водя посохом. Какие-то привезенные им книги вылетели из чемодана и вспорхнули на полки. – У нас когда-то была очень сильная школа астрономии. Еще бы – у нас из каждого окна северное сияние видно, и небо как на ладони. Да...

Он пристукнул посохом, и книга, злостно фыркнувшая на него, нахмурив некрасивое лицо на кожаной обложке.

– Сомневаюсь, что мы найдем учителя в ближайшем времени. Так что будем рады.

– Спасибо, – кивнул я. – Я еще поговорю с ней. Мне кажется, она справится, она хорошо училась на факультете астрономии...

– Что? – Харфанг с хрустом повернул шею. – У нее есть образование?

Дурмстранг, такой Дурмстранг. Что уж говорить о требованиях к преподавателям, если Харфанг однажды взял на работу меня. Меня, который, не зная, что написать в резюме, написал, что он Телец.

– Ну, – проговорил тогда бедный директор. – Слава Богу, не Скорпион. Принят, бери ключи от класса.

Новый семестр в Дурмстранге начался на первой неделе января, и ничего не предвещало привычного ожидания большой беды. Детекторы темных сил не волновали напоминанием о том, что все очень плохо, а потому ни в восточной башне, ни в классных комнатах не стоял мелкий раздражающий гул. Меня не беспокоили ни дурные сны, ни красные колпаки, гневаясь на то, что я посмел потревожить их в западной башне. Даже погода смилостивилась – дни были морозными, но ясными, что было редкостью за этот год, а потому в жизнь Дурмстранга вернулся квиддич. Рано утром и после уроков хмурый Ингар, к которому после выпускного Матиаса снова вернулся почетный пост вынужденного квиддичного тренера, выводил ребят на заснеженное поле. Желающих поиграть в квиддич было множество (оно и понятно, не так много в Дурмстранге было развлечений), а потому за Ингаром таскалась гуськом толпа. Желающих было так много, а освободившихся мест в командах так мало, что понятие «команды» размылось до того, что в буйстве десятка квоффлов, пяти блестящих снитчей и десятка бешеных бладжеров, над полем носилось с полсотни игроков, а правила игры отсутствовали. Кто-то ловил квоффл и забивал в ворота, кто-то защищал кривые, ветром выгнутые кольца, причем стенкой, человек пять в ряд, кто-то метал бладжеры во всех, кого видел, за снитчами носилась, сбивая других игроков, двадцать самопровозглашенных ловцов, а некоторые ученики, боясь приближаться к эту месиву из дорвавшихся до игры студентов и сбивающих с метлы в снег бладжеров, просто кружили над полем. Хаос, и близко не похожий на квиддич, но окрыленных азартом студентов и Ингара, сидевшего на трибуне и попутно проверявшего стопку домашних заданий по защите от темных искусств, все устраивало. Лишь иногда Ингар поднимал взгляд на эту вакханалию и звонко свистел в свисток, углядев нарушение правил в драке пятнадцать на пятнадцать с применением бит, посохов и снежков. В замок ученики возвращались мокрые, сиплые, красные, с соплями, но счастливыми, бурно обсуждая, кто кого победил и кто отхватит на следующей тренировке реванш.

И лишь директор Харфанг, в отличие от острова, капища и погоды не смилостивился. Уверенный в том, что со всеми этими каникулами ученики безбожно отставали по школьной программе, он не скупился ни на нагрузку во время уроков трансфигурации, ни на домашние задания, ни на напоминания за ужином в обеднем зале, что экзамены не за горами, и пощады летом ждать не следует.

В теплицах Сусаны случилось за каникулы самое настоящее чудо. Перед Рождеством некроманты, откопав под полом теплиц больше всего давних останков, отыскали тауматагорию – невозможно редкое полумифическое растение, обладающее мощнейшей магической силой. Оно прорастало там, где ему вздумается, невзирая на климат и уход, и напоминало до каникул склизкое хитросплетение гигантских пульсирующих змей. Но каково же было всеобщее удивление, когда, вернувшись в теплицу после каникул, Сусана распахнула дверь и выпустила наружу вихрь нежно-розовых лепестков. Лепестки подхватил ветер и закружил, разнося вокруг и осыпая белый снег и протоптанные дорожки тем, что больше всего напоминало цветение вишни или яблони – нежное, душистое, весеннее. Склизкая омерзительная тауматагория, выползла из-под пола, вытянула свои переплетенные стебли, отвердевшие в кору, и, удобно устроившись в углу, подпирала стеклянный свод теплицы пышной кроной разросшихся розовых цветов. Это было так захватывающе красиво, так волшебно, что речи лишились все, кто увидел, во что превратилась теплица. Тонкий цветочный запах был ненавязчивым, но он заглушал нормальные запахи теплиц – компоста, земли, ржавчины на старых инструментах и средств от паразитов.

Сусана натаскала книг из библиотеки столько, что вскоре весь преподавательский этаж восточной башни был в книгах о травологии. В попытках отыскать информацию о загадочном растении, Сусана корпела над книгами. Кажется, она была уверена, что это внезапное цветение обернется к лету урожаем, и кто знает, что с этим урожаем делать. Кто знает, на какие чудеса способна мифическая тауматагория.

И не успела в этом размеренном спокойствии пройти неделя, как в пятницу директор Харфанг объявил о том, что грядет министерская проверка.

– А я знал, что так будет.– Не то чтоб я любил напоминать о том, что был экстрасенсом уровня потомка Нострадамуса, но как бы почему и не добавить в мое резюме новую строчку. – Мне сразу показалось странным, что прошла неделя, а нас еще ничего на этом острове не попыталось убить. Мироздание так просто козыри не раскидывает, где-то должен был всплыть подвох. Я так и думал: или труба в сортире опять лопнет, или министерская проверка.

Вы поняли, да, как дар попер? Экстрасенсорика – царица наук, а я – ее верный подданный, потому что где вы еще найдете специалиста, который за полгода прокачал навык экстрасенса от толкования снов до профессионального гадания на нардах? Если книга не окупится, девочки, записываемся на расклады, приоткрываем завесу будущего, привораживаем того самого (контакты оставлю после эпилога).

Впрочем, министерская проверка – это не то, чему удивлялся Дурмстранг. В этом учебном году их было всего две, и обе закончились непонятно чем, хотя, если нас до сих пор не разогнали, значит, успехом. Проверки проходили одинаково и отличались лишь разной степенью дотошности. Зависело от инспекционной комиссии – вот уж на что было щедро Северное Содружество, так это на различного вида мелких чиновников, чьи лица никогда не повторялись, проверяя школу. Бывало так, что уважаемые инспекторы совсем не хотели задерживаться на острове в силу непогоды, дурных слухов и непередаваемого ощущения чего-то темного, тяжелого, надвигающегося из леса – так они прибывали, оглядывались и не ходили дальше учительской, а через пару часов, оставив нотку интриги и «последнее предупреждение», покидали Дурмстранг. Бывало, конечно, и иначе, когда дотошность инспекторов распространялась на все, от проверки каждой архивной записи в классных журналах и до пятнышек на ложках в обеднем зале. Угадать невозможно, подготовка была к проверкам всегда одна: прибрать замок, спрятать все хоть сколько-нибудь опасное, закрыть повариху Магду под замок в ее подземельях, ну и, дополнительное, в этом году возникшее – того чокнутого гиперактивного первокурсника в лес на время проверки завести.

Не сказать, что проверка кого-то удивила. Не надеясь на то, что повезет с халатным инспектором, все выходные мы с учителями и старшекурсниками прибирали замок. Все воскресенье я корпел над классными журналами, запоздало заполняя их за минувший ноябрь. Отдельным видом подготовки было наблюдение за тем, как преподаватель практической магии опустошал свои запасы спиртного. Запасы у него были распиханы не только по комнате в восточной башне и в учительской, но и, в принципе, везде. Под ступеньками главной лестницы, в нише за картиной, под досками пола в классной комнате, за грифельной доской, в рыцарских доспехах, и даже несколько фляжек оказались припрятанными в наполированных кубках в зале трофеев. Тому, что Ласло пил больше, чем кто-либо на моей памяти (кроме первой леди МАКУСА, разумеется), никто не удивлялся. Ласло нередко вел уроки, предварительно опохмелившись до того, как в класс зайдут ученики, но при этом был потрясающе эффективен. Традиционно в пятницу, стоило закончиться последнему уроку, он начинал пить, все выходные мертвым телом валялся в своей комнате или где-нибудь у леса, но при этом в понедельник выходил на занятия, учил детей, добросовестно проверял домашние задания, вел какой-то кружок по резьбе из дерева, и еще постоянно что-то в старом замке чинил, будь то прогнувшаяся лестница или опять лопнувшие трубы. Попрятать все заначки профессора – дело хорошее, но за два дня убрать с бородатого лица Ласло следы его досуга в виде отеков и мешков под воспаленными глазами не поможет ни одна волшебная мазь.

В понедельник утром прибыла комиссия, причем минут лишь десять спустя после того, как из леса вернулась госпожа Сигрид и объявила, что там все по показателям спокойно. Не сказать, что в этот раз Дурмстрангу было что скрывать: капище не бушевало, по учебным планам все было строго по одобренной министерством программе (почти все, да), а разрытые могилы по всему острову обошел за выходные и подрихтовал, закидав землей, Саво Илич. Были неплохие шансы хорошо этих инспекторов встретить, поводить их вокруг и распрощаться к вечеру, но как же я был наивен!

По тому, как расширились глаза директора Харфанга, крайне редко демонстрировавшего что его что-то в этой жизни еще может пугать и поражать, я понял – вместе с инспекцией в Дурмстранг пришла жопа.

– Че там? А че там?

Сигрид хлопнула меня по ладони, окинула быстрым строгим взглядом и выдавила приветливую улыбку. На ее тонких губах эту «приветливая» улыбка походила на гротескную маску.

Инспектировать Дурмстранг прибыли трое волшебников. Тот, что был пониже ростом и с такими залысинами, что милостивей сбрить эти остатки тоненьких соломенных волос, чем пытаться укладывать их гелем и расческой, шел к замку, как на любимую работу. В одной руке у него была термокружка, в другой – портфель, а сам волшебник о чем-то добродушно беседовал с идущим рядом. Одного вида мне хватило, чтоб, не зная еще ни имени, ни должности, заключить – этот типок к нам явился прямиком из министерства магии Северного Содружества. Что, в принципе, было логично – кому бы еще явиться с проверкой, как не чинушам и их заместителям оттуда.

Но я ошибся. Ведь человек, который шел чуть позади двоих, о чем-то говоривших, явно был не из Содружества. По крайней мере, не из их министерства – верите или нет, но это было четко отражено на его лице. В моем понимании, есть три человека, лица которых просто созданы для того, чтоб играть на экране кино злодеев: Дэнни Трехо, мой тесть Диего и вот этот чувак, который шел к Дурмстрангу в составе инспекционной комиссии. Серьезно, такое лицо было у инспектора хмурое, будто сейчас он распахнет свою серую мантию, выхватит из-под нее пушки и расстреляет всех нас в упор. Тяжелая квадратная челюсть, жесткая черная щетина с проседью, глаза с прищуром, недобрые, и брови такие нависшие, что, казалось, оттягивали хмурый лоб вниз. Я мог быть несправедлив, вдруг этот злодей на самом деле окажется из этой тройки самым вменяемым, но пока его скользнувший по нам взгляд оставил у меня неприятное предчувствие.

Но как же я удивился, когда увидел на лицах коллег единогласное удивление, причем это было не приятное удивление. Когда Харфанг вышел вперед, поприветствовать инспекторов, как дорогих гостей, я наклонился к Сусане, прижимавшей руку к губам.

– Это наш бывший преподаватель, – шепнула Сусана, едва заметно кивнув на третьего члена комиссии, того самого, с которым всю дорогу беседовал чинуша из министерства. – Эдегор. Ты застал его, он преподавал руны.

И сейчас пришел инспектировать свое бывшее место работы в составе комиссии тех, кто будет искать здесь запрещенку. И он знает, что и где искать – преподаватель древних рун проработал здесь черт знает сколько лет, и дорабатывал по контракту свой последний год, когда я только явился на остров.

Но я совершенно его не помнил. В мой первый в Дурмстранге год я занимался тем, что плевал в спину профессору Волсторму, собирал в коллекцию сплетен от Сусаны и подозревал всех окружающих в каком-то заговоре. Я заметил, что преподавателей в следующем году стало меньше, это было понятно по свободному месту за столом и пустующей спальне рядом с комнатой Серджу, но как выглядел этот читающий древние руны Эдегор, и вообще кто он такой, я не знал – он со мной не знакомился. И, кажется, вообще избегал компании учителей. Поэтому я бесстыдно глазел на него, и, знаете, очень жаль, что он со мной не знакомился в первый мой год.

Бывший преподаватель древних рун был эдакий эффектный джентльмен, который был очень горяч в свои двадцать пять, и сейчас, в свои пятьдесят, красиво старел. И выглядел так, будто днем он интеллигентный академик, который гнусно унизит тебя на лекции, а вечером сделает то же самое, но в темном подвале на кровати с приделанными к изголовью ремнями.

Это же мой типаж. Какого черта он со мной не познакомился? Это бы существенно изменило мое отношение к Дурмстрангу в тот год, мой первый год в этом холодном чужом месте, когда я был подавлен, свободен и одинок, и хотел простого человеческого зарплату за сентябрь и быть отодранным в бане до искр из глаз. Два года ходил нецелованный, непридушенный, как дурак, а ты даже не подошел ни разу. Ну какого черта, Эдегор?

Профессор древних рун меня не знал, но я так на него обиделся, знаете, всеми фибрами, всем, что могло быть, не было. Гнилой человек, сразу видно, я таких всегда сразу чувствовал.

– Ничего, – буркнул я, гордо вздохнув. – Это даже к лучшему. Иначе бы у нас ничего с тобой не вышло, да, Ингар?

Ингар, как вы знаете, проходу мне не давал. Куда не плюнь, везде в этом Дурмстранге кавалеры, смысл лететь в тот Бостон...

Альбус Северус Поттер: отец, педагог, ненасытная куртизанка. Кстати о моем резюме.

Но в этих рассуждениях я на миг потерялся и не сразу понял, хотя бы по лицам моих коллег, что дела плохи. Казалось бы, свой человек, бывший препод, в инспекции, прикроет и поможет, но я еще раз взглянул на Эдегора.

Нет, не поможет.

Даже не говоря с ним, даже видя с расстояния тридцати шагов, ничего о нем не зная еще, я вдруг настолько ясно понял этого человека, будто промотал картинки его жизни в омуте памяти. По одному виду Эдегора, было понятно – тот самый эффектный джентльмен с ухоженной седой бородкой, в маленьких очках на кончике прямого носа, в дорогой мантии с красивым узлом клетчатого шарфа разительно отличался от всей учительской Дурмстранга. Нет, не в том, что мы все выглядели плохо – мы выглядели закаленными. Попробую объяснить, каким мне показался преподаватель древних рун и почему он был чужим.

Профессор-академик. Научное светило, человек небедный, известный, вертевшийся в нише редкой профессии специалиста по трактованию древних рун. Выбрал своим путем Дурмстранг – некогда огромнейшую и сильнейшую школу магии во всем мире. До того момента, как оказалось, что Дурмстранг погряз в долгах и медленно, но верно рушится.

Зарплата скудная и несвоевременная, дурная слава острова, нагрузка огромная. Учителя бегут – вот и древние руны, наверняка некогда факультативный предмет становится обязательным, чтоб занять учеников. Профессор Эдегар едва успевает распределять свое внимание на три сотни учеников, стопки переводов и совсем не успевает ни писать очередную свою научную работу, ни на конференцию на недельку съездить. Это оплачивается копейками, небо над островом темнеет, и этот человек, которому наверняка есть куда пойти, не хочет разменивать свое имя и репутацию на ничтожное существование в Дурмстранге. Ему открыты двери там, там и там, но он не может просто опустить на стол директора заявление и тотчас же покинуть остров – у профессора контракт. И он дорабатывает свой срок: ненавидя это место, презирая этих плоскомыслящих коллег, с трудом не срываясь на учениках, не видит смысла напрягаться, а тут еще какого-то историю магии взяли преподавать – без опыта, без знаний и только после тюрьмы! Это все, это конец, пробитое Дурмстрангом дно. Профессор древних рун терпеливо дорабатывает свой год, покидает остров, и наверняка устраивается в жизни совсем неплохо, ведь вот он, у министерства под боком, приглашенный эксперт.

Я так ясно это прочувствовал, будто прибыл на Дурмстранг раньше и все это наблюдал, причем пристально и только за этим волшебником. Настолько прочувствовал, что не мог винить профессора Эдегора за то, как он сменил лагерь. Не все в этом мире довольствуются теплым супом и словом «спасибо». И это хорошо.

То, что дело плохо, стало понятно, когда лысоватый колдун с кофейком представился заместителем директора департамента контроля качества образования, бывший профессор древних рун, делая вид, что никого здесь не знает, назвался консультантом по вопросам контроля качества образования, а человек с лицом злодея сказал коротко – он мракоборец.

– Сандер Бегай, – очень коротко представился он и, хоп, у лиц преподавателей открылась кожаная книжечка удостоверения.

По нашим взглядам честных учителей так и читалось: в лесу – могилы, в подвале – повариха-людоедка, и Волсторма пытались убить тоже мы.

Плохой знак. Прежде проверками занималось только Северное Содружество – его министерство контролировало деятельность Дурмстранга. Восточная Европа, как правило, свое «фе» держала при себе, более лояльно к Дурмстрангу настроенная. И вот они прислали мракоборца. Не чинушу, не его заместителя. Мракоборца.

И, кажется, его компании, не были рады коллеги-северяне. Особенно этот, с кофейком: так приветливо ему улыбался, когда оборачивался, что, казалось, щас морда треснет у человека. И понятно почему, по крайней мере для тех, кто к моим урокам готовился. Дурмстранг – вечное поле препираний Северной и Восточной Европы. Кто его основал – спорят до сих пор. Кто имеет больше прав считать эту школу магии своей – буду спорить всегда. В школьных коридорах зарождались эти препирания викингов и цыган – так друг друга небрежно называли восточноевропейцы и скандинавы. Но, как мудро изрек Матиас на третий день своего пребывания в новой школе: «И те, и те получили по ебалу от сальвадорца, потому что расизм – это плохо».

И началось. Причем меня так быстро и настойчиво увели в учительскую, что я едва успел попросить восьмикурсников, с которыми у был первый урок, прихватить мне с завтрака пару бутербродов – даже пожрать не дали с утра, инспекторы чертовы.

– Мистер Поттер, – волшебник с кофейком повесил пальто на крючок и, оставшись в светлом костюме с подтеками грязи на штанинах (непрактичный выбор одежды для Дурмстранга, что сказать), выделил меня средь всей учительской. – Большая честь для нас.

– Ну да, – кивнул я. – Я ж охренеть охотник на инферналов по версии Северного Содружества.

Харфанг треснул меня посохом по спине, но я даже не дрогнул. Я очень надеялся, что тот долгий бесстрастный взгляд, которым я сверлил высокий лоб инспектора, будет красноречивей любых моих слов – я на сделки с вашим министерством не соглашаюсь, и даже если вы пришли с миром, я вам не верю.

– Альфард Зобель. – Инспектор, опустив свою термокружку на стопку тетрадей в углу чьего-то стола, оглядел учителей. – Что ж... работы предстоит нам много. Сначала хотелось бы узнать, как здесь вообще дела, все нормально?

– Вполне, – произнес директор Харфанг. – Семестр начался.

– Это хорошо. А то на съезде конфедерации вы и ваш...историк, – взгляд маленьких глазок скользнул по мне. – Выставили все так, будто здесь все решают боги...

Я так и чувствовал, как мои губы тянутся в гримасу. Знаете, что значили слова Зобеля в переводе на понятный язык? Нам пиздец за то, что мы открыли на съезде Международной Конфедерации Магов рты и рассказали сначала Харфанг правду о том, как мы здесь живем, а потом я, про каменные круги. Из всех, кто слушал мою речь тогда, я уверен, были те, кто поверили и поняли, что здесь не шутят. А потому нашлись и те, принципиальные, въедливые вроде министра Грейнджер-Уизли или папаши Скорпиуса Малфоя, или Айрис Эландер, которые в узком кругу обсуждения поинтересовались: «Содружество, а какого хрена ты молчишь и сидишь ровно? Ты про капище не знаешь или почему не сделано за столько лет ничего?»

Мы в дерьме. И сейчас отхватим за ту мою пламенную речь, ведь сюда пришла эта компания не проверять, а находить причины закрыть Дурмстранг и на следующем съезде объявить, мол, проблема решена, мы всех спасли. Если бы я только знал...

Зобель успел собрать стопку ведомостей, и отправился на первый в тот день урок артефакторики у третьего курса. Эдегор, все еще виду не подавая, что все ему было здесь знакомо, отправился вместе с ним, сидеть на последней парте и делать заметки. Я мог лишь догадываться, как проходили эти уроки, потому что на перемене Сигрид вошла в учительскую, так хлопнув дверью, что стекло в окнах задрожало, и жестом показала – лучше с ней сейчас не разговаривать.

Мракоборец же на уроках не присутствовал. В ходе всей этой суматохи, что на уроках сидели посторонние и откровенно мешали, а на переменах задавались вопросы и требовались ответы, мракоборца Сандера из виду мы все потеряли. Я понял, что за ним приглядывал Ингар – его пронзительные голубые глаза смотрели как бы и на инспекторов, но будто сквозь них, стены и густой лес, зорко просматривая каждый метр острова.

– Ну знаете... нет уж, простите! – Третий урок Зобель провел в классе защиты от темных искусств, откуда вылетел за полчаса до конца урока, заливая водой из волшебной палочки дымящуюся штанину. – Это не просто нарушение техники безопасности, это – прямая угроза жизни и здоровью!

И хотелось бы сказать инспектору, что лезть со своими вопросами в то время, как пятый курс отрабатывал в парах атакующие чары, это заведомо плохая идея, но не решился никто. Проверяющий так злостно чиркал в своем блокнотике против Ингара что-то, что сомнений не оставалось – нашел себе жертву. Но нет. Как выяснилось, проверка никуда не спешила, и Альфард Зобель в тот день вознамерился обойти уроки всех преподавателей. Надо ли говорить, что не угодили системе образования все в этом Дурмстранге, так подставившем Северное Содружество перед всем миром?

– Какой у вас, говорите, преподавательский стаж до Дурмстранга? – полюбопытствовал Зобель, явившись на урок истории магии к выпускникам.

Даже обладая лучшей биографией, рекомендациями и профессионализмом, вести урок нормально было невозможно. Я пытался не акцентировать ничье внимание на том, что за последней партой сидит человек из министерства, но как же было сложно вести урок когда этот человек из министерства дергал всех рядом сидевших учеников. Он задавал вопросы шепотом, думая, что его не слышно: а как вам учитель истории? Не кажется вам опасным, нет? На уроках присутствуют меры предосторожности против вампиров? Как это «нет»? У-у-у...

Потом он встал, тихонько, чтоб никому не мешать, но при этом скрипнул одновременно и стул, и пол. Он ходил по классу, пол скрипел, ученики напряженно замирали, когда инспектор проходил мимо, то и дело к кому-то наклоняясь и задавая вопросы. Он листал тетрадки и учебники, оглядывал карты на стенах и тянул свое извечное «угу-у». И это так на самом деле мешало, так раздражало, что где-то к концу урока я едва сдерживался, чтоб не бросить в этого Зобеля глобус. И урок-то прошел нормально, как мне показалось, но судя по тому, что Зобель исписал в своем блокноте страниц десять, я завалил все, что только можно.

Эдегор, что интересно, не мешал. Но сидел с таким выражением лица, периодически пуча глаза и потирая лоб, будто вместо истории магии я учил студентов рисовать говном на партах. Методики преподавания у нас были, судя по всему, радикально разными.

– Понятно, – звонко произнес инспектор на уроке практической магии, вытянув из ниши под доской в конце класса бутылку с остатками кислого вина на дне.

И вот я не знаю, как чинуша Зобель ее отыскал. Случайно ли или его компаньон-руновед помнил, где и что хранил бедняга Ласло? Какая разница, ведь в блокноте снова запестрили записи.

– Один вопрос, – Зобель не терял хватки уже и на третьем уроке у первокурсников. – Зачем норвежцам румынский язык?

Библиотекарь Серджу у доски открыл рот.

– И на ком сейчас библиотека, пока вы здесь?

И хер ты что докажешь. С урока на обед Серджу вышел просто зеленым – и без того тревожный и мнительный, он уже мысленно был уволен, изгнан и отправлен в никуда.

– Прошу прощения. – Зобель был, наверное, бессмертным, потому что рискнул в третий раз перебить директора Харфанга на его уроке.

Тот, сжимая одной рукой посох, а другой – саламандру, только что трансфигурированную из каменой ступки для специй, медленно повернул голову. Эдегор что-то понял – пригнул за последней партой голову, спрятавшись за спинами второкурсников.

– Сколько вы уже на этом острове?

– Шестьдесят лет, – проскрипел Харфанг. – С тех пор, как впервые прибыл сюда на первый курс.

– Ого.

В блокнотике записали.

– Ступенчатая трансфигурация, – Харфанг снова повернулся к классу. – Значит изменение не только внешней оболочки объекта, но и...

– Наверняка вам сложнее с каждым годом совмещать преподавание и директорский пост, – снова вклинился Зобель.

Харфанг снова прервал занятие.

– Нет, – и ответил коротко. – Мы живы, пока заняты.

И задержал на обоих инспекторах тяжелый взгляд, ожидая еще вопросов. Вопросов не последовало.

– Не только внешней оболочки объекта, – директор продолжил урок, высоко подняв саламандру. – Как например эта саламандра. Она имеет все системы жизнедеятельности, и как видите, она в жива и вполне хорошо себя чувствует. Ступенчатая трансфигурация неживых объектов значит поэтапное создание оболочки и внутренних свойств конечного результата...

– Еще вопрос...

– Да ты заебал, – прошипела, обернувшись, сидевшая за первой партой каноничная жертва имени Элизабет. На столе перед ней лениво ползала красная ящерица – результат удачной попытки повторить заклинание, а судя по яростному выражению на детском лице, Элизабет была в шаге от того, чтоб вскочить с места и надавать инспектору Зобелю пощечин.

Харфанг стиснул зубы и направился в конец класса к инспекторам, по пути развернув бойкую отличницу за плечо обратно к доске.

Единственный урок, где Зобелю в принципе не к чему было придраться – это зелья у Сусаны. Он задал только один вопрос – успевает ли та совмещать две сложные дисциплины, потом ходил по классу, но очень недолго и не рискуя наклоняться к ученикам и расспрашивать. На столах студентов кипели котлы с морочащей закваской – сильнодействующим зельем, которое, правильно приготовленное, вызывало у выпившего его чувство полнейшей растерянности. Зелье было несложным в приготовлении, но должно было кипеть на большом огне, отчего над котлами повис густой жар, вдобавок неприятно пахнувший чем-то перченым. Урок зелий прошел спокойно и больше инспекторы переговаривались тихо между собой – замечаний к Сусане как к преподавателю не было, потому что она была хорошим преподавателем. Сусана была уважительной и дружелюбной, открыта к вопросам и пояснениям, безукоризненно следовала учебному плану, постоянно бегала по классу, помогая то тем, то другим. Пожалуй, в Дурмстранге не было студентов, которые бы могли как-то пожаловаться на нее – по всем нормативам и портретам идеального учителя Сусана попадала в десяточку что в своих теплицах, что в классе зелий.

И казалось бы, ну все, ну не придраться, Сусана затащила за весь Дурмстранг и за все исписанные замечаниями страницы блокнота главного инспектора. Но нас пришли закрыть, а потому причина несоответствия неким стандартам нашлись уже после урока зелий.

– И как вам? – любопытствовал инспектор на перемене.

Он вошел в учительскую вслед за Сусаной. В руках у той была подставка с двумя дюжинами пробирок с зельем, которое студенты варили на уроки.

– Что именно? Совмещать две дисциплины?

– О, это само собой тяжело. Я о том, как вам вообще работать учителем. Наверняка необычно, вы ведь цыганка, верно?

Повисла тишина. Сусана обернулась.

– Что?

– Я имею в виду... людей вашего народа редко можно заподозрить в честном трудолюбии, верно? – Зобель заулыбался, как шутке, кивая и будто ожидая подтверждения.

Нас в учительской в то время было четверо, и сказать, что мы охренели – это ничего не сказать.

– Да ты охуел, – выдохнул я.

У меня просто какое-то бессилие внутри упало. Я не мог просто поверить в то, что этот говнюк своим улыбающимся ртом такое ляпнул вообще. У меня в голове было пусто и только голосом Матиаса что-то орало: «РАСИЗМ!».

– Да как вы... Да что вы себе позволяете?! – Госпожа Сигрид задохнулась негодованием. – Это что за умозаключения такие?

– Я, разумеется, никого не хотел обидеть, просто задал вопрос по существу.

По существу?

Да по какому существу и какое существо вообще способно обижать Сусану – самого светлого на острове человека? Вот уж точно королева мая средь бесконечной зимы. Как мамочка-квочка она обо всех заботилась и всецело поддерживала, делала огромный кусок работы, тащила две дисциплины и делала это настолько хорошо, что даже комиссии придраться не к чему было. И тут такое гнусное... что это вообще было? Обвинение, придирка или просто тупой расизм? Я впал в такой мощнейший ступор, что не воткнул в лоб Зобеля остро заточенное перо только потому что на пару секунд забыл, как двигаться.

Гулкий звук, с которым колокол оповестил о конце перемены, отрезвил.

– Вам стоит поспешить, – посоветовал Зобель. – Я дождусь директора здесь.

И, выдвинув стул у чьего-то стола, уселся, расстегнул на пиджаке давившую на живот пуговицу и принялся оглядывать учительскую так, словно зашел сюда впервые и поражался интерьерным решениям.

– Ну какая же гнида.

Вернулись старые времена, когда учителя Дурмстранга, чувствуя себя в собственном замке будто под стеклянным колпаком наблюдателя, совещались негромко и прячась по закоулкам. И несмотря на то, что старая классная комната на втором этаже находилась там, где ее случайно не обнаружить, ставни на окнах были закрыты и свет свечей не был виден из восточной башни, Заглушающие чары скрывали голоса и скрип пола под ногами, а ржавый засов держал дверь закрытой изнутри, гнетущее ощущение слежки я чувствовал спиной и через стену.

– Что он себе думает? – скрестив руки на груди, хмурилась травница. – Что все цыганеи не умеют ни читать, ни писать, живут в кибитках и моются раз в год по праздникам? Не пускайте его в Бузеску, голова у сраного расиста треснет от разрыва шаблона.

Она мотнула головой, отчего ее большие дутые серьги в ушах звякнули, а лохматая грива пышных волос, в которой спуталась бахрома повязанного обручем платка, взметнулась и подняла в воздух взлетевшую с полок рядом пыль.

– Ты себе ничего не надумывай, – проговорил Харфанг. – Все ж понимают, да, что это было? Придраться не к чему было, вот и попытался.

– Ага, – буркнула Сусана. – Только теперь если что-то на днях пропадет, запишут, что это та цыганка украла.

– Глупости. Мы-то знаем, что если что-то пропадет, то это был Поттер.

– Так, – отпрянув от стены, включился я. – Что началось?

Харфанг от меня отмахнулся. Он стоял у закрытого окна и сжимал волшебный посох двумя руками, задумчиво качая головой.

– Не проверять наш пришли, – сказал директор прямо. – А собирать причины закрыть Дурмстранг с концами и отчитаться перед Международной Конфедерацией на будущий год, мол, всех обезопасили, детей спасли, а остров с капищем так спрятали, что сами теперь при всем желании не отыщут.

Повисла тишина. Я думал о том же, о чем и Харфанг.

– Если бы я знал, я б молчал на съезде, честно, – беспомощно заверил я.

– Правильно, что не молчал. Одного разлютовавшегося бога конфедерация пообсуждала и перестала, – напомнил Харфанг. - Да и я еще...

– А ты что? – нахмурился Саво Илич.

Харфанг замялся.

– Я на обсуждение вынес долг, который Дурмстранг за Каркарова и Пожирателей до сих пор платит. В этом году обсуждать-то не обсуждали, с происшествием в Салеме все сессии отсрочили, но в темах обсуждения вопрос появился.

– Нам конец.

Приехали двое на съезд с благими целями. И по ходу оба, сразу того не поняв, повесили на ворота Дурмстранга каждый по замку.

– Слушайте, ну подождите. – Вечно простуженный библиотекарь Серджу поправил на шмыгающем носу заклеенные изолентой очки. – Сколько нас за последние годы проверяли? Раз тридцать, не меньше. Ну найдут они к чему придраться, ну запишут и подадут наверх, и что? Причина закрытия огромной школы магии – пыль на подоконнике и цыганка в теплицах? Прости, пожалуйста.

Сусана ободряюще кивнула.

Серджу редко был голосом разума, скорее голосом паники, который орал: «А-А-А-А!». Но в его словах была доля истины – кляузы и придирки, записанные в блокнотик, это не доказательства, а сугубо личное мнение не очень, как выяснилось, умного человека.

– Этого Зобеля я хорошо знаю, – мрачно произнесла Сигрид, повернув голову. – Он приложил руку к тому, чтоб меня уволили из Университете Ульстейнвика с таким послужным списком нарушений, что меня даже сюда боялись на работу принимать. Мол, я будущих мракоборцев и темной магии учила, и деньги за экзамены требовала, и унижала, и что только с бедными студентами не делала, только что не совращала. Хотя и это может, характеристика на меня толще классного журнала.

– Ого, – присвистнул Ласло. – Чем же ты Зобелю так досадила?

– Отказом. Чем никчемней мужчина, тем публичней его месть за личные обиды.

Удивленным выглядели все, даже Харфанг. Строгая госпожа Сигрид, видимо, редко откровенничала о своем прошлом до Дурмстранга.

– Это я не к тому, чтоб посплетничать о том, какой кусок дерьма выбросило к нашему берегу. – Сигрид расправила плечи. – Зобель пронырливый и дотошный. Если у него цель найти что-то, что будет причиной закрыть школу, он это если не найдет, то придумает и донесет так, что еще толпу свидетелей в министерстве отыщет. У меня очень плохое предчувствие. Заметьте – уже вечереет, а комиссия домой не собирается. Ищут.

– Сидят в учительской, журналы вычитывают, – бросил Харфанг. – Комнаты им подготовить не распорядились. Но это не значит, что завтра утром они не вернутся.

Ласло тяжело вздохнул.

– Еще и Эдегор с ними. Он же ж каждый закоулок и секрет знает.

– Вот-вот.

Я слушал обсуждение, не участвуя. Лишь выслушав, произнес:

– Меня мракоборец напрягает.

На меня обернулись.

– На кой хер в инспекционной комиссии мракоборец... ладно, понять можно. Но его за сегодня хоть кто-то видел? – Я присел на край парты. – Эти двое постоянно мелькали, по урокам ходили, за каждый стул заглядывали, а мракоборец? Где он весь день пропадал?

Не нравился мне этот тип. И ладно бы ходил с инспекторами третьим, был на виду и бесил, но нет, где пропадал, что вынюхивал и о чем думал – это можно было только подозревать.

– У леса он терся, – сообщил Саво. – Я днем видел.

И вот гадай. То ли нашей изрытой вокруг землей мракоборец заинтересовался, то ли к капищу полез, своими глазами посмотреть, то ли черт его знает. Оставалось только думать, и мысли были нерадостными.

– Давайте-ка расходиться, – произнесла Сигрид, глянув на циферблат карманных часов. – Пока Зобель наше пятиминутное собрание не счел подготовкой террористического акта.

И смешно, и нет. Учителя Дурмстранга, взрослые люди, как нашкодившие дети улепетывали и боялись быть пойманными на заговоре, который остается только представить, как бы трактовался дотошным инспектором.

Время после уроков и до ужина никогда не бывало свободным. Сусана греблась в теплицах, прибирая со столов землю и проверяла свои растения. Серджу вернулся в библиотеку, куда за ним, естественно, отправился инспектор Зобель, дабы проверить состояние помещения, учет книг и наличие (не дай Бог!) литературы, запрещенной министерством магии к публичному доступу. Ингар увел квиддичные команды на стадион – и тоже столкнулся с уже возвращающимся из библиотеки и крайне довольным Зобелем, который тут же направился следом, интересуясь тысячей вещей в секунду:

– Не холодно ли для спорта? Форма учеников, я надеюсь, утеплена и оснащена всеми мерами безопасности? А вы профессиональный игрок в квиддич или... угу-у... А ваше расстройство личности не мешает вам контактировать с детьми, вы ведь проходите ежегодное подтверждение пригодности или...

Короче говоря, я наблюдал за ними, шагающими к стадиону, из окна учительской, засекая, через сколько минут посох Ингара выбьет назойливому инспектору зубы. В учительской нас было немного. У окна сидел я, проверяя стопку эссе, на другом конце комнаты сидела Сигрид, склонившись над классным журналом шестого курса, а за своим столом у камина директор Харфанг разбирал почту, счета и газеты. За последний час мы и словом не перекинулись, лишь периодически встречая тяжелые взгляды друг друга. А все потому что кроме нас в учительской сидел и бывший профессор древних рун, инспектор Эдегор, который занимался тем, что изучал учебные планы.

Это было такое гнетущее молчание, что я то и дело глядел на часы и думал, когда уже ужин. И это я еще не знал этого Эдегора, а Сигрид и Харфанг, когда-то с ним работавшие, сидевшие в этой учительской, жившие в одной башне, просто, казалось, вскипали от напряжения. Бывший коллега тоже чувствовал себя явно некомфортно, а потому так зарылся в учебные планы, что не поднимал голову и талантливо делал вид, что эти люди, которые ему не мешали, были незнакомцами.

Было около четырех часов дня. До ужина было еще три часа, и время тянулось не быстрее улитки. В начале четвертого в учительскую зашел мракоборец Сандер, и я напрягся еще больше – чуть перо от надавливания пальцем на острие не сломал, и стряхнул на чье-то эссе густую чернильную кляксу.

Жесткое и недружелюбное лицо мракоборца контрастировало с улыбчивой лоснящейся мордой чиновника Зобеля, как огонь с водой. Лицо Сандера было небритым, в рыхлых следах не то от оспы, не то от угревой сыпи, вдобавок, было красным и обветренным – волшебник явно только зашел с мороза в теплый замок, чтоб объявить о том, что хочет поговорить с учителями. По отдельности.

Харфанг, не споря и с таким видом, будто этот натуральный допрос – самый естественный ход министерской проверки, кивнул и, записав послание на клочке пергамента, размножил его заклинанием. Послания вспорхнули над столом и исчезли.

Первой на разговор с мракоборцем отправилась Сигрид. Разговор не продлился долго – она вернулась в учительскую раньше покинувшего стадион Ингара и с непроницаемым выражением лица вернулась на свое место. Я готов был поклясться, что когда дверь открылась снова и мракоборец забрал в соседнюю комнату Ласло, а бывший профессор Эдегор обернулся на них, Сигрид опустила на стол Харфанга записку.

Мы ждали. Эдегор задал Харфангу пару негромких вопросов касательно учебных планов. И покинул учительскую, отправившись не то на помощь к мракоборцу, не то первым на ужин, чтоб алчно забрать себе лучший кусок мяса и все горбушки свежего хлеба. Только дверь за Эдегором закрылась, мы все повернулись к Сигрид.

– Спрашивал про защиту капища, – негромко сообщила Сигрид. – Так, будто не впервые вообще слышал о том, что у нас здесь творится.

– Странно, – протянула я. – Кто в министерстве не знал, что после того, как бог чуть не развалил замок, тебя Содружество пригласило на работу?

Сигрид развела руками.

– Может до их министерства не дошло, не знаю.

Ласло опрашивали дольше. Ожидая, мы извелись, нервно съев из вазочки все одеревеневшие от холода и времени конфеты, которые лежали здесь с тех самых пор, как я только начал работать в Дурмстранге. Плохая была идея, очень плохая. И так дела плохи, так еще и эта чертова дубовая карамелька чуть не сломала мой многострадальный, никак не желавший прорезаться окончательно и не мучить меня периодически, зуб мудрости.

Ласло вернулся, и следующей позвали Сусану. Сусана, в явной попытке дезориентировать врага, поправила на плечах пеструю шаль и, потеснив пышным бюстом мракоборца в дверях, отправилась на допрос.

– Он спрашивал, что случилось с Волстормом, – прошептал Ласло.

– Что?

А вот это внезапно. Не переговариваясь, мы продолжали ждать и сверлили взглядом дверь. Сусану ждали, как лета – вот уж кто весь допрос пофразово нам перескажет. Но подробностей я так и не услышал, ведь только травница вернулась в учительскую, как мракоборец Сандер позвал меня.

Я уже представлял, какие вопросы зададут мне, и что наш разговор затянется. Лабиринт Мохаве, мой сомнительное прошлое, чем питается вампир в Дурмстранге, мое выступление на съезде конфедерации. Я представлял себе этот разговор так ярко, что уже начал было готовить ответы у себя в голове, но первый же вопрос от Сандера, прозвучавший без предисловий и в лоб, на миг выбил из-под ног почву.

– Зачем вы навещали Михая Дарваша в психиатрической лечебнице?

– Кого?

– Прошлого учителя истории магии, – напомнил мракоборец.

У меня в голове тут же вспыхнуло тридцать вариантов того, к чему подводит этот вопрос.

– Ну... – замялся я. – В смысле «зачем»?

Я готов был мычать, как идиот слабоумный, лишь бы себе выкроить пару секунд подумать.

– По-человечески это... я не знаю, это ничего мне не стоивший минимум, – протянул я. – Жест вежливости. Ну ебанулся человек, со всеми бывает, тем более здесь, как не уважить.

– Что значит «тем более здесь»?

– Вы когда-нибудь работали с детьми?

Судя по выражению на лице мракоборца, он и с людьми в целом не работал.

– Но почему вы решили просто по-человечески навестить бывшего историка в больнице именно в этом году? Сколько вы здесь уже работаете? Четыре, пять лет?

– Я искал старые классные журналы, чтоб сориентироваться, средний балл по курсу у меня выше или ниже, чем было у моего предшественника. Я не хотел завалить очередную проверку. Полез в архивы, нашел старые классные журналы профессора Дарваша, слово за слово спросил у Харфанга, почему уволился прежний историк. Так и узнал, что профессора подкосило здоровье.

Вроде складно. Хотя по лицу мракоборца не было понятно, поверил он мне или нет.

– А когда вас брали на работу, – протянул он. – Вам не сказали, что прежний историк сошел с ума?

– Нет, я и не спрашивал. – Я пожал плечами. – Мне действительно нужна была эта работа.

Мракоборец явно полагался на свою хорошую память, потому что ни на столе перед ним, ни в руках не было ничего, чтоб зафиксировать информацию. Казалось бы, это просто беседа, ни к чему не обязывающая, да только я давно так не фильтровал про себя то, что говорю.

– Вы знали, что профессор Дарваш изучал капище в лесу?

Изо всех сил я пытался сохранить на лице спокойствие, но вместе с тем и легкое недоумение от заданного вопроса.

– Нет. Хотя неудивительно.

– В каком смысле? – глаза недоброго мракоборца сощурились.

А может и не недобро. С этим лицом злодея, готового в любой момент с одного маху сломать тебе челюсть, вообще сложно было разгадать настрой мракоборца. А может это профессиональное. У моего отца – шрам на лбу, у Роквелла – прозрачные глаза, а у этого типа – бандитское лицо в целом.

– Михай Дарваш написал множество книг по истории магии, – припомнил я таким тоном, будто с пяти лет книги Дарваша были каноном моего детства. – И до того, как с ним случился Альцгеймер или... я не уточнял у Харфанга, что там конкретно, он был знаменитым ученым. Наверняка здешнее древнее капище вызывало у него профессиональный интерес.

И на этом наш недолгий разговор был закончен. Я вышел из комнаты, за мной вышел и мракоборец. Внутри разливалось леденящее чувство тревоги. Необходимо было предупредить Харфанга, что бы ни значил этот интерес мракоборца, но не получилось – Харфанга попросили пройти и поговорить следующим.

– Ему очень интересно, откуда ты такой просвещенный в вопросах древних богов и их святилищ, взялся.

Я яростно грыз сигарету. От сдавливающего меня напряжения даже холод не чувствовался – я даже не пытался запахнуть расстегнутую куртку. Даже Заглушающие чары на кабинете трансфигурации, пустом в это время суток, не внушали ощущения конфиденциальности нашего с директором разговора.

– Просвещенный? Кто он думает я такой?

– Тот, кто вскарабкался на кафедру саммита международной конфедерации и главам государств разложил доселе невиданное и непонятное по полочкам, – проговорил Харфанг. – Ему... и я уверен, не только ему, интересно, откуда у тебя такие познания. Не знаю, так оно или нет, но эта информация может быть опасна.

– Черт.

Альбус опять залез на кафедру, опять всех поучал, и опять не подумал о последствиях.

И не поверят же, если я признаюсь честно – я не провидец-экстрасенс, я – задрот, который все каникулы читает интернет и книжки, строит теории, подгоняет их под логику, и вовсе не ходит по миру и не ищет ни культ, ни эти жертвенники, проблемы сами меня находят! Если я честно скажу, что пришел с сыном в Салемский университет просто узнать, как обычный родитель, об их программах для поступления, и случайно узнал в солнечных часах языческий алтарь – мне не поверят. Скажу, что просто пошел купить книжку и нашел на обложке «Истории Хогвартса» часть капища, которое в школьные годы наивно считал курилкой – мне опять не поверят. Скажу, что отправился погулять по Косому переулку, и вдруг случайный мороженщик оказался посвященным викканом – ну точно не поверят!

Все, что я знал о каменных кругах казалось фантастическим и невозможным, но это ведь не провидение какое-то. Это несколько лет помешательства, поиска фактов, легенд, упоминаний, теорий умников на десятой странице поисковика. Это зарисовки в блокнотах, фотографии, закономерности – это огромный кусок работы, который едва не свел меня с ума, как предыдущего историка магии.

– А если он ищет рукопись? – вдруг осенило меня.

Харфанг нахмурился.

– Какую рукопись?

– Мемуары Годелота, которые я пытался переписывать и переводить. Та рукопись из сундука с запрещенкой. Смотрите, как получается. – Я запрыгнул на парту и бросил окурок в окно, за что тут же получил от Харфанга посохом по затылку. – Пятьдесят или больше лет назад вы откуда-то узнали про бога под капищем, ритуал и прикол с загаданным желанием. Потом об этом узнал историк магии Дарваш, на почву чего загремел в лечебницу. Теперь об этом знаю я. Что же получается, если с точки зрения министерств, которые не знают ничего? Что эта опасная информация про каменные круги и загадывание желаний хранится где-то на этом острове. Запрещенку из Дурмстранга всю, которую нашли, вывезли и, я уверен, тщательно изучили. И ничего не нашли о капище, ведь мемуары Годелота вы припрятали. И министерство поняло, что вы что-то припрятали... ведь теперь, спустя столько лет, все подробности про бога под капищем знаю я и знала Рада. Если рукопись найдут, это повод нас закрыть, и куда более веский, чем кляксы в журналах и заначки с бухлом Ласло.

Директор Харфанг поглаживал свою жиденькую бороду.

– Это повод не только посчитать Дурмстранг опасным за нарушение закона о нелегальной темномагической литературе, – сказал он. – Мемуары Годелота – это срок в Нурменгарде. И все содержимое того сундука тоже, недаром я его прятал подальше, чем под кроватью.

– Где сундук?

– Я обратно в озеро отнес.

– Хорошо. Пусть ищут. Ладно, – Я спрыгнул с парты. – Идемте на ужин, а то опять мы подозрительно шепчемся.

Да и мой желудок скручивался узлом от нервотрепки. Надо было что-то съесть, чтоб этот спазм отпустило. Но куда там, ведь у двери я обернулся.

– Кто знает про сундук с запрещенкой?

– Мы с тобою, – произнес Харфанг, загибая пальцы.

«И Сусана», – чуть не брякнул я.

Потому что не рассказать Сусане важный секрет – ну простите, это уже как-то не по-человечески.

– Рада знала. Ну и Дарваш.

Я задумался. Так, ну мы с Харфангом, хоть на допросе были поодиночке, но мракоборцу про припрятанную темномагическую запрещенку не рассказали. Сусана тоже – она хоть сплетница, но против своих рта не раскроет. Рада тоже скорей умерла бы, чем стучала на Дурмстранг министерству – в принципе, так и сложилась ее судьба. Оставался только знаменитый историк магии Дарваш, который использовал рукопись для своих научных трудов. Но Дарваш потерял рассудок и вряд ли был способен рассказать что-то вразумительное.

– А Дарваш, – протянул я негромко. – Был единственным знаменитым ученым в Дурмстранге, которому вы показали мемуары Годелота для исследований?

Но Харфанг понял до того, как я закончил мысль.

– Эдегор.

Именитый профессор древних рун тоже когда-то считался в Дурмстранге «своим».

– Вот где пропадал Сандер весь день. Пока эти два хуя ходили и стрессировали всех своей инспекцией, он искал ваш тайник.

Это был просто невообразимо долгий день, который никак не хотел заканчиваться. Комиссия, закончив свои дела («на сегодня» – было подчеркнуто Зобелем), засобиралась покинуть остров после пяти вечера. Правда, не в полном составе.

– Где господин Сандер опять потерялся? – инспектор Зобель, уже одетый в пальто, оглядывался в холле. – М-да, сам себе на уме человек...

Мракоборец ему не нравился. Назвать их слаженной командой язык не поворачивался.

– Что ж, наверняка его задерживают обстоятельства. Может, отыскал чего-нибудь.

Мы с Харфангом вежливо улыбнулись, уже мысленно примеряя драные робы тюрьмы Нурменгард. Зобель глянул на часы, поджав губы, и вздохнул вдруг с воодушевлением.

– Ах ладно, подождем его. Предлагаю вспомнить былую молодость в этих стенах и остаться на ужин.

– Пожалуйста, – кивнул Харфанг. – Это отличная идея.

– А после, я полагаю, когда Сандер нас догонит, вы откроете нам камин?

– О, конечно.

– Ну что же, – Зобель расстегнул свое пальто. – Тогда пойдемте на ужин... что-нибудь горячее и сытное было бы сейчас очень кстати. Эдегор, идемте. Знаю, вам не терпится вернуться за учительский стол и наконец побеседовать с бывшими коллегами неформально...

Судя по лицу Эдегора – вообще нет. Судя по лицам бывших коллег, глядевших на Эдегора – определенно нет.

Мракоборец Сандер, ясно было, в тот самый момент продолжал свои поиски. Харфанг клялся, что никто, кроме меня и Рады не знал, что сундук хранился в озере – просто больше никто и не рисковал заходить с директором в лес так далеко. А потому черт знает, где искал припрятанное добро мракоборец – Дурмстранг был огромным. Может, мракоборец искал тот самый сундук в забитой хламом западной башне, может перерывал заброшенные классные комнаты и запертые двери общежитий. Может, спустился в подземелья или рыскал в зале трофеев. Где угодно, а мы полным составом учительской, не вызывая подозрений, отправились на ужин.

– Мракоборец ушел в лес, – шепнул едва слышно стоявший в дверях замка Саво Илич, когда Харфанг проходил мимо.

И это провал.

– Этот господин с самого начала дал понять, что плевать хотел на наше расписание. Никакого уважения. – Инспектор Зобель зачерпнул из глиняной вазочки пригоршню летучего пороха. – Передайте господину Сандеру, пожалуйста, когда встретите его, что мы не собираемся ждать его до ночи.

Огонь в камине вспыхнул языками зеленого пламени.

– Завтра в восемь утра. Прошу вас подготовить все ведомости об успеваемости учеников за последние... скажем, десять лет. То, что мы наблюдали на уроках сегодня, оставило стойкое впечатление о том, что ученики очень отстают по программе...

– Непременно, – процедил Харфанг. – Уже готовим.

Инспектор Зобель и бывший преподаватель древних рун исчезли во вспыхнувшем в камине пламени. Легче от их отбытия совсем не стало – в учительской дышать было нечем, и отнюдь не из-за запаха сажи.

Приближалась ночь, а мракоборец Сандер так и не появился.

– Да ладно, ну куда с острова денется. – Ласло, покручивавший в руке чашу с горячим вином, был оптимистом.

В повисшей тишине было слышно, как протяжно где-то выли волки.

– Блядь, ну... – Я хлопнул ладонью по стене. – Эти люди здесь учились, без вариантов, больше негде. И Сандер тоже здесь учился. Не надо быть выдающимся мракоборцем, чтоб как-то в голове держать мысль о том, что переться в лес, на ночь глядя – это тупая идея. А в лес, который в Дурмстранге – это самоубийственно-тупая идея!

Мы ждали. И ни туда, ни сюда: ни спать не лечь, ни за книжку не засесть, а то вдруг провороним момент, когда разъяренный Сандер вернется в замок и вызовет нас всех на тяжелый разговор. Так прождали час, мыкаясь без дела по замку и выглядывая в окна, потом я, Ингар и превратившаяся в красивую серебристую сову госпожа Сигрид отправились на поиски. Саво и его верный пес ждали нас у ворот, и тоже присоединились к поискам.

Ночной лес в Дурмстранге – это отдельный филиал комнаты страха. Я столько раз бывал в нем ночью, и всякий раз думал, какого черта?! Это было очень неприветливое темное место, так и сигнализирующее путнику – убирайся прочь. Ноги проваливались в снег, одежда цеплялась за сухие заросли ежевики, колючие еловые ветви больно хлестали по лицу, когда мы пробирались вперед. Звуки вокруг были пугающими: завывание ветра, крик ночных птиц, шелест ветвей и возня где-то вдалеке принюхивающегося к забредшему человеку зверья.

Саво нес большой керосиновый фонарь, освещавший путь. Но на входе в лес я зажег огонек на конце волшебной палочки, а Ингар осветил окрестности ярким синеватым светом из набалдашника посоха.Одного фонаря было недостаточно, ведь цепочка следов, по которой мы добрались вниз по склону к лесу, обрывалась через пару шагов за густые деревья и снег вокруг был нетронутым – следов не было. Наверняка они затерялись где-то, куда мог свернуть мракоборец.

– Или призвать метлу, – предположил я. – И лететь.

Куда только? Делать нечего. Рассредоточившись друг от друга, мы двинули в чащу. Серебристая сова оглядывала зорко лес сверху. Мы долго шли, выискивая следы, а я – еще и вынюхивая впереди запах. Добрались до капища, заметенного снегом и заметного только по низким столбикам кривых истуканов. Обошли, казалось, все вокруг, но на деле, я понимал – и близко не все. Лес путал. Белая от снега земля, черные голые деревья, ночные звуки дикой природы...если бы не умная псина Саво, на лай которой я оборачивался, клянусь, я бы заблудился с концами, потому что в какой-то момент уже не помнил, с какой стороны сюда забрел.

Вернулись после полуночи и ни с чем. Сигрид сообщила, что тоже никого не нашла, облетев лес до самих Медвежьих гор. В восточной башне не спал никто, лишь Ласло дремал в кресле у камина, но тут же сам и просыпался от собственного храпа. Лишь поднявшись в тепло я понял, как замерз на самом деле. Рук почти не чувствовал, они были красными, а кожа на них казалась очень натянутой.

Поспал я немного, всего пару часов, а в шесть утра, когда еще не светало, мы снова отправились в лес на поиски. Снег, густо покрывающий холм, был истоптан цепочками наших следов, собака Саво упорно зазывала в чащу. Сам Саво глаз не смыкал всю ночь – продолжал прочесывать лес, и успехов в поисках пропавшего мракоборца не возымел.

Я шагал вперед, осматривал местность, звал периодически громко по имени мракоборца, а сам думал, что хуже: если мы его не найдем, или же если найдем. В девять утра обещали вернуться инспекторы, и перспективы в обоих случаях были печальны. Замерзший Сандер, потерявшийся в темном лесу, наверняка расскажет немало, и это добавится в копилку причин, почем Дурмстранг закроют до конца зимы.

Уже рассветом розовело небо, а поиски так и оставались без намека на результат. Шагая вперед, я как раз в очередной раз громко позвал мракоборца по имени, когда остановился от тихого плеска. Повернув голову, я обнаружил, что за деревьями виднелось замерзшее местами озеро. Припыленные снегом пласты льда сковывали его поодаль, а у берега вода казалась кристально-чистой, что легко можно было пересчитать мелкие камешки на дне.

Я не заметил, как приблизился. Взгляд мой цеплялся за четкие следы ботинок в илистой грязи у берега, примерзшие от холода так, что были заметны все узоры подошвы. Следов было совсем немного – пять. Они начинались из неоткуда, ведь снег вокруг был чистым и нетронутым, и тянулись по илистому берегу прямо к воде.

– Твою же мать, – выругался я, запустив руки в волосы.

Если Сандер приблизился к озеру, значит, он знал, где искать тайник Харфанга. Возможно он что-то проверил, подтвердил свою догадку, развернул метлу и... в лучшем исходе дел, он отправился с этой информацией в учительскую и покинул Дурмстранг через каминную сеть. В лучшем исходе дел.

Тихий скрипучий смешок заставил меня вздрогнуть. Подняв взгляд, я увидел лицо, наполовину скрытое под водой – на меня смотрели огромные глаза. Длинные мокрые волосы липли к лицу, а на голове, казавшейся крохотной, тяжелел причудливый венок из веточек, склизких водорослей и рыболовных сетей.

За спиной слышались шаги. Это, нагнав меня, на пирс рядом поднялся Ингар и тоже оглядывал озеро. Из воды виднелось не менее полудюжины голов наблюдающих за нами озерных дев.

– Привет, – произнес я, чтоб в гнетущей тишине перестали быть слышны только шепот и звонкие смешки.

Русалка, которая подплыла ко мне ближе всех, показалась из воды по плечи.

– Это же папа того мальчика, – она обернулась на своих сестер. – Который бегал здесь голым.

Я сжал губы. Такими темпами про знаменитого Гарри Поттера скоро начнут говорить «дед того мальчика, что бегал голым по Дурмстрангу».

– Да, это я. – Впрочем, меня здесь знали, пусть и так.

Русалки подплывали ближе, но от берега держались в стороне. Их огромные глаза, слишком огромные, чтоб казаться естественными и красивыми, не мигая глядели в упор. И косили на Ингара, который покручивал в руке посох.

– Человек пропал, – произнес я. – Вчера вечером. Может вы...

И снова хихиканье.

– ... видели кого-то здесь?

– Мы редко высовываемся посмотреть.

– Только на того мальчика, который здесь...

– Так блядь, – я не сдержался и метнул в русалку снежок. Так захохотала и плеснула в воде длинным склизким хвостом.

Я приблизился и наступил на твердый след от ботинка в замерзшей грязи. И тут же вздрогнул, когда ноги сами потянули меня вперед, в ледяную воду, на зов тихой песни. Тело не чувствовало холода, лишь тяжесть, с которой пробиралось в холодной воде вперед. Рядом под водой показалась макушка и завораживающая паутина длинных волос, голова поднималась, распахнулись огромные глаза, вытянулись тонкие мокрые руки, притягивая мое и без того склоняющееся к чистой глади тело. Сухие губы накрыл скользкий холодный поцелуй, и в ту же секунду берег под ногами исчез, будто провалившись в бездну, а руки озерной девы с невиданной силой потянули меня вниз.

Дернувшись, я заморгал и тяжело задышал, будто действительно вынырнув из озера. Но оказалось, что я так и сидел на корточках на берегу, а вода лишь едва касалась моих кроссовок. Русалка в тяжелом венке внимательно заглядывала в глаза, прижимая ладонь к моей щеке. От туловища русалки тянулся ужасающего вида рыбий скелет с тонкими острыми косточками, который, спускаясь в мелководье у берега, заканчивался поблескивающей чешуей и плавниками.

– Вы че сделали? – глухо прошептал я.

Но русалки, тихо посмеиваясь, скрывались одна за другой под водой. Повернув голову на более громкий плеск, я увидел, как Ингар посохом тянет из воды что-то, зацепившееся за сваи пирса. Это оказалась мокрая, а потому тяжелая, темная мантия.

– Нам пиздец.

В учительскую мы вернулись с новостями. Новости были такими себе, впрочем, больше бы удивились коллеги, если бы из леса мы вернулись с живым и невредимым мракоборцем Сандером.

– Я одного понять не могу. – Директор Харфанг утер лоб рукой. – Вы на кой черт это сюда принесли?!

Я скосил взгляд на мокрую мантию Сандера, разложенную на лавке у камина. Потом глянул на Ингара, но у того тоже не нашлось аргументов, зачем мы принесли в учительскую улику за час до возвращения в Дурмстранг проверки.

– Он знал, где искать сундук, – сообщил я.

– Это сейчас меньшая из наших проблем.

Ко второму этапу проверки в Дурмстранге мы готовились уже не заполнением документации красивым почерком, а сжиганием мантии сгинувшего в озере проверяющего. Подталкивая мантию в огненной чаше кочергой, Харфанг выглядел уже мысленно собирающим вещи в Нурменгард.

– Ну мы же его в озере не топили, – вразумил Ласло, оптимизм которого закончился еще вчера вечером. – Несчастный случай.

– Ага, вот только у нас они, как правило, обычное дело.

Мантия горела плохо. Она была сшита из плотной ткани, которая мало того, что была тяжелой, так еще и воняла, сгорая, так, будто мы жгли резину. Минут сорок мы пыхтели над тем, чтоб эта чертова мантия сгорела, но так и не придумали, что теперь делать.

– Ничего не делать, – негромко сказал я, уже заранее чувствуя, всем телом пристальное наблюдение вездесущих инспекторов. – Нас там не было, мы ж нормальные люди, по ночам в лес не ходим.

– Ага, особенно ты.

– Так, что началось. Давайте это... с лицами что-то сделаем, – я обернулся, оглядев коллег.

Да с такими лицами нас всех сходу уведут на допрос.

– Нормально все, ничего не было, ничего не знаем. Алиби у всех есть – спали в восточной башне, которую Ингар на ночь закрывает, чтоб дверь на ветру не хлопала. Все, нормально все будет.

По крайней мере, мы попытались.

Первым в Дурмстранг через камин в учительской прибыл на двадцать минут раньше, чем обещал, противный инспектор Зобель, пребывающий в противнейшем хорошем настроении.

– Доброе утро, – поздоровался он, отряхиваясь от сажи.

С подбором подходящей одежды он снова не угадал. Его светлый костюм был весь в саже.

– Решил успеть на завтрак, – улыбнулся Зобель. – В мои школьные годы, как сейчас помню, подавали горячий хлеб с маслом и клюквенным джемом... навевает воспоминания.

Ну ты глянь на него, пожрать, сука, пришел, хлеб ему с джемом на завтрак воспоминания навевает! Обосрал здесь вчера все в прямом и переносном смысле (оскорбленная Сусана не сдержалась и сглазила проверяющего), выбесил всех, ходил, пылинки считал, и на следующее утро, как ни в чем не бывало здравствуйте вам с улыбкой до ушей!

Зобель оглядел учителей. Мы подготовились к этой встрече, не только мантию успев сжечь. В учительской были не все, что не казалось подозрительным собранием. Харфанг искал в шкафу методические материалы для первого урока, Сусана сидела за столом и зубочисткой разделяла слипшиеся от туши ресницы, а я, стоя рядом с чашкой кофе, задумчиво глядел в окно.

– Что ж, – Харфанг сжал ворох пергаментов. – Мы тоже собирались на завтрак, идемте, идемте.

Опираясь на посох, он повел Зобеля прочь из учительской.

– Ведомости с оценками готовы, как просили.

– Очень хорошо, Эдегор займется ими после завтрака. Я же собираюсь поприсутствовать на уроке защиты от темных искусств еще раз. Меня очень взволновал подход к преподаванию...

– Конечно, как будет угодно.

И мы, как по лезвию ножа, все пошли на завтрак.

Кусок в горло не лез, даже того самого горячего душистого хлеба с тающим на нем маслом. За учительским столом было такое напряжение, что, казалось, от него звенела посуда. Наивно надеяться на то, что пропажу третьего инспектора просто не заметят, было глупо, поэтому мы все ждали худшего и готовились раскрыть весь свой актерский талант, изображая недоумение. А пока, хоть это напряжение ощущалось больше, чем вкус еды, мы пытались изображать самое обычное утро самого обычного вторника. Ели, глядели на учеников за двумя длинными столами, Сигрид читала газету. Зобель, будто не чувствуя себя здесь нежеланным гостем, завтракал с большим аппетитом.

– Еще сегодня я бы хотел осмотреть общежития, – и делился планами на сегодняшнюю проверку.

Завтрак прошел, а в учительской ожидал бывший учитель древних рун Эдегор. На нем был холеный костюм из коричневого твида, с вышитой узорами жилеткой и шейным платком. Пока в учительской не было его бывших коллег, Эдегор чувствовал себя превосходно – он уже сидел за одним из столов, пил кофе и меланхолично читал газету.

– Доброе утро, Эдегор, – поприветствовал его инспектор Зобель. – На вас сегодня, если не возражаете, сверка ведомостей с итоговыми оценками. Как мы вчера успели заметить, успеваемость учеников – это не те успехи, которыми может похвастаться Дурмстранг за последние годы.

По лицу профессора древних рун тень радости от сего монотонного занятия, не проскочила. Учителя, забирая свои записи, стопки конспектов, эссе и прочие необходимые материалы, расходились на уроки, как ни в чем не бывало, и мы почти уже спетляли и выкроили хотя бы час, как Зобель, очищая волшебной палочкой сажу с костюма и ботинок, поинтересовался:

– А что господин Сандер? Он сегодня почтит нас своей компанией или вы его вчера напугали, и он уже не вернется?

Это была шутка, и я фыркнул, дав понять, что шутейка была хорошей.

– Понятия не имею, – отмахнулся директор Харфанг. – Господин Сандер вчера даже ни с кем не попрощался.

Я подтолкнул вздрогнувшую в проходе Сусану на урок. Ничего не произошло, все в порядке, мы ничего не сделали.

– Он хотя бы объяснил свое опоздание? – Зобель скорее был недоволен своевольным мракоборцем, чем докапывался до истины. – Мы прождали его лишние несколько часов.

– Я же говорю, – сообщил Харфанг спокойно и небрежно, попутно собирая в стопку классный журнал и стопку контрольных работ. – Господин Сандер покинул остров, ни с кем не попрощавшись.

Так и хотелось вклиниться и соврать что-то ободряющее, но я слишком хорошо понимал неизбежность последствий любой лжи в этой ситуации. Сандер не зайдет в учительскую с опозданием на пару часов, и не продолжит инспекцию, и соврать, что все мы с ним вчера попрощались... вопрос времени, когда окажется, что Сандер не вернулся вечером со своей прогулки.

Гулкий звон колокола оповестил о начале урока, и я быстро направился прочь из учительской.

Урок прошел спокойно (если не считать то, что творилось у меня в голове, пока я читал лекцию выпускникам). На перемене, не закрывая опустевший класс истории магии на ключ, я спустился в учительскую за новой стопкой домашних заданий и журналом, когда еще на подходе услышал:

– В смысле? Вы не видели, как Сандер вернулся в учительскую?

«Бля-я-ядь!», – мне захотелось развернуться и убежать обратно, но дверь скрипнула, распахнувшись. В учительской были Харфанг, Ингар и Сигрид. А еще возмущенный и аж раскрасневшийся от того инспектор Зобель.

– Я не видел Сандера весь вчерашний день, мне даже любопытно где и по какому праву он расхаживал по замку без сопровождения кого-нибудь из учителей. – Харфанг хорошо держался. – После ужина мы проводили вас с Эдегором, я закончил все свои текущие дела и прождал еще некоторое время.

– И что потом?

– Потом я ушел спать, было уже поздно.

– И вы не дождались Сандера? – поразился Зобель. – Да как вы...

– Да почему я обязан был его сидеть и ждать? Он не предупредил ни куда ушел, ни когда вернется. Я оставил учительскую незапертой. Думаю, Сандер вернулся уже позже и воспользовался камином...

Зобель цокнул языком.

– Тогда я воспользуюсь вашим камином, чтоб отправить в министерство послание немедленно разбудить этого приглашенного иностранца и направить его сюда, как полагается. Разрешите.

Харфанг посторонился от камина, и скользнул по мне взглядом. Я, вспомнив, зачем пришел, еще раз тихо со всеми поздоровался и просочился к своему столу за стопкой домашних заданий. Надо признать, версия Харфанга, основанная в целом на правде с небольшими от нее отклонениями, была очень правдоподобна. На короткий миг я даже подумал, что все как-то само собой и обойдется, но...

– Успокоиться? У вас здесь пропал человек!

«Как в воду канул», – едва не брякнул я, а потому нервно рассмеялся каламбуру.

Что от инспектора Зобеля, вернувшегося из министерства с полными штанами сажи, возмущения и недоумения, не укрылось.

– А что смешного, я вас спрашиваю? В министерстве связались со временным жилищем Сандера, и в гостинице заверяют, что ни вечером, ни ночью их постоялец не объявлялся. Вы понимаете, что происходит?

Слишком хорошо мы понимали на самом деле.

– В чем вы пытаетесь нас сейчас обвинять? – Сигрид вскинула брови. – За Сандером вчера никто не следил, мы не сидели и не ждали его до самой ночи. Да все до этого момента вообще были уверены, что пока мы были на ужине, Сандер вернулся к месту встречи, как вы договаривались, и покинул остров через камин в учительской.

– Думали, не думали, надо искать! – вмешался я. – Замок огромный. Может Сандер что-то искал в западной башне или... да половина общежитий пустует, может, он решил переночевать здесь.

Я понятия не имел, что делать. Надо было как-то тянуть время до... а черт его знает, до чего!

Зобель расхаживал по учительской, качая головой – тоже не знал, что делать в такой ситуации, ведь явно на своем профессиональном пути чиновника департамента образования он сталкивался с исчезновениями людей во время инспекций.

– Бред сивой кобылы, – буркнул он на мое предположение. – Вы действительно считаете, что в последний момент перед отбытием Сандер решил проверить заброшенные общежития и старую башню?

– А есть другие варианты, что он мог здесь проверять, если его никто после ужина, никто не видел?

«Поттер, лучше бы ты молчал» – знаете, это вообще мораль всей моей жизни.

Об уроках, проверке ведомостей и жилых комнат пришлось забыть. Мы все дружно и организованно направлялись в лес, потому что единственное, что могло интересовать на этом острове мракоборца – это не оценки, не своевременное заполнение отчетности, а древнее языческое святилище, с которого все началось.

Ну и тайник Харфанга на дне озера. Но об этом, я очень надеялся, никто не узнает.

Инспектор Зобель в своем светлом костюме и таком же пальто вел нас за ворота, и походил на воинственного телепузика. Невысокий, полноватый, он широко шагал, махая руками, то и дело оборачивался и говорил решительно:

– Сейчас разберемся... со всем разберемся.

Не переговариваясь, мы шагали следом. У ворот меня вдруг поразила ужасающая мысль – весь устланный снегом холм и весь лес был протоптан нашими следами. Мы искали мракоборца накануне, дважды. Но каково же было мое удивление, по звуку напомнившее приступ сиплого кашля, когда я вышел за ворота вслед за всеми и увидел, что снежный покров был белоснежным, нетронутым и поблескивающим на солнце, как бриллиантовой крошкой. Ни единого следа, ни одной вмятинки на примерзших сугробах.

И мы шли в лес. Цепочка протоптанных следов оставалась позади. Дальше трех елок в лес, впрочем, не зашли. Наш министерский предводитель чуть не обосрал храбростью штаны, когда из лесу донеслось нечто громкое, напоминающее мучительный стон и высокий визг одновременно.

– Гагара, птичка, на утку похожа, – успокоил Харфанг. – Спокойно. Ну что...

Директор обернулся.

– Идем?

«Ты че, старый пень, куда идем? А вдруг труп в озере всплыл?» – я спохватился и поспешил вклиниться в поисковую операцию со своим искрометным дедуктивным заключением.

– А смысл? Следов нет на снегу. Вряд ли он вечером забрел в лес, оставил бы.

– Да, – проговорил Эдегор, поправив свои маленькие очки на переносице. – Действительно...

Хуительно! Вы посмотрите, кто экспертное мнение высрал! Заговорил умник на языке предателей, без акцента, внимайте все. Фу, он мне не нравился, этот преподаватель древних рун, с первого взгляда не понравился – я в таких вещах, знаете ли, хорошо разбираюсь.

– Так, довольно с меня. – Зобель надулся, как пузырь. – Я вызываю отряд мракоборцев из Содружества, и пусть они разбираются, что у вас здесь творится и куда пропал человек! Это необходимо было сделать еще давно, когда профессор Волсторм дважды едва не погиб в этой школе! Я вас насквозь вижу, Харфанг.

– Меня? – опешил директор. – Вы сейчас намекаете, что я завел мракоборца в лес и там бросил? Или в том, что я хитроумно заставил Волсторма сбежать с острова, позабыв о контракте, а потом за это поплатиться?

– Вы несете опасность окружающим, и в первую очередь – ученикам. Не думайте, что вам сойдет с рук и это происшествие. Я с ваш и с вашей богадельни..

– Э!

Ласло присвистнул вопросительно.

– Это кто здесь богадельня? – я вскинул бровь. – Ты, гов...

Невербальное заклятье Сигрид заглушило мое недовольство немотой.

– Я немедленно доложу в министерство, – прорычал Зобель, грозя пальцем темному магу, тяжело опиравшемуся на посох. – И предупреждением вы уже не отделаетесь. Побудьте здесь, Эдегор, этим людям нельзя доверять.

Профессор древних рун оторвал взгляд от лесной чащи – природа бывшего места работы вызывала в нем скорее тревогу, чем ностальгию по былым временам. Зобель, пыхтя, зашагал обратно в замок.

Институт Дурмстранг доживал свои последние часы, и эти часы затянулись. Сначала мы ожидали худшего и сразу в учительской, друг с другом не разговаривая, нервно расхаживая и глазея в окно. Из камина группа захвата не выходила сначала десять минут, потом двадцать, а потом я вспомнил, что речь о мракоборцах из Северного Содружества, со спецификой работы которых был, к сожалению, знаком.

– Можно расходиться на уроки. Эти ребята пока по три чайника кофе не выпьют и инструктаж не пройдут, из здания не выйдут. А так как вызов срочный... дней через пять-девять они будут у нас.

Что самое абсурдное, я оказался прав. В понимании, что в лучшем случае я уволен, а в худшем – меня отдадут под суд, я отправился на урок. Провел его, хотя мысли были вообще не о развитии международного магического сотрудничества девятнадцатого века. Потом была переменна с элементами напряженного выкуривания половины пачки сигарет на курилке за теплицами.

– Что будешь делать, если не посадят?

Иногда дружба подразумевает такие вопросы. Сусана, кусая трубку, повернула голову.

– А ты?

Я пожал плечами.

– Не знаю, у меня в жизни еще таких дилемм не было.

После перемены был еще один урок. Потом еще один, на котором девятый курс писал проверочную работу. В гнетущей тишине под скрип перьев и шмыганье носов, я пытался о чем-то думать, но не мог ни на одной мысли сосредоточиться. Мракоборцы так и не появились, уроку не мешали проверяющие, и я ждал, что сейчас, вот сейчас, все начнется. Вариантов так-то было немного: или честно признаваться, что Сандер утонул по собственной глупости, ночью решив исследовать лес, или продолжать отыгрывать непонимание, пока кто-нибудь не расколется, и ждать, пока мракоборцы выловят из озера тело.

Понимание, что что-то не так, настигло меня после полудня. Более трех часов прошло с тех пор, как Зобель отправился со всем разбираться немедленно, но мракоборцы на острове так и не появились. Более того, сам Зобель с его далекоидущими планами навести порядок, разобраться и разогнать эту богадельню, не маячил ни в учительской, ни в коридорах, ни у леса. Он не посетил ни один урок, и никто из учителей, как оказалось в ходе разговора, его с раннего утра не видел.

– Может он в министерстве? – предположил я.

Инспектор Зобель не производил впечатление храбреца. Наверняка он отправился, как обещал, в министерство через камин, и отсиживался там, капая вышестоящим чинам на мозги о необходимости немедленно применить к Дурмстрангу самые строгие меры.

– Может быть. – Харфанг барабанил пальцами по столу. – Жди беды, уж понятно.

– Что ученикам говорить? – полюбопытствовал Серджу. – Когда нас закроют.

– Еще ничего не закрыли. Ничего не говорить. Идите на уроки, там посмотрим.

Я, не зная, что и думать, направился на урок, как отскочил в сторону, когда загремели доспехи на пути. Это мрачная Плакальщица Тамара, безутешное приведение, которое часто пугало в темных коридорах учеников и не только, вылетела из стальных лат, зацепившись о них прозрачным подолом старомодного платья.

– Ты бы лучше спряталась, – посоветовал я, все еще держась за сердце.

– Именно это я и пытаюсь делать, – процедила плакальщица сквозь зубы. – Группе дурных мальчишек очень интересно, что будет, если бросить в меня зажженную петарду. Я пригрозила пожаловаться директору, и уже второй день пытаюсь добиться у него аудиенции. Приходится караулить здесь, и это недо-рыцари...

Плакальщица презрительно взглянула на лязгнувшие доспехи.

– Настоящие хамы. Скажу по большому секрету, вот этот вот пытался ущипнуть меня за одно место.

Я глянул на доспехи. Они ткнули меня в спину острием копья, заставляя отвернуться.

– Мне жаль, – протянул я приведению. – Но лучше прячься подальше от учительской, пока и тебя не записали в блокнотик, как нарушение правил безопасности.

Тамара просияла.

– Значит, я права? Что-то происходит в замке? – Она повернулась и покружила вокруг меня. – Кто-то умер?

Я моргнул.

– Почему сразу умер? Министерская проверка. Волшебник, который вчера все записывал за всеми и мешал вести уроки, обещал привести подкрепление из мракоборцев.

– Да ты что? Когда? – заволновалась Тамара.

– Рано утром, когда мы все были в лесу. Он развернулся и отправился в министерство.

– О, это вряд ли, – успокоила Тамара. – Думаю, он просто пригрозил, это часто бывает.

– Не похоже, чтоб он просто пригрозил.

– Милый мой смертный, я прячусь в этом коридоре от произвола детворы и жду аудиенции у директора уже третьи сутки. Будь уверен, никто не воспользовался камином в учительской после того, как вы все ушли из замка.

Я вскинул бровь.

– Это еще почему?

– Потому что директор всегда закрывает дверь учительской на ключ. И правильно делает.

– Что? Погоди...

Громкий звон колокола оповестил о начале очередного урока.

– Тамара! – А я побежал за призраком, но полетела по коридору вперед и исчезла, пройдя сквозь стену.

На урок я опоздал. Потому что перехватил Харфанга и Сигрид, поднимающихся по лестнице.

– Зобель не мог вызвать подкрепление из Содружества. – Я обогнал их и перегородил путь, вцепившись в перила. – Дверь учительской была закрыта на ключ.

Харфанг и Сигрид переглянулись, не сразу проследив за ходом моих мыслей.

– Он дождался в коридоре кого-то, кто бы его впустил? Я не помню, ушел на курилку...

Директор хлопнул себя по карманам побитой жестким комковатым мехом мантии. Рука его вытащила небольшой ключ – даже сейчас, разогнав всех на уроки, Харфанг по привычке запер учительскую.

– Где Зобель? – прошептал я. – Вы видели его после леса?

Зобеля не видел никто. Его, грозно удаляющегося вверх по холму, мы потеряли из виду, пока сами топтались у кромки леса имитируя поиски и посылая в чащу сигнальные искры и Обнаруживающие чары. Спустя минут десять, не больше, мы вернулись в замок, и Зобель у запертой учительской, как оказалось, не ожидал.

Надеясь, что Эдегор не заметил того же, о чем спохватились учителя, Сигрид забрала его на урок артефакторики. Только двери в ее класс закрылись, мы с Ласло бросились обыскивать замок.

– Так, я все вижу, тихо сидим! – приличия ради я, пробегая по коридору, заглянул в класс истории и напомнил о себе ученикам, которые писали контрольную.

И мы еще надеялись, что ученики ничего не заметят? Урок был сорван, и не только у меня – мы искали проверяющего.

Я убежал в другой конец коридора. Распахивал все двери, заглядывал во все закоулки, поднялся в общежития и, нагнав там Серджу, осмотрел все комнаты, даже запертые. Общими усилиями, мы менее чем за полчаса обыскали весь главный замок, и заключили – Зобель там не прятался. Да и зачем?

– Пропал бы в лесу – понятно, – сокрушался Харфанг, оглядывая пролеты лестницы с высоты четвертого этажа. – Но в другой стороне, где можно потеряться?

Тем более в замке. В котором, то и дело приходилось напоминать себе, Зобель когда-то, будучи юношей, учился.

– Может Сусана опять сглазила? И он на горшке, в туалете закрылся?

Пока это предположение было самым здравым. Кто пошел вершить дозор по туалетом? Правильно, Поттер, в знак возмездия за то, что иногда алчно забирал из кабинок бумагу, ибо это, оказывается, тяжкое преступление. Не такое тяжкое, как утопленник в озере и полный сундук запрещенки, но все равно, Поттер, ты на этом острове главное зло.

– Так, блядь! А ну! – я, распахнув кабинку, погнал двух нашуганных курильщиков на уроки. – Нельзя курить! В тюрьму сядете!

«К учителям в соседнюю камеру», – добавил здравый смысл с нотками уныния.

Как оказалось, школьные туалеты – это отдельный филиал преисподней. Я такого насмотрелся за те десять минут, что оббегал уборные по всему замку, что на месте учеников в эти туалеты бы не ходил. Я бы терпел до каникул. Стресс стрессом, а суть оставалась неизменной – инспектор Зобель кабинки изнутри не изучал. В туалетах его не оказалось.

Дальше случился обед – все как положено, но я сомневался, что хоть кто-то за учительским столом был голоден. Ученики в священном неведении, что происходит, и что, возможно, это последний учебный день... вообще, шагали в обедний зал, переговаривались, шутили, смеялись, ругались – все как всегда.

За столом сидел третий проверяющий, Эдегор. Поодаль, вяло ковыряя тушеные овощи в тарелке. Он выглядел очень напряженным. Он не мог не заметить, что уже двое инспекторов отсутствуют за столом.

«Это уже настолько что-то не то, что я не знаю...» – Я ломал голову, забывая делать вид, что с аппетитом поглощал суп.

То ли я чувствовал через весь стол напряжение Эдегор, то ли ощущал всеобщее волнение, то ли... Это чувство было похожим на то, что мучило меня в первые недели на этом острове, когда я прибыл новичком, еще не понявшим, что здесь за жизнь. Я чувствовал, что этим людям, за столом, всем, доверять нельзя. Потому что один несчастный случай – это бывает, но два исчезновения подряд – это уж слишком.

Я действительно подозревал, что от проверяющего, который стремительно шел нас уничтожить роковым сигналом в министерство, мог избавиться кто-то, кто сидел и обедал сейчас за этим столом. Кто-то мог встретить его, вернувшись следом, выслушать тираду недовольства касательно запертых дверей в учительскую. Кто?

Я поднес ложку ко рту, чуть не вывернув в тарелку застрявший в горле ком из тревоги, хлеба и суповой гущи, и взглянув, пригнув голову, на учительский стол.

Да кто угодно мог прибить проверяющего. Кроме меня – тот случай, когда в себе я был уверен. Зобель за сутки умудрился настроить против себя весь Дурмстранг, закаленный бесконечными проверками и ничему уже, казалось, не удивляющийся. Он писал километры замечаний, неприкрыто оскорблял учителей, грозился не закончить свой рейд до тех пор, пока не наскребет достаточно причин закрыть школу, выгнать всех с острова и забыть об истории со страшным северным капищем до следующего съезда конфедерации. Мы все вот-вот теряли работу, а некоторые, такие как Ингар, Саво и Харфанг, теряли еще и дом. Ласло и Серджу держались за замок, потому что им идти некуда – вряд ли у спившегося колдуна и вечнобольной истерички, неуверенно ни в себе, ни в своих навыках, высокий потенциал на бирже труда. По Сусане инспектор накануне очень жестко проехался, грязно оскорбив расистским высказыванием и сделав вид, что совсем не хотел никого обидеть. У Сигрид и вовсе старые личные счеты с тем, кто однажды уже лишил ее преподавательской карьеры. Любой за столом мог перехватить Зобеля перед первым уроком и в пылу выслушивания очередной порции кляузных гадостей, не сдержаться и прибить эту гадину каким-нибудь мудреным проклятьем, прежде чем тот вызвал из министерства мракоборцев и поставил бы в истории Дурмстранга окончательную точку.

Мотив очевиден и был он у всех, даже у меня. Я, ковыряя суп, думал о том, что легко трансфигурировать тело в камень или во что-нибудь небольшое, что легко закопать незаметно. А кто мог трансфигурировать тело, не учитель ли трансфигурации?

«Я тебя насквозь вижу» – я сощурился, и Харфанг, поймав мой взгляд, тоже подозрительно сощурился в ответ.

Директор так-то был первым в списке потенциальных убийц инспектора, как первый, в чьих интересах было защитить это место, но тут я, принюхался к куску мяса, который выловил из супа.

«Магда»

Вот кто не покидал замок утром, вот кто хотел защитить школу от закрытия не меньше самого Харфанга, вот кто боялся потерять свой дом и кров больше других. И вот кто мог избавиться от тела, при этом накормив сытным обедом триста детей.

– Мясо, – прошептал я Харфангу, дернув его за рукав.

А взгляд не отводил с двух столов, за которым сидели ученики. Они ели. Конечно они ели, это же обед! Харфанг повернул голову и нахмурился.

– Человеком пахнет, – одними губами сообщил я, взглядом сверля ложку. В сытном желтоватом бульоне плавал разваренный до заметных волокон кусочек мяса.

Лицо Харфанга вытянулось и на глазах посерело. Его недобрые темные глаза расширились, взгляд тут же метнулся вниз, в тарелку, потом оглядел стол, на котором просто в ряд стояли и мясо тушеное, и мясо копченое и огромный кусок сероватого зельца с тонкой пленочкой жира. Потом мы оба повернулись в сторону столов, за которыми обедали ученики.

Бедный Харфанг, с которого я моментально снял все подозрения, едва не рвал на себе волосы. Он вытянул руку за спиной сидевшей рядом Сигрид, отклонился назад и что-то зашептал Ингару. Даже Ингар охренел – никогда я не видел, чтоб его безэмоциональное лицо выражало хоть что-то кроме того, что все без изменений уже который десяток лет. Ингар глянул на свою вилку – на ее зубцах был кусок мяса.

– Собери со столов мясо, – шептал Харфанг, тоже привстав и приготовившись спуститься с помоста.

Сигрид, сидевшая рядом, заволновалась от возни. Профессор древних рун, сидевший в самом конце стола, напрягся еще больше, а я, по ходу вспоминая, как дышать, принюхался снова.

– А не-не-не, отбой, все нормально. Это от Сусаны человеком пахнет. – И усадил Харфанга обратно за стол. – Извините...

Харфанг замахнулся на меня, вжавшегося в травницу, посохом.

– Я тебя убью, Поттер, – пригрозил он без тени шутки.

– Я перенервничал!

А пока ученики и инспектор смотрели, как меня угрожает убить директор школы, нависший с искрящимся посохом, злополучный обед потихоньку заканчивался.

Я вспомнил о Магде и хоть уже второй или третий раз ложно подозревал ее в том, что та к столу подает человечину, решил выбраться к ней на кухне и расспросить. Но до кухни я так и не добрался – Зобеля нашли раньше.

Первым неладное заметил Ласло, когда вышел заледенелый мост-переход к восточной башне, и увидел, что часть ограждения, отсутствует. Не удивляясь тому, что мост рушится под тяжестью свисающих с него тяжелых сосулек, учитель практической магии вытащил из кармана волшебную палочку и, меленько ступая по скользкому мосту, приблизился было к пустующему промежутку с обломанным ограждением, чтоб восстановить его заклинанием, как вдруг его осенила страшная мысль.

Проверить ее пришлось Сигрид.

– Я давно уже жалею, – пробурчала она. – Что все знают, что я анимаг.

Она, обернувшись совой, полетела вниз, в казавшуюся черной и бездонной пропасть. Белой точкой сова покружила внизу, и мы минут пятнадцать стояли на мосту недалеко от входа в главный корпус. Мост-переход – привычная нам дорога из башен в замок, был очень скользким. Толстый слой льда, скрытого за присыпанным снегом, был опасен. Только задумавшись об этом, я сам едва не поскользнулся, хотя к этому пути давно привык, как и все. Дело в том, что мост замерзал очень редко. Вернее, не так: мост замерзал, но чары, которые держали старый замок, не давая рассыпаться в пропасть каменной пылью, не позволяли опасным переходам замерзать. Конечно, чары, бывало, капризничали, как и вся магия, защищающая замок от холодной стихии, но эти сбои всегда замечались учителями, рано утром идущими по этому мосту в главный корпус, а следовательно и устранялись. И ни сегодня утром, ни вчера, направляясь привычно в учительскую по этому самому мосту, на нем не поскользнулся даже я, мастерством координации не обладая.

Серебристая сова, обернувшись обратно в строгую и бледную, как полотно, преподавательницу артефакторики, принесла новости.

– Он внизу.

– Какой ужас, – зубы библиотекаря стучали. – Он в порядке?

Клянусь, я слышал, как моргали задергавшиеся глаза учителей, разом обернувшихся на неврастеника Серджу.

– Он там кайфует, Серджу, – кивнул я. – Отдыхает, соляная пещера нахрен.

За Зобелем надо было спуститься, как-то его поднять, но с другой стороны – а что теперь делать? Да, он не успел вызвать подмогу на поиски утопленника, но как-то же в министерстве хватятся того, что пропала такая важная шишка? И черт с ним даже с чином – человек пропал. И опять в Дурмстранге.

И не объяснить же, что один накануне ночью в лесу решил погулять и на русалочье озеро набрел, а другой шел по заледенелому мосту, держался за ограждение, чтоб ноги не разъехались, и вместе с ним, под тяжестью заледенелых сосулек раскрошившимся, рухнул в пропасть. Не объяснить – потому что даже сплоченный и повидавший очень многое коллектив учителей Института Дурмстранг в такие роковые случайности одна за одной верить отказывались.

– Теперь честно. – Харфанг наложил на дверь класса трансфигурации Заглушающие чары. – Кто столкнул Зобеля?

Уроки закончились, но было еще очень рано. За дверью по коридорам топали ученики. Я слышал голоса, шарканье шагов, пристукивание посох, скрипы дверей... и тут мы за стенкой, вычисляем в наших тесных рядах маньяка. Бедные дети. Вы просто вдумайтесь, от каких людей зависело качество их образования.

Учителя молчали. И, кажется, думали о том же, о чем я во время обеда – если смерть мракоборца можно было списать на несчастный случай, то падение инспектора с моста, да еще и во время того, как тот грозился вызвать подкрепление на остров и уничтожить нашу школу... кто-то очень не хотел, чтоб эта проверка стала для Дурмстранга последней. И возникал вопрос – а сам ли тогда мракоборец Сандер отправился в лес? Или его выманил туда кто-то, кто хорошо знал лесную чащу и все тропки...

Я скосил взгляд на хмурого Саво, чья квадратная челюсть двигалась, будто он что-то жевал.

Или же к озеру Сандера привел тот, кто знал, что рукопись Годелота и прочая темномагическая нелегальщина хранится в сундуке на попечении у русалок? Взгляд скользнул в сторону Харфанга и, бегло зыркнул на Сусану.

Учителя поглядывали друг на друга, тоже явно свои выводы делая. Лишь Ингар стоял, опираясь на посох, и, кажется, ему было абсолютно все равно, кто убил, кого убили и чем это для всех обернется.

– А Сандера кто в лес завел? – спросил я в свою очередь, поймав взгляд Харфанга.

– Тот, кто лес и дорогу к озеру хорошо знает, очевидно, – процедил Харфанг.

Вы посмотрите, по ходу и я у кого-то в главный подозреваемых.

– Да что он вообще выперся на этот мост к восточной башне? – ломала голову травница. – Почему не дожидался в коридоре, если была закрыта учительская или в каком-нибудь классе?

– Может, думал воспользоваться камином в восточной башне?

– Или его кто-то выманил на мост, – предположил Ласло.

– Перестаньте собачиться, – одернул Саво. – Кто б его выманил, когда мы все вместе в замок возвращались?

Я опять начал подозревать повариху. Правда, был еще крохотный старичок-целитель, но тот носа не высовывал из лазарета обычно – его ноги, страдающие подагрой, едва ли могли сделать больше десяти-двадцати шагов.

– Стоп, – и вдруг я спохватился, завертев головой так, будто пытался увидеть в классе трансфигурации кого-то еще. – А с кем сейчас Эдегор? Че он там проверяет?

– Стой, – Саво придержал дернувшегося Харфанга за рукав. – Ты учительскую запер?

Харфанг, который двери запирал всегда машинально, сам в себе засомневался и сунул руку в карман, нащупывая ключ.

– Не хватало, чтоб в камин полез бывший коллега, в министерство об уже двоих трупах докладывать, – буркнул Саво.

– А без вариантов, он это сделает, – отрезала Сигрид. – Он вернется.

– Значит мы ему рот прикроем.

– О, – Серджу щелкнул пальцами. – Вот он, наш убийца.

– Да, я такой. И, кажется, уже выбрал следующую жертву, – протянул я прохладно. – Запирай двери на ночь, но все равно жди гостей, дорогой мой человек...

Сусана хлопнула меня по ладони, одергивая. Ну да, фантазии много не надо, чтоб напугать библиотекаря до икоты.

– Да память ему сотрем, – вразумил я. – Или внушим, что он задержался, а остальные уже отбыли. По ситуации разберемся, а прикопать всегда успеем.

– Согласен. – Саво кивнул. – У меня и лопата найдется, а пустых могил на острове – выбирай любую.

Я выразительно на него глянул.

– Это по-любому он всех убил, – шепнул я травнице, когда мы спешной гурьбой покинули класс трансфигурации. – По ходу мы следующие, надо держаться вместе и за ножи, я хуй знает, он меня пугает...

Дурмстранг гудел, но не потому что случилось страшное – все просто, это было пять вечера, еще и близко не отбой. Ученики сновали по коридорам с книгами, шумели в пустых классах, готовя домашние задания. В коридорах собирались группки студентов, безмятежно общаясь или, наоборот, споря до искр из палочек и посохов, и утихая, когда мимо прошли учителя.

– О, не-не-не, а ну-ка! – спохватился я, заметив, что по лестнице из общежитий спускались старшекурсники с метлами. – Куда летать, там гололед! Ингар, скажи!

Ингар кивнул. Старшекурсники, помрачнев, безропотно направились обратно. Еще не хватало, чтоб квиддичная команда, отрабатывая виражи и повороты, облетала замок и увидела на дне пропасти под мостом размазанного в пюре инспектора Зобеля. Темно уже было, правда, темнело здесь рано, но кто знает, вдруг бесстрашная дурмстрангская школота, не так отрабатывая финты и понтуясь друг перед другом и перед девчонками, наблюдающими из окон, ныряли на метлах в пропасть, на самое дно? Я, например, знаю одного мальчика, больше в этих краях известного, как «Лесной нудист-поблядун», который, понту перед дамой сердца и кровным врагом готов был нырять в пропасть даже без метлы.

Теперь в огромном замке предстояло искать профессора Эдегора. Но на сей раз туалеты и закоулки оббегать не пришлось. Харфанг отпер учительскую (таки запертую на ключ). В учительской было ожидаемо пусто, а потому в глаза бросилось сразу – на вешалке не было дорогой дорожной мантии Эдегора. Зато окно было распахнутым настежь и скрипело на ветру.

– Не подходите!

Эдегора мы нагнали у пристани. Интеллигентный эффектный профессор что-то уже понял, когда уже второй инспектор куда-то исчез. Мантия на профессоре древних рун была распахнута и ее полы на ветру развевались и загребали стег вокруг. Свои маленькие очки Эдегор где-то оставил, как оставил и портфель. Он стоял у ступней, которые вели к спуску на берег, выставив руку с волшебной палочкой вперед, но растеряно и быстро ею водил, не зная, в кого целить из толпы, приблизившейся к нему.

– Спокойно. – Харфанг мирно поднял ладонь, впрочем, не выпуская из правой руки посох.

Эдегор стучал зубами не то от холода, не то от страха. Я не сразу понял, чего он испугался, ну, кроме очевидного – двое его коллег по рейду на Дурмстранг исчезли за сутки. Неужели этот холеный дядечка рискнул выглядывать в пропасти тело Зобеля? Или, пока мы по туалетам и общежитиям искали пропавшего инспектора, схрабрился отправиться к озеру и потолковать по душам с озорницами-русалками?

– Дай мне портал отсюда. Обещаю, – выдохнул Эдегор. – Я никому ничего не расскажу.

И вдруг я вспомнил, что Эдегор сам работал здесь и дольше моего. Он знал, что это за остров и как бывает опасен, не понаслышке, не из отчетов и министерских сплетен. Эдегор знал про гудящее проклятьем неспокойное капище в лесу, знал про чертовщину, на которую порой была способна здешняя дикая природа. В это можно не верить, отнекиваться, считать сказками, но только из нагретого министерского кабинета, когда твои собственные дети учатся на дому, а не в этой страшной школе. А когда ты был частью этой школы, когда если не видел, то наверняка чувствовал, что вокруг здесь будто живое, коварное и опасное, ты не забудешь этого ощущения, лишь вернувшись сюда. Даже когда, казалось бы, уже позабыл его.

Интересно, чувствовали ли это остальные учителя? То же, что ощущал я, то же, что наверняка ощущал и Эдегор. Когда небо давит, а лес будто дышит шелестом ветвей и кричит голосами птиц, а земля иногда мелко пульсирует под ногами, будто гигантская грудь от вдохов и выдохов.

Наверняка. Недаром мы все были связаны с Дурмстрангом контрактом, некоторые пункты в котором были, если разобраться, странными. Конечно я не задавал вопросов, когда оставлял свою подпись – уж слишком мне нужно было здесь остаться. Но если задуматься... захотелось контракт перечитать.

– Дай мне портал, Тодор.

Профессор древних рун тяжело дышал.

– Я жалею, что ввязался в эту инспекцию, правда.

– Да уж конечно.

– Если я что-то рассказал... что нельзя, простите меня! Я просто хочу отсюда уйти. Пожалуйста. Вы не можете меня удерживать, я ничего не нарушил, уже давно не связан контрактом.

– Вернемся в замок, – Харфанг протянул руку. – Поговорим.

– Я останусь здесь. Просто. Дай. Мне. Портал.

И то есть ты вот так просто покорно уберешься отсюда, вернешься домой и не побежишь в министерство? Да даже если и так, что, министерство не побежит к тебе с кучей вопросов? Существование Эдегора за пределами этого острова – это гарантированное закрытие Дурмстранга.

Впрочем, Дурмстранг был обречен – и Зобеля, и мракоборца Сандера рано или поздно хватятся.

Харфанг оглянулся на учителей и тяжело вздохнул, все это прекрасно понимая. Я не знаю, что бы сделал на его месте тогда, и позже, обдумывая последствия. Заметка на будущее: никогда, никогда не становиться директором школы магии, чтоб не отвечать за все вокруг, даже за случайности.

Похлопав себя по карманам, Харфанга вытянул обрывки пергаментов, ключ от учительской и сухие мятные листочки. Не отыскав больше ничего подходящего, он скомкал обрывки пергаментов в комок, и произнес:

– Портус.

Набалдашник его посоха покраснел, а комок пергамента, оторвавшись от ладони директора, взмыл вверх и замер. Невесомый, он даже не качался от порывистого ветра. Харфанг шагнул вперед, выставив ладонь, над которой парил портал, и профессор древних рун бросился навстречу, вытянув руку. Но вдруг прямо под Эдегором обвалился край спуска к пристани, раскрошившись, как сухой хлеб. Глухой плеск воды, у скалистого берега прозвучал прежде, чем из чьей-то палочки вылетело заклинание левитации. Харфанг, придерживая тяжелую мантию, осторожно ступил к отбитому краю (под его ногой камни заскрипели и посыпался вниз их песочек) и глянул вниз.

Я, спохватившись, вытянул руку и оттянул директора за рукав от края, мельком заметив, что обвалились как раз верхние ступени, подпирающие выступ.

Все молчали. В повисшей тишине было слышно, как щебечут где-то птицы.

Этому конкретно и всему этому должны были быть объяснения. И они были, только никто в них не поверит. Эта череда роковых случайностей заставила Харфанга надолго засесть в учительской и думать, что теперь делать; Сигрид – еще раз проверить детекторы темных сил, утверждавшие, что все спокойно; Сусану – обходить весь замок с церковной свечой; Ласло – запить, а меня – впервые перечитать контракт, который я подписал не так с директором, как с этим островом.

Контракт был причудливым. Не знаю, был ли его текст таким всегда, либо же его переработал и оставил таким Харфанг, периодически корректируя. Одним из пунктов контракта было то, что я бы при приеме на работу наивным дурачком, который думал только о том, как бы всех обмануть и сойти за учителя истории магии, не понял и всерьез бы не воспринял. Если бы прочитал, а не тупо-глупо подписал свиток, радостный, что не только на работу взяли, так еще и покормят.

Пункт этот был под номером девять, и звучал он так: «Не быть угрозой существования Института Дурмстранг»

И думайте сами, что это могло значить. Я вот думал несколько дней. Пока одним ранним утром мы с директором Харфангом, не сговариваясь, вдруг встретились на старом капище. Под пронзительным взглядом глаз, которые уже устали меня здесь постоянно видеть, я отнял ладонь от каменного диска и медленно выпрямился.

То, что было там, под землей, мирно спало, словно ни разу не потревоженное. В бороздки узоров на каменном диске я чувствовал теплое дыхание и мелкую пульсацию, с которой камень будто то немного тянулся вверх, то оседал вниз, как что-то пластичное, невесомое.

Интересная штука – я все время оказывался на капище по чистой случайности. И в это так же невозможно поверить, как и в случайности, что произошли с инспекционной комиссией.

– Я хотел спросить. – Просто спросить.

Харфанг вскинул брови.

– Что конкретно вы попросили у бога на этом месте пятьдесят лет назад?

Темные глаза директора оглядели покошенные столбы истуканов.

– Защитить Дурмстранг, – произнес директор Харфанг.

Наши взгляды встретились. Мы думали об одном – но все равно нам никто не поверит.

– А мне мама еще говорила, – протянул я невесело, когда мы шли обратно по лесу по протоптанной дорожке мимо отблескивающих на солнце сугробов. – Альбус, иди работать в банк. Там и стаж, и зарплата стабильная, и командировки по всему миру, но нет, поперся в школу, я ж учитель... а не, погодите, сначала я поперся в мафию. Да, оттуда все началось. И знаете, там как-то поспокойней было. Нет, серьезно, если я однажды напишу о Дурмстранге книгу, она будет называться не «История Дурмстранга», а «Остров в форме жопы, с замком в форме хуя», потому что по ходу сверху оно все так и выглядит, вот Боженька на нас и насылает такие несчастья...

Конечно, такое название редактор не разрешил, когда я принес в издательство толстенную рукопись. Да и вообще ему мои названия глав не понравились, мол они оскорбительные и грубые. И вообще непоследовательные, мол, про одного и того же человека одна глаза называется «Лучший мужчина в мире», а другая «Старый подлый пидор», в зависимости от развития наших с ним непростых отношений. Но суть в том, что редактор, вычеркнув треть текста, посчитав, что меня иногда слишком заносит в оскорблениях (тупой сын собаки потому что, ничего меня не заносит) и вполовину не вычитывал строки о Дурмстранге так, как делал это, по ходу написания я. Я старался писать очень осторожно и не нарушать подписанный когда-то давно контракт с этим островом.

Просто на всякий случай.