Глава 199

Расчищенный от завалов кампус Салемского университета напоминал огромный пустырь с немногочисленными оставшимися на территории следами того, что данное место еще совсем недавно было всемирным оплотом магических наук. Когда территорию очистили от каменных глыб, уймы битого стекла, покореженных элементов конструкций и остатков былой роскоши, вроде кусков барельефов, каркасов люстр и изодранных полотен в рамах, это невидимое для не-магов место оказалось просто огромным. И навевающим большую тоску. От знаменитого Салема остались лишь квиддичный стадион, кольца которого виднелись далеко в конце кампуса, и «кусок», иначе не сказать, общежитий. Этот кусок выглядел как узкое прямоугольное строение, чудом устоявшее и сохранившее свою форму, когда гигантский хвост невиданного доселе подземного чудища с размаху опустился и отбил все, что было правее. Фасад уцелевшего общежития был закопченным с прохудившейся и странно наклоненной крышей, с отсутствующими в окнах стеклами, и выглядел донельзя мрачно. Впрочем, ему повезло сохраниться хоть как-нибудь, в отличие от Великой Обсерватории и главного, некогда похожего на старинный собор, корпуса. От обсерватории, когда завалы расчистили, остался лишь фундамент, главный же корпус сохранил торчавшие вверх обломки парадной лестницы, хлипкую с виду часть стены первого и второго этажей и длинный коридор внизу – некогда этот коридор был полностью отделан высокими витражными окнами, ныне же, когда окон не было, он походил на обугленный скелет.

Казалось, в мире не осталось ни единого волшебника, кто бы не знал, что случилось в Салеме той зимой. Снимки разрухи волшебного университета украшали многочисленные газеты, собирались в коллекции и отсылались на выставки. По радио обсасывали тему Салема двадцать четыре часа в сутки: приглашенные эксперты, которые знать ничего не знали и видеть ничего не видели на самом деле с уверенностью последней инстанции выражали свою точку зрения. Слушатели волшебных радио уже терялись в именах экспертов – их голоса казались совершенно одинаковыми, а обсуждаемая тема обычно тоже были одной и той же – «если бы кто-то сделал тогда-то так, а не вот так, то всего бы этого не было!»

Неудивительно, что в какой-то момент от новостей из Салема все устали. Что логично – ну что еще можно высасывать из пальца и чему посвящать пятничный спецвыпуск «Призрака», когда речь о руинах?

– Опять этот Салем, – можно было услышать в любом магазине, когда продавец, цокая языком, щелкал бегунок волшебного радио на первых же нотах очередной передачи-обсуждения.

Люди уставали от плохих новостей, которые и новостями–то уже и не были. Начался январь, а в газетах не появлялось ничего нового. До того момента, как вдруг новости из Салема, которые обещали попасть в вечерние газеты от пятого января, радикально сменили курс с напоминания о том, как все плохо, до внезапно оптимистичных прогнозов.

Итак, утром пятого января на сенсационные известия за воротами Салемского университета собралась толпа. Это были толкающиеся корреспонденты и ругающиеся фотографы, чьи камеры задымили пурпурным дымом всю округу. Вечные противники, они же гиганты печатного дела, старинный «Нью-Йоркский Призрак» и неподкупный «Золотой Рупор» двумя противоборствующими толпами окружили кампус и с неодобрением поглядывали на волшебников из «Манускрипта» – знаменитейшего мирового ежемесячного журнала, который печатался во Франции и затрагивал только самые громкие темы реалий магического мира. С «Манускриптом» не посоперничать – уровни влияния были совершенно другими.

– Блядь, – проскрежетал, закусив губу, репортер из «Золотого Рупора», лишь завидев, какая конкуренция нарисовалась у расчищенного от руин Салема.

Но и акулы пера из «Манускрипта» недолго чувствовали себя на месте непобедимыми.

– Merde, – выругался спецкорреспондент из «Манускрипта», заметив, в толпе лохматые рыжие волосы Розы Грейнджер-Уизли.

А такое грандиозное собрание прессы случилось в Салеме потому, что у этой мрачной истории вдруг появился намек на хороший конец.

– ... оценка состояния места и условий позволила сделать вывод о том, что восстановить Салемский университет после всех разрушений – более чем реально, – заверил краснощекий волшебник, который стоял у некогда главного корпуса перед журналистами. – Департамент инфраструктуры Магического Конгресса Управления по Северной Америке провел ряд необходимых мероприятий, а потому со всей уверенностью я, как начальник данной инстанции, берусь предположить, что у нас есть хорошие шансы полностью восстановить университет к следующему учебному году...

Маленькие глазки начальника департамента инфраструктуры глядели как бы и в объективы камер, но в то же время и как бы выглядывая в толпе того, кто мог сейчас сорвать ему момент триумфа. Как чуял начальник инфраструктуры, что из директора мракоборцев там, у ворот Салема, просто бесы лезут от невозможности немедленно вклиниться в интервью и проорать на всю одно-единственное слово: «МО-О-ОСТ!»

– ... а при должном финансировании мы можем справиться и до лета....

– А-а-а, – мистер Роквелл, не выдерживая, шатал ограду кампуса. – Пустите меня.

– Ты дал президенту Непреложный обет молчать, – напомнил негромко мистер Сойер, дымя сжатой в зубах сигаретой и наблюдая за тем, как впереди проходило важное интервью.

К этому интервью, кажется, готовился не только Уивер из департамента инфраструктуры (на его багровом лице блестела свежая подтяжка морщин), но и весь Вулворт-билдинг. Для начала кампус был расчищен и прибран так, что даже случайную обертку от конфеты из ближайшей по улице мусорки за изгородь не занесло. Кстати об изгородях! Их заменили, убрав неровные оставшиеся части прежнего ограждения, и в кратчайшие сроки накануне установив новенькие: высокие, красивые, с искусно выкованными раскинувшими крылья фениксами. А за сутки до прибытия прессы поступил приказ немедленно отозвать с территории всех неустанно дежуривших мракоборцев.

Хороших новостей не случалось и МАКУСА, очевидно, решил их сделать сам.

– Важным этапом восстановления Салемского университета и основной задачей всех связанных служб считается сейчас обеспечение всех необходимых мер безопасности, – продолжал говорить Уивер. Голос его от холодного ветра и попыток звучать громче казался чуть надрывистым. – Первое, с чего департамент инфраструктуры начал подготовку, это с демонтажа солнечных часов – как видите, их поверхность уже раздроблена, сломана, а значит, ни одно божественное вмешательство не помешает нам навести здесь порядок и вернуть Салему былую, нет, еще большую, славу!

Если бы мистер Роквелл учился в свое время не в американской Ильверморни, а в далеком северном Дурмстранге, там бы ему сказали в первый же день – эти светлые полупрозрачные глаза просто созданы для пакостливых чар, проще называемых «сглазами». Зыркать, чтоб кто-то споткнулся, подмигивать невзначай, чтоб недруга скосила резь в желудке, прищуром заставить оратора заикаться – пакости освоить мог каждый, но поверье было таким, чтоб чем бесноватей глаза глядевшего, тем больше в них таланта подгадить ближнему. Наверное все же хорошо, что мистер Роквелл не учился в Дурмстранге, а то под его взглядом, казалось, голова начальника лопнула бы, как перезревший арбуз.

Мистер Роквелл был человеком не очень компанейским – нет, он не ходил по Вулворт-билдинг в свое время и не искал себе друзей, прекрасно понимая, что приходил каждый день в это здание не для того, чтоб дружить и обзаводиться группой лояльных чиновников в случае чего. Мистер Роквелл был требовательным к себе и окружающим, а потому единственным его условием для того, чтоб мирно сосуществовать в одном небоскребе было добросовестное исполнение волшебниками своих прямых обязанностей. Именно поэтому несмотря на множество разногласий, он уважал Айрис Эландер, и именно поэтому же, несмотря на прошлые нахождения по разные стороны баррикад, сдружился с начальником ликвидаторов проклятий. Эти люди, несмотря на сложность характеров, извечную занятость и сложную специфику, приходили в Вулворт-билдинг не просто для того, чтоб отсидеть рабочий день, поелозить пером по документам и с умным выражением лица отвечать на каждый вопрос фразой «мы в процессе».

Недобросовестным чиновником, к сожалению, не удивить никого, но Тобиас Уивер, который не менее десяти лет уже занимал высокую должность начальника департамента инфраструктуры, был вообще отдельным элементом слаженного механизма. Сложно было вспомнить хоть один проект, из грандиозных и обещанных быть отстроенными в кратчайшие сроки, который под началом этого человека был доведен до конца. Заповедная зона для единорогов, о которой давным-давно судачили в мирные времена – что-то с ней не сложилось. Город-ярмарка Сент-Джемини, превратившийся в могильник, так и остался разваленным пустырем, и работы там не велись спустя столько времени вообще никакие. Грандиозный стадион для квиддича – пока что только собрали деньги и ждали подходящего времени и положения планет. Недостроенный мост через болота к Ильверморни – отдельный виток мифологии МАКУСА. И этому человеку сейчас вверили знаменитый Салем. И этот человек так уверенно рассказывал о достижениях департамента инфраструктуры за этот короткий с момента катастрофы срок, будто совсем не боялся потом, спустя год, краснеть и блеять оправдания, почему опять ничего не получилось.

И, разумеется, никем не уточнялся тот момент, что глубокий разлом на каменном диске солнечных часов был результатом не находчивости департамента инфраструктуры, а усилий капитана мракоборцев и чемпиона Северной Америки по суете.

А Уивер вещал, обводя кампус рукой, словно в его фантазиях университет был уже отстроен и отделан золотом и пышной лепниной, богаче и краше, чем был.

– Также планируется заключить соглашение с ассоциацией гоблинов. Вместо солнечных часов мы общими усилиями возведем новый мемориал в память о трагических событиях этого города в прошлом и в настоящем...

Речь была очень проникновенной, и, наверняка начальник департамента инфраструктуры МАКУСА стал бы героем этого дня и ближайших новостных сводок, если бы чудом уцелевший кусок парадной лестницы главного корпуса за его спиной вдруг не рассыпался, а часть стены, придерживаемая заклятиями, не рухнула, как карточный домик. В поднявшемся облаке были и пурпурного дыма, который тянулся от волшебных камер, на миг пропало из виду все, что должно было попасть на первые полосы сегодняшних газет.

Стоявший поодаль у изгороди мистер Роквелл медленно повернул голову. Начальник ликвидаторов Сойер, затушив сигарету о фонарный столб, отвел взгляд своих разных глаз в сторону, будто его крайне заинтересовал затянутый тучами небосвод. Правый глаз Сойера был карим, левый – зеленым с желтоватым отливом у зрачка, и вот уж где старые поверья попали в цель – Сойер умел зыркать пакостями, как говорится.

На том минута славы начальника департамента инфраструктуры закончилась.

– Слушай, ты не Дурмстранг случайно заканчивал? – полюбопытствовал мистер Роквелл.

Сойер фыркнул.

– Нет, Хогвартс. Не надо винить школу в том, что она учит сглазам. И вообще это был не я, оно все на соплях держалось.

Улыбался Сойер недолго – фактами из биографии разбрасывался редко и осторожно. Судя по тому, как сомкнулись его губы, расчерченные старым шрамом, а разные глаза сосредоточили взгляд, который перестал быть шутливым, с лихим прищуром, альма-матер Сойера была темой у самой грани тайны его личности.

«Хогвартс? Как ты там очутился? Неужели британец?» – мигом вспыхивали вопросы в голове мистера Роквелла, изо всех сил делавшего вид, что не заметил в словах Сойера ниточки, за которую надо бы ухватиться. – «Нет, вряд ли, или переучился на чистейших техасский диалект»

Это не Элизабет Арден, английский которой до сих пор звучал, как из «Аббатства Даунтон» – вычислить британцев всегда было просто, достаточно просто попросить «подозреваемого» произнести слово «вода», но с капитаном Арден эта проверка оказалась бесполезной. В ней национальная принадлежность проступала моментально и даже если она молчала – достаточно было американцу при ней произнести слово «вода», и Элизабет менялась в лице.

– Очевидно, Уивер должен теперь разделить с тобой бюджетные средства за моментальный демонтаж, – усмехнулся мистер Роквелл, ничем не выдав то, что подловил Сойера на крупице его скрытого завесой тайн прошлом.

Журналисты, быстро потеряли интерес к рухнувшим остаткам главного корпуса Салема, особенно когда Уивер, надо отдать ему должное, суетливо крутился и, извинившись, немедленно отправился лично, наметанным глазом инженера-строителя оценивать состояние объекта. И так же быстро направили свое внимание на тех, кто отвечал непосредственно за безопасность на этом самом объекте.

Общаться с прессой мистер Роквелл не любил по ряду причин. Во-первых, он не переносил запах дыма из волшебных камер – их пурпурный дым пах жженой пленкой и ржавчиной. Во-вторых, его фразы часто оказывались вырванными из контекста, не так понятыми и раздутыми в совершенно другой виток сенсации. И, в-третьих, должно будет пройти еще лет двадцать, не меньше, чтоб мистер Роквелл, оказываясь окруженным репортерами, не чувствовал себя так, будто эти люди, спрашивая вообще о другом, так и норовят приоткрыть завесу интимной стороны его жизни.

Ах, и еще четвертое. Последние пятнадцать лет директор штаб-квартиры мракоборцев выглядел одинаково. Еще лет пять, и это будет казаться странным и может породить ряд нехороших теорий в желтой прессе.

– Уивер, оставляя все наши с вами недомолвки... Вы сами верите в то, что наобещали на весь мир?

В людном холле Вулворт-билдинг было шумно. Начальник департамента инфраструктуры не расслышал, о чем его спросили, но знал наверняка – это за спиной что-то там снова выплюнул нелестное в его адрес мистер Роквелл.

– У вас большой талант не видеть ничего дальше своего носа, Роквелл, вам говорили?

Мистер Роквелл удивленно вскинул брови.

– Только дебилы, а что?

– А то, дорогой... коллега, что если у вас на этаже нет ни порядка, ни перспектив, то не применяйте это ко всему Вулворт-билдинг. Мой департамент и многие другие службы смотрят вперед, а не... – Уивер вдруг изменился в лице. – Как вы меня назвали?

Но в шумном холле, где гудела очередная путаница с почтовыми посылками, мистер Роквелл его не услышал, направляясь в штаб-квартиру на предпоследнем этаже.

Январь начал не только отсчет очередного наступившего, несмотря на все злосчастные прогнозы ясновидящих шарлатанов, года, но еще и череду тяжелых мыслей в голове директора мракоборцев МАКУСА. Началось все с того, что накануне таким ранним утром, что за окном была скорее еще ночь, чем рассвет, мистер Роквелл отключил пиликающий будильник, привычно оделся на пробежку, опустился на край кровати, посидеть буквально пару секунд, и понял, что сегодня никуда идти не хочет.

Штаб-квартира мракоборцев переживала не лучшие времена – по опыту мистера Роквелла, она пустела уже в третий раз. На полке в его кабинете собирались ожидающие подписи заявления, пустели рабочие столы в общем зале, скапливались горы неразобранной почты и мигал огнями вызовов волшебный макет. Людей не хватало. Были времена и хуже, когда прежние мракоборцы, неготовые к тому, что инферналы однажды станут реальной угрозой, а не страшной сказкой откуда-то издалека, массово увольнялись и не дожидались выходных пособий. По крайней мере, те, кому удалось выбраться из могильника в Коста-Рике живыми. Времена были тогда похуже, чем сейчас, столько лет спустя: Роквелл помнил, как ходил по пустому общему залу один, но не помнил, как тогда со всем этим справился. Кажется, тогда он был на десяток лет моложе, и, по ощущениям, на три десятка лет бодрее.

Сейчас, по состоянию на январь, дела были плохи, но не так, как когда-то. Мракоборцев не хватало, но самые крепкие и выносливые остались. У ликвидаторов, правда, была катастрофа – их осталось после всех похорон и быстрых увольнений к январю в штате четверо, но ведь Роквелл помнил и времена, когда такой службы, как ликвидаторы проклятий в Вулворт-билдинг не было вообще. Проклятьями занимались все те же мракоборцы, опыта которых часто бывало недостаточно, чтоб останавливать действие сильных темных чар. Так что все, что было так плохо сейчас: нехватка людей, гнетущая неизвестность, враг, с которым никто и никогда не сталкивался, нависшая опасность и множество людей вокруг, требовавших ответов, действий и решений – это все было не ново, и мистер Роквелл знал, бы точно с этим всем справился бы снова. Но только будь он хотя бы немного моложе. Опыт тащить на себе было уже слишком тяжело. Наверное, не дураки придумали эту пенсию, выход на покой и отход от дел. Иногда вовремя уйти – это лучшее, что можно сделать, когда пик карьеры уже не открывает захватывающие горизонты, а больно тычет в натруженную спину. Быть может, это место в полутемном кабинете на предпоследнем этаже Вулворт-билдинг нуждалось в ком-то моложе, энергичнее и не зацикленном на одном? Быть может, кто-нибудь справился бы с навалившимся комом лучше и быстрее, увидел бы то, что не видел в упор замыленный взгляд нынешнего директора мракоборцев?

Традиционно за месяц до своего очередного дня рождения мистер Роквелл задумывался о том, что на пенсию следовало уйти в свои сорок шесть, а не вот это все. Зачем, ради чего?

Что ж, было чем похвастаться – службу ликвидаторов проклятий создал и выделил в отдельную единицу, подчиненную штаб-квартире мракоборцев, именно мистер Роквелл, пройдя через все круги ада согласований, одобрений и сомнений вышестоящих инстанций. Это было достижение. Удивительно, но других достижений за свой стаж мракоборца, неумолимо приближавшийся к сорока годам, мистер Роквелл припомнить не мог. Не то, чтоб это его волновало...

– Почему, – протянул он вдруг в один из январских вечеров в опустевшей штаб-квартире, повернув голову в сторону капитана Арден. – Я попал на карточку шоколадной лягушки?

Капитан Арден не спала трое суток с этим экстремальным графиком работы, но все равно вызвалась в свободный вечер навести в шкафу с папкам «нормальный порядок» и как раз чертила на грифельной доске систему, которая бы позволяла расставить папки одновременно и в алфавитном порядке, и по дате заполнения последних подшитых документов, и по цвету самих папок. Если бы капитан Арден была подкована в понимании человеческих чувств больше, чем в соблюдении прописанных канонов регламента, она бы наверняка задумалась о том, что начальник в это сложное время, требующее от него опять и снова решений, ответов и прогнозов, оказался вдруг на перепутье долга, правил и своей личностной свободы. И ему, на миг стершему границу, нужно было сказать что-то ободряющее, но Эл была честной, как свинья, и деревянной, как столетний дуб, а потому, вообще не задумавшись о причинах такого внезапного вопроса, ответила просто:

– Потому что вы – великий волшебник.

Мистер Роквелл за ее спиной фыркнул.

– Это, в твоем времени, было сколько? Семь лет назад? Восемь? Чего я добился восемь лет назад такого, что попал на карточку от шоколадной лягушки?

Эл, оторвавшись от доски, на которой пестрили стрелки и зарисовки полок шкафа, нахмурилась.

– Ваша карточка была очень редкой. Тяжелее получить было только, пожалуй, Королеву Вампиров. Я ее так и не нашла. Не то, чтоб я охотилась все детство на карточку с вами, но если бы Мисси Валентайн мне тогда ее не подарила, пожалуй, я бы выждала удобный момент, чтоб начать угрожать ее семье.

– Ты всегда была немного маньячкой, да, Элизабет?

– В каком смысле?

Мистер Роквелл закатил глаза.

– И что это значит? – допытывался он. – Редкая карточка?

– Вы никогда не собирали карточки от шоколадных лягушек? – удивилась Эл.

– Нет. Это занятие для малышни.

«Eins» – в тишине пророкотал жестко в голове мужской голос в так того, как Эл медленно повернула голову. – «Hier kommt die Sonne»

Почему-то в голове мистера Роквелла именно с такими звуками происходило пробуждение из верного капитана Арден своевольной злобной баронессы. Ох, на тонкий лед ступил директор мракоборцев! На такой тонкий, что он аж хрустел уже под ногами дерзко протоптавшегося по всем струнам души баронессы Элизабет.

– Занятие для малышни? – Эл прищурилась и сжала губы в тонкую линию. – К вашему сведению, коллекционирование вкладышей от шоколадных лягушек занимает тридцать седьмое место из «Топ-сорок самых популярных хобби волшебников» по статистике от две тысячи сорок восьмого года, на минуточку, если вам это о чем-нибудь говорит.

– Я не сомневаюсь, – улыбнулся мистер Роквелл.

– К вашему сведению, коллекционирование вкладышей от шоколадных лягушек давно перешагнуло порог невинных юношеских забав. Если бы я догадалась захватить с собой из будущего свою коллекцию, то мое имя вошло бы в историю. Я была бы Той-Кого-Нельзя-Называть среди коллекционеров всего мира, потому что мое собрание карточек от шоколадных лягушек достойно отдельного музея – я собрала шестьсот шестьдесят четыре карточки из шестьсот шестидесяти шести существующих в во всем мире, и это вам не хухры-мухры, это битва за мировое господство в области коллекционирования вкладышей. Девять моих слуг умирали от диабета, когда были вынуждены есть шоколадных лягушек, и я смотрела в их глаза, полные мук, видела, как выпадали их зубы из перепачканных шоколадом ртов, и приказывала не останавливаться, пока я не получу свои недостающие для полной коллекции две карточки. Язвы на лицах моих гувернанток лопались гноем, беззубые рта жевали кровавыми деснами очередную шоколадку, и каждая пролитая слеза приближала меня к сбору всей коллекции. Две карточки, – прошептала Эл, прищурив блеклые глаза, полные ледяного спокойствия. – И сейчас, в этом времени, я с нуля собираю всю коллекцию. За два шага от победы. Вы думаете, я шутки шучу? За два шага от триумфа над всемирным сообществом коллекционеров. Я так и не собрала две жалкие карточки: Королева Вампиров и Герпий Злостный.

Мистер Роквелл и не заметил, как вжался в свое кресло от проникновенной речи бывалой коллекционерки картонных вкладышей из шоколадных сладостей.

– И хотя в этом времени вряд ли появится карточка Королевы Вампиров и станет легендарной, на всякий случай, если вдруг Вэлма Вейн станет достаточно опасной кровожадной людоедкой, чтоб вселять ужас, и удостоится карточки, мы ведь сможем по правительственным каналам получить лягушку с ее вкладышем раньше других?

– Это первое, что мы сделаем, когда Вэлма Вейн выйдет из-под контроля и съест половину Нового Орлеана, пробьем тебе карточку с ней, – с неприкрытой иронией произнес мистер Роквелл, качая головой.

– Значит, мне осталось найти только вкладыш с Герпием Злостным. – Иронии Эл не понимала никогда.

Мистер Роквелл уже и забыл, зачем завел разговор в русло коллекционирования карточек от шоколадных лягушек. И уж точно затолкал мысли о пенсии глубоко и надолго, ведь его правая рука, она же капитан Арден, была, как это помягче сказать... с ебанцой. На такую оставлять безопасность страны было опасно.

– Короче говоря, – невесело протянул мистер Роквелл. – Когда я подарил тебе на день рождения альбом для коллекционирования карточек, я не прогадал.

– Вы наполнили мою жизнь смыслом. Снова, – отчеканила Эл. – Я умру за вас, и убью любого, кто не согласиться сделать того же добровольно.

Мистер Роквелл задержал на ней красноречивый взгляд.

– И все же не интересно. – После нескольких напряженных минут тишины произнес мистер Роквелл снова. – За какие такие заслуги я попал на карточку в твоем времени? За то, что об меня сломали зубы инферналы, когда обгладывали на могильнике?

– Вполне возможно. Вы же сами говорили, что у вас стальное колено.

Мысли о том, что кому-то в этом здании лечиться и отдыхать нужно больше, чем ему самому, держали мистера Роквелла на плаву несколько следующих дней. Вплоть до того утра, когда Салем нагнали журналистов, объявлять хорошие новости – уже предвкушая, как от него будут требовать невозможную гарантию того, что с подземной богиней в кампусе покончено навсегда, мистер Роквелл ощущал свое полнейшее бессилие и усталость. Которые снова связал с возрастом – еще бы несколько лет назад у него бы были и силы, и желание возразить всем тем, кто считал иначе.

Усталость накапливалась, и в какой-то момент ее стало больше, чем способно было в себе удерживать человеческое тело. Вдобавок в тот день мироздание явно издевалось, проверяя мистера Роквелла на последние ресурсы.

– Мистер Даггер, – произнес директор мракоборцев, глянув на подчиненного поверх развернутого свитка. – Надеюсь, когда вы станете признанным прозаиком, вы хоть иногда будете вспоминать меня?

Даггер, не понимая, комплимент это был его отчету или нет, просто отвел взгляд, разглядывая стену. Мистер Роквелл снова углубился в чтение:

– Когда хмурое небо, раздирая алым вкраплением заката конец еще одного бессмысленного дня, потемнело, каркающее над нами воронье предвещало конец не только лишь дня, но и чего-то куда более весомого в радиусе трехсот метров от метки портала, но одновременно и такого ничтожного, словно песчинка, в необъятных просторах Вселенной. – Мистер Роквелл выразительно вытаращил глаза на миг. – Воздух пах тленом бытия, продирающим замутненное истиной сознание, но что есть истина и кто есть мы, считающие ее сутью и смыслом...

Не сдержавшись от экспрессии, пропитавшей пергамент с отчетом, мистер Роквелл отпил из кружки, в которой вкус бурбона перебивал вкус остывшего горького кофе.

– Капитан Э.А. Арден была в тот вечер особенно мрачна, – прочитал мистер Роквелл дальше. И поднял взгляд. – Как вы это поняли, мистер Даггер? По петле из веревки, которую она крутила, коротая ожидание в засаде?

Даггер багровел, уже жалея, что вообще взялся за перо.

– ... что оказалось предвещающим символом того, с чем нам довелось столкнуться минутами позже. Сделка по продаже фальшивых, как наши надежды на лучшее, детекторов темных сил, закончилась обнаружением нами в доках тела глубокого старца шестидесяти лет.

Мистер Роквелл опустил пергамент и принялся медленно сматывать отчет в трубочку.

– А как вы раньше экспертизы поняли, что глубокому старцу в доках шестьдесят лет? Рядом с ним были паспорт, палки для скандинавской ходьбы и моток пленки для парника с огурцами?

Даггер чуть съехал по спинке стула вниз под тяжелым ледяным взглядом.

– Ну, в том смысле... он не горяч. Плохо выглядел.

– Конечно, не горяч и плохо выглядел, дед трое суток в доках лежал, остыл уже, скукожился.

– В том смысле, – Даггер обливался семью потами. – Что возраст – это цифра.

– А слово – это буква, молодец, Даггер, – процедил мистер Роквелл. – Иди, наложница, готовься, сегодня остаешься на хальвет.

И, мотнув головой, словно надеясь выбросить из нее ненужную память о сериалах, которые он не смотрел, спрятал отчет в ящик стола.

Казалось, день уже приближался к своему завершению, но на часах было всего десять утра. День продолжал издеваться над директором мракоборцев со всей изысканностью отборнейшего мерзавца:

– Вы поприсутствуете на конференции молодых энергичных управленцев для клуба дебатов Ильверморни? – на винтовой лестнице его поймала бойкая ведьмочка из административного департамента.

Мистер Роквелл оглядел ее мученическим взглядом сверху вниз.

– Пока я туда дойду, клуб дебатов Ильверморни уже окончит школу и устроится на работу.

И когда уже казалось бы, устраивать ему сегодня еще более эпичное испытание на прочность судьба не могла, потому что это бесчеловечно, мистер Роквелл спустился в холл, традиционно поторопить проверку почтовых отправлений, когда увидел – дверь, которая вела на подземную парковку, распахнулась, когда ее толкнул массивный набалдашник волшебного посоха, и в Вулворт-билдинг вошло древнее зло.

В посылке, которую забрал мистер Роквелл, было что-то хрупкое – в его судорожно сжавшихся руках смялся плотный картон коробки и хрустнуло ее содержимое. На хруст, ничтожно тихий в шумном холле, или на сладковатый запах зова Матиас безошибочно отыскал в толпе кровного врага всей своей жизни и прищурился. Мистер Роквелл тоже прищурился. Нелюбовь была взаимна. Пока что непонятно, какого мнения директор мракоборцев был об интеллектуальных способностей нового ликвидатора проклятий на своем этаже, но судя по мелькнувшему на лице разочарованию, явно надеялся, что Матиас потеряется где-нибудь по дороге.

В кабинете мистера Роквелла кипело такое напряжение, что, казалось, первый, кто рискнет войти, погибнет на месте от витающей в воздухе дымки Смертоносного проклятия. Было слышно, как за дверью ритмично стучала рама – это капитан Элизабет Арден, никому ничего не объясняя, билась головой о стену.

Сойер, который должен был сразу же забрать Матиаса в башню и, желательно, закрыть там, предварительно посадив на цепь, как назло отбыл на срочный вызов. Проводить собеседование, как в старые добрые времена, пришлось Роквеллу. И тот вдруг задумался о том, что в его власти сейчас мальчишку завалить и развернуть домой.

Несмотря на возраст, Роквелл был порой наивен, как малое дитя.

– Что вас привлекает в перспективах государственной службы на должности ликвидатора проклятий? – когда бы еще мистер Роквелл, подглядывая в свиток, задумался о том, насколько идиотские вопросы иногда звучали во время собеседования.

– Медицинская страховка и власть. – Матиас знал, что врать на собеседованиях нельзя.

В голове мистера Роквелла звонким сопрано визжал здравый смысл, но рука, сжимавшая перо, сама сделала пометку напротив графы личных качеств кандидата, быстро записав слово «честность».

– Почему я должен нанять вас?

– А там че, очередь за дверью на этаж не помещается? – Матиас вскинул бровь.

Мистер Роквелл так сильно сжал перо, что проткнул его заточенным кончиком пергамент.

– Аттестат принес?

Матиас с готовностью протянул папку с документами.

– Только не потеряйте.

– Не потеряю, – прогнусавил мистер Роквелл. – Береги, как зеницу ока, второй такой тебе вряд ли дадут.

Оба пышущих друг на друга ненавистью упертых барана прекрасно понимали – с той ситуацией, которая сложилась на этаже мракоборцев после дня зимнего солнцестояния, кандидатами не разбрасываются. А ликвидаторов проклятий даже не собеседуют – их сразу оформляют и отводят к Сойеру в башню, пока передумать не успели. Да, за мальчишку из Дурмстранга поручился Сойер, веривший, что подучить немного, и будет дело, мол, всяко лучше, чтоб по каменным кругам под присмотром лазал, раз уж его туда тянет, как магнитом. И в этом был свой смысл, и мистер Роквелл даже был согласен, но чем ближе был этот проклятый день вступления недоучек из Брауновского корпуса в опаснейшую должность, понимал – нет, это была плохая идея.

Потому что получится ли выстроить с Матиасом границу субординации, за которую строго нельзя заходить? О-о-о, нет, щас это угнетенное национальное меньшинство будет ходить по Вулворт-билдинг и жалостливо всем рассказывать, как его отца из семьи увели. А, зная Матиаса и его умение втираться в доверие к одиноким возрастным женщинам, завтра весь административный, он же рассадник слухов и сплетен, будет говорить о том, как это именно Джон Роквелл был автором идеи бросить маленького больного Матиаса в дождь на остановке, разлучить его с отцом, и вообще он его избивает до сих пор, кабанчика маленького, ни в чем не повинного, удостоверением продажного чинуши прикрываясь.

Опять же, за этим мальчишкой придется приглядывать, потому что он дурной до горя – первым к инферналам полезет, первым нос в проклятые артефакты сунет, и уж точно самым первым будет у каменного святилища скакать. Однажды удача перестанет любить его, но это случится гораздо раньше, чем безмозглый храбрец поймет, что надо быть осторожнее. Не желая взваливать на себя еще больше ответственности, мистер Роквелл подло пытался провалить собеседование с кандидатом на вакантную должность.

– Рекомендация формы А-25 с подписями и печатями есть?

– Там же, – ответил Матиас. – В двух экземплярах, и отсканирована на телефоне в электронном виде. Так что, если потеряете, я вернусь.

И сощурил черные глаза, как бы предупреждая – замысел разгадан, а к собеседованию соискатель подготовлен лучше, чем к чему-либо в этой жизни.

– Рекомендательное письмо из Брауновского корпуса?

– На трех листах, подписано профессором Вонг.

«Предательница», – Мистер Роквелл стиснул зубы.

– Характеристика от декана?

– Там же.

Мистер Роквелл вытянул лист из стопки документов.

– Почему лист помят и заклеен?

– Декан сказал, что скорее съест эту бумагу, чем подпишет для меня. И вот я здесь.

Взгляды встретились. Показалось или нет, но губы мистера Роквелла на кратчайший миг растянулись в косой ухмылке.

– Раннее поступление на службу не отменяет необходимость окончание обучения.

– Это кто сказал?

– Это я сказал, – мистер Роквелл поднял взгляд над пергаментами. – Тема дипломной работы?

«Тебе конец, мальчик», – ликовало все внутри.

– Социально-правовая защита детей, отцы которых ушли из семьи, – процедил Матиас, сверля взглядом ненавистное лицо перед собой.

Мистер Роквелл вскипал.

– Стихотворение, – и прошипел финальное. – Выучил?

Матиас кивнул.

– Рассказывай.

Противника мистер Роквелл явно недооценил.

– Достаточно, – и жестом оборвал его на конце первого четверостишья

– Я принят? – обрадовался Матиас.

– Еще нет.

– Тогда кто ты такой, чтоб мне приказывать, слушай стих дальше, я учил всю ночь, – прорычал Матиас.

Он раскрыл было рот, чтоб принципиально рассказать стихотворение про эти ебучие колокольчики, которое выучить было сложнее, чем стать анимагом, как вдруг задрал голову и впился немигающим взглядом в потолок.

Мистер Роквелл тоже глянул на потолок, после того, как минутная пауза, мало похожая на вспоминание забытой строчки, затянулась.

– Что?

– Там ваше имя, – прошептал Матиас.

Мистер Роквелл опешил.

– Где?

– Сверху. Сказал кто-то, что вы можете мешать.

Снова взглянув вверх, на темный потолок, под которым сияли висевшие в воздухе заколдованные свечи, мистер Роквелл и сам зашептал:

– Ты можешь слышать, о чем говорят этажом выше?

Матиас, не сводя глаз с потолка, закивал.

– Я могу слышать, о чем по телефону говорит женщина, которая переходит дорогу в двух кварталах отсюда, – прошипел Матиас. – Допишите это, да, к моим личностным качествам.

– Да ладно. – Мистер Роквелл аж напускную серьезность растерял на миг.

А еще в личностных качествах стоило записать – потенциальный ликвидатор проклятий был вампиром, который этого не скрывал. И обладал воистину уникальными способностями. Нет, обостренными чувствами и реакциями организма мистера Роквелла было не удивить – он знал, что это бывает, но только когда приближалось то время, когда оттягивать особый голод было уже невозможно. Но Матиас не выглядел «голодным», хотя из его приоткрытого рта виднелся ряд крепких острых зубов.

Матиас выглядел хорошо – на его красивом лице ничего не отражало ни тошноты от всех запахах мира, ни неприятных ощущений в пустом желудке, ни намека на лихорадку в виде воспаленных глаз и липкого пота на землистой коже.

– А как... Погоди.

Мистер Роквелл снова глянул вверх. Этажом выше, прямо над ними, был президентский кабинет. В котором сейчас происходило обсуждение чего-то о директоре мракоборцев, которого на это совещание приглашать то ли забыли, то ли не стали. Поймав взгляд Матиаса, мистер Роквелл кивком и взглядом вверх указал продолжать.

Минут с пять сидели в кабинете молча. Совещание закончилось, и это было ясно по тому, как Матиас заговорил:

– Там было трое, одна из них женщина. Они говорили про проект какого-то стадиона.

– Чего-чего?

Вот это вообще было не тем, что мистер Роквелл, придумавший с тройку вариантов сверхсекретных переговоров, ожидал услышать.

– Стадиона? Ты хорошо расслышал?

– Да, – уверил Матиас, немного оскорбившись. – Мой английский не настолько плох, чтоб спутать слова «стадион» и... ну типа «хуй».

Мистер Роквелл лихорадочно думал.

– И что еще?

– Они ждут какой-то проект стадиона, чтоб показать его в Конгрессе в марте. И важно, чтоб вы об этом не узнали, потому что «выражение вашего лицо отгоняет все перспективы» и «снова запугает конфедерацию».

И хотя совещание наверху закончилось, и больше не было слышно ничего, мистер Роквелл снова глянул в потолок.

– Пятый этаж, административный департамент, – и проговорил, придвинув к Матиасу стопку его бумаг. – Иди оформляться.

– Я принят? – просиял Матиас.

– Иди, иди, – поторопил мистер Роквелл, что-то спешно записывая на пустом листке бумаги. – Как только Сойер вернется, он вышлет вдогонку документы.

– Все, я понял.

Матиас вскочил на ноги, в охапку забрал бумажки и бросился за дверь. И заглянул снова, спустя секунду.

– А че потом? Куда потом? Есть че по святилищам?

Мистер Роквелл поднял взгляд.

– Когда «потом»?

– После административного.

– После административного – домой.

Матиас нахмурился.

– Почему?

– Потому что это административный, – пояснил мистер Роквелл, макнув перо в чернильницу. – Этот департамент обслуживает все волшебное население Северной Америки по тысяче и одному разному вопросу. Бегом иди на пятый этаж, занимай очередь, если повезет...

Он взглянул на настенный календарь.

– К концу следующей недели справишься.

– Че?

– Давай-давай, иди, а то у них скоро перерыв на обед, и час очереди потеряешь.

Матиас, явно не того ожидая от своего первого дня в штате ликвидаторов, вышел в общий зал мракоборцев. Впрочем, растерянность его быстро сошла на третий план после осознания грандиозных перспектив и...

– О, капитан! – черные глаза распахнулись и засияли. – Капитан!

Капитан Эл Арден, багровая и нервная, наивно надеялась, что успеет скрыть себя Дезиллюминационными чарами, но ее белый затылок, исчезнувший у высокого книжного шкафа, не остался незамеченным.

Забежав в лифт, Эл судорожно нажимала на все кнопки, подгоняя кабину побыстрее спуститься вниз, но лишь уткнулась лбом в холодную стенку, когда в почти что закрывшиеся двери просунулся волшебный посох. А следом, рывком распахнув двери лифта, который жалобно скрипнул, вошел Матиас, встал рядом и нажал на кнопку пятого этажа.

– Меня взяли, – сообщил он.

– Поздравляю, – уныло кивнула Эл с ощущением, как ее жизнь съезжает по крутой горке на самое дно.

– Спасибо. Еду. Оформляться.

– М-м.

Лифт медленно спускался вниз.

– Так че, когда заканчиваешь сегодня? – Матиас скосил взгляд. – Можем там... уточек покормить.

– Я сегодня дежурю в ночь, – отрезала Эл.

– Так и я по ходу в административном задержусь надолго. Ну огонь, из окна хлеб голубям побросаем, я с тобой подежурю.

Эл стиснула зубы.

– Но это не точно, – снова сказала она. – Я могу поменяться с кем-нибудь. В зависимости от того, приедет ли сегодня в новую квартиру мастер, собирать мне шкаф...

Матиас резко нажал на кнопку. Лифт покачнулся и остановился между двадцать седьмым и двадцать шестым этажами.

– А нахера тебе мастер? А че ты мне не позвонила? Я б подъехал, закрутил бы тебе гайки, подтянул петли... в смысле, не тебе, шкафу, ну ты поняла.

– У меня нет твоего номера.

– В смысле, я тебе двадцать девять раз звонил, ты, наверное, не слышала...

– Правда, – произнесла Эл деланно добродушным тоном. – Не стоит, я сама справлюсь. Спасибо.

Матиас поджал губы.

– Эл, между нами че-то происходит, но я пока не понимаю, че. Понимаешь?

Эл оглядывала люк на потолке кабины лифта, гадая, сможет ли выбраться и по тросам добраться до холла.

– Нам по судьбе написано, по Зодиаку разложено, а ты выебываешься. У тебя кто-то есть?

«Господи, что он хочет?!» – хотелось визжать бедной Эл, которую жизнь к такому не готовила.

– Н-нет.

– Ну все, теперь есть. Давай короче, в шесть за тобой зайду, соберем тебе шкаф, похаваем и пока достаточно: ты не автобус, я – не пассажир, никто никуда не спешит, везде успеваем.

Эл ударила ладонью по панели управления, вжав в нее сразу несколько кнопок. Лифт снова со скрежетом поехал вниз.

– Послушай, – прошипела она глухо и раздраженно. – К сожалению, нам работать вместе. Отстань от меня. Ты что-то себе надумал, но ничего не было, и...

– В смысле «не было»?

– Мы всего один раз случайно поцеловались, это ничего не значит.

– Один? Четыре, капитан.

– А ты прям считал и время засекал, да? – ледяным тоном процедила Эл.

Матиас закатил глаза.

– Так а че не так? – недоумевал он. – Отлично все было, что началось?

Лифт остановился вдруг и звякнув открывшимися дверями, запустил в кабину троих волшебников с шестнадцатого этажа. Матиас замолчал, но так и дышал негативом в спины незнакомцев, не сводя взгляда с настойчиво игнорировавшей его компанию Эл. До пятого этажа, где располагался административный департамент, доехали в гнетущей тишине. Когда же лифт остановился на пятом этаже, Матиас сумел пройти от распахнувшихся дверей лишь три шага, прежде чем уткнулся в огромную гудящую очередь, тянувшуюся далеко за пределами коридора, над которым тяжелел арочный указатель «Административный департамент».

– Удачи, – злорадно улыбнулась Эл обернувшемуся на нее новичку, в глазах которого искрило полнейшее недоумение, что происходит.

И нажала на кнопку лифта, чтоб закрыть двери.

На предпоследнем этаже небоскреба мистер Роквелл, так и не покинувший свой кабинет и даже внимания не обращающий на то, что край его стола завален бумагами, которые появлялись сами и настойчиво требовали внимания, лихорадочно думал. Подумать было над чем. Во-первых, стоило взять в привычку использовать в своем кабинете Заглушающие чары всегда, а не только лишь когда разговор обещал быть приватным. Во-вторых, стоило понять, на какой радиус действительно распространялся талант слышать всякое в этом здании – мальчишка еще вряд ли догадывался, что подслушивать может быть опасно. В-третьих, было интересно, как с такими способностями мальчишка еще не сошел с ума от постоянного шума в голове. Но это потом. Сначала нужно было разобраться с тем, что было подслушано совершенно случайно из кабинета президента Локвуда.

– Что за дела со стадионом? – Мистер Роквелл поднял взгляд.

Источник информации, который сидел напротив на диване, покручивал трость и выглядел задумчивым. Заготовленных ответов у него явно не было.

– Понятия не имею, – признался Иен Свонсон, который не жалел особых привилегий своей должности, открывавших доступ к каминной сети внутри Вулворт-билдинг, чтоб посекретничать. – Откуда слух?

– Это не слух. – Мистер Роквелл упер руки в край стола. – Это сегодня утром, буквально полчаса назад, у президента Локвуда проходило совещание на троих. Сам Локвуд и, предположительно, Айрис и Уивер из инфраструктуры. Хотят проект какого-то стадиона, срочно, чтоб к марту представить Конгрессу.

– Проект стадиона... ты думаешь...

Роквелл развел руками. Свонсон, потерев переносицу, хмурился.

– Насколько я знаю, идея фикс с Чемпионатом мира по квиддичу заглохла в ходе этого переполоха с каменными кругами и разрухой в Салеме, – протянул он.

– Я тоже так думал, и, по ходу, рано радовался. Сегодня утром Уивер с подачи высшего руководства объявил о том, что к первому сентября Салем отстроят...

– Ты же понимаешь, что это бред?

– Да, но он закинул удочку. И тут же этот разговор о стадионе. У меня устойчивое ощущение, что курс сейчас направлен на то, чтоб заверить международную общественность в том, что опасность миновала и все под контролем.

Мистер Роквелл нахмурился.

– Это позывные стиля Айрис. Какие у нее шансы выиграть будущие выборы?

Свонсон задумчиво покачал головой.

– Сложно сказать. Зависит от того, как Локвуд закончит свой президентский срок. Но, понимаешь, какое дело...

Он взял подлетевшую к нему кружку, в которой плескался разбавленный сливками кофе.

– Салем – это не просто универ. Это один из безотказных инструментов регулярного наполнения казны. Это инвестиции, гранты, финансирование разработок, благотворительность, а еще это планка престижа. О Салеме можно говорить многое, я сам чуть не чокнулся, когда его окончил в итоге. Но Салем есть Салем – получить его диплом и затесаться в его лекционных залах, это правила хорошего тона среди чистокровной элиты. За лучшее образование своих юных дарований мир готов платить МАКУСА огромные деньги. То, что Уивер с подачи президента и, разумеется, Айрис, заявит о том, что Салемский университет вот уже восстанавливаем и откроем в кратчайшие сроки, это был вопрос времени.

– У нас нет ни единой гарантии, что там безопасно.

– Да, Джон. Поэтому готовься – на тебя и твоих ребят насядут плотно. От вас наверняка потребуют результатов в скором времени. МАКУСА и так в последние годы живет, как оголенный провод, от тебя потребуют гарантию того, что культ далеко, каменные круги – защищены, подземные боги – спят крепко и навсегда, а инферналы – уже легенда из прошлого.

– И как я могу дать эту гарантию?

– Я знаю. Никак. И, да, я на твоей стороне. Твоя сторона – это реальность государства, и я предпочту ее, неприкрытую и жестокую, всем самым оптимистичным прогнозам. Окей, Уивер сделает над собой усилие и невозможное, к сентябрю Салем реально откроет двери, и что? Гарантии, что культ не будет лезть к этому алтарю, пусть если и тот сравняют с землей, нет. Уже не говоря о том, что любой идиот, который в курсе дела, может сделать то же самое. Я все понимаю.

Мистер Роквелл мотнул гудящей от мигрени головой.

– Ладно, Салем. Еще можно понять. Но чемпионат мира!

– А ты подумай, – проговорил Свонсон. – Что такое чемпионат мира? Это тысячи туристов со всего мира. Это забитые отели. Это подскочившая вверх арендная плата, копеечные сувениры за все деньги мира, прыжок экономики. Если окажется, что к следующему съезду конфедерации, МАКУСА готов и безопасен, мы сорвем куш. Айрис это понимает, и, между нами, Локвуд думает ее мыслями.

– Охренеть. То есть, по факту, процветанию нации мешаем я и Сойер, которые не готовы подтвердить, что да, здесь безопасно.

– По факту, да. Ладно. – Свонсон глянул на часы. – Я попробую что-нибудь узнать. По поводу чемпионата... такое дело. Конечное «да» и последнее «нет» все равно остается за Крамом – он глава комитета по играм и спорту международной конфедерации магов. И, между нами говоря, Виктор Крам – это пример того, что хороший спортсмен тренер – это не всегда хороший политик, потому что он...

Свонсон красноречиво постучал кулаком по деревянному столу.

– Что бладжер не отбил, то ракия сожгла. Ну то есть там две извилины: одна все время ищет вокруг снитч, а вторая восхищается женой.

– И... – мистер Роквелл вскинул брови. – Что?

– То, что Крам очень ведомый. Будет лучше, если к следующему съезду конфедерации ему на уши присядет не Айрис, а кто-нибудь другой, с иной позицией. И, кстати говоря, – Свонсон, зачерпнув порох в чаше у камина, обернулся. – Ты удивишься, чей он, оказывается, отчим. Тесный мир, очень тесный...

Свонсон исчез во вспыхнувшем зеленом пламени, и кабинет погрузился в тишину. Лишь поленья потрескивали в камине, и документы шелестели на едва ощущаемом сквозняке. Мистер Роквелл, снова покосившись вверх, будто пытаясь услышать, чем там дышит президент МАКУСА, откинулся на спинку кресла и крепко задумался.

До самого вечера ничего не напоминало о том, что наверху проходило планирование чемпионата мира. Айрис Эландер, улыбнувшаяся ему в холле, виду не подала, что они там что-то обсуждали. Но ее лицо тут же исказил ужас, источник которого отыскал мистера Роквелла по запаху зова. Протянув стопку бумаг Роквеллу, Матиас сверлил глаза госпожи Айрис тяжелым взглядом, так и намекая, что он ни черта не забыл, он все помнит: и ее сына-калеку, зажавшего его в коридоре больницы семь лет назад, и попытку задержания, и звонкую пощечину самой Айрис – он все это помнит, и только дай повод раскрыть клыкастый рот на весь Вулворт-билдинг.

Айрис Эландер спешно направилась прочь, не оборачиваясь, а мистер Роквелл повернул голову:

– Да-да?

– Я – все. – Матиас сунул ему стопку бумаг.

– Что «все»?

И, оглядев стопку подписанных бумаг и новенький пропуск, болтавшийся на ремне новичка, понял. Но глянул на часы.

– А как? – поразился мистер Роквелл, недоверчиво покосившись на Матиаса.

Пройти за полдня все кабинеты административного, застать на месте всех ответственных лиц, собрать подписи и оформит пропуск, при этом не бегая трижды в поисках недостающих документов – это что-то из области фантастики. Матиас загадочно скосил взгляд.

– Не скажу.

Как и предполагалось, новичок не просто шел прямо к своей цели сквозь бюрократические преграды, но с ноги выламывал все барьеры и вечером своего же первого дня уже проходил в башне Сойера короткий инструктаж.

– ... именно поэтому без защитных перчаток мы вообще здесь стараемся ничего не трогать, – пояснил мистер Сойер, закрыв дверь, из которой грохотало, сжигая шкафы и столы, и рвалось прочь синее пламя.

Башня казалась очень утлой, и немногочисленные комнаты в ней были наверняка расширены магией. Две комнаты были выделены под сплошное хранилище самых разных предметов: от стопок старых газет и старомодных предметов интерьера, вроде коллекции настенных тарелок, до нечто, заключенного в огромные каменные кубы вместо сейфов.

– Еженедельно мимо нас проходят десятки всякой фонящей срани. Вроде этого, – пояснил Сойер, указав на самого обычного вида магловскую лампу в тканевом абажуре с бахромой. – Казалось бы, просто лампочка, но ее свет выжигает роговицу и приманивает полтергейстов. Слепые люди сходили с ума в своих домах, когда полтергейсты громыхали вещами, хохотали и пакостничали не самым безобидным образом. Лампа сменила сорок хозяев за всю свою историю, пока наконец не попала сюда. И таких вещиц здесь валом. Вести их учет на данный момент невозможно, у нас нет столько свободного времени. Поэтому золотое правило – без перчаток ничего не трогать и вообще лишний раз сюда не заходить.

Они поднимались выше по узкой спирали винтовой лестницы.

– Работы у нас всегда хватает. Обозначить тебе конкретно, чем будешь заниматься, не стану. Пока просто делай, что говорю, и ни шагу влево-вправо. Ясно?

Матиас кивнул.

– Я тебе не верю, – вздохнул Сойер. – Значит так, пока стажируешься-присматриваешься, сядешь за карты. Карты ликвидатора делать умеешь?

– Умею.

– Хорошо. Работы у нас всегда много, но основное, что мы пытаемся делать всегда, это создать как можно больше карт местности, чтоб отслеживать малейшие колебания Тертиуса быстрее, чем на макете. Чем больше масштаб карты...

– Тем меньше погрешность показателя шкалы.

Сойер кивнул.

– Поэтому в особо опасных местах важно захватить меньший радиус, но чтоб потом точно видеть значение Тертиуса. Сейчас у нас есть карты самого критичного, но нужно больше – мы не можем предугадать, где что-нибудь вспыхнет завтра. Необязательно это будет культ – это может быть что угодно не менее опасное, и надо быть готовыми. Хорошо бы иметь карты кладбищ, если уж ждем, что вот-вот полезут инферналы.

Матиас приоткрыл рот.

– Кладбищ в стране больше тысячи. Или даже еще больше.

– То-то и оно. Поэтому с завтрашнего дня бери пергамент и приступай.

– А как это потом все отслеживать? Сколько у вас карт? Сотня?

– О, – протянул Сойер. – Это целая система. Потом покажу. Пока что просто займись картами кладбищ. Несколько кладбищ уже просматриваются, но это только в Нью-Йорке. Все, понятное дело, не обойти по всей стране, но начинай завтра с утра. Где Тертиус скачет, вешай маятники... ну, ты умеешь.

– Вопрос.

Сойер кивнул, повернув ключ в двери своего кабинета на самом верху башни.

– Первое февраля. Имболк. Не знаю, насколько он популярен у виккан во всем мире, это чисто кельтская тема в Ирландии, но это один из праздников колеса года, – проговорил Матиас. – Алтарь в Салеме сломан. Это не значит, что богиня под ним уползла куда-то, но это может значить, что уже никто не сможет провести ритуал и разбудить ее. Может, я подумал, есть смысл залезть в резервацию снова и заранее сломать их каменных круг, чтоб на Имболк и другие праздники потом подстраховаться и не ждать приколов со стороны культа?

Вытянув ключ из скважины, Сойер тяжело вздохнул.

– Я об этом думал, – признался он. – Но прям завтра отправиться туда и ломать алтарь – нет. Пока что твоя задача – делай карты кладбищ. Это очень нужная штука. Как только я буду понимать точно, что спокойный алтарь можно сломать без последствий, мы это сделаем. А пока...

Сойер развернул к себе Матиаса и навис над ним.

– Чтоб я тебя у святилищ не ловил.

Матиас честно закивал, скрестив за спиной пальцы. Сойер распахнул дверь своего мрачного захламленного кабинета, в котором тут же вспыхнули, освещая все вокруг, свечи, и подтолкнул Матиаса вперед.

– И еще такой момент, – проговорил он, крепко закрыв за собой дверь. – Ты в курсе, да, как у МАКУСА с вампирами дела обстоят?

Матиас прищурился.

– А че? Я здесь вообще-то национальное меньшинство.

– Скажу честно. – Сойер опустился на табурет у каталки, служившей столом. – Как тебе будет служится в Вулворт-билдинг, притом, что ты свою природу не скрываешь...

– И не собираюсь.

– ... я не знаю, Матиас. Честно тебе скажу, что легко не будет. Не будь вампиры у всех на слуху, а у тебя такой выраженный... м-да, – проворочал Сойер, глядя в пустое мутное зеркало позади Матиаса. – Единственное, что я от тебя буду требовать – это зубки не скалить и на людей не кидаться. А там поглядим, что будет.

– Что будет? Я не выбирал, знаете ли, – буркнул Матиас. – Я таким родился. С этими зубками, с этим языком...

– Ух блядь, – бывалый ликвидатор аж вздрогнул, когда Матиас быстро облизнул раздвоенным языком собственный висок.

– Я знаю, что легко не будет, – отрезал Матиас. – Я в Ильверморни учился, и был там нечистью, которая неспособна палочку в руках держать. Думаете, меня удивляет, когда честный американский налогоплательщик от меня шарахается?

Сойер кашлянул в кулак.

– Я думаю, тебе придется быть осторожнее и не провоцировать население на страх.

– А вы по ходу не поняли еще кто я, да?

– Вампир. Маленький вампир. И ты действительно ни в чем не виноват...

– И типа я щас должен скукожиться и молчать о том, кто я такой, когда меня уже кем-то видят здесь все? Я первый вампир в Ильверморни. Я первый черный метис в Дурмстранге. И знаете, сложно сказать, че из этого сложнее. Конечно, я не буду караулить по коридорам людей и пугать их, как вампир. Но я буду отвечать им, как человек, если кто-то мне что-то вякнет, обычно это работает. И буду прав, у нас здесь корпоративная этика или че?

– Прав, не прав, но если в этом здании однажды найдут обескровленный труп, я пробью тебе грудину деревянным колышком, – добродушно ответил Сойер. – Договорились?

Матиас поджал губы и не очень уверенно кивнул.

– Молодец, подпись здесь.

Острый серебряный коготь, покрывавший указательный палец постучал по развернутому свитку. Матиас послушно приблизился и склонился над каталкой, взяв у Сойера перо.

– Да хоть прочитай, Господи ты Боже мой, – сжалился Сойер, но радостный новичок в штате ликвидаторов уже нацарапал внизу документа свою подпись.

Матиас же, амбассадор слабоумия и отваги, бегло оглядел подписанный документ. В нем было что-то про двухнедельную стажировку – неинтересное. И вдруг откуда-то рядом постучали.

Заправив черные кудри за ухо, Матиас повернул голову в сторону длинного шкафа, делившего комнатку на две половины. Шкаф был явно самодельным, ведь его полки были разных размеров и явно подгонными под высоту подпирающего их содержимого. На одной из полок тяжелела большая банка. На дне ее покоилось колечко эспандера, и это было далеко не самое жуткое, что плавало в мутной желтоватой жиже. Сероватая сморщенная рука, с торчащим из волокнистой плоти обрубком кости. Рука беспокойно плескалась в мутном растворе, толкала банку к краю полки и подпрыгивала в ней, толкая костью крышку.

Матиас, моргнув, скосил взгляд на Сойера.

– Что это такое? Че это за консервация?

Сойер выглядел удивленным. Он нахмурился и, ничего не ответив, толкнул банку обратно на полку, когда та оказалась уж слишком близко к краю, грозясь рухнуть вниз. И вдруг подцепил пальцем металлическую застежку на горлышке банки. Замок щелкнул, а рука в банке, повернувшись, просунула указательный палец вверх, сдвигая крышку.

– Если это какая-то проверка на прочность, – Матиас шагнул назад. – То, напоминаю, я учился в Дурмстранге. Я не боюсь.

Рука выползла из банки, по-крабьи поползла по полке, размазывая пыль. Обрубок кости качался в волокнистой плоти, как в разваренном мясе. Рука потопталась на краю полки, вытягивая хрустящие суставами пальцами, сверзилась с полки, но не плюхнулась на пол, а вдруг замерла в воздухе. И поднявшись чуть выше, размяла кисть, пару раз покрутившись.

– Че такое? – Матиас попятился снова, но рука настойчиво тянулась к нему. – Че ты хочешь? Че она хочет?

Сойер стоял, как громом пораженный. Его разные глаза расширились и казались совершенно круглыми, а тяжелая челюсть отвисла. Он, не моргая, глядел слепо куда-то вперед, но не спешил выручать новичка из этой пугающей передряги.

Пальцы потянулись к лицу Матиаса и сжались в кулак, когда парившая в воздухе рука отпрянула назад. Матиас, едва дыша, шагнул назад, но уткнулся спиной в стену и вздрогнул, когда рука мягко опустилась на его макушку и запустила пальцы в мягкие, но едва ли не дыбом вставшие черные кудри. Затем рука соскользнула, снова повисла в воздухе над лицом пропустившего третий вдох Матиаса и вдруг щелкнула его пальцами по кончику носа. Но видимо Матиас в этот момент как-то не так дернулся и лязгнул зубами, потому что ни с того ни с сего рука дернулась и крепко сжала его за подбородок.

– Че такое?

Пальцы разжались, рука взмыла и сильно ткнула в татуировку над дрогнувшей вопросительно бровью.

– Че? – недоумевал Матиас, глядя исподлобья вверх на то, как указательный палец поковырял татуировку ногтем, потом согнулся и начал ее тереть костяшкой. – Че она хочет? Э!

И вдруг рука обрушила на его затылок такой силы подзатыльник, что Матиас дернулся вперед.

– Слышь! – Крепко схватив руку за запястье безо всякой вмиг исчезнувшей брезгливости, Матиас навис над ней и оскалился. – Белый обрубок, че за расизм? Ты мне че-то предъявить хочешь?

Сжатая в пальцах Матиаса рука снова щелкнула его по носу, на сей раз больно. И, вырвавшись из захвата, взмыла вверх, зарядила Матиасу еще один подзатыльник и, крепко скрутив звякнувшее тремя серебряными колечками ухо, потащила шипевшего от боли полусогнутого Матиаса к раковине.

–Да иди ты нахуй! – заорал Матиас, когда рука, крутанув вентиль крана, включила воду и за волосы нагнула над раковиной. – Сюда!

И, выставив вперед правую руку, поймал вспорхнувший к ней волшебный посох.

– Тихо-о-о! – прорычал спохватившийся Сойер, прежде чем Матиас успел пристукнуть посохом по полу.

Бросившись на подмогу, он насилу отцепил пальцы взбесившейся руки от кудрявой головы, и что-то гаркнул угрожающее на руку, возмущенно продолжавшую тыкать ладонью в сторону замахивающегося посохом Матиаса.

– И эспандер заберу, – пригрозил Сойер, закрыв на банке замок.

Рука, плавая в растворе, продемонстрировала ему средний палец. А Матиасу, повернувшись, кулак, прежде чем тканевая шторка завесила содержимое полок.

Матиас встретил взгляд главного ликвидатора проклятий.

– Хорошо, что я не сплю, – тяжело дыша, проговорил Матиас. – А то кошмары были бы обеспечены. Что это было?

Сойер вытер руки мягким полотенцем и смотал в трубочку подписанный свиток.

– Прямое подтверждение того, что ничего здесь без защитных перчаток лучше не трогать.

– Я не трогал, она сама. О Боже. – Матиас вытаращил глаза. – А если у меня теперь будет сепсис?

– Не будет.

– Откуда вы знаете? У меня уже че-то чешется.

Сойер закатил глаза и подтолкнула Матиаса к двери.

– Нет, серьезно, я уже чувствую, бактерия пошла, уже лезет, пробирается к иммунитету. Ноги немеют. Мне нельзя так умереть, я – национальное меньшинство. Че там по страховке? И вообще, – Матиас, спускаясь по узкой лестнице, обернулся. – Зачем вы храните чью-то руку? Она какая-то бешеная.

Инструктаж затянулся до вечера. Вулворт-билдинг покидали немногочисленные задержавшиеся на лишний после конца рабочего дня час волшебники.

– ... если б она достала нож из тумбочки? Видели, как она на меня бросилась? Это угроза по национальному признаку.

– Еще раз я поймаю тебя у святилища – нож из тумбочки достану я. И это просто угроза.

Мистер Роквелл, как раз покинувший штаб-квартиру, обернулся на винтовой лестнице – в принципе, так он себе и представлял первый день Матиаса в Вулворт-билдинг, как услышал из обрывков разговора спускавшихся в узкий примыкающий коридор.

– Ну что, как прошло? – бросил мистер Роквелл, скосив взгляд на Сойера.

Тому, судя по выражению лица, за минуту спуска вниз к винтовой лестнице вынесли мозг.

– Понятно.

Матиас, скосив взгляд на циферблат часов, уставился в дверь, которую вела на этаж мракоборцев.

– Капитан Арден сегодня дежурит? – полюбопытствовал он деланно безразличным тоном.

– Нет, покинула штаб-квартиру минут пять назад, – ответил мистер Роквелл и лишь успел моргнуть, когда Матиас вихрем бросился вниз по винтовой лестнице, мгновенно исчезнув из виду.

Где-то на нижних ярусах тоже покидавшие штаб-квартиру волшебники возмущенно посторонились от молниеносно пронесшегося мимо.

– Будет заниматься картами, потом посмотрим, – проговорил Сойер, и мистер Роквелл, выглядывая вниз, выпрямился. – А пока могу попросить, если есть, конечно, всю информацию о мальчишке?

Мистер Роквелл повернул голову.

– Можешь. А что случилось?

– Да ничего не случилось. Я так, для себя.

Сложно сказать, кто вздрогнул первым, как ни в чем не бывая, покидая Вулворт-билдинг: стайка ведьм, закутанных в теплые мантии, волшебник в больших очках, рассеянно похлопывающий себя по карманам в поисках ключей, или капитан Арден, едва не споткнувшаяся о собственные ноги, когда вдруг мимо пронесся, будто порыв сильного ветра, Матиас и замер, перегородив проход на подземную парковку.

– Привет.

Спохватившись, он отпрянул, пропуская волшебников на выход.

– Виделись, – напомнила Эл. – Привет.

Матиас моргнул, перестав читать на ее лице только ему понятные какие-то символы, иначе не объяснить его задумчивое и несколько растерянное выражение лица.

– Так че, шкаф? Я на сегодня уже все, ты тоже, отменяй мастера.

«Да что ты от меня хочешь?!» – недоумевала Эл.

Она сжала лямку рюкзака в кулак так сильно, что костяшки пальцев посинели.

– Не надо, спасибо. Я все равно не собиралась сегодня развешивать одежду.

И это было честно – для гардероба и немногочисленных личных вещей Эл вполне хватило бы одной тумбочки, но пустой угол в новой квартире, да еще и с отпечатанным на стене прямоугольным следом от какой-то мебели просто требовал чего-то, чтоб занять пространство.

– Ну и хорошо, – кивнул Матиас. – Тогда можем просто погулять...

Эл, уставившись себе под ноги, толкнула тяжелую металлическую дверь и вышла на холодную и извечно полутемную подземную парковку. Матиас проводил ее взглядом.

– Эл да че опять не так? Если че-то не так, скажи, подскажи, что надо, а то я вслепую к тебе вообще. Нормально же погуляли тогда, когда нас искало правительство. Помнишь? Ты даже улыбалась семь раз, я считал, а когда на катке упал тот мужик, ты даже смеялась, помнишь?

– Послушай, – Эл резко обернулась. И понизила голос до шепота, потому что из Вулворт-билдинг продолжали выходить люди. – Я благодарна, что ты был со мной тогда, правда. Но мы не обязаны это повторять. Хватит и того, что мы иногда будем пересекаться на работе.

– Эл, если «нет», то нет. Если я должен за тобой бегать, уговаривать и с лица настроение считывать – тогда точно «нет». Просто не понимаю, что не так.

– Я бы не хотела обсуждать что-то об этом, – отрезала Эл. – Особенно возле Вулворт-билдинг. Давай просто...

Эл не знала, как называлась и существовала ли вообще такая наука, как искусство подбирать правильные слова тогда, когда сказать нечего, чтоб поставить в разговоре жирную точку и более никогда не вспоминать о его сути, причинах и формулировках. Если такая наука была, то уж лучше бы в детстве Эл занималась ею, а не рисованием, к которому не имела ни тяги, ни способностей.

– Все, – Матиас мирно поднял ладони вверх. – Отчаливаю в туман. Ничего не вспоминаем, не здороваемся, можем иногда друг другу угрожать.

Эл просияла.

– О, было бы отлично.

– Только не звони мне по ночам пьяная.

– Я не пью. У меня нет твоего номера. И я не собиралась.

– И шкаф сама собирай.

– Так и планировалось.

– И котлеты я тебе на работу носить не буду.

«Черт», – Эл поджала губы.

– Наша встреча была ошибкой, – напомнила она. – Удачно тебе начать на службе.

– До новых случайных встреч в коридоре, Элисон.

– Элизабет.

– Я уже забыл твое имя.

Эл прищурилась. И, смерив Матиаса напоследок ледяным взглядом, трансгрессировала со звонким хлопком. Матиас, сжав посох, понимающе искривший набалдашником в тон раздражению хозяина, глубоко вдохнул морозный воздух. Сквозь запахи ржавчины, влаги и бензина на подземной парке пахло сладким тягучим зовом.

Мистер Роквелл, плотно закрыв за собой металлическую дверь, бросил рядовое «хорошего вечера» компании волшебников, направляющихся прочь пешком, попрощался еще с кем-то, кто тут же быстро трансгрессировал, и достал из кармана пальто мобильный телефон.

– До завтра, – с угрозой попрощался Матиас.

Мистер Роквелл поднял взгляд.

– Хорошего вечера, – и буркнул обезличенное, такое же, как и всем, с кем прощался по дороге и чьи лица даже не различал.

И снова уставился в телефон, проверяя накопившиеся за день сообщения и новости. На подземной парковке хлопала, раз за разом выпуская из Вулворт-билдинг дверь, трансгрессировали волшебники, и Матиас, не сдержавшись, обернулся, так и чувствуя припекающий затылок взгляд.

– Шоколадные лягушки, – бросил мистер Роквелл.

– Что?

– Она коллекционирует вкладыши.

Вы поняли, да? Вот оно, вот где никто не ожидал подставы! Вылез из норы, купидон херов, целитель разбитых сердец! Давай, Джон, почему бы тебе сразу не толкнуть моего сына под машину, раз ты так изысканно и витиевато уже направляешь его по пути самоуничтожения в бледные ладошки этой стервятницы!

Вот кто во всем виноват. Пошел бы ты тогда домой, Роквелл, и ничего бы не было, но нет! Стоял, сообщения от своих шлюх проверял, и решил посодействовать, мало ему, что он отца этого несчастного мальчика из семьи увел, ему нужно полное погружение в злорадство против честных людей.

Матиас приоткрыл рот.

– Кто? Эл коллекционирует вкладыши? Это же фигня для детворы.

Мистер Роквелл оторвался от телефона и одарил Матиаса тяжелым и воистину оскорбленным взглядом.

– С каких это пор, – прохладным тоном процедил он. – Старейшая и известнейшая забава, объединяющая тысячи волшебников по всему миру, считается фигней для детворы?

Матиас уже задумался.

– Вкладыши значит?

– Да.

– То есть, эти карточки из упаковок, да?

– Да.

– Вот эти вот картоночки с портретами волшебников?

– Да, Матиас, да! – мистер Роквелл красноречиво вытаращил глаза. И буркнул, будто словно сквозь кляп, который мешал ему подсказывать. – Для коллекции ей нужен Герпий Злостный.

И снова уткнулся в телефон. Матиас задумчиво покусывал губу.

– Так еще раз. Значит, вкладыши...

Мистер Роквелл медленно поднял взгляд.

А никто не обещал, что будет легко.

– От лягушек. И ей нужен Герпес Злобный?

Мистер Роквелл терпеливо кивнул.

– Герпий Злостный.

– Ага... – протянул Матиас. – Ясно. То есть, я правильно понял, она собирает вкладыши?

Мистер Роквелл мученически закрыл глаза. А никто и не говорил, что Матиас сообразительный прям с первого раза. Он и на свое имя-то лет в шесть только начал отзываться. Он вообще дитя процесса, а не секундной вспышки, тише едешь – дальше будешь, как говориться. Он обдумывает не сразу, но тщательно.

– Ага... – Что и требовалось доказать, ведь под шапкой черных кудрей уже зрел план. – То есть... ага... карточки... злобный герпес...

Но вдруг спохватился и обернулся на мистера Роквелла снова.

– А мне какое дело, что она там коллекционирует?

– Ну слава Богу, – кивнул мистер Роквелл. – Иди домой.

Матиас, не оборачиваясь, зашагал прочь, к выходу из подземной парковки, тянувшемуся вверх к примыкающей улице.

– Нет, серьезно? Это не прикол? Она собирает вкладыши? – прошел недолго, очень вскоре вернувшись и уточнив некоторые моменты.

Мистер Роквелл, цокнув языком, трансгрессировал прочь.

***

Лежа на ковре в своей комнате, Шелли Вейн глядела в потолок поверх тяжелой книги, раскрытой в ее вытянутых руках. Книга, которую она пыталась читать, была полезной. Она называлась «Хронометрические измерители», и непонятно, как ранее это сокровище не попало Шелли в руки. Уверенная, что перечитала всю библиотеку в ходе своих исследований, Шелли заполучила редкую и важную книгу впервые, гадая, почему так. Почему что-то столь важное и нужное попало к ней лишь так поздно, когда маховик работал, Салем был уничтожен, а сама Шелли крутилась в наполовину обвалившемся подземном хранилище библиотеки в попытках спасать книги?

В подземном хранилище Шелли не была ни разу, и уж если бы знала, что оно существует, обязательно бы нашла способ туда залезть ранее. Но так вышло, что доступ к этому секретному месту открылся сам собой, когда знаменитый университет превратился в руины, а подземные помещения оказались единственным более-менее уцелевшим местом. В подземельях были многочисленные кладовые, комнаты забытых вещей, загадочная спальня в стиле мрачного барокко, невесть почему и зачем размещенная в таком странном месте. И нижний ярус библиотеки, а вернее ее закрытого отсека «Терновника». Сколько Шелли ни гадала, сколько ни вспоминала убранство «Терновника», а не могла вспомнить, была ли в том полутемном помещении лестница вниз.

В подземельях было опасно – потолок грозился обвалиться в любую минуту, а потому спасать книги желающих выдалось немного. Компанию Шелли составляли несколько профессоров, магистр мифологии и группка студентов, от которых было больше проблем, чем пользы – они откровенно скучали и здорово, если сумели вынести в безопасное место хотя бы книг десять. Сама Шелли не могла внятно ответить на вопрос, почему она, бездумно рискуя своей жизнью, который день лазает в подземелья разрушенного университета. Не потому что у этого не было причин, а потому что ответом Шелли было недоуменное и даже возмущенно выражение лица с вытаращенными глазами – а как иначе? Оставить драгоценные книги погребенными под землей, когда потолок обвалится окончательно?

Шелли чувствовала сама, но не могла словами объяснить свою вовлеченность в последние крупицы Салема – ее мира, ее цели, ее смысла. Так, вставая на рассвете, она возвращалась на закате, усталая, перепачканная пылью, лохматая и едва волочившая ноги до душа. Судьба была жестока, отобрав у нее ее университет, и Шелли не готова была отдавать его одним махом. Она цеплялась за последнее, что могла выжать. И еще, так получилось, что спасая ценные книги, Шелли выносила в безопасную палатку, разбитую около изгороди, стопку из, к примеру, шести книг, а седьмую, случайно, припрятывала в своем расширенном магией рюкзачке. И так несколько раз, но ведь это же нельзя назвать воровством, правда?

Ведь кто, в самом деле, будет их читать? Если эти книги спрятали далеко в подземелья, а не выставили студентам в свободный доступ, какова вероятность, что у них найдется благодарный читатель? Возможно, их очистят от пыли, заклеят корешки и отдадут в какую-нибудь другую библиотеку, где Шелли их уже никогда не отыщет. Возможно, их поместят за стекла витрин, в качестве экспонатов для какой-нибудь выставки. А может, с них заклятьем сотрут весь текст, оставят пустые страницы, голую обложку и отдадут на переработку, и в некогда древнем «Путеводителе по практическим проклятиям» будет продаваться какой-нибудь проходной роман за три галлеона. Так или иначе, Шелли прятала в рюкзак все книги, которые казались ей полезными, и маленько не рассчитала, что неделю спустя библиотечных книг в ее доме окажется столько, что передвигаться по комнате придется боком.

Шелли, снова сконцентрировав взгляд на раскрытых страницах, повернула голову на звук негромкого звяканья. Дверь в ее комнату была приоткрыта, и в тонкой щелочке выглядывал бокал, в котором плескалось и шипело игристое вино. Шелли села на ковре и вскинула брови. Дверь открылась шире, и вслед за бокалом в спальню заглянула кудрявая голова Матиаса.

– Меня взяли.

– Серьезно? – встрепенулась Шелли. – На испытательный срок или вообще? Ты же внимательно прочитал все пункты трудового договора, да?

Матиас моргнул.

– Да. – И протянул Шелли бокал. – Дважды.

На лоскутном покрывале сами по себе сортировались рукописные страницы научной работы, правда, непонятно зачем. Опустившись на пол и прислонившись спиной к кровати, Матиас поставил открытую бутылку с красивой золотистой этикеткой на прикроватную тумбочку. Большая тарелка, в которой жались друг к дружке апельсиновые дольки, разломанная шоколадка и открытая упаковка острых чипсов, влетела в комнату вслед за заколдовавшим ее посохом и опустилась на ковер.

– И как? – полюбопытствовала Шелли, отложив книгу и сразу потянувшись к шоколадке, из которой аппетитно виднелась начинка из хрустящих рисовых шариков. – Чем ты будешь заниматься?

– Кладбищами. Они посмотрели мое резюме и сразу назначили меня менеджером по кладбищам.

– Круто. То есть, ты теперь можешь достать приглашение на любые похороны?

– Да, думаю, да, – кивнул Матиас, отпив из своего бокала.

– Тогда хорошо. Никогда не видела, как хоронят богатых.

Скрестив ноги по-турецки, Шелли вскинула брови, поймав недоуменный взгляд.

– Что?

– Подбираю слова, чтоб спросить, какого хуя весь дом в древних книгах, – сказал Матиас. – Я спросил у твоей бабули, она говорит, что они здесь всегда были, сколько она себя помнит.

Шелли потупила взгляд. Матиас склонил голову.

– Ты пиздишь книги из Салема?

– Я? Нет! – возмутилась Шелли.

– Ты пиздишь книги из Салема.

Шелли вспыхнула. Ну... это ведь не совсем воровство, правда, что она вынесла из забытых библиотечных подвалов одну, две, ну максимум сорок девять книг?

– Они никому не нужны.

– Черт, Шелли...

– И, по факту, кто будет вести учет, какую полку вынесли, а какую завалило камнями?

Матиас потер переносицу. Шелли сжала губы.

– Ты натягала чтива на целую библиотеку. – Матиас оглядел комнату. Стопки книг в ней занимали большую часть пространства. Даже пахло вокруг библиотекой: книжной пылью, сухим пергаментом и кожаными обложками. – Да, бесплатное, но вдруг их все же будут искать, эти книги? Сама глянь. «Тайны наитемнейшего искусства»...

Он опустил первую попавшуюся книгу обратно на стопку.

– «Инженерия магических систем»... ладно, допустим. Но тут же, – Матиас вытянул руку и схватил очередную книгу. – «Дьяволиада двенадцатого века». Я по Дурмстрангу знаю, что любые книги, в которых только в названии есть что-то про темные искусства, обязательно есть на каком-то учете в министерстве. Нельзя стащить столько книг про темную магию и думать, что никто не заметит пропажи. А тем более салемские книги...

– Я их верну, – заверила Шелли. – Но пока есть возможность... слушай, продолжать охотиться на важные книги и искать информацию – это то, что держит последние остатки моего здравого смысла на плаву. Минимум, что я могу сделать сейчас, чтоб хоть как-то оставаться собой, это попытаться понять, что происходит, а не «а, я умерла под завалами, да, окей, ладно, не проблема».

Шелли с остервенением забрала у Матиаса книгу и сделала осторожный глоток из бокала. Шампанское было вкусным. Возможно, в открывшихся перспективах обнулившейся жизни, Шелли стоило начать с того, чтоб начать пить. Кажется, это было весело – все ее бывшие сокурсники, кроме, пожалуй, звездного вратаря Арчи Коста, любили пригубить в громких компаниях на вечерниках. Правда, конечная точка результата была непонятна, но процесс наверняка был довольно нескучным.

– Минимум, который можно сделать всегда – это попытаться понять, а не просто принять. Вот ты когда получил письмо из школы магии, ты разве не задумался, почему именно ты? Как они поняли? Почему именно ты, а не твой сосед-магл, с которым ты ходишь в младшую школу?

Судя по выражению лица, Матиас такими высокими материями не озадачивался.

– И сейчас, – произнесла Шелли, окинув взглядом все книги. – Когда мне все равно нечего делать, кроме как деградировать, я могу попытаться понять, как работает то, что случилось со мной. Или как снять Лживую клятву. Или как...

– Никак, – отрезал Матиас. – Лживую клятву не обмануть. Даже если умрет тот, кому она дана, поклявшийся умрет вместе с ним. Разве что тот, кому дана клятва добровольно освободит поклявшегося. Я читал об этом в Дурмстранге... был повод.

Он потупил взгляд. Но быстро спохватился.

– Он что-нибудь придумает. Без того, чтоб ты подставлялась, тягая опасные книжки с руин Салема. Лишнее внимание тебе не нужно.

Шелли помрачнела.

– Что придумает? Клятва уже давно добралась до сердца.

– Но он ведь еще при уме. Значит...че-то как-то по ходу придумывает. Не знаю, – отмахнулся Матиас. – На его месте я бы, если б так попал, но я бы так не попал, но если бы случилось, то устроил бы хозяину такой тотальный пиздец, что он сам бы освободил от клятвы, лишь бы я исчез из его жизни. А я, на минуточку, добрая версия.

– И умная, – улыбнулась Шелли.

– Это само собой. Дураков менеджерами по кладбищам не берут. Можно я останусь на ночь? – внезапно прозвучало. – Без всякого, не прокаженных злых двойников подменить. Могу потусить на чердаке.

– Да не вопрос, – протянула Шелли. – Что-то случилось?

Матиас отмахнулся.

– Не хочу домой.

– А похвастаться должностью менеджера по кладбищам?

– Если это не должность сидеть дома на табуреточке и хорошо кушать, то хвастать нечем. Да нормально все. Просто уже глаза болят не замечать, что дед что-то мутит.

Шелли не нашла, что ответить из рубрики «Ободряющее и проникновенное», тем более, что Матиас, отпив еще из бокала, вдруг всполошился и резко сменил тему в совершенно непредсказуемое русло.

– О! Это я удачно зашел! Ты ведь женщина.

– Проницательно, мистер Кабанчик. Пока все логично, хотя в последнее время я идентифицирую себя как унылую медузу.

– Ну то есть... – Матиас критически оглядел сидевшую на полу напротив. – У тебя же есть все эти женские увлечения? Там... ногти, шмотки,

– ... ручная дуговая сварка, лунные тельцы, да. Это к чему?

– Ты ведь наверняка, как все девочки, женщины, да, коллекционируешь вкладыши от шоколадных лягушек. Да?

– Что?

Шелли вытаращила глаза. Ее губы тянулись в смешке.

– Вкладыши от лягушек? Это же херня для малолеток.

Матиас выпрямил спину и смерил Шелли тяжелым взглядом с недобрым прищуром.

– Херня для малолеток? А ты давно вырасти успела, розовая голова? Вот че это на тебе?

– Че?

– Че это за лосины с русалочкой? Ты так замуж никогда не выйдешь. То есть лосины с русалочкой это прям по-взрослому, зрело и смело, а древнейший досуг волшебников, увековеченный в истории традицией целых поколений – это херня для малолеток?

Шелли немало удивилась и приоткрыла рот. Матиас, в праведном изумлении защищая коллекционеров вкладышей от шоколадных лягушек, смерил ее оскорбленным взглядом.

– Так-так-так, дай-ка я угадаю, – Шелли злорадно улыбнулась. – Или у тебя по дороге в Вулворт-билдинг упал от нервотрепки сахар в крови, и случайно найденная в рюкзаке просроченная на пять лет шоколадная лягушка спасла тебе жизнь...

– Так все и было, да.

– Или капитан Арден коллекционирует вкладыши...

– Нет.

– ... и ты решил подкатить к ней на шоколадной жабе, так сказать, с букетом из карточек.

– Ты собираешь или нет сраные вкладыши?

Шелли посерьезнела.

– Не-а, – и покачала головой. – Ну то есть, в Хогвартсе собирала, как и многие ученики. Вообще, в защиту коллекционирования вкладышей могу сказать, что для ценителей это очень крутая штука. Например, я себя заверила, что астрономия крута, когда мне в шоколадке попалась карточка с Хеспер Старки – это волшебница, которая изучала лунные фазы и их роль в зельеварении. Не помню, как она выглядела, но мне в мои одиннадцать она показалась невозможно прекрасной, чего было достаточно, чтоб пытаться быть на нее похожей. А еще в Хогвартсе есть целый клуб для таких ребят-коллекционеров, они туда приходят, обмениваются карточками, ждут новые лимитированные серии вкладышей, а их периодически вроде выпускают, а еще есть даже какая-то суперсерьезная игра, почти покер для задротов. Там как-то этими карточками играют по странным правилам. Типа карточка Дамблдора бьет Салазара Слизерина, но если в колоде Слизерина более двух карточек с музыкантами, вкладыш с Гарри Поттером – имба, которое бьет все, кроме Мерлина... короче правил на трехтомник, тысячи комбинаций, я в этом не разбираюсь. А я играю в «Подземелье и драконы», то есть, это все ролевки-настолки на миллион часов игры – это мое все.

Матиас задумался.

– Странное хобби, шоколадки, кружки задротов... странно, что ты не в теме.

– Как и все, я собирала эти вкладыши. Полная коллекция – что-то вроде полутысячи карточек, а у меня – восемь или десять, не больше. Как бы сложно не забить и продолжать собирать всю коллекцию, когда в коробке, где шесть шоколадных лягушек, четыре вкладыша подряд попадаются с Мирабеллой Планкетт. Это волшебница, которая влюбилась в водяного и превратила себя в треску.

– А покажи свою коллекцию.

– О-о, спроси что полегче. Я понятия не имею, где эти несчастные карточки. Наверняка или в каком-то учебнике, или пылятся на чердаке, или я их давно выкинула. – Шелли пожала плечами. – А тебе, то есть, капитану, нужны какие-то особые карточки, вроде... я даже не знаю, что у ценителей считается раритетом.

– Ей нужна карточка с Герпесом.

– Что?

– У тебя был в коллекции Герпес?

– Слава Богу, нет. Еще раз, карточка с...

– Герпес, – повторил Матиас. – Его так зовут.

– Кого?

– Волшебника этого на вкладыше. Шелли не тупи, ты еще даже бокал не допила.

Шелли глянула в бокал. То ли у нее была какая-то непереносимость игристого, от которого ее голова отказывалась думать, то ли она чего-то не понимала.

– Ей нужен вкладыш...

– Да, – кивнул Матиас.

– С...

– Герпесом. Это имя такое. Имя древнего волшебника.

– Нет, это не имя, это болячка на губах и причина триста раз быть осторожным, целуя незнакомых людей. Кабанчик.

– Блядь, нихуя историю не знаешь, так не говори! – разозлился Матиас. – Че ты в этом Салеме столько прела, если азы не выучила? Тебе не стыдно?

– Мне?

– Отец историю магии преподает, а она сидит, нихуя дальше телескопа не видит, не знает, кто такой этот Герпес Злобный!

– Герпес Злоб... Герпий Злостный?

– Да!

– Господи-и-и-и! – простонала Шелли, схватившись за голову. – Матиас, а кто ты думал такой человек по имени Герпес Злобный?

Матиас задумался.

– Целитель? Типа он придумал герпес и в честь него...

– Вообще не туда, Кабанчик. Знаешь, я тобой восхищаюсь, но иногда мне страшно от того, что ты будешь работать на правительство.

Наполняя бокалы теплым шампанским, Матиас скосил недовольный взгляд и что-то недовольное буркнул по-испански.

– Герпий Злостный – это, по сути, основоположник темной магии. Древнегреческий колдун, который придумал множество проклятий, вывел и вырастил первого в мире василиска и даже создал первый известный в истории крестраж... об этом я узнала не с уроков истории магии, а с рассказов... тебя-старшего, когда мы однажды спорили, как придумали парселтанг. – На лицо Шелли набежала тучка.

Гость исчез на днях, и последнее, что она слышала от него, это хруст, с которым вывернулась под неестественным углом ни с того, ни с сего его левая рука, на которой Шелли уснула. Подняв взгляд на Матиаса, который протянул ей наполненный бокал, Шелли не хотела выискивать в лице напротив знакомые черты – ей слишком не хватало друзей всю жизнь, чтоб потерять Матиаса вот так, упорно видя в нем кого-то другого. Совсем другого, на самом деле – Шелли скорее был нашла сотню отличий, чем десять сходств.

Удивительная вещь, время.

– Интересно, – протянула Шелли. – А продолжают ли выпускать вкладыши с Герпием Злостным вообще? С десятых годов идет жесткая цензура темномагического всего. Учитывая, что основные потребители шоколадных лягушек – дети, такое себе, печатать вкладыши с первым темным волшебником в истории.

– Может, поэтому у Эл и нет до сих пор этой карточки. Я так понял, она задрот похлеще всех задротов в мире задротов.

– А прикинь, сколько стоит эта карточка с Герпием Злостным сейчас, если ее, предположительно, сорок лет назад могли отменить из большого тиража? – вытянув ноги, обтянутые лосинами, которые никому не нравились, проговорила Шелли. – Те, кто успели ее сохранить с тех времен, могут озолотиться на такой редкости.

– На картонном вкладыше из шоколадной лягухи за пять сиклей штука? – недоверчиво спросил Матиас.

Шелли, отпив из бокала, покачала головой.

– Ты не понимаешь, что такое задротское коллекционирование чего угодно. Знаешь, сколько в интернете может стоить, к примеру, коллекционная «Барби»? Какая-нибудь та же кукла, но с пластмассовым песиком в комплекте? Или статуэтка персонажа из игры? Или вообще любая херня, которая нам кажется херней, а для коллекционеров нет? Ты удивишься.

Матиас почесал висок.

– Тогда все еще проще. Можно просто найти того, кто продает эту карточку и купить ее.

– Не сказала бы, что проще.

– Почему? Это гораздо проще, чем скупать под кондитерской все партии шоколадных лягушек и искать этого Герпия.

– Да, но нет. Да, потому что это хорошая идея, но нет, потому что эта идея упирается в несовершенство волшебного мира как такового.

– Ты сейчас вынесла мне мозг.

Вот уж что умела, то умела. Повернув голову на тихое звяканье, с которым механический паучок затаскивал под шкаф расшитый мелкими монетками сиреневый платок, Шелли продолжила размышлять.

– Волшебники и слышать не хотят о том, что их мир несовершенен и в некоторых вещах серьезно уступает миру маглов. В некоторых странах за это можно получить даже судебное разбирательство, но суть в том, что об этом могут судить только полукровки, которым есть с чем сравнивать. То есть, да, сейчас абсолютно чистокровных семей осталось очень и очень немного, и даже у самых заядлых фанатиков две перспективы: или однажды вымереть, или жениться на полукровках и разбавлять свою якобы чистейшую кровь их якобы маргинальной ДНК. Что с точки зрения антропологии хорошо, но с точки зрения устаревшей морали волшебников – нет, хотя даже самым ярым борцам за идею чистой крови сложно отрицать, что с годами их потомство вырождается, дети рождаются слабыми, болезненными, а иногда и вовсе сквибами из-за смешения генов при постоянных близкородственных связях в течение всей истории, когда у молодоженов как бы и разные фамилии, но, скажем, одна общая бабушка...

Бровь Матиаса дернулась вверх, а рука сама наклонила бутылку над бокалом, доливая еще.

– А причем инцест к вкладышам от шоколадных лягушек?

– Я подвожу, – заверила Шелли. – Так вот, речь о несовершенстве волшебного мира. Да, волшебники могут превратить воду в вино, хотя я знаю одного еврейского парня, который делал это до того, как это стало мейнстримом...

– Не понимаю, ты щас богохульничаешь или проповедуешь, – Матиас подозрительно прищурился

– Но суть в том, что волшебники, какими бы они не считали себя продвинутыми, лишены возможности загуглить то, что их интересует. Поверь, я знаю, о чем говорю, – проговорила Шелли, мрачно покосившись на стопку чертежей, тяжелевшую на столе. – В том, что касается поиска информации, волшебники вынуждены опираться или на новостные сводки, или на бесчисленные книги. Будь вкладыш с Герпием Злостным частью мира маглов, ты бы уже его заказал: один запрос интернету, и через секунду ты собираешь об этом вкладыше все: год выпуска, имя дизайнера, когда запретили, запретили ли вообще, и тут же объявления о покупке этого вкладыша с рук у коллекционеров. Но мы волшебники, и наши шоколадные лягушки – волшебные штуки. Поэтому можно только гадать, в продаже ли лягушки с Герпием на вкладыше и где искать тех, кто продают эти редкие карточки. Так что, боюсь, что отыскать того, кто может продавать этот вкладыш, будет сложно. Очень сложно.

Задумчиво покручивая в руке служивший закладкой одной из книг позапрошлогодний волшебный календарик с лупоглазым лунным тельцом, который с совершенно глупым выражением маленькой мордочки жевал охапку сирени, Матиас произнес невесело:

– Да уж понятно, что очень сложно. Но иначе я не знаю, как к ней еще притереться. Котлетами ее уже не удивить, шкаф собирать не хочет...

– Ну ты же раньше как-то справлялся.

– Я раньше никогда не заморачивался, это все происходило обычно как-то само. Придется как-то искать этот вкладыш с Герпием. Ну или чтоб она снова была в правительственном розыске, чтоб как-то расслабилась...

Шелли выпучила глаза и покачала головой.

– Это как-то не очень нормально, не думаешь?

– Не очень нормально? Кто мне это говорит? Вообще есть большие сомнения в твоей адекватности, да-да.

– В моей?

– Да, – закивал Матиас. – Это что надо иметь в голове, чтоб втрескаться в... это? Тебя ничего не смутило в его... ну не знаю, в лице, прошлом, образе жизни, не?

– Поверхностное суждение.

– Нет, серьезно, как так вышло? Он че-то знает, да? – Матиас прищурился.

– Вообще многое, он очень начитанный.

– Нет, в смысле че-то знает про как понравиться, когда без шансов. Что он тебе сказал, что ты поняла, что все, пошла реакция?

– Чтоб я не выкидывала свой аппендикс, когда меня оперировали, потому что он хотел его съесть с хлебом, – фыркнула Шелли.

Матиас замер с бокалом у рта.

– А, ну да, я б тоже потек, да.

Шелли вдруг рассмеялась.

– А потом, прошло время уже, он вернулся в Салем, и я ему дала в пакетике кусок вяленой говядины. Он не понял сначала, а я сказала, что это типа мой аппендикс, я его тогда забрала, засушила и сохранила. Ты бы видел это полное мощнейшего ужаса лицо.

Черные глаза моргнули.

– Шелли, ты ебанутая.

– Вот, – кивнула Шелли. – А он сказал, что уникальная. А мораль в том...

– В чем? Сказать капитану Арден, что я хочу съесть ее аппендикс?

– Нет, балбес. В том, что нет каких-то прописанных истин, как нужно все это делать. Может надо продолжать навязываться, и она, в конце концов, сдастся. Может надо перестать обращать на нее внимание, и она сама сделает первый шаг. А может у нее кто-то есть, и она счастлива...Или может у нее есть еще какие-то идиотские хобби и надо провести работу по сбору информации и узнать, что еще может растопить этот ледник, кроме вкладыша с Герпием Злостным. Или не пытаться быть милым и удобным, а просто продолжать быть собой, по крайней мере, это будет честно, если влюбятся не в твою приторно-хорошую сторону, а в тебя целиком. Ну, ты понял. Хотя вообще странно, что я могу выступать в качестве экспертного мнения по этим вопросам. Вот если тебе нужен совет в астрономии или физике...

– ... то это вряд ли.

Шелли оглядела сидевшего на полу напротив с ног до головы так придирчиво, будто оценивала шансы покорить некоторых капитанов, и была прям не очень уверена в том, что эти шансы велики.

– Вопрос в том, а стоит ли это того или, может... правильней будет держать некоторую дистанцию с Эл Арден?

Моя умница, моя девочка, мой любимый персонаж, да, Шелли, да! Единственное разумное звено в этой цепочке сводников и болельщиков. Шелли сразу поняла – дела не будет, противная белая девка только потопчет эдельвейсы неразумного Кабанчика, воспользуется его невинным взглядом на вещи, и уйдет, вслед не обернувшись. Таких негодяек надо не просто на дистанции держать, их надо за забором из колючей проволоки отстреливать, чтоб не лезли со своими ведьмовскими чарами и не ломали честным людям жизнь. Еще б Шелли кто-то слушал, иначе, чем жопой, как это часто делал Матиас, когда ему пытались задвигать принципиально важные вещи.

– В смысле? – Матиас не понял суть, но понял, что дело наверняка в расизме, ведь что еще может встать на пути их с Эл Арден счастью.

Замявшись с быстрым ответом, Шелли запустила руку в упаковку с чипсами, будто надеясь, что скрипучий шорох подскажет ей правильные, ну или хоть какие-нибудь слова.

– Ну, вы теперь вместе будете работать.

– И че?

– Насколько такие отношения будут корректны?

– А не похуй?

– Ну, в целом, да. – Шелли замялась.

Матиас нахмурился.

– А че?

– Нет, нет. Слушай, делай что делаешь, это, правда, совсем не мое дело. Но...

– Но?

Шелли понимала, что огрызалась бы сама на каждого, кто смел бы ее уверять в том, что ее собственная глупая влюбленность была бессмысленной, не имеющей впереди ничего, кроме страданий. Понимала, что в вопросах амурного типа у нее опыта нет не просто вообще – она об этом даже в книжках не читала, предпочитая более серьезную литературу. Понимала, что Матиас был дураком, который любое сомнение и уж тем более запрет воспримет как посыл немедленно действовать на зло всем. И вообще знала, что это совсем не ее дело, но не смогла промолчать, а особенно под взглядом, который уже высверливал в ее лбу брешь к истине.

– Ладно. Хорошо. – Шелли кивнула. – Но это только мне показалось. Может, я ошиблась.

– Да не томи.

– Прошлым летом, когда Сент-Джемини был разрушен, я ведь пробралась туда. Найти его, пока это не сделали мракоборцы. Да-да, это был глупый план, но ничего лучше я не придумала, счет был на минуты, и... я была тогда в Сент-Джемини. И капитан Арден тоже там была. – Светло-розовые ногти Шелли, на которых облупился лак, зацокали по полу. – И она сказала, я это запомнила, что если бы она нашла в руинах Сент-Джемини того дракона, то добила бы его прежде, чем его нашел бы еще кто-то.

Матиас удивился.

– И... что?

– Может и ничего, но много ли тех, кто видит в небе дракона, хочет найти его, чтоб убить? Не знаю, может и да, но ведь мы-то знаем с тобой, что это был не просто дракон. И тогда, на короткий миг мне показалось, что Эл Арден тоже это знает.

Матиас выглядел совсем растерянным. Он мотнул головой, растрепав волосы.

– Нет, этого никак не может быть.

– Да, я знаю, да, – заверила Шелли. – Я же говорю, мне показалось. В Салеме, когда мы встретились снова, она классная, но тогда, в Сент-Джемини... почему-то я слишком хорошо запомнила ее слова. Просто если отключить подозрения и включить логику. Драконы вымирают, их в мире сколько осталось вне заповедников? Десять? Двадцать? Когда в небе видят дракона, по всем службам дают команду его отловить, обезопасить, чтоб лапки не порезал о руины, накормить, пофоткать и отправить в заповедник. Эл Арден исполнительная до пиздецов, думаешь, ей дали команду тогда, в Сент-Джемини, найти и добить того раненого дракона? Или да, и мы живем в омерзительном мире, или Эл Арден жестокая психопатка, или у нее свои причины были пойти против указаний и сделать то, что она так хотела.

– Она могла пошутить.

– Тебе смешно?

– Нет.

– Тогда херово она шутит. Мне тоже тогда было совсем не смешно. Матиас, я не знаю, – снова произнесла Шелли. – Просто будь осторожен и не теряй голову.

Если бы Матиас получал по галлеону всякий раз, как слышал эту фразу и игнорировал ее смысл, то в рейтинге самых богатых волшебников МАКУСА к своим годам уже сравнялся с семьей Вонг. Задумался он или нет над словами Шелли, притянув к ним некоторые особенности характера Эл Арден, которые заметил сам, сказать было сложно.

Шелли уснула после полуночи, хотя клялась, что в эту ночь не сомкнет глаз, потому что эта ночь была едва ли не самой особенной в году вообще.

– Сегодня пик Квадрантидов.

– Это, – протянул Матиас. – Твои родственники?

– Нет, это метеорный поток. Можно сказать, что он во многих смыслах уникален, и я стараюсь никогда не пропускать это явление.

Но Шелли уснула раньше, чем успела настроить телескоп на чердаке, и Матиас, накрыв ее пледом по самую макушку, мало смысля в том, где и как люди обычно мерзнут, сам долго крутился у телескопа, заглядывал в его окуляр, но ничего не увидел, кроме сначала темноты, а после, когда догадался снять крышку с объектива, увидел лишь окно дома напротив и соседку, как раз переодевавшуюся в пижаму.

– Хуясе комета. Нормальная наука, интересно, живописно. – Матиас в душе тоже оказался астрономом.

С пустыми бокалами и тарелкой, на которой остались апельсиновые корки и упаковка от чипсов, он вскоре спустился по темному коридору на первый этаж. Задел лбом подвешенные к балкам птичьи клетки, в которых вился плющ, и, зашипев недовольно, вдруг повернул голову к закрытой входной двери, когда уловил сладкий запах зова. Запах был очень навязчивым, густым шлейфом тянувшийся вперед, а вскоре в двери щелкнул замок, и зов, исходивший от вернувшей в свой дом женщины, стал настолько невыносимым и тяжелым, что будет чудом, если к нему удастся принюхаться и не замечать.

Женщина была высокой и очень худой, даже костлявой, но густая копна спутанных темных волос, тяжелая, и надушенная пряным восточным парфюмом, тянулась до самого пояса и делала хозяйку дома какой-то большой, возвышающейся, занимающей все пространство узкого коридора. Что-то с каждым ее плавным шагом позвякивало: то ли тяжелые серьги, то ли многослойные грозди цепочек, то ли содержимое мешковатой сумки. Ботинки на платформе у носков, да еще и с высоченными тонкими каблуками, вокруг которых спокойно могла бы облететь маленькая пташка, цокали по полу, и женщина, в темноте безошибочно нашарила клетку с растением под потолком и отодвинула бережно с пути, пригнув голову. Движения женщины были медленными, сонными, плавными, но стоило нашарить на стене выключатель, а лампе осветить коридор неярким теплым светом, как лицо женщины вдруг оказалось так близко, что кончик ее длинного носа на миг коснулся щеки Матиаса.

– Привет, – выдохнул Матиас, не шелохнувшись, когда тонкие пальцы с очень длинными острыми ногтями ярко-алого цвета, блестевшие россыпью блесток в свете лампы, вытянулись к его лицу и, легонько царапнув, сжались в кулак, будто не решившись прикоснуться.

В глазах Вэлмы Вейн не было ни малейшего намека на понимание того, что она узнавала стоявшего перед ней на ступеньке ведущей наверх лестницы. Вэлма, казалось, была в замешательстве: ее длинный нос коснулся мочки уха Матиаса и вдохнул запах черных кудрей, втягивая сладкий узнаваемый зов. Рука снова вытянулась к нему и, опустившись на макушку, зарылась пальцами в мягкие блестящие волосы, легонько царапая кожу головы острыми ногтями. Застывший на месте Матиас дернулся и моргнул, лишь когда пальцы щелкнули его по носу, а Вэлма звонко хихикнула и отпрянула.

– Привет, – ее высокий голос звучал чуть каркающе.

Пальцы ее вдруг сжали подбородок Матиаса, выпученные глаза вглядывались в настороженное лицо не знавшего, чего можно ожидать, ведь бабуля у Шелли была, скажем так, странной.

– Где-то я тебя видела, – протянула бабуля и, потерев костяшкой согнутого пальца татуировку над бровью Матиаса, убедилась, что она не стирается и задумалась.

Но, пожав плечами и как по щелчку забыв о его существовании, отпрянула и направилась в гостиную, мурлыча себе под нос какую-то мелодию. Проводив ее, сбросившую на диван не по-размеру тяжелую куртку, настороженным взглядом, Матиас закрыл позабытую и распахнутую настежь дверь на замок. И, щелкнув пальцами по серебряному маятнику, торчавшему из зарослей плюща на потолке, направился с пустыми бокалами на кухню вслед за Вэлмой.