Глава 196

Шелли Вейн хотела быть знаменитой. Но всякий раз, когда оказывалась к этому ближе, чем обычно, скромно мечтая о признании, Шелли стабильно лажала. В момент, когда выдавалась возможность заявить о себе и прославиться, она подмечала, что выглядит ужасно с этой уничтожившей волосы едкой розовой краской и в наряде, который нелепый и совершенно ей не идет. Она могла, поднимаясь на сцену за наградой, запутаться в своих ногах, упасть и заглушить аплодисменты пробежавшим по залу смешком. Она имела богатый словарный запас, подкрепленный знаниями и заготовками того, что надо сказать, но сказать могла в итоге лишь глупость, банальность или и вовсе ничего, лишь моргая перепуганными глазами и выдавливая нечленораздельные звуки. Шелли Вейн хотела быть знаменитой, ну или хотя бы не быть отребьем из южного гетто, но все про себя понимала – если ей однажды посчастливиться выиграть, скажем, Нобелевскую премию, она попросту постесняется подняться за ней на сцену.

Шелли Вейн хотела быть знаменитой, но той славы, которая вдруг свалилась на нее в конце того декабря, она не просила. Она бы не попросила ее никогда, и с большим удовольствием обменяла бы на то, чтоб ее несчастный маховик времени заработал, и она смогла отмотать дни снова на канун двадцать первого декабря, чтоб всех предупредить и помешать трагедии.

А после злополучного зимнего солнцестояния Шелли уже не хотела славы – она хотел немножко больше сил, чтоб пережить крах ее Салема, стремлений и будущего. Она хотела пару дней пролежать в своей теплой кровати под множеством пледов и лоскутных одеял, как в неприступной крепости, как в далеком детстве, дать себе право проспать гущу событий и наплакаться вдоволь, а потом вылезти в мир и думать, как быть дальше. Но ее лишили этого права, ведь неожиданно для самой себя, на следующий же день Шелли Вейн стала звездой, за которой охотилась пресса, ведь отныне Шелли Вейн входила в «Счастливую семерку» – именно так прессой были названы семеро тех, кому посчастливилось выбраться из Салемского университета, когда началась беда и закончились подготовленные порталы.

Пресса была беспощадна. И «Рупор», и «Призрак», и издания помельче чувствуя, что еще два-три дня, шесть-семь выпусков, и о Салемской катастрофе из пальца будет высасывать нечего, принялись за выживших. Всех интересовало, что происходило в самом университете: как оно, проводить экзамены, когда за окном лютует божество? Что за огненный атлант – что это за мера предосторожности Салема? Куда делись порталы? Какие планы теперь, когда жемчужина МАКУСА, оплот науки и возможностей превратилась в тлеющие руины? И, самое главное, как вы выбрались из этого адского места? Надо ли говорить, что ни на один из этих выстреливающих один за одним вопросов Шелли не могла ответить ничем, кроме как приоткрыванием рта и выдохом.

Тут бы поблагодарить свою розовую макушку – именно по ней из толпы на пресс-конференции, больше похожей на удерживание прессой заложников, Шелли Вейн обнаружил директор штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА, и увел, не дав рассеянной аспирантке прослыть не то головой ударенной, не то обезумевшей от шока. Правда, благодарить директора мракоборцев долго и искренне не приходилось – в тот же вечер именно он подсунул Шелли бумажку, которая, оказавшись на деле порталом, перенесла ее в карету до Канады. В этом был очевидный заговор, и корни его росли из Дурмстранга, где один учитель истории магии предвидел возможную опасность и продумал в случае чего экстренный переезд своих категорически несогласных на переезд близких. Но Шелли думала не об этом, и даже не о том, как была зла. Шелли думала о том, что все это было как-то странно и непонятно. И речь совсем не о стремительном побеге через канадскую границу в сопровождении крайне малознакомой и неприятной женщины по имени Рената.

О том, что история ее чудесного спасения из Салема была странной, Шелли Вейн поняла не сразу. В первый день она вообще мало что понимала, потом же начался поток новостей и почты. Ее заваливали письмами репортеры, назначая интервью, писали мракоборцы, назначая встречу, чтоб задать несколько вопросов, потом случилась эта пресс-конференция, где Шелли глазела по сторонам на студентов, которые так же пораженно и неловко глазели на нее и не знали, что отвечать гудящей публике. У Шелли не было чудесной истории спасения – вернее, она была, но так же, как с маховиком времени, эту историю нельзя было рассказывать, чтоб не выдавать еще одного главного героя. Шелли нечего было рассказать, но она слушала. И читала газеты. И думала, пытаясь упорядочить путаницу в голове по полочкам.

Шелли получала письма – столько, сколько не получала никогда. Едва она перешагнула порог дома бабушки, куда трансгрессировала и всем своим растрепанным видом попыталась не выдать, какое приключение в летающей карете оставило на ее крепкой психике новый рубец, то увидела, что письма были везде. На полу у двери, застрявшими в ржавом почтовом ящике, в гостиной (бабуля Шелли почему-то была уверенна, что это – от поклонников ее выступлений с гитарой в баре на стоянке грузовиков, а потому, не распечатывая, подписывала каждый конверт и рисовала на нем сердечки губной помадой). Еще больше писем оказалось в комнате Шелли. Механический Пчеложук явно был в панике от сов и пребывающих то и дело писем, а потом, в каждой лапке сжимая по конверту, на стрекочущих крылышках летал по комнате за Шелли, настойчиво требуя разобраться со всем этим беспорядком. Должна была случиться смертоносная катастрофа, а имя чудом спасшейся – прозвучать на всю страну, чтоб за Шелли Вейн впервые заволновалось столько людей!

Большинство Шелли не помнила – когда-то они все с ней учились, и любви не питали к студентке, которая скорей походила на угрюмый призрак общежития, чем на однокурсницу и соседку. И вдруг что-то изменилось, и Шелли нужна была всем: весь мир, будто забыв о том, как хихикал у нее за спиной, возвращал конспекты со склеенными страницами и потекшими на записи чернилами, дразнил грязнокровкой и подставлял, поддерживал ее, интересовался самочувствием, и, разумеется, жаждал узнать, как все было на самом деле. Еще бы, зубрила Вейн видела то самое божество своими глазами! Зубрила Вейн появилась в газетах, а завтра ее позовут на радио, на встречу с семьями пострадавших, на памятное шествие, ставить свечи у руин Салема – зубрила Вейн что-то знает, что-то видела и не факт, что газеты, которые часто печатали вымыслы, знают эту правду.

Шелли быстро устала читать однообразные письма от тех, кто почему-то решил в один момент времени, что они – лучшие друзья. Она отложила лишь письмо от звездного вратаря – знаменитый красавец Арчи Коста, невесть зачем учившийся в Салеме вместе с ней, всегда относился к ней хорошо. А еще Арчи был не очень умным: он не спрашивал, что там случилось в Салеме, всецело полагаясь на основную версию из газет, но прислал билеты на матч.

Ноги Шелли тряслись, до сих пор ощущая тряску кареты, руки дрожали, в голове металась паника. Запоздалая паника – в самой карете Шелли была на зависть спокойной и даже рациональной. Именно она безошибочно поняла, что карета защищена от перемещений из нее. И именно она, попытавшись расковырять замок на закрытой двери, за которую ее отпружинил заколдованный диванчик, стоило порталу доставить ее до места назначения, сломала заколку и приняла решение ломать дверь. Но когда побег удался, паника напомнила о себе. Причем так навязчиво, что усидеть на месте было невозможно – на ватных ногах, то и дело подкашивающихся, Шелли расхаживала по своей комнате и лихорадочно думала. Чтоб не думать, она в итоге решила заняться горой писем, ведь, заняв руки, точно разгрузит голову, успокоится и сможет уснуть.

Но успокоиться не удалось. Шелли вновь вернулась в свои прерванные внезапным путешествием рассуждения о том злополучном дне, двадцать первого декабря. Она думала, вспоминала, читала письма, возвращалась к газетам, и всю ночь провела, пытаясь упорядочить в голове путаницу, которой оказалась чудесная история ее спасения. Чем больше Шелли думала, чем больше читала газет, видела колдографий и вспоминала рассказы таких же чудом выживших, тем больше ей казалось немыслимым, что она выбралась из Салема невредимой.

За последние несколько дней, кажется, только ленивый не сказал Шелли о том, что ее ангел-хранитель отлично поработал. Знали бы они, что вместо ангела-хранителя у аспирантки Салема был демон-поджигатель, который глаз не смыкал, приглядывая за ней даже когда все закончилось, возможно, многие вопросы бы отпали. Но не у Шелли. У Шелли вопросы зрели один за другим, и она чувствовала – если не получит свои ответы, она сойдет с ума от собственных домыслов.

Великая Обсерватория – салемское достояние со стеклянным куполом, стенами, помнившими великие открытия и принимавших величайшие умы, была не просто разрушена. Разглядывая снимки в газетах, Шелли смогла узнать это здание лишь потому что в точности помнила, как выглядел университет прежде. Она помнила, что обсерватория находилась в западной части кампуса: из окон обсерватории был виден длинный витражный коридор главного корпуса. То, что осталось от витражного коридора – надвое обломанный мост над руинами, который держался на остатках стен, а обсерватория... При самом оптимистичном взгляде на вещи, обсерватория походила на будто надкушенную часть знаменитого Колизея. Большая часть Великой обсерватории была разрушена и просто осыпалась грудой камней. Шелли не знала, как вообще сумела выжить, погребенная под этими глыбами, ведь последнее, что она помнила, как задрожал стеклянный купол, когда над ним высоко вскинулся огромный змеиный хвост разъяренной богини.

Не просто выжить. Шелли, долго вытираясь в ванной, разглядывала свое тело в зеркале. На ней не было ни единого синяка, ни ссадины. Она помнила, что выбралась очень грязной, и чувствовала слабость, но не больше. Она не сломала ни косточки, не отделалась даже шишкой, и это в то время как почти всем, кто попал в эту чертову «Счастливую семерку», повезло куда меньше. Многие из них были в заживающих ожогах, кто-то держал руку на тугой перевязи, одна девчонка хромала и опиралась на тросточку, а Шелли... Шелли была в полном порядке. Она была похожа на самозванку, решившую примазаться к трагедии – может быть, так скоро будут считать многие, ведь Шелли Вейн не могла объяснить ничего.

Шелли думала, вспоминала и возвращалась в памяти к последнему, что смогла запомнить прежде, чем открыть засыпанные каменной пылью глаза и увидеть над собой два таких разных, но таких похожих немногим лица. Она помнила текст письма, в котором профессор астрономии попросил подменить его на экзамене – профессору нездоровилось. Вспомнила, сколько на часах было времени, когда она взглянула на них, чтоб убедиться – до конца экзамена осталось достаточно. Помнила, сколько шпаргалок отыскала и отлевитировала в камин, и помнила, сколько голосов шептались о том, что занудная Вейн, всего на два года старшая, а уже вся из себя такая вся академик, совсем охренела. Вспомнила, как задрожала земля, и стеклянный купол вдруг стал оранжевым от тумана. Вспомнила, как начались потасовки, как выскальзывали порталы из рук и ломались от потасовок оставшиеся, как исчезали невидимки из наемной охраны, как поднялся крик и началась паника, и как надрывала голос Шелли, пытаясь призвать студентов к спокойствию и вразумить, что одним порталом может воспользоваться одновременно и не один человек. И это было за секунду до того, как хлесткий хвост богини кнутом опустился на стеклянный купол обсерватории. Кажется, Шелли даже помнила звук, с который замахнулся и опускался ударом этот самый хвост – от воспоминания, последнего воспоминания из Салема, ей стало нехорошо.

Шелли нужны были если не ответы, то объяснения того, как ей так повезло, выбраться из-под завалов без единой царапинки на теле, но она не могла не ощущать, как отдалился от нее тот, кто всегда знал гораздо больше, чем рассказывал.

Дистанция, которую выстроил гость между ними, напоминала глухую стену. Он избегал Шелли, терялся, но ощущение его внимательно наблюдающего присутствия не покидало Шелли нигде, кроме, пожалуй, ванной комнаты. Единственный раз, когда он оказался рядом и даже будто позабыл о выстроенной стене, был той же ночью, когда всклокоченная Шелли ввалилась домой после приключения в треклятой карете.

– Кто-кто?

Гость, наблюдая за тем, как Шелли расчесывала спутанные ветром волосы так нервно и с таким остервенением, что к концу процедуры грозилась обзавестись залысинами, нажимом ладони на плечо усадил ее на пуф у подсвеченного гирляндой зеркала и забрал расческу.

– Рената?

– Да, – проговорила Шелли, ее так звали.

– Такая маленькая, худенькая, красивая?

– Красивая? Ну не очень. – Шелли нахмурилась, ведь Рената в карете была похоже на пациента года туберкулезной больницы. – Но откуда ты...

Шелли глядела в зеркало на то, как тянутся ее розовые прядки, распутываемые невидимой когтистой рукой. Расческа парила над головой. Жутковатое зрелище, но Шелли привыкла, что в зеркале гость не отражался. И даже знала почему – кровь, которой он насыщал голод, была человеческой. И еще Шелли забыла, когда это перестало ее пугать или хоть сколько-нибудь напрягать.

Даже не видя гостя в зеркале, она почувствовала, что тот вдруг улыбнулся. За спиной послышался теплый смешок, с которым, хоть в зеркале и не было видно, как дрогнули в оскалистой улыбке губы.

– Не бойся, – сказал гость. – Вот вообще нет. Из всех, кто мог вас... похитить, это самый добрый похититель. Наверняка Ал давно договорился с ней на случай какой-нибудь неконтролируемой дичи забрать вас куда-нибудь.

– Но можно же было как-то иначе? Объяснить?

– Если к тебе подойдет незнакомая женщина и скажет, что нет времени объяснять, я от Ала, надо срочно уезжать из страны, ты бы поехала?

– Разумеется нет, – вразумила Шелли. – Я видела шесть документалок о пропавших без вести, которые начинались так же.

– Вот тебе и ответ, – проговорил гость. – А мелкий деятель не поехал бы, даже если б за ним приехал сам Ал. Потому что уже на низком старте залететь в команду ликвидаторов проклятий. Вы бы оба торговались дольше, чем ехать до канадской границы, и у вас обоих нашлось бы тысячу причин, почему вы должны остаться.

– Тебе кажется это нормальным?

Гость нахмурился.

– А что не так?

Шелли хотела было резко обернуться и вразумить, но вовремя вспомнила, что гость, только узнав в солнечных часах Салема языческое святилище, наскоро собрал ее вещи, закинул ее спящую на плечо и попытался так покинуть город, потому что... а как иначе, кто вообще в этом безумном мире тратит время на объяснения?

– Погоди, – встрепенулась Шелли, обернувшись. – А как ты можешь знать эту Ренату? Откуда?

Гость, развернув ее обратно к зеркалу, явно чтоб она не видела выражение его лица, продолжил расчесывать розовые волосы.

– Это один из тех вопросов, на который, если ты ответишь, хронометрическая парадигма устойчивого существования мироздания пошатнется и обнулится?

– Ну, не обнулится, но пошатнется, да.

– Больше, чем когда произошла встреча межвременных доппельгангеров.

Гость вздохнул.

– Ты хотя бы знаешь, кто такой доппельгангер, – усмехнулась Шелли. – Кабанчик думает, что это мой родственник-еврей, и углядел как-то в этом расизм...

– Кабанчик, который думает, это как комета Галлея. Надо не смеяться, а наблюдать и поражаться, потому что в ближайшие семьдесят пять лет такого не повторится.

Шелли хмуро наблюдала за тем, как ее взмывшие вверх волосы, собранные в хвост волосы, перехваченные невидимой в зеркале рукой, выглядят словно парящая над макушкой розовая пальмочка.

– И все же.

– Ну что?

– Я щас в полицию позвоню.

– И что ты скажешь? Женщина неопределенных лет и национальности похитила меня с Кабанчиком и на летучей карете по небу пыталась переправить через канадскую границу?

Шелли скосила взгляд. Гость позади вздохнул.

– Я знал ее в своем времени. Не спрашивай, сколько ей лет, – увидев, как изменилась Шелли в лице и уже открыла рот, чтоб задать вопрос, сказал он. – На этот вопрос у науки ответа нет. Но это и неважно.

Розовые прядки быстро переплетались в тугие жгуты

– Рената была единственной, кто поверила в то, что я не был в ясном уме, когда творил всякое в культе. Ее слова, конечно, не было достаточно, чтоб с меня сняли все обвинения, но стало решающим, когда мой приговор стал очень щадящим. Незаслуженно щадящим. – Гость понизил голос до едва слышного почти шепота. – Она единственная не отвернулась от меня до самого конца, и пыталась вернуть меня домой, в семью, хотя не была обязана это делать. Я подвел ее, но... даже после этого она пыталась. Почему-то она верила мне больше, чем того требует здравый смысл. Не знаю почему.

Шелли внимательно слушала еще одну крупицу из такого непонятного ей будущего. И, заслушавшись, не сразу заметила, что ее взлохмаченные волосы оказались собраны в тугую и на зависть аккуратную французскую косу.

– Ты умеешь заплетать косички? – и задала совсем не тот вопрос, который мог ожидаться после откровений.

Гость, спохватившись, разжал пальцы на тонкой резинке.

– Нет, – и отрезав, вышел из комнаты.

Стена вернулась. Будто чувствуя, что дал слабину в пару минут разговоров и минимальной дистанции, как когда-то, гость снова сделал огромный шаг назад и выстроил глухой барьер – более откровенничать с Шелли, говорить, улыбаться и касаться ее, он не был намерен. Но он продолжал оставаться неподалеку и бдительно наблюдать за Шелли. Наутро после приключения в карете Шелли это поняла.

– Какого...

Утро было ранним. Шелли, которая сомкнула глаза лишь пару часов назад, не в силах отделаться от раздумий, проснулась от звуков запуска торпеды, который издавала старенькая стиральная машинка, когда заканчивала отжим. Шмыгая носом и растирая ладонями заспанное лицо, Шелли привычно открыла окно, чтоб впустить почтовую сову со свежим номером «Нью-Йоркского Призрака», когда увидела странное. За окном нетвердой походкой опытных выпивох ходили по непонятной траектории волшебники. Одетые кто в теплые мантии, кто в не такие броские куртки и пальто, а кто – просто в форменном жилете с эмблемой издательства, журналисты расхаживали по улице, в упор не видя на ней дома Вейнов. Первого же взгляда на эту картину хватило, чтоб понять – что-то с журналистами не то.

Они просто ходили, едва передвигая ноги. Поперек дороги, по чужим лужайкам, врезаясь в мусорные баки и обивая плечами, не вписываясь в поворот, заборы и фонарные столбы. Один волшебник просто стоял посреди дороги, не замечая, что ему сигналит автомобиль, и глядел в небо, а по тротуару плелся фотограф, волоча потрескивающую волшебную камеру за штатив. Камера цокала об асфальт и за ней тянулся шлейф пурпурного дыма. Кажется, очередная попытка поймать чудом выжившую аспирантку и допытать подробности, провалилась – медленно, но верно волшебники шагали от дома прочь.

А на чердаке, закрытом изнутри на ключ, воняло чем-то жженным. Лишь выйдя во двор и задрав голову, Шелли увидела, как из мансардового окошка за удаляющейся прочь толпой наблюдал гость, плавно водя гибкой рукой над котелком, в котором клубился густой дым.

Не зная, сколько времени гостю останется еще на то, чтоб побыть рядом, путь и так ощутимо далеко, Шелли решила принципиально и во что бы то ни стало поговорить. Вопросов к гостю было немало, и некоторые, толком несформулированные, лишь прибавились в копилку, когда Шелли, разгружая стиральную машину, обнаружила, что на ее расшитой узорами кофточки, неприятно напомнившей об экзамене в день солнцестояния, не только не отстиралось пятно, но и тяжелели маленькие пуговицы из чистого золота вместо привычных, темных и металлических.

Это была мелочь, заставившая рассеянно просидеть не менее получаса на холодном бортике ванной, снова погрузившись в раздумья. Шелли ковыряла пуговицы, рассматривала, пробовала на зуб и даже попыталась отыскать пробу – тщетно, как и попытка разгадать эту загадку. Впрочем, в памяти что-то шевелилось, будто забытый ответ на вопрос в экзаменационном билете. Не то чтоб Шелли могла это понять... она знала, что объяснение было, и, кажется, когда-то она о нем читала, только надо вспомнить, что и где. Шелли прочитала немало, если не все, что сумела отыскать, о магических свойствах металлов, когда выбирала прочную основу для маховика времени. И совершенно точно читала об алхимических трансмутациях, а значит, можно было просто пойти в библиотеку и почитать еще, если ключ к разгадке таился в этом... но Шелли запоздало вспомнила, что в библиотеку уже никогда не пойдет. Богатейшая библиотека Салемского университета и его запретная секция, Терновник, наверняка были уничтожены, а драгоценные тома истлели.

Шелли Вейн хотела поговорить, но золотые пуговицы на кофте, на ее кофте, которая едва ли стоила дороже двадцатки на распродаже, надолго завладели ее вниманием. Так Шелли Вейн, отставив до лучших времен хандру и панику, закрылась в своей комнате и принялась искать истину так, как умела.

Нехитрый эксперимент с помощью ватной палочки и раствором йода подтвердил – пуговицы на старой кофточке были из чистейшего и самого настоящего золото. Не крашеная медь и не нержавеющая сталь в позолоте – золото. Вопросов стало еще больше, впрочем, ответов пока не было – Шелли не представляла кто, когда, и, главное, зачем, заменил пуговицы на ее кофте. Далее пришлось вспомнить некоторые хитрости из уроков алхимии – и пусть хоть кто-то скажет, что Шелли Вейн, исправно посещая лекции и ночуя в библиотеке, зря теряла бесценные студенческие годы! Не пришлось даже поднимать старые конспекты, ведь Шелли запомнила точно и даже в интонациях голоса магистра Миттернахт аксиому: ни одно заклинание не способно трансфигурировать что-либо в чистейшие благородные металлы (закон элементарных трансфигураций Гэмпа, на минуточку!). Возможность превращать что-либо в благородные металлы, во-первых, уничтожило бы рыночную экономику как таковую, а, во-вторых, свела бы к глупости древнейшую науку алхимии. Можно подделать цвет, блеск и даже вес, но ни одно заклинание не способно обеспечить даже самой искусной подделке магические свойства благородных металлов. Условно говоря, вы можете превратить луковицу в серебряную ложку для помешивания зелий, только не удивляйтесь, если однажды у вас рванет котел. Впрочем Шелли, зная, что с законами трансфигурации спорить невозможно, долго листала огромный «Алфавитный справочник превращений», который в ширину был как две ее руки, и нашла в итоге заклинание, которое искала для проведения эксперимента номер два:

«Аурум (Аргентум,Платинум) Десептио – сложное заклинание для твердых тел, способствующее превращению в благородный металл с сохранением и/или изменением первоначальной формы объекта трансфигурации. Внимание! Данное заклинание имеет ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО внешние результаты. Не пытайтесь использовать полученный результат там, где требуется использование истинного благородного металла (алхимия, зельеварение, инженерия) – это может быть смертельно опасно! Не пытайтесь использовать заклинание в мошеннических целях – это карается законом!

В качестве эксперимента номер два, который автор справочника не запрещал, Шелли отпорола от все той же кофты нижнюю пуговку – единственную, которая осталась первозданной и металлической.

– Аурум Десептио, – и прошептала коснувшись ее кончиком волшебной палочки.

Пуговку будто затянуло в золотую фольгу, и на этом превращение было закончено. Шелли, сравнив самодельную подделку и золотые пуговицы на кофте, невооруженным взглядом нашла отличия. Поддельная пуговица была ярче и уж слишком блестела, как начищенная. Она была легче, а еще фальшивка не выдержала проверки йодом – темное пятнышко, нанесенное на заколдованную пуговицу, быстро посветлело и оставило на поверхности белесый след. Что и требовалось доказать – закон элементарных трансфигураций Гэмпа работал, а значит то, что сделало обычные пуговицы на обычной кофте золотыми, было или чьей-то странной шуткой, или же магией куда более сложного порядка. Возможно, это было алхимическое чудо, здесь, у Шелли в комнате. Закинула постирать вещи, наутро вытащила из стиралки магнум опус – в принципе, это было в стиле Шелли. Даже ее известное изобретение, атлас звездного неба, проецирующий созвездия на потолке, заработал только после того, как Шелли сгоряча швырнула его в стену.

Что-то здесь было, истина была где-то на поверхности, недалеко от того, где гребла и оглядывалась по сторонам Шелли. На всякий случай, чтоб сузить круг исключений, Шелли вооружилась отверткой и решила разобрать стиральную машину. Просто чтоб убедиться, что процесс трансмутации металлов произошел не в процессе стирки, ведь, пока данная теория не опровергнута, она имеет право на существование.

– Что ты делаешь? – послышался из коридора задумчивый голос гостя, когда Шелли как раз собирала стиральную машину обратно, сгребая в кучку «ненужные» детали, которые почему-то оказались в конструкции.

Вздрогнув, Шелли обернулась и оглядела гостя с ног до головы. В принципе, что бы Шелли сейчас ни делала, она готова была бросить, лишь бы поговорить честно.

Поговорить честно, с гостем, немедленно оказалось той еще задачкой – единственное, чего он не скрывал, так это того, что избегал и Шелли, и разговоров с ней. Впрочем, недооценивать настойчивость того, кто не имея подробной инструкции рискнул создать опасный магический артефакт, было ошибкой.

– Нет, ты будешь со мной говорить! – заявила Шелли, просунув гаечный ключ в щель у дверного косяка, не дав входу на чердак снова закрыться на замок и придвинутый к двери комод.

Толкнув дверь ногой, заставив гостя отойти и мирно поднять руки вверх, Шелли приблизилась и, сунув руку в карман его брюк, вытянула ключ от чердака. А затем, лишь на том не останавливаясь, похлопала по остальным карманам и вынула из одного зажигалку, а из другого – мешочек с дурманящими травами. Гость, аж замерев от такой наглости, выпучил черные глаза. Следы клятвы на его коже возмущенно ускорили свое живое движение и принялись закручиваться и вытягиваться еще быстрее.

– Если ты надеешься просто вдруг слинять и оставить меня без ответов, – протянула Шелли, отпрянув и строго оглядев бесстрастное лицо. – На доме антитрансгрессионные чары, а входная дверь закрыта и, возможно, но это не точно, под напряжением.

Бровь гостя дернулась, а следом дернулся и он, в сторону мансардового окна, которое распахнул так резко, что затрещала стена, и выпрыгнул прочь. Шелли и глазом не моргнула, лишь приблизилась к окну и выглянула вниз.

Внизу замер гость, побег которого не удался. Он, приземлившись у гаража, тут же провалился под землю по самые щиколотки и мгновенно увяз в густой субстанции, больше всего похожей на очень вязкий деготь. Асфальт вокруг был мягким и походил по текстуре на подсохший пудинг. Пытаясь высвободиться, гость едва сумел поднять ногу над вязкой почвой – вслед за ногой потянулись длинные нити этой субстанции. Задрав голову, гость глянул в мансардовое окошко, из которого за ним смиренно наблюдала Шелли, покручивая в руках волшебную палочку.

– Какого хера? – выдохнул гость, раскинув руки. – Это что вообще?

– Чары Потех, – пояснила Шелли, присев на подоконник. – Четвертый курс заклинаний. Конкретно это – Зыбучетрясинная ловушка, и из нее выбраться можно, только зная простое контрзаклинание... как же оно звучит? М-м...

Шелли задумчиво почесала волшебной палочкой затылок. И, мгновенно посерьезнев, снова выглянула в окно.

– Ты поговоришь со мной. За сегодня этот момент наставал уже девять раз, а я предприняла уже девять попыток поймать тебя, и будет десятая, одиннадцатая и двенадцатая, и сорок пятая, и сто тридцать третья, – цедила Шелли зловеще. – Я поймала тебя во временную петлю, ты будешь влачить жалкое существование в гребанном Дне Сурка и даже не понимать этого, но я буду раз за разом просчитывать каждую мелочь, как уже делаю это. Я могу предсказать каждый твой шаг, вздох и жест, и буду возвращать это утро снова, и снова, и снова, чтоб просчитать и предотвратить все возможные варианты твоих отмазок. И путь хроносферические колебания, возможно, разрушат Вселенную и твою телесную оболочку, и превратят тебя в итоге в сгусток эктоплазматической жижи, ты поговоришь со мной, потому что я этого, блядь, заслуживаю!

Гость приоткрыл рот, когда его нижняя челюсть безвольно отвисла. Он с секунду смотрел на Шелли снизу вверх, задрав голову к мансардовому окну, и вдруг проговорил, не веря самому себе:

– Ты это сделала?

Шелли сжала губы и выпрямилась.

– Ты настроила маховик! – ахнул гость чуть громче, чем того требовала осторожность.

Припав к оконной раме, Шелли закивала, уже не в силах не хвастаться, потому что она и так сдерживалась слишком долго, чтоб не растрепать всему миру о своем грандиозном успехе. И если она не похвастается сейчас, прямо сейчас, то наверняка ее просто разорвет на части от радостного вопля, который с трудом сдерживали все силы самообладания.

Глаза гостя расширились, а нога рассеянно опустилась обратно в вязкую жижу Зыбучетрясинной ловушки. Спохватившись, Шелли произнесла контрзаклинание, и из ее волшебной палочки с глухим хлопком вырвался порыв ветра, который заставил жижу засохнуть и рассыпаться пылью.

– Ты серьезно? – забравшись обратно на чердак, проговорил гость. – Ты настроила его на отмотку часов?

– Да! – воскликнула Шелли, раскинув руки. – Да! Да! Я сумела его настроить, и знаешь что? Он работает идеально. Нет, ИДЕАЛЬНО!

Она ойкнула и звонко рассмеялась, будто со спины рухнул тяжелый груз, когда сильные руки подхватили ее и, закружив быстро, подбросили вверх так, что розововолосая макушка задела низкий балочный потолок.

– Погрешность – одна десятитысячная секунды согласно уравнению Крокера, и это ничтожный шанс уничтожить хроносферическую решетку мироздания, – уточнила Шелли, крепко обвив ногами крепкий торс и уперев руки в широкие плечи глядевшего на нее снизу вверх расширенными и истинно восхищенными глазами. – У меня получилось, ты был прав с самого начала.

Руки на плечах гостя сжались крепче.

– Я могу его собрать. Я знаю, как это сделать. Я покажу, идем. – Спрыгнув на пол, Шелли дернула гостя за руку, и тот безропотно и не отнекиваясь направился следом.

На ходу подхватив с пола Пчеложука, который пакостничал, елозя по полу чьей-то губной помадой, Шелли остановилась у своего захламленного стола и открыла один из ящиков. Протянув брыкающегося механического паучка гостю, Шелли вытянула из ящика охапку цепочек, подхватила со стола свои большие очки с выдвигающейся лупой и забралась на кровать рядом.

– Я сравнила два маховика, – пояснила Шелли. – Этот – тот, который собрала я. А этот...

Она протянула гостю тот, что был пустым и безжизненным, и представлял из себя не более чем украшение или недоделанный черновой вариант.

– ... тот, который принес Ал. Который был приварен к антикварной люстре.

Гость рассмотрел маховик на свет.

– Этот, – Шелли ткнула пальцем в тот маховик, что он осторожно сжимал пальцами. – Который принес Ал. Это болванка. Он нерабочий, потому что песочные часы пустые. Но конструкция целостная. И смотри, что я заметила, когда села их сравнивать.

Шелли, забрав маховик быстро крутанула пальцем посаженные на ось песочные часы. Часики легко завертелись.

– Очень подвижная ось. Я могу на нее подуть, и часы могут сделать уже половину переворота. В то время как этот, – Шелли вытянула из-под футболки длинную цепочку, на которой поблескивал исправный маховик времени, который был не золотым, в отличие от своего некогда припаянного к люстре собрата. – Этот я сделал неубиваемый. Металл большей плотности, крепкие колбы песочных часов... я сделала маховик устойчивым к повреждениям и надежным, а еще туго затянула ось, чтоб часы случайно не перевернулись от... да от чего угодно. Если носить его на шее, кулон может запутываться, подпрыгивать, часики могут перевернуться. Если снять цепочку, то часы могут тоже повернуться, и таких вариантов случайных поворотов десятки.

– Ты сделала корпус из вольфрама. Он куда крепче золота, – припомнил гость. – Мы думали, что дело в прочности...

– Дело в ней, – подтвердила Шелли. – Но не только. Я слишком хотела обезопасить маховик от случайных поворотов, для того, чтоб часы не могли повернуться сами, случайно. В то время как в другом маховике, который принес Ал, ось очень подвижные. Возможно, это дефект, но я решила попробовать. Я ослабила крепления, часы начали двигаться гораздо плавнее, а вместе с тем ослабло давление на внешнюю ось.

Палец Шелли обвел первый круг, покрытый резными рунами, в который были заключены песочные часики.

– Ось подвижная. И теперь можно отматывать не только минуты. Я могу просто вспомнить о том, где находилась час или два, или двадцать назад, и делать обороты. И я окажусь там, это работает.

– Главное, не злоупотреблять этим. Уверена, что мироздание никак не пошатнется, учитывая, что ты за это утро девять раз возвращала один и тот же момент, чтоб перехватить меня на чердаке?

– Ой, кто бы щас читал морали, – закатила глаза Шелли. – Ты вообще даешь подзатыльники себе из прошлого, и Апокалипсис пока еще не случился. Да, я знаю, что это рискованно. И да, это нарушение законов времени, как и сам факт использования маховика. Но я делаю это только когда действительно нужно. И, поверь, далеко не всякий раз «действительно нужно», это в самом деле действительно нужно.

Шелли помрачнела и подняла взгляд.

– Хотя я бы использовала маховик, чтоб предотвратить катастрофу в Салеме. Но... – Шелли вздохнула. – Максимум оборотов, которые можно сделать – двадцать три. Я проверяла, еще в ноябре. Если больше – остаешься на месте. Двадцать три оборота, двадцать три часа. Я могла отмотать время назад, но эти двадцать три часа после того, как Салем уничтожили, я тупо проспала...Это так по-идиотски на самом деле.

– Нет, – отрезал гость. – Это то, почему маховики времени однажды уничтожили. Потому что не так опасен механизм, как человек, который считает, что с помощью него можно изменить слишком многое. Если ты считаешь себя виноватой в том, что не сумела ничего изменить – перестань, это совсем не так.

Шелли неопределенно пожала плечами.

– Но только кому от этого лучше?

– Никому. Но таков порядок вещей.

Свесив ноги с кровати, Шелли спрятала маховик обратно под футболку.

– Двадцать три часа – это максимум, до тех пор пока я не придумаю что-нибудь еще. У меня получилось, но это никак не поможет тебе вернуться обратно в свое время.

– Да какая в хер разница? – поразился гость. – Ты понимаешь, что ты сделала? Ты собрала рабочий маховик времени! У тебя получилось, ты в шаге от... я даже не знаю, чего: премии Голпаллота или секретной правительственной тюрьмы.

Шелли слабо улыбнулась. Гость, поймав ее взгляд, тяжело вздохнул и сцепил руки в замок.

– Я понимаю, что уже не вернусь домой, и не обману клятву. И это сейчас ничтожно прозвучит, но...

– Ты знаю, что ты не хотел меня обидеть тогда, в октябре.

Гость мученически прикрыл глаза.

– Я был неубедителен, когда поливал тебя грязью?

– Твой рот говорил, но глаза говорили понятней, – протянула Шелли загдочно.

– Ага.

Гость кивнул.

– Кабанчик сдал?

– В первые пятнадцать минут.

– Сука. – Гость всплеснул в ладоши, прихлопнув вспыхнувший в руке огонек. – Ну что за... Надо как-то изолировать этого вредителя от общества. Я так понимаю о том, что я не хотел тебя обидеть, в первые же сутки знали ты, твоя бабушка, твои ближайшие соседи, все бывшие одноклассники и учительская Дурмстранга?

– Ну, – Шелли пожала плечами. – Он же не со зла.

– Конечно, он – с тупости. Трепло.

Гость закрыл лицо рукой и, тяжело вздохнув, снова повернулся к Шелли.

– Я действительно не хотел тебя обидеть. Но еще больше я не хочу, чтоб для тебя стало нормальным, верить в оправдания тех, кто тебя обижает. Этих оправданий может быть бесчисленное количество: вырвалось, накипело, не хотел обидеть, заботился о тебе, меня заставили сказать именно так и именно это, но суть в том, Рошель, чтоб ты была в безопасности и счастлива. А рядом со мной этого не будет.

Шелли открыла было рот, но гость не дал ей сказать.

– И вот я снова здесь, рядом с тобой, даю какую-то ложную надежду на то, что и дальше буду рядом, защищать тебя от прессы, обидчиков, кого угодно. Но этого не будет. Я хочу быть рядом, но могу быть рядом только пока мне это позволено. Или, я бы сказал, пока тот, кому я поклялся, слишком занят и не вспоминает обо мне. Я не знаю, когда он меня позовет: может завтра, может через полгода, а может у нас осталось минут десять. Я не хочу, чтоб ты жила от ожидания к ожиданию, и не хочу, чтоб ты была рычагом, который гарантирует мое хорошее поведение.

Шелли помрачнела.

– А чего ты хочешь?

– Чтобы ты просто жила, – вразумил гость, улыбнувшись. – Тебе совсем мало лет... мы уяснили да, что я имею право так говорить?

Он вздохнул.

– У тебя впереди целая жизнь. Долгая, полная и счастливая, и ты можешь ее жить. Ты маховик времени собрала, у тебя перспектив – как отсюда до Сатурна.

– Каких перспектив? Салем...

– К черту Салем. Посмотри на себя.

Рука, на которой извивались черные шрамы Лживой клятвы, мягко дотронулась до впалой щеки Шелли.

– Это лишь один обрубленный путь. А у тебя их еще сотни. У тебя может быть еще множество изобретений, награды и признания, нормальный человек на твоей стороне, дети, дом с лужайкой, все, как у людей или все, как захочешь ты. Со мной рядом этого не будет – мне жить осталось три главы и два абзаца, и я ничего не смогу тебе дать, Рошель. Кроме постоянного ожидания, – признался гость. – Это очень романтично, конечно, любить и знать, что тебя ждут, но я хочу любить и знать, что ты живешь.

– А если я не хочу так жить?

– Ты просто пока не понимаешь.

– Потому что мне мало лет?

– Да, – улыбнулся гость. – И сейчас тебе кажется, наверняка, что это навсегда. Но это совсем не так. Да Боже, Рошель!

Он вдруг посуровел и отпрянул.

– Я могу превращаться в гребанного дракона, и не всегда по своему желанию, неужели хотя бы это тебя не напугало?

– Ты можешь превращаться в гребанного дракона! – воскликнула Шелли. – И как после этого прикажешь искать себе кого-то другого? Типа... о, ты комфортный добрый парень, можешь превращаться в дракона? Нет? Пошел нахуй.

– Рошель, ты в явном духовном родстве с Кабанчиком иногда.

– И знаешь что? Это повод для гордости, – произнесла Шелли. – Он не тупой, совсем не тупой. Да, он путает слова и не с первого раза понимает некоторые вещи, но он принял меня, чужую, за... час, и не задал никаких вопросов. Он заботится обо мне, даже если это просто принести суп и проверить, не повесилась ли я здесь на своем маховике от безысходности, а еще он видит цель, и не видит препятствий. Даже если для этого надо закрыть глаза и отключить мозг. Нам обоим есть чему поучиться у него, на самом-то деле.

Гость фыркнул.

– Надо как-то понять, – проговорила Шелли менее пламенно. – Что нам делать.

– Ты согласна с тем, что я сказал?

Шелли неопределенно пожала плечами.

– Что будет с тобой?

– Что бы ни было, – заверил гость. – Я это заслужил, и это будет справедливо. Эй.

Он приподнял ее лицо за подбородок.

– Я еще не умираю. И если тому суждено случиться, я хочу напоследок вспомнить восторженную Рошель, которая собрала маховик, а не то, с каким видом ты уже заранее меня похоронила.

– Ты умрешь?

– Я не знаю. – Гость развел руками. – Как и все мы. Я не знаю, что будет со мной, но, поверь мне, за эту потрепанную шкуру я еще поборюсь.

Он усмехнулся, обнажив острые зубы.

– Но если проиграешь... – Шелли не склонна была думать о лучшем.

– То я вспомню лучшие моменты моей жизни. Недостатка не будет – между нами было много всего прекрасного.

– Но ничего же не было.

– Похоть – низменна, душа – вечна.

– Знаешь, тебе не хватает духовного родства с Кабанчиком.

Гость цокнул языком и откинулся на увешанную мерцающими лампочками гирлянд стену. Шелли, задержав взгляд на своей мятой кофте, которую оставила висеть на спинке стула, сглотнула ком в горле и снова повернулась к гостю.

– Ты не лжешь мне сейчас?

– Нет, – гость покачал головой.

– Могу я тогда задать еще один вопрос?

Черные глаза, хоть один из них и казался красноватым из-за проклятья клятвы, были знакомыми, и они глядели на Шелли внимательно. Гость кивнул.

– Почему я не пострадала в Салеме?

Гость открыл рот, но быстро сомкнул челюсти.

– Мы быстро нашли тебя.

– На мне ни царапины. Я помню, как вздымался хвост того существа, прямо над обсерваторией – я видела, как он опускается.

Шелли, вытянув руку, стянула расшитую узорами кофту со стула и протянула гостю.

– Я надевала ее на экзамен в тот день. Посмотри на пуговицы.

Гость взял кофту, которую ему настойчиво вручали. Глаза его расширились, когда взгляд уцепил маленькие золотые пуговки.

– Это чистое золотое, и я точно знаю, что никогда не была безмозглой для того, чтоб выложить годовую зарплату за кофту с золотыми пуговицами. Я не знаю, как и зачем, - произнесла Шелли. – Но ни одним заклинанием нельзя превратить металл в чистое золото. Если только не решить один из величайших вопросов алхимии о трансмутации благородных металлов.

Гость внимательно посмотрел на нее, считывая с раскрасневшегося лица каждую эмоцию.

– Я никогда не претендовала на совершенное знание алхимии, но азы знаю хорошо. Нельзя превратить металл в золото, не имея в кармане магистерия, ребиса, красной тинктуры...

– Рошель...

– ... или как его еще называют «философского камня».

Гость выдохнул.

– Посмотри мне в глаза.

– Что ты хочешь в них увидеть? У меня нет философского камня.

– Но он существует. Все это знают.

– Да.

– Посмотри мне в глаза. Если что-то существует или возможно, что существует, – прошептала Шелли, развернув к себе лицо гостя. – Какова вероятность, что ты не можешь достать это, если нужно? Несмотря ни на что. Как в своем времени достал маховик времени, Книгу Сойга, Манускрипта Войнича...

– Что ты хочешь от меня услышать?

Шелли готова была поклясться, что никогда прежде не видела, чтоб в глазах гостя прежде отражался страх. Она затараторила все, что недолго, но крепкими раздумьями мучило ее, затараторила так быстро, что проглатывала окончания фраз:

– Почему я не пострадала в Салеме? Почему на мне ни единой царапины? Почему пуговицы на моей кофте стали золотыми? Почему на самом деле ты, избегая меня, здесь и защищаешь от репортеров?

Гость глядел на нее пораженно – Шелли не знала, как иначе понять выражение его лица. Возможно, она прижала его, вывалив слишком много вопросов и необоснованных подозрений, возможно он не понимал, чего от него хотят и причем здесь золотые пуговицы. Шелли знала, что за ней такое водилось – в своем любопытстве она часто могла напирать, и часто могла делать это не очень тактично. Когда-то давно, когда этот напор можно было оправдать сложным возрастом, она так же напирала на того, кто обманул ее, назвавшись ее отцом, и Шелли это вспомнила вдруг. В совершенно непохожих лицах она увидела вдруг нечто неожиданно схожее: молчание, сомкнутые в тонкую линию напряженные губы, пустой взгляд куда-то в сторону. Шелли не сомневалась, что в голове гостя сейчас вспыхивали и гасли мысли. И что это за правда такая, если она была такой тяжелой? Даже для него – ну неужели что-то могло даться ему тяжелее, чем наговорить напоследок кучу отборнейших и задевающих за живое гадостей, прежде чем снова исчезнуть?

– Знаешь что, – вздохнула Шелли. – Забей.

Гость поднял взгляд.

– Если ты молчишь, на то есть причины. Забей.

Шелли, спрыгнув с кровати, подхватила телефон с тумбочки и направилась в коридор.

– Я спрошу Кабанчика.

Ну, то, что Матиасу по жизни не суждено стать Хранителем Тайны – это даже не новость, но гость аж подпрыгнул и едва успел схватить Шелли за руку, сжимающую телефон.

– Тогда объясни, – прошептала Шелли, не протестуя. – Если знаешь, что уйдешь и вряд ли вернешься, объясни мне хоть что-нибудь.

Гость, стиснув зубы, молча усадил Шелли обратно на лоскутное одеяло, покрывающее пружинистый матрас. И присел на корточки у кровати.

– Ты должна понять одно, – произнес он, покручивая в руках руки Шелли. – Это ничего не меняет.

Шелли обеспокоено глядела на него, уж слишком непривычно серьезного.

– Да ладно тебе, все хорошо, никто не умер...

Гость моргнул и, коротко прикусив губу, открыл рот.

***

Это был один из холодных вечеров перед самим Рождеством, число эдак двадцать третье – точнее Скорпиус Малфой вспомнит, когда, не полагаясь на свою память, сверится с календарем, чтоб подписать флакон с воспоминанием верной датой. Итак, известно, что это был предпраздничный день, такой же омраченный для волшебников печальными известиями из Салема, как и предыдущий. Маглы же, о беде не подозревая, готовились к Рождеству, и дух праздника витал повсюду: от ряженых Санта-Клаусов повсюду и до мерцающих гирлянд на каждой витрине. Темная улица сияла огнями, а над тротуаром покачивалась от ветра замысловатая инсталляция в виде больших подарочных коробок, подвешенных за тонкие нити. Старое здание, в которое направлялся идущий по улице, было украшено еловым венком на дверях – наверняка об этом позаботился кто-то из жильцов этого дома, делившего первый этаж с кондитерской.

Скорпиус Малфой поднялся по лестнице, прижимая к груди набитый доверху бумажный пакет. Остановившись у нужной двери на последнем этаже, Скорпиус нажал на кнопку дверного звонка и, слушая приглушенную трель по ту сторону двери, принялся терпеливо ожидать. Ожидание затянулось.

Это был тот редкий случай, когда заточенный под махинации и спорные с точки зрения морали действия Скорпиус действительно не думал сотворить что-нибудь просчитано-хитрое, плохое или хотя бы сомнительное. Тем вечером Скорпиус Малфой просто пришел проведать капитана Элизабет Арден у нее дома, и даже не с целью снова попытаться забрать строптивую девчонку домой. Конечно, он покапает на мозги, подберет аргументы, но, заранее зная, что уговоры тщетны, а Бет снова упрется и слушать не станет, Скорпиус не строил воздушных замков. Он принес продукты, ведь Бет совсем не производила впечатления, будто питается регулярно и обильно. Нормальные продукты, а не то дерьмо быстрого приготовления, которое было распихано по ящикам в запасах. Он принес яйца и красное мясо, потому что Бет страдала малокровием, овощи и овсяные хлопья, потому что у Бет был больной желудок, молоко и нежирную рыбу, потому что у Бет были хрупкие кости, короче говоря, все, чтоб насквозь больная леди Бет хотя бы просто пережила Рождество и не умерла ни от голода, ни от всех своих болячек, о которых предупреждали целители все ее детство. Еще он принес деньги, которые следовало распихать по квартире, когда гордая нищая Бет отвернется – ну в самом-то деле, сколько там зарабатывают эти мракоборцы, ничтожные копейки, на которые не прожить.

Скорпиус действительно не планировал ничего плохого – в это сложно поверить, но так и было. Он даже не подумал о чем-то плохом, когда не дождался, чтоб его впустили: очевидно, капитан Арден сегодня была на ночном дежурстве. Так или иначе Скорпиус перехватил пакет удобнее и вытянул из кармана пальто волшебную палочку. Входная дверь, надо отдать должное бдительной Бет, была надежно защищена запирающими чарами, а потому Скорпиусу пришлось повозиться, впрочем, это была не самая сложная дверь, которую ему доводилось отпирать. Открыв дверь и толкнув ее коленом, Скорпиус перешагнул порог, клацнул по выключателя света и застыл, в недоумении прижимая к себе пакет.

– Добрый вечер, – произнес он.

Четверо незнакомых волшебников, целя в него палочки, невежливо не поздоровались. Скорпиус вскинул брови, шагнул обратно за порог и еще раз, уточняя для себя, взглянул на номер квартиры, стальные цифры которого были размещены у двери. Поняв, что не ошибся адресом, он снова зашел в квартиру и закрыл за собой дверь.

– А где... капитан Арден?

Четыре волшебные палочки даже не дрогнули, крепко зажатые в руках очевидно недружелюбно настроенных незнакомцев.

– Как раз ждем, – произнес один из них.

– О, – протянул Скорпиус, опустив пакет на кухонную тумбу. – Тогда подождем ее вместе.

Под пристальными взглядами вооруженных незнакомцев, он преспокойно открыл холодильник, в котором из продуктов была лишь картонная упаковка соевого молока, три скукоженные морковки и недоеденный бургер на тарелке. Брезгливо выбросив бургер, Скорпиус, будто не ощущая дискомфорта нацеленных в спину волшебных палочек, сложил в холодильник мясо и рыбу, закрыл дверцу и направился к дивану. На который уселся, расстегнув пальто, и принялся терпеливо ждать.

– Погода ужасная, – произнес он, дабы скрасить светской беседой напряженной молчание людей, пристально его разглядывающих. – Зима в этом году очень морозная.

Скорпиус Малфой был вежлив, а окружающие его незнакомцы – нет, что возможно и стало причиной того, что совместное ожидание выдалось недолгим. Скорпиус покинул квартиру, обдумывая любезно предоставленную ему информацию, и хлопнул дверью. Затем, вспомнив, что забыл кое-что, вернулся в квартиру, огляделся, схватил свои позабытые на кухонной тумбе перчатки и, обернувшись у двери, взмахом палочки заставил исчезнуть красноватые от остатков на них плоти кости тех, кто леди Бет ни сегодня, ни завтра уже не дождется.

В Вулворт-билдинг Скорпиус Малфой в последний раз был давно. Видимо, слишком давно, потому что попытавшись войти в Вулворт-билдинг с главного входа, он с недоумением обнаружил, что там... закрыто. За дверями расхаживал никак не реагировавший ни на стук, ни на оклики охранник. Попытка трансгрессировать прямо в холл, как это было принято прежде, не увенчалась успехом. Но стоило Скорпиусу вынуть волшебную палочку, чтоб попытаться открыть дверь силой, как у дверей появился заискрившийся полупрозрачный свиток. Который развернулся и позволил прочитать информацию, мерцающую золотыми буквами:

«Внимание посетителям!

Вход в Вулворт-билдинг для служащих магических отделов и департаментов – исключительно со стороны подземной парковки и при наличии пропусков! Вход для посетителей – только по предварительной записи с девяти до шестнадцати ноль-ноль!»

Скорпиус попал в Вулворт-билдинг уже после разрешенных для посетителей часов, довольно долго ожидая, пока на подземной парковке не откроется металлическая дверь, выпуская слишком усталого и сонного, чтоб присматриваться, служащего.

– Хорошего вечера, – ответил вслед Скорпиус, придержав тяжелую дверь и юркнув в здание.

Меры предосторожности – это хорошо, очень хорошо в такое неспокойное время. Скорпиус поставил в голове галочку сказать кому надо, что этого, впрочем, недостаточно, и спешно направился в холл.

Людей в здании было в такой поздний час мало. Освещение было приглушенным – сияли лишь свечи на рождественской ели и парящие у винтовой лестницы невесомые сферы. Пустой лифт тихо ехал вверх и, доставив Скорпиуса на предпоследний этаж, звякнул, распахнув двери. Попасть в штаб-квартиру мракоборцев оказалось совсем несложно. Сонный портрет древнего мракоборца всхрапнул и встрепенулся прежде, чем Скорпиус успел проверить, насколько действенным здесь окажется заклинание Конфундус.

– Капитан Арден, вас все ищут, – всхрапнул, лишь на долю секунды открыв глаза-щелочки, колдун на портрете. – Заходите, милая.

Дверь щелкнула и приоткрылась, а портретный страж, потянувшись в своей картине, отвернулся.

Скорпиус, вскинув брови, зашагал вперед. Его шаги звучали приглушенным эхо. Тихо открыв двери общего зала, он быстро прошептал заклинание, лишь увидев поднявшуюся из-за стопки бумаг макушку дежурного. Дежурный мракоборец на стуле пошатнулся и задумчиво отвернулся, просматривать книги на полке, пока Скорпиус беспрепятственно зашагал через весь зал к двери, которая вела в кабинет директора штаб-квартиры.

Дверь оказалась незапертой – как и предполагалось, в неспокойные дни после трагедии в Салеме директор мракоборцев стал одним из тех, кто будет покидать рабочее место далеко за полночь. Постучав коротко в дверь, Скорпиус ответа не дождался, а потому рискнул заглянуть в кабинет. Картина, которую он там увидел, была странной.

Мистер Роквелл сидел за своим рабочим столом и, никак не отреагировав на посетителя, глядел перед собой. В свете рядом стоявшей свечи его светлые глаза казались абсолютно прозрачными, отчего черные точки зрачков в них выглядели жутковато. Казалось, директор мракоборцев, вконец обессилев, спал с открытыми глазами и совершенно не замечал ни замершего у двери Скорпиуса, ни парящего над столом пергамента, самого по себе складывающегося в какую-то фигурку. Было тихо, непонятно и вдруг...

– ДУРНОЕ СОЗДАНИЕ! – проорал мистер Роквелл так, что задрожали огонек свечи, оконное стекло и поджилки у Скорпиуса Малфоя.

Громогласная тирада, которой разразился мистер Роквелл, так и говорила – человеку нужен перерыв. Закончив орать, мистер Роквелл кашлянул в сторону и смял пергамент, и лишь тогда увидел в своем кабинете человека, которому явно на столь поздний час встреча не была назначена.

– По какому, – выдохнул Скорпиус, тараща глаза так, словно эта самовлюбленная грязнокровка с жутковатыми глазами только что размазала по его семейному древу плевок. – По какому праву вы позволили себе так неистово орать только что на наследницу благороднейшего и древнейшего семейства?!

Мистер Роквелл вскинул брови.

– По такому праву, – протянул он спокойно. – Что она – дурное создание. Вопросы?

Скорпиус задохнулся возмущением.

– Хорошо, – кивнул мистер Роквелл, внимательно глядя на посетителя. – Чем обязан?

– Я ищу капитана Элизабет Арден.

– Не вы один, знаете ли.

– Да, я знаю.

– Вот как. – Мистер Роквелл указал ладонью на стул напротив своего стола. – Что ж, в таком случае отвечу вам то же, что и остальным. Ничем не могу помочь, и не имею ни малейшего понятия, где искать капитана Арден в ее личное время. Дам знать, если она завтра не появится на службе.

Скорпиус, хмыкнув, опустился на стул. Человек напротив был... тяжелым. Это ощущалось даже в мгновении тишины – взгляд у Роквелла был пронизывающим, жестким, неуютным, мягко говоря. Не сговариваясь, но оба делая вид, что будто и не было их последней встрече в аукционном доме, убивая друг друга за Книгу Сойга, волшебники обменялись выразительными взглядами.

– Значит, не знаете, где капитан Арден? – уточнил Скорпиус.

– И не должен, по регламенту рабочий день мракоборцев закончился несколько часов назад, и мне плевать, куда мои подчиненные расходятся прочь из этого здания.

– И устроили этот высокодецибельный перфоманс потому что...

– Могу себе позволить, я на этом этаже закон, царь и бог, – просто ответил мистер Роквелл.

– И совсем не знаете?

– Совершенно.

– Считаете себя хорошим актером? – спросил Скорпиус.

Мистер Роквелл задумался.

– Нет. Я считаю себя хорошим мракоборцем. Хорошим управленцем, хорошим наставником. Я хорош во многих вещах, но в чем действительно плох, так это в фальшивых обменах любезностями и расшифровке полунамеков. Поэтому или вы говорите прямо и честно, или я иду домой и ору на своего капитана оттуда.

Скорпиус задумчиво кивнул.

– Вот как, – произнес он. – Значит, будете делать вид, что не понимаете, почему я здесь, почему задаю вопросы и почему судьба... вашего капитана мне небезразлична?

– Да, это будет несложно, – подтвердил мистер Роквелл. – Я обычно воздерживаюсь от поспешных выводов и уж тем более не рассказываю личную информацию об Элизабет каждому, кто приходит в мой кабинет с таким видом, будто я ему что-то должен. Я ведь ничего вам не должен?

Скорпиус покачал головой.

– Ну слава Богу, хоть здесь спокойно, – вздохнул мистер Роквелл. – Давайте еще раз. Своим авторитетом вы будете давить там, в своем министерстве. Сейчас вы в моем кабинете, в мое личное время. Или вы честны и вам есть, что рассказать, спросить – прошу, если вы пришли веревки из меня вить – идите домой, и я тоже пойду.

– Мы не обязаны нравиться друг другу.

– Абсолютно согласен. Итак, только прямо, зачем вы здесь?

Обходя, как мог, подробности взаимоотношений с капитаном Арден, о которых знать не должен был, подчеркнуто, никто, Скорпиус начал рассказ. Который не занял много времени. Мистер Роквелл, задумчиво выслушал, не казался удивленным, но выглядел еще более напряженным.

– Значит, ее уже ждали. Понятно, – протянул он. – Четверо, говорите?

Скорпиус кивнул.

– Интересно, о чем четверо вооруженных волшебников хотели поговорить с хрупкой девушкой, которая просто вернулась к себе домой.

– Ну, – хмыкнул мистер Роквелл. – «Хрупкая девушка» одна из наших лучших силовиков. Об этом они знали, и вряд ли пришли поговорить. Где, говорите, эти люди сейчас?

– Трансгрессировали, – и глазом не моргнув, соврал Скорпиус. – Когда я вошел в квартиру. Наверняка появление чужого человека спугнуло их осторожную засаду.

Мистер Роквелл поднялся из-за стола и задумчиво уставился в окно, за которым виднелись огни ночного города.

– То есть, ее разыскивают из-за этого Лейси? – Скорпиус проводил его взглядом. – Что она сделала?

– Видела его, – ответил мистер Роквелл. – И узнала. Когда тот разбудил бога под солнечными часами Салема.

Скорпиус сомкнул губы и сжал тонкие пальцы в кулак. Кожаная перчатка, обтягивающая левую руку, заскрипела, туго натянувшись.

– Вы знаете, кто такой Лейси?

– Да, – кивнул мистер Роквелл. – Одного взгляда достаточно, чтоб понять, кто он.

Скорпиус выпрямился, а директор мракоборцев, обернувшись, добавил:

– Ублюдок, которому не следует дальше жить. Оказывается, – протянул Роквелл, вернувшись за стол. – Половина нераскрытых дел из архива объединяется причастностью этого... деятеля. Надеюсь, он действительно пропал без вести, как боятся его покровители. Потому что этот человек никогда не поплатится сполна за то, что сделал.

– Кто, вы сказали, покрывает его? Заместитель директора Максвелл?

– Мистер Малфой, вы понимаете, какую огромную тайну я только что вам открыл?

Роквелл поднял взгляд.

– Это не просто тайна. Это то, что может уничтожить наше правительство – такой скандал не замять, полетят головы. И я очень рискую, открыв эту тайну вам. Сомневаюсь, что найдется волшебник, который посчитает мои действия адекватными – все знают, какая за вами тянется слава после той истории с похищением философского камня.

– Надо же, впервые за столько лет, хоть кто-то в МАКУСА назвал выходку Натаниэля Эландера похищением, а не досадным недоразумением, – усмехнулся Скорпиус. – Да, Роквелл, я понимаю, что вы только что сделали.

– Это вам гарантия, – произнес мистер Роквелл. – Что тайну Элизабет Арден я никогда не выдам, а то ведь ваши мысли который год только об этом, правда?

Он выпрямился. А Скорпиус пораженно замер на пару секунд, обдумывая все.

– Вы... вы понимаете, что поставили на кон?

– Да, – кивнул мистер Роквелл, отпив из стакана. – Государство. Я говорил, что являюсь хорошим управленцем, но никогда не говорил, что я – хороший политик. Политик я ужасный, мое президентство, как вы напомнили, было позорным. Возможно, рассказав вам только что огромную тайну, я уничтожил МАКУСА. Но разве леди Элизабет не стоит государственного переворота, вы так действительно так думаете?

– Хотите сказать, вы – мой союзник в этом нелегком времени?

– Ваш? Нет, ни в коем случае. Вашей дочери. На этом я хочу поставить точку в сомнениях о том, что я вынашиваю какой-то план, чтоб как-то использовать кого-то, – Роквелл закатил глаза. – Не прошу вас доверять мне – я все же понимаю, что мне открыла Элизабет. Но единственное чего я хочу конкретно сейчас – это защитить ее. Она в большой опасности. Если можете как-то помочь, любыми способами, самое время.

В светло-серых, почти прозрачных глазах директора мракоборцев Скорпиус вдруг углядел зеленый свет. Зеленый свет на совершение любой, совершенно любой дичи, если это поможет капитану Арден отделаться от ситуации лишь легким испугом.

Директор мракоборцев пробудил древнее зло, которое, почувствовав себя в своей стихии, уже коротко сжало руки и поднялось из-за стола.

– Заместитель директора Максвелл, значит? – Скорпиус, нахмурившись, поднял со стола свой стакан и, цокая по нему кончиками пальцев, обошел стол. – Неожиданная новость. Не то чтоб по долгу службы дипломатом здесь я раззнакомился со всей верхушкой правительства, но с заместителем директора Максвеллом я знаком. Он произвел впечатление человека, который недаром столько лет находится на своей должности... поправьте меня, если я ошибаюсь, но свою должность он получил за самоотверженные попытки пресечь контрабанду опасных запрещенных редкостей и поймать того самого негодяя, который вбросил на американский рынок розовый опиум? Угу...

Скорпиус опустил стакан на подоконник.

– Знаете, своими попытками докопаться до истины и поймать-таки этого зельевара-мерзавца с его опиумом, заместитель директора Максвелл периодически выискивает в этом всем след Магической Британии, мол, этот Лейси сидит где-то у нас, условно говоря, в соседнем от министерства доме, делает свой опиум и рассылает по миру. Такие смелые подозрение, такие действия, человек старается, ищет мерзавца, ищет, и все никак... неужели МАКУСА не удостоит своего национального героя почестями? Скажем, разбавит скорбь по Салему в газетах на первой полосе репортажем о том, какой заместитель директора молодец? А еще...

Мистер Роквелл вскинул брови.

– Я знаю одного легендарного журналиста, для которой слово «цензура» – это несуществующее слово. И она может написать оду иного характера, совсем иного. Всего-то надо, что разрешение на въезд и не мешать И пусть эта статья выйдет. Но не в газеты, а для очень узкого круга влиятельных людей. Будет неплохо вам, Роквелл, принести эту статью президенту, рассказать животрепещущую историю о том, как вы выследили эту чертову писаку, костьми легли на печатный станок, избили главного редактора, всем стерли память, но не дали этой сенсации прорваться в утреннюю газету. И донести до президента и Конгресса со всем присущим вам обаянием, о необходимости немедленной проверки в разведывательном управлении.

– Вы демон хаоса, Малфой, вам говорили?

– В контексте изысканных комплиментов, – улыбнулся Скорпиус. – Что конкретно вам показалось хаосом? Максвелл обречен – ему понадобится чудо и полная страна идиотов, чтоб остаться на своем месте. Уйдет Максвелл, придет приближенный ему. Придет чужой и честным продержится неделю – соблазн велик, деньги огромны, а схема Лейси работает.

– Лейси нет.

– Но его рецепты есть – вряд ли укурок всецело полагался на свою память. Укорок мыслил о великом, хотел признания и носить свое имя, так что не удивлюсь, если он написал едва ли не пособие по зельеварению. Если вам претит хаос, и вы здесь самый честный человек – подождите, пока все причастные перегрызут друг друга за записи Лейси. Возможно, ждать придется долго. Вам нужен переворот в этом ведомстве, иначе история розового опиума продолжится. Подчистят вам, подчистят и Бет, подчистят и всех, кто что-то знал. Нужно ответно очистить управление от тех, кто что-то знает о Лейси. Но это будто гидра – одной головы заместителя директора не будет достаточно, чтоб схема была уничижена.

– И как, вы себе представляете, я это сделаю? Одной лишь газетой и предупреждением?

– Только лишь газетой. Вы солдат государства, а не угроза его существованию. И ваша главная задача, Роквелл, сохранить за собой это место и делать, что делаете: бегать за культом, защищать каменные круги, искать новые святилища, вроде святилища Шиутекутли в Мексике...

Мистер Роквелл вздрогнул и перевел на Скорпиуса внимательный взгляд. Скорпиус и бровью не повел.

– У всех свои задачи. У вас – своя, у Лэнгли – своя, у меня – своя. Позвольте Розе делать свою, газетам – свою, политикам – свою, и наблюдайте. А что касается Элизабет...

Скорпиус помрачнел и опустился обратно на стул. Казалось, повелитель хаоса продумал все: переворот в разведуправлении, какой сенсацией подкупить Розу Грейнджер-Уизли, взамен того, чтоб фамилия Малфой не фигурировала в одном бестселлере с прозвищем Лейси, как сломать схему сбыта розового опиума, все продумал, кроме того, что делать с леди Элизабет. Впрочем, как это нередко бывало.

– Можно попытаться увезти ее.

– Серьезно? Никогда бы не догадался, – от сарказма в голосе мистера Роквелла по городу повысился уровень токсической опасности. – Скажу прямо, сегодня, а точнее пару часов назад, я попытался это сделать и переправить ее в Канаду.

– Отлично, я ее заберу и увезу домой. Хотя бы пока все не утихнет. Оформите больничный или отпуск и...

– Она сломала воздушное транспортное средство, трансгрессировала где-то в небе и сейчас находится что-то вроде «около канадской границы», но это не точно.

Скорпиус моргнул. И негромко хлопнул ладонью по столу.

– И вы не знаете, где она?

– Нет, – отрезал мистер Роквелл. – Это к лучшему. Грядут проверки и расспросы, и я не знаю, придется ли общаться с легилиментами.

– Если предупредить Элизабет, что я встречу ее...

– Сомневаюсь, что вас не остановят в любом аэропорту.

– Я на дилижансе.

– Она его сломает и снова сбежит.

– Но почему?

– Потому что боится своим исчезновением подставить всех, кто сейчас на ее стороне. У меня из аргументов осталось только заклинание Империус, если у вас есть что-то получше – попробуйте убедить ее вернуться домой.

Скорпиус невесело фыркнул.

– Я пытаюсь делать это уже который год!

– Тогда что мы здесь вообще обсуждаем?

Мистер Роквелл развел руками.

– Я приказал ей затаиться и сидеть тихо.

– И она, разумеется, вас послушает, – протянул Скорпиус.

– Разумеется, – кивнул мистер Роквелл. – Иначе я снова буду страшно орать.

Он откинулся на спинку кресла.

– Элизабет умна, она все понимает и ни в этом здании, ни дома у себя появиться не рискнет. Единственное, чего я опасаюсь, это если ситуация вдруг покажется ей безвыходной. Тогда она может наделать глупостей, вроде попытаться снова заговорить зубы Максвеллу и понадеяться полоснуть его ножом, когда этого не получится.

– Тогда что, по-вашему, нужно делать?

– Ждать, – произнес мистер Роквелл.

– Ждать чего?

– Просто ждать. Мне даны такие инструкции, а лучших идей нет ни у меня, ни, как оказалось, у вас. Подождать сутки, и если за эти сутки не случится чуда...

– Вы же сами сказали, что Элизабет в большой опасности, – напомнил Скорпиус. – И сейчас говорите ждать.

– Одни сутки.

– На какое чудо вы рассчитываете, Роквелл?

Мистер Роквелл не ответил. Лишь, тоже встав из-за стола, глянул на Скорпиуса ничего не выражающим взглядом.

– Давайте честно.

Скорпиус кивнул.

– У вас нет власти над Элизабет, – произнес мистер Роквелл. – Может быть раньше, когда она была помладше, да, но сейчас... нет. Подождать сутки – это звучит для вас варварством, но вы знаете, что бы ни предприняли сейчас, она не пойдет за вами, и не сбежит. Вы можете ее уговаривать, но она прослушает. Можете заломать... хотя это вряд ли, или с силой запихать в дилижанс – будьте уверены и засекайте время, ведь она сбежит. И это не укрепит ваши отношения. Вы это знаете и боитесь этого.

– Почему вы так решили?

– Потому что, когда я дал вам карт-бланш на любые махинации, вы придумали сходу как свергнуть правительство, как приструнить Лэнгли, как уничтожить схему производства и сбыта розового опиума, но не сказали ни слова о том, как помочь Элизабет. Вы не знаете, что делать. Я тоже не знаю, но у меня есть некоторая установка. Я прошу вас подождать сутки.

Из окна чужой квартиры, которая ему не нравилось, наблюдая за тем, как вспыхивали в темном небе праздничные фейерверки, Скорпиус Малфой думал о том, в какой момент времени, этого или того, потерял контроль надо всем, что имел.

«Все было только для того, чтоб защитить их обеих», – вспоминал он горько. – «В итоге ты потерял их обеих, но стал министром. Ненадолго»

Он давно смирился с тем, что Бет никогда уже не вернется домой. Он даже не был уверен, что узнавал ее – сломанное время закалило ее, изменило и отдалило. Она должна была оставаться в порядке, но вместо этого она первой бросалась в очередной могильник и чудом до сих оставалась невредимой. И Скорпиус ничего не мог с этим поделать. Да уж, прошли времена, когда ее можно было запереть: раньше она от этого хныкала за закрытой дверью и быстро мирилась, сейчас же она выбьет дверь и глаз тому, кто посмеет ее остановить. Что с ней стало? Почему?

Скорпиус ощущал нервный тремор от каждой бессмысленной минуты ожидания, но умея придумывать невозможное и просчитывать на десять шагов любой исход, он битый час ломал голову, но не знал, как спасти капитана Арден из опасности, наверняка ею не осознаваемой в полной мере. Скорпиус думал, рассеянно листая газету, в какой момент Бет стала такой – упрямой, непокорной, до безумства бесстрашной. В какой момент он сам смирился с этим, зная, что леди Бет выбрала себе такой опасный путь. Она нырнула в самую гущу опасности культа, позабыв о том, что главной ее задачей, всегда, было просто быть в порядке.

За ночь в квартиру капитана Арден никто не ворвался. Лишь пару раз постучали в запертую дверь, и потом совершенно безо всякого уважения относясь к покою соседей-маглов, громко вопили, когда из двери вытянулась резко обтянутая сталью рука, крепко сжала кулак рискнувшего постучать и вывернула руку так, что хруст был слышен в комнате.

– Ни стыда, ни совести, – протянул сжимающий чашку Скорпиус, оторвавшись от газеты. – Три часа ночи, что эти сгустки грязной крови себе позволяют?

И, цокнув языком, сложил газету и отправился высвобождать потенциальную порабощенную душу из тисков авторских защитных чар. Впрочем, не сильно спеша, великодушно дав фору визитеру на то, чтоб отгрызть себе руку и трансгрессировать домой.

Утром в квартире появился Патронус. Свет, озаривший комнату, заставил обернуться. Серебристая дымка, подрагивающая в воздухе, будто невесомая ткань на ветру, спускалась ниже и быстро обрела очертания кролика. Кролик встал на задние лапы, повертел головой, затягивая момент тишины несказанных слов, и произнес знакомым и деланно-бодрым голосом:

– Я в порядке. Не могу сказать, где, но в полном порядке. Встретимся чуть позже.

Кролик исчез, оставив после себя лишь шлейф искр, на которые рассыпался, а Скорпиус, и глазом не моргнув, тяжело вздохнул и закрыл лицо рукой. Видимо, стоит поблагодарить Роквелла за распоряжение отправить весточку – сама Бет вряд ли бы на это сподобилась.

– И на том спасибо, – протянул он. – Здесь тоже все в порядке, Бет ...

И, оглядев напоследок яму с раскаленными докрасна острыми пиками, плавным взмахом волшебной палочки заставил паркетные доски вернуться на свое место и скрыть ловушку от незваных гостей.

Ближе к полудню мистер Роквелл назначил встречу в Бостоне, явно не желая пускать Малфоя в Вулворт-билдинг средь бела дня и в несколько напряженном расположении духа.

– А я все думал, вспомните ли вы адрес, – проговорил мистер Роквелл, окликнув его на крыльце.

Скорпиус обернулся.

– Улицу помню, но номер квартиры из головы давно вылетел. Будьте спокойны, Роквелл, мое лицо вряд ли будет заглядывать в ваши окна.

– Это лучшее, что можно услышать от вас.

Роквелл был одет в неизменный форменный пиджак, а значит вряд ли сегодняшний день был выходным. Недолго гадая, что стало достаточно серьезной причиной, чтоб директор мракоборцев сделал в своей работе перерыв для этой встречи, Скорпиус спросил прямо, как только Роквелл закрыл входную дверь.

– Есть новости?

– Капитан Арден получила мой утренний Патронус, а вместе с ним инструкции не делать глупости, не штурмовать разведуправление и сидеть тише мыши. Если она последует этим наставлением, то это уже три четверти успеха.

– Вы так спокойны?

Мистер Роквелл пожал плечами.

– Несмотря на ее любовь к прыжкам с летающих транспортных средств, мое мнение о капитане Арден несколько выше, чем о неразумном ребенке.

– И что вы ей сказали? – спросил Скорпиус.

– Ждать и сидеть тихо.

– Действительно считаете это разумным? В ее жилище сегодня снова пытались проникнуть, и совершенно не факт, что за ним не наблюдают.

– Именно поэтому у нее хватит мозгов туда не соваться. Вы жаждете немедленных действий и результата, я понимаю. – Мистер Роквелл указал в кресло. – Мне есть, что вам на это ответить, но это будет грубо.

Скорпиус усмехнулся.

– Сейчас вы спросите, где же я такой сопереживательный был все эти годы, пока Бет лазала по могильникам и гонялась за жрицей?

Мистер Роквелл покачал головой.

– Нет, это у вас спросит сама Бет, если посчитает нужным. Я лишь скажу, что со своими требованиями от меня немедленных действий и решения проблем, вы можете встать в конец очереди тех, кто от меня требует того же. Займите место как раз за теми родителями, которые в Салеме потеряли своих детей, служивших в штаб-квартире.

На лице Скорпиуса не дрогнул ни мускул.

– Если Элизабет может найти в себе силы слушать, что я говорю, и подождать, постарайтесь и вы.

– Хотя бы скажите, чего мы ждем.

– Я уже сказал, чуда, – произнес мистер Роквелл. – Это не моя глупая шутка, это цитата.

– И вы доверитесь тому, кто так глупо шутит?

– Да, именно так я и сделаю. Сутки мы должны ждать чуда, оно должно будет случиться сегодня до конца дня, надеюсь, не пропустим. Капитан Арден, признаюсь, лучшая из моих учеников, но далеко не единственная из тех, к кому я прислушиваюсь, и кто никогда еще не подводил меня. Даю вам слово, если за сегодня «чуда» не произойдет, вы готовите дилижанс, я – сильное снотворное и крепкие веревки, и передайте капитану Арден, что это была моя идея увезти ее домой, пусть не скандалит с вами всю дорогу.

Мистер Роквелл очевидно, хотел пошутить, но на лице его промелькнула мрачная тень сожаления – выставлял человек границы субординации, выставлял, а капитан Арден еще не уехала, но он уже нестерпимо скучал. Кажется, в это сумбурное «чудо» он верил просто потому что это было не только условия, но и крохотная надежда.

Скорпиус сделал вид, что не понял этого и не давиться ревностным презрением.

– Вы хотели поговорить со мной об этом?

– Нет, – произнес мистер Роквелл, мигом задвинув веру в чудо, план «Б» и нерадостные перспективы лишиться дурного создания на этаже. – Есть еще кое-что.

Он раскрыл довольно толстую папку, которая лежала на журнальном столике, явно подготовленная для этого разговора. В папке были какие–то приплюснутые свитки пергаменты, документы, записи на расчерченных линиями блокнотных листах, вмиг вспорхнувшие в воздух, как бабочки. Много газетных вырезок, конверты и колдографии, одну из которых мистер Роквелл протянул нахмурившемуся Скорпиусу.

– Вы видели этого человека раньше?

На колдографии был неопрятный бородатый мужчина крайне чудаковатого вида. И очень неприятного, надо сказать. Борода была пышной, зато волосы на голове редкими и грязными, свисали, не прикрывая большую залысину на макушке, лицо худое, похожее на обтянутый кожей череп, пучеглазое. Глаза ясные, распахнутые, но их пронзительная синева не восхитила Скорпиуса – взгляд он посчитал придурковатым. Человек на колдографии пучил глаза, что те, казалось, сейчас выпрыгнут из глазниц на его фотографировавшего. Глядел не то насторожено, не перепугано, не то как-то загадочно, нагнетая что бы там ни было.

– Это ведь этот «типа пророк», ваша местная мессия, которого пинком под зад отправили из Северного Содружества, – усмехнулся Скорпиус.

– Типа пророк? Не верите в подобную чушь?

– Почему же, верю. Но этот явно из тех, кто с чистым сердцем отрицает все мирское и живет на щедрые пожертвования своей паствы. – Скорпиус протянул снимок обратно. – Некоторые мои знакомые в МАКУСА, с которыми я поддерживаю крепкую дружбу, писали об этом... феномене.

– В бомонде мнения об Иезакииле Гарзе очень разнятся.

– Что позволяет сразу определить, кто вменяемый, а кто – не очень. Слышали, как он пытался капать на мозги Вонгам?

Мистер Роквелл удивился.

– А ну-ка, интересно.

– Этот пророк обхаживал Маделайн Вонг, мол, передает сигналы от ее погибшего мужа, короче, денег хотел очень сильно. Маделайн сочла это не чудом и доброй вестью, а оскорблением памяти мужа, выставила пророка за дверь и оборвала все контакты с людьми, которые его так настойчиво ей навязывали его компанию. Сомневаюсь, что Гарзу привела к Вонгам их скорбь и беда, скорее их состояние и одинокая «безмозглая певичка», которое им владеет.

Мистер Роквелл хмыкнул.

– Вы хорошо знакомы с Вонгами? Не знал.

– Да, наши семьи крепко дружат. Их дочь Делия рассматривалась изначально как хорошая для меня партия... как давно это было, и как хорошо, что из этого ничего не вышло. Она сильно младше, не спрашивайте, о чем думали мои родители...Так, почему вы спрашиваете меня об этом пророке?

– Несколько месяцев назад Элизабет рассказала мне одну историю. Я в нее не то чтоб не поверил, просто нестыковок нашел больше, чем фактов, – произнес мистер Роквелл. – Но эта история была подкреплена очень живым и ярким воспоминанием ее детства.

– Что? – глухо произнес Скорпиус.

– Я не копаюсь в головах окружающих, просто потому что могу это делать.

– Вы делаете это сейчас.

– Нет, я просто умею делать вид, будто делаю это. Сейчас я просто смотрю на вас. Это не допрос, – сказал мистер Роквелл, сцепив руки в замок. – Я должен понять. Этот человек...

Он кивнул в сторону снимка, на котором Гарза глядел на него немигающим взглядом и едва заметно кривил губы.

– Опасен. У меня есть основания считать, он, преследуя некие духовные цели, поддерживает культ. Я собираю тому доказательства. То, что мне показала Элизабет – это доказательство. Это случилось в будущем, ей было десять...

Скорпиус вскочил на ноги.

– Вы считаете, что тайна, которую вам по глупости открыла моя дочь, это повод вам знать, что было там, у нас, тридцать или сколько-то там лет спустя?

– Этот человек пришел в ваш дом. Ваша жена болела, вы пригласили его, тогда веря в то, что он великий целитель...

Свет под потолком мигнул и исчез, когда треснула и разлетелась на мелкие осколки лампа.

– Ты считаешь, – прошипел Скорпиус тоном, едва заглушающим треск и остальных светильников. – Что у тебя есть право лезть в чужое время, в чужую жизнь и рыться в ней?

– Нет, и я не хотел этого. Этот человек, этот пророк – он опасен и несет большую беду. У него под домом – куча детских костей. От него рожают женщины в культе. Его тянет к этим алтарям, а сейчас, когда он под надзором, к алтарям потянуло людей, которые ходили на его массовые проповеди – они у меня все до сих пор сидят в камерах, хлопают глазами и не понимают, что происходит. И этот человек был в вашем доме, он пришел лечить вашу жену, и единственное, что о нем помнит Элизабет, до того, как ее память почистили, это как он стирает со стены защитную руну. Вспомните, – настойчиво произнес мистер Роквелл. – Не прямо сейчас, но попытайтесь вернуться в тот момент и вспомнить, то время. Что он делал в вашем доме, что могла увидеть маленькая девочка, почему она за ним следила? Я не пытаюсь лезть в ваше личное, простите меня, если это кажется так. Я пытаюсь собрать воедино все, что есть об этом человеке, от которого фанатеет половина страны. Пока он безнаказан – он опасен.

Скорпиус скривился.

– Я не помню этого человека. Этого достаточно?

– Попытайтесь вспомнить. Память – это большое хранилище информации. Должен быть какой-то спусковой крючок, что-то, что сможет напомнить вам о том времени. Как вспомнила Элизабет, и как она вспомнила! Ярко, живо, подробно.

– Она могла ошибиться, если видела эту рожу повсюду.

– Нет, это были не фантазии, и не наложенные друг на дружку события. Это было целостное правдивое воспоминание. Хэллоуинская вечеринка у вас дома. Элизабет – в компании детей. Вы – будущий министр магии. Ваша жена нездорова, вы за нее боитесь и пробуете все, чтоб ей стало легче, и может быть пророк, о котором все говорят в ваших кругах, это шанс...

– Это поразительно...

– Вспомните поэтапно то время. В какой-то момент вы наткнетесь на пропасть в своих воспоминаниях. Что было перед этой пропастью, что последнее вы запомнили – это важно.

– Поразительно, и это все, плюя на личные дела семьи, на законы чертового времени, вам просто взяла и рассказала Элизабет?

– Да, – кивнул мистер Роквелл. – Я не сижу и не слежу за ее разумом, потому что мне любопытно. Она пришла ко мне и рассказала, и если вы можете ее за что-то винить...

– Значит она еще большая тупица, чем можно было думать после того, как она вообще выдала свою тайну.

– Ваше милордство, вы действительно думаете, что найдете в кармане пальто запасное ебало на случай, если сейчас десять раз случайно упадете носом на мой кулак?

Джон Роквелл – человек, который сказал то, что все мы хотели услышать, сделать и лицезреть в последние годы.

– Я не пытаюсь навредить твоей дочери, – прорычал мистер Роквелл, оскалив острые зубы. – Я, блядь, забочусь о ней уже почти пять лет. Она приходит ко мне, когда должна приходить к тебе, и я никогда не предам то, что она мне доверила. И не от хорошей жизни она это сделала, и уж тем более не от тупости. Она сидела на этом самом месте, ночью, когда культ разнес в труху квартиру, в которой она жила. Идти ей было некуда, вопросов к ней было – выше крыши, она осталась одна, и очереди из тех, кто хотел немедленно, когда действительно надо было забрать ее домой, под этими окнами не стояло. У нее не было никого и ничего в тот момент, кроме сломанной ключицы, нескладной легенды и штанов из полевой формы мракоборцев Британии.

Он лязгнул зубами у бледного лица, отклонившегося назад, и сомкнул челюсти.

– Меня можно обвинять во многом. В том, что я жду чуда, нихрена не делаю, засиделся на должности, слишком стар, глуп, зациклен... Но в чем я уверен и готов поклясться, так это в том, что никогда не предавал и не предам доверия Элизабет Арден, и мне плевать на ее фамилию, год рождения, отсутствие человеческого запаха и почему этот ребенок всем говорит, что ей уже аж целых двадцать восемь. Ты можешь мне не верить, и все могут мне не верить, но мне плевать – она верит. И если я сказал ей сидеть тихо и сутки ждать чуда – она это сделает. А если этот разговор и свое недовольство ее интеллектуальными способностями ты посмеешь потом высказать ей, в твоей собственной памяти я найду грязи на три пожизненных.

– Воспринимать это как угрозу?

– Нет, как посыл.

– Посыл укрепить свои познания в оклюменции, видимо.

– Посыл идти отсюда, ждать чуда до конца дня и только попробовать канючить мне под дверью, что я ни черта не делаю. Спасибо за помощь. – Мистер Роквелл рывком распахнул дверь. – Вы бесполезны.

Не то чтоб мистер Роквелл почувствовал укол совести за то, что наговорил кучу всего неприятного, буквально проехавшись по болевым точкам гордого оппонента. Нет, скорее он был недоволен, что вышел из себя – гнев его совершенно не красил. В секунду вспыхнув, как спичка, как безмозглый молодой мальчишка, мистер Роквелл был недоволен ни собой, ни потраченным временем. Но, попытавшись успокоить кипящую ярость, он вернулся в Вулворт-билдинг быстрее – перерыв затянулся. Важно было охладить голову, чтоб не сорваться на ком-нибудь, кто не заслуживал стать жертвой раздражения директора мракоборцев, но судьба распорядилась иначе:

– Боже мой, Роквелл, вас до сих пор не сместили за тот провал в Салеме? – прогнусавил за спиной голос, когда двери лифта закрылись. – Или вы наконец-то собираете вещи?

«Три, два...», – так чувствуя, как ослабли канаты самообладания в тон голоса начальника департамента инфраструктуры, мистер Роквелл не сдержал улыбки. – «Один»

И медленно обернулся.

День шел, а чуда не случалось. Прислушиваясь к разговорам, читая газеты и даже внимая слухи, мистер Роквелл не мог точно сказать, как вообще смог настроить себя на то, чтоб прожить этот рабочий день и виду не подать, что он почти отчаялся. Впрочем, по его лицу информация читалась даже теми, кто был далек от легилименции или распознаванию знаков. В штаб-квартире понимали – дела плохи, и высшее руководство об этом не молчало. Оставшихся мракоборцев не хватало на все вызовы и текущие дела – некоторые до сих пор оставались в больнице с осложнениями от отравления загадочным оранжевым туманом. Коллектив ликвидаторов заметно поредел – пятеро погибли в Салеме, двое лечились, а утром их начальника, Сойера, забрали люди «свыше», причин не объясняя и обвинений не предъявляя.

Настрой на предпоследнем этаже Вулворт-билдинг был упадническим, а по виду, с которым мрачнее тучи ходил мистер Роквелл, было ясно – дело плохо.

– Думаете, – переговаривались мракоборцы, вернувшиеся с очередного задания. – Роквелла сместят?

– Не знаю, слухи ходят. Мол, он Сойера в чем-то покрывал. Не знаю, так в административном дамочки говорят.

– А я слышал, что за Салем.

– Не уволят, не сместят, мистер Роквелл останется директором и нашим начальником во веки веков навсегда, потому что нет на свете человека замечательней, храни его Господь, – протараторил, выпучив глаза, Мориарти, первым и единственным унюхав за дверью общего зала знакомый запах зова, сигнализирующий о приближении начальства.

И точно, мистер Роквелл, распахнув двери через несколько секунд, оглядел мракоборцев исподлобья.

– Мориарти, – произнес он. – Ты что, гнусный подхалим, пытаешься подсидеть мою любимую наложницу?

Мориарти насупился, а «любимая наложница» закатил глаза мученически.

– У тебя почти получилось, – заверил мистер Роквелл, похлопав мракоборца по плечу. И скользнул взглядом по подчиненным. – Что за смута в здании?

Мракоборцы переглянулись.

– Сэр, – Даггер, на правах самого старшего и «любимой наложницы», решился. – Вас снимут с должности?

– И не надейтесь, мистер Даггер, об этом не было и речи нигде, кроме, разумеется, коридора административного департамента. Перестаньте собирать сплетни, не лишайте бездельников работы. – Мистер Роквелл посерьезнел и перевел взгляд на только что прибывших мракоборцев. – Откуда это вы такие? Снова из Салема?

Те, кивнувшие, были покрыты копотью и мокрыми до нитки.

– Подземный этаж почти не пострадал. Оттуда сейчас выносят все, что уцелело. Книги, свитки...

Мистер Роквелл кивнул и, забрав со стола очередной ворох почты, направился в кабинет, который не покидал до позднего вечера.

Вулворт-билдинг опустел рано – сегодня был праздник, к которому готовились с середины ноября. Праздники давно утратили свой смысл и сказочную атмосферу, а потому мистер Роквелл давно не был в числе тех, кто с нетерпением ждал конца сокращенного рабочего дня, чтоб мчаться домой. Вместо этого мистер Роквелл лихорадочно думал.

Уповать на чудо и надеяться, что за сутки проблема решиться, было непростительно наивным. Дрянная история с этим Лейси сломала слишком много судеб, но, очевидно, пока что обстоятельства были сильней. Хитрость Малфоя с иллюзией огласки была хороша, очень хороша, но что делать до тех пор? Элизабет в бегах, ждет хороших новостей или нежеланной дороги прочь, сегодня утром взялись за Сойера, в скором времени и сам мистер Роквелл ожидал оказаться на допросе, уже не напоминающем беседу – ведь он точно знал, кто именно разбудил этого бога под солнечными часами и вряд ли согласиться добровольно об этом молчать.

Отведенные на чудо сутки близились к концу.

«... я назначу ей встречу завтра рано утром. Будьте там в готовности немедленно покинуть страну...» – выводила рука чуть более острым и подпрыгивающим почерком, чем обычно.

Оставалось лишь надеяться, что гордый мистер Малфой решит все же прочитать письмо и засунуть свою гордость туда же, куда ее только что засунул, это письмо составляя, директор штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА. Как вдруг свеча в припаянной к камину подставке вспыхнула зеленым огоньком, оповещая о наглом желании невесть кого воспользоваться камином в кабинете директора мракоборцев для перемещения.

Встав из-за стола, мистер Роквелл взмахнул палочкой, разрешая доступ, и камин вспыхнул зелеными языками пламени. Из них вышел, тяжело опираясь на трость, невысокий молодой человек в перекосившейся на плечах мантии. Хмурясь и щурясь, он пыхтел, и, лишь выбравшись из камина и сделав пару шагов, рухнул на диван.

– Это нога, – простонал он, подняв мученический взгляд. – И эта погода... меня убивают.

Он вытянул больную ногу и, пошикивая от боли, выпрямил колено.

– Щас умру... – молодой человек, тяжело дыша, задрал голову и уставился в потолок. – Ни черта эта зеленая глина не помогает, это все вранье. Фу-у-ух...

Молодой человек перевел дыхание и, вспомнив, перевел взгляд на мистера Роквелла, внимательно за ним наблюдающего.

– Прости за поздний визит. Ты наверняка собирался уже домой.

– Разве похоже, что я собирался домой, Иен?

Иен Свонсон, услышав свое имя, привычно скосил взгляд на дверь.

– Заглушающие стоят, – пояснил мистер Роквелл. – Мой камин не под наблюдением. Пока что.

Иен закивал. Его острое лицо выражало беспокойство.

– У меня плохие новости, – произнес он.

Сердце мистера Роквелла упало, а взгляд интуитивно скользнул к недописанному письму.

– Заместитель директора Максвелла – все, – вздохнул Иен.

– Что?!

Свонсон закрыл глаза и покачал головой.

– Все.

– Что «все»?

– Не знаю подробностей. С тридцать девятого этажа сиганул и камнем вниз. Там... лужа осталась под окнами. Охрана нашла.

Мистер Роквелл не заметил, как безвольно отвисла его челюсть. Он надеялся на чудо, о котором его предупреждали, но что оно будет таким... Свонсон вытянул из внутреннего кармана мантии носовой платок и промокнул лоб.

– Ни записки, ни предпосылок... хотя, этого мы никогда уже не узнаем. Никогда не знаешь, что может съедать изнутри того, кто никак этого не показывает. Если бы я только мог заметить что-то в последние дни... Но я только вернулся из Копенгагена со съезда. И такие новости сходу.

Взгляд Свонсона остановился.

– Где его нашли? – полюбопытствовал мистер Роквелл.

– Не поверишь, в паре кварталов отсюда. Там сейчас дурдом творится, и это еще наши не подтянулись пока, – сообщил Свонсон. – Что это за место, кто жил в этих апартаментах – непонятно. Может, кто знает, одна из его конспиративных... не знаю, в этом будут разбираться, как и в том, почему там вдруг оказалось столько частной охраны.

– Какое страшное горе, – проговорил мистер Роквелл, облокотившись на стол. – Кто же теперь возглавит разведуправление?

– Не знаю, Джон, даже я сейчас об этом не могу думать, – вразумил Свонсон.

Мистер Роквелл скрестил руки на груди.

– А в твоих самых смелых ожиданиях?

– Не знаю, может быть, Фергюссон. Если он чист, конечно. Знаешь, – Свонсон наклонился ближе и театрально зашептал. – Кто-то из Лэнги вбросил в узкий круг организации слух о том, что Максвелл крышевал Лейси и розовый опиум.

– Да ты что?

– Сам в шоке, откуда только лезут эти сплетни. Сам понимаешь, сейчас важно, чтоб эти сплетни, которые я только что тебе рассказал, не дошли до президента и Конгресса, иначе проверки вывернут Лэнгли с ног на голову.

Мистер Роквелл понимающе закивал.

– А если они просочатся в газеты?

– О, нет, только не это, – ахнул Свонсон.

– Или, скажем, если президент и Конгресс будут думать, что они могут просочиться в газеты, возможно, даже есть черновик разоблачающей статьи... Не запустит ли это череду радикальных кадровых изменений?

– Думаю, запустит, упаси Боже. Ох, как я устал, как я устал от этих всех разборок...

Свонсон, праведно причитая, скосил взгляд.

– Только покажи мне сначала черновик этой статьи. Посмотрю, не нужно ли внести правки.

– Хорошо.

Вспомнив, что он в шоке, Свонсон снова промокнул платочком лоб.

– Иен, – позвал Роквелл. – Место Максвелла займешь ты?

Молодой человек нахмурился так, будто услышал какую-то глупость.

– Конечно нет. Мое место в иерархии, спасибо покойному Максвеллу, очень опустилось... нет, серьезно, он вверил мне бесполезных инквизиторов и мелкие конфликты с не-магами. Место Максвелла займет Фергюссон. Если за ним не тянется «розовый шлейф», что покажет проверка, с провокацией которой я на тебя надеюсь. Если Фергюссон непричастен к десятилетиям покрывания преступлений Лейси, я всеми силами и крупицами своего влияния поддержу его кандидатуру. Он честный и опытный человек. Но я не человек Фергюссона, – запротестовал Свонсон. – И не буду за него топить. Если он причастен к делу розового опиума, скорее я его утоплю. Каламбур небольшой.

– А как же быть с Ренатой Рамирез?

– А что она?

– У нее рецепты. Не делай вид, что не знаешь.

Свонсон кивнул.

– Да, рецепты – это ее плата за то, как хорошо и любезно она помогала собирать информацию и доказательства причастности некоторых лиц к покровительству Лейси. У нас были непростые переговоры, но мы закрепили контрактом нашу сделку еще до того, как Рената познакомилась с производством.

– Ты отдал рецепт опиума...

– Мошеннице. И она его продаст, а после сообщит мне всю информацию о покупателе. Так Рената остается при огромных деньгах, а я поднимаюсь с карьерного дна потихоньку наверх за то, как лихо сумел пресечь и остановить новую лихорадку волшебного наркотика. Не делай такое лицо, Рената потрясающе сыграла свою роль. Без нее бы ничего не вышло. Итак, – Свонсон встрепенулся и, задрав рукав, глянул на наручные часы. – Я опаздываю к маме на ужин, с которого меня срочно вызовут на чрезвычайное происшествие часа через два. Мне еще надо что-то сделать с этой ногой и придумать для мамы оправдание – ну не говорить же ей в самом деле, что я служу в разведке...

Мистер Роквелл вымученно фыркнул.

– Тебе я советую нагрести побольше бумаг с собой, покинуть Вулворт-билдинг обычной дорогой, и репетировать озадаченное выражение лица. Тебя вызовут рано утром. Ох и утречко нас всех ждет, ох и утречко...

Свонсон, опершись на трость и подлокотник, очень тяжело поднялся на ноги, вернее на ногу, и пошатнулся. Больная нога его совсем не слушалась – так и осталась полусогнутой в колене.

– И еще, – выдохнув, проговорил Свонсон. – Расслабляться не следует. Сам видишь, в какие тяжелые времена мы живем. То начальники мрут как мухи, то бог под солнечными часами... спасибо, хоть успел диплом защитить. Я очень тебе советую не разбрасываться кадрами и призвать обратно на службу всех, кого сегодня, или вчера, в этом здании не было. Если состояние здоровья позволяет, конечно, или если твои ребята ходят чуть лучше, чем я.

Мистер Роквелл коротко улыбнулся уголком рта и кивнул, дав понять, что намек понят, принят и будет исполнен.

– И темных магов это тоже касается. Какие времена, кому мы доверяем прикрыть спину... страх. – Свонсон затопал к двери – К двери? Почему к двери? Камин...

И, повернувшись, тяжело потопал к камину.

– Если не занять место Максвелла, то зачем ты все это провернул, Иен? – прямо спросил мистер Роквелл. – Кому ты верен на самом деле?

Иен, зачерпнув Летучего пороха из вазочки на каминной полке, обернулся. Он выглядел удивленным.

– Странный вопрос. Мне его задавали на собеседовании в Лэнгли. Твоя рекомендация не помогла мне избежать сыворотки правды, но я и не пытался врать, отвечая. Мой ответ не изменился спустя столько лет, и я повторю его завтра, если меня решат напоить сывороткой правды снова.

Он бросил порох в камин, и огонь, вспыхнул стал зеленым, а языки пламени потянулись высоко, едва ли не задевая каминную полку.

– Государству, – ответил Свонсон и, шагнув в камин, негромко назвал адрес и исчез, когда огонь вспыхнул снова.

Со стопкой перевязанных веревкой документов, а именно, с копиями отчетов мистера Даггера, изучение которых не могло потерпеть до утра, директор штаб-квартиры мракоборцев покинул предпоследний этаж пустого небоскреба и чинно, ничем не выдавая ни секрет, который теперь знал, ни непонятных эмоций, которые испытывал по этому поводу, спустился в холл.

– Хорошего вечера, – устало проговорил он, попрощавшись с дежурным охранником.

Пожилой волшебник с густыми усами, совсем не производивший впечатления того, кто может задержать опасного преступника или нарушителя порядка в случае злостного проникновения в Вулворт-билдинг, встрепенулся.

– Вы сегодня опять поздно, – заметил он.

– К сожалению. На моем этаже никого, кроме дежурного.

– А свечи и камины?

Мистер Роквелл задумался.

– Все погашено и обезврежено, кроме свечи, под которой дежурный читает книжку, – и успокоил бдительного охранника.

Волшебник поднялся со своего места и, подняв тяжелую керосиновую лампу, вышел из-за высокой стойки.

– Это настоящая беда, сэр. Не знаю, как эти люди управляют страной, когда неспособны элементарно погасить за собой свечи... Помяните мое слово, однажды мы все здесь погорим.

– И выводов все равно не сделаем. Доброй ночи, Митч.

Спустившись на подземную парковку, пустую и с извечно на ней ржавеющими тремя чьими-то автомобилями, мистер Роквелл закрыл за собой тяжелую металлическую дверь и трансгрессировал.

Даже не отшатнувшись, когда его, застывшего на тротуаре, пришлось обойти компании молодых людей, он глядел на свет, который кто-то оставил в его доме включенным.

Рука в кармане крепко сжала волшебную палочку, а дыхание застыло, когда пальцы опустились на дверную ручку. Незапертая дверь без скрипа отворилась, но проникший внутрь незваным гостем не бросился в атаку, даже если бы знал, как был опасен секрет, который накануне узнал директор штаб-квартиры мракоборцев. Мистер Роквелл, бесшумно закрыв за собой дверь, тихо шагнул вперед, и прежде, чем принюхался к посторонним запахам, скосил взгляд. На глиняном блюдце лежал второй комплект ключей.

«Только не Джанин», – вдруг взмолился мистер Роквелл, усмехаясь. – «Не-е-ет, только не Джанин»

Конечно не Джанин. Джанин бы не унесла четыре ничейных чемодана из аэропорта, которые крутились на багажном конвейере уже по пятому кругу. Это на неделю рождественских каникул в Бостон прилетел и, уже смотрел со второго этажа лестницы так, будто вопрошал, по какому праву этот таинственный незнакомец ворвался сюда на ночь глядя, один не дождавшийся его в Копенгагене путешественник.

***

Капитан Арден была упертой, как баран, и до последнего была уверена в том, что поступила правильно, но если мистер Роквелл сказал, что она – дурное создание, то она «есть, сэр, дурное создание, да, сэр!». Эл не считала, что поступила так уж неправильно, сбежав с волшебной кареты обратно туда, где ее разыскивали спецслужбы, но решила впредь следовать указаниям начальства просто потому, чтоб то на нее орало, потому что когда на нее орали, Эл хотелось плакать, а это как-то ну совсем не по-капитански.

Указания были просты, на первый взгляд: сидеть тихо и не делать глупостей. Эл было приказано ждать, но не уточнялось чего и как долго ждать. Эл изнемогала, тряслась и думала о худшем, но покорно следовала указаниям. Поначалу. В инструкциях начальства не регламентировалось, каким образом конкретно полагалось ждать и не делать глупостей, и первое, что почувствовала Эл, когда проснулась – она проспала ожидание.

Кажется, эта нелепая мысль ее и разбудила. Эл не знала, сколько проспала и что за это время могло произойти, но, если судить по ощущениям, она спала долго. И хорошо – измученная бессонницей и тревогами, она непонятно как вообще сумела уснуть, но с большим удовольствием уснула бы снова, промотав время вперед и бездумно позабыв обо всем.

Было очень тепло и удобно, тело грело тяжелое одеяло, обволакивающее ее будто кокон. Просыпаться не хотелось, хотелось снова провалиться в забытье и проснуться, когда все уже будет хорошо, но Эл, сонно щурясь, приподнялась.

– Спи, еще рано.

Этот совет Эл приняла за голос свыше, которого ослушаться было преступлением, и опустилась обратно, повернувшись на бок. Ладонь нащупала что-то маленькое и колючее, будто надоедливую крошку под натянутой простыней. Открыв глаза и сфокусировав плывущий взгляд, Эл увидела под белой тканью футболки ребристые очертания запонки, которую перекатывала между пальцами. Под длиннопалой ладонью ощущалась пульсация сердца.

Глаза моргнули и расширились. Эл, вжав шею в плечи, медленно подняла голову и встретила взгляд так и искрящихся черные глаз.

– Привет.

Вскочив, как ужаленная, Эл подмяла под себя одеяло и, на всякий случай заглянула под него.

– Что ты здесь делаешь?! – прорычала она.

– Это моя кровать, – нахмурился Матиас.

Он поднял распластанную поперек кровати руку и с хрустом плечевого сустава потянулся.

– Ты че, не помнишь?

Эл похолодела.

– Что именно?

Матиас, размяв шею, снова опустился на подушку.

– Ты ушла на улицу и долго ругалась, пинала мусорный бак и билась головой о столб. Потом вернулась, я спросил: «Че такое?», а ты такая: «Ниче». А я такой: «Не-не-не, колись», а ты такая...

– Опустим диалоги.

– Я включил на телефоне фильм, ты тоже начала заглядывать, я тебя позвал, мы смотрели, но на вступительных титрах ты уснула. Я хотел выключить, ты сказала, что смотришь, ну и хер с тобой. А че мне было, столкнуть тебя на пол?

– А не дано было просто перебраться на соседнюю кровать?

– Но это моя кровать. Да ладно, капитан, нормально все, – довольный Матиас заулыбался. – Ты сопишь, как ежиха, так еще укуталась, носом мне в артерию уткнулась, думал, проткнешь...

Эл закрыла лицо рукой.

– Слава Богу, – проскрипела она едва слышно. – Хотя бы ничего не было.

– Ну, – протянул Матиас, расслышав. – Как «не было»...

Вспыхнув, Эл вытаращила глаза.

– В смысле? – и прошипела тонким-тонким голосом, еще раз убедившись в том, что на ней под одеялом была та же одежда и те же конвойные наручники.

– Ну, – снова протянул Матиас. – Чмокнул тебя в бровь, так положено, чтоб на удачу...

Челюсть Эл отвисла.

– Как «чмокнул»?

Кровать скрипнула, лицо напротив приблизилось и, заставив вздрогнуть, оставило на острой бледной скуле быстрый поцелуй.

– Вот так.

Выпучив глаза в священном ужасе, Эл, багровея по самые уши, замотала головой.

– Нет, ты не посмел бы.

– Что? Это?

Едва успев перехватить вновь приблизившегося Матиаса за шею, Эл рывком повалила его с кровати и коленями вжала в устланный стоптанными ковровыми дорожками пол.

– Капитан, тормози...

Но острое лезвие складного ножа уже вонзилось в доски, а Матиас чудом успел отвернуться и не подставить под удар щеку. Нож пронзил пол и россыпь гладких черных кудрей на нем.

– Еще раз ты ко мне приблизишься, – прошептала Эл, наклонившись ниже и нажав коленом туда, где дрогнул рельефный живот. – Я тебе что-нибудь отрежу.

В вытянутую правую руку Матиаса с коротким стуком об пол скользнул волшебный посох. Его набалдашник уперся в подбородок Эл, приподнимая ее голову. Левая же рука крепко обхватила белые пальцы, сжимающие рукоять ножа, и попыталась раскачивать руку вместе с ножом, чтоб вынуть лезвие.

По спине Эл пробежала дрожь. Мышцы на окаменевшей руке напряглись, пытаясь сопротивляться сильному захвату. Глаза глядели вниз, в лицо распластанного на полу. Эл не помнила, о чем думала – она просто глядела. Может быть, думала о том, что была как никогда близка к тому, чтоб предотвратить большую беду – надо лишь целить ножом чуть праве и сильнее, так и пригвоздит будущего поджигателя за глаз к полу. А может, о том, что Матиас сорвал генетический куш, и его родовое древо, не будь он безызвестным полукровкой, растянулось бы по половине глобуса: четыре крови предков из разных уголков мира текли по его жилам.

Пересохшее горло, к которому спустился холодный набалдашник посоха, сглотнул ком. Пальцы на рукояти дрогнули, и рука, сжимающая руку, ослабила натиск и поднялась выше, невесомо накрыв запястье. Немигающие взгляды встретились, обменялись чем-то безмолвным, только им в тот миг понятным, и смуглая ладонь, увенчанная серебряным перстнем-когтем на указательном пальце, скользнула выше, огладила покрывшееся мурашками предплечье, поднялась еще выше, невесомо скользнув по напряженным мышцам и плечу. И Эл дернулась вперед, не то сама, не то когда спина прогнулась, когда ее наклонила вперед рука, добравшаяся уже до спины.

Губы сжались, когда соприкоснулись носы – Эл вспомнила об острозубой челюсти. Но кусок ее лица не остался в зубах лежавшего на полу – в отличие от нее, он умел в поцелуи.

Короче они... пожалейте меня и додумайте сами, я ведь не только рассказчик, но еще и папа того мальчика. И я еще от лесных оргий моего сына с дурмстранскогй преподшей не весь глицин в доме выпил, пока писал книгу. Нет, здесь все обошлось куда целомудренней, трусы в окно не полетели, но от того не легче. Ну имейте совесть и поймите, мне тупо неловко писать об этом так же, как было узнавать.

Это началось тогда. Может раньше. Началась катастрофа, а знаете, почему? Потому что эта белобрысая сука сломает моему мальчику жизнь, будет мучить и изводить его, и мне будет стоить невозможных усилий принять его выбор. Его выбор, как громко после жалких двух строк об одном поцелуе... Но знаете, в чем проклятье зачатых под приворотными зельями? Я понял это внезапно, когда писал и находил закономерности между двумя такими разными, но одинаково порочными, безмозглыми. Не знаете? А я, кажется, знаю. Они – однолюбы, и их выбор обречен на невозможность обстоятельствами. Раз, настоящий раз, и навсегда. И все.

Эл распахнула глаза, лишь скатившись на пол рядом. В ее взгляде плыл вентилятор на потолке. Покусывая горящие губы, она тяжело дышала и из последних сил повернула голову. Матиас, так и лежавший на полу, усмехался и выставил вперед волшебный посох, обозначая дистанцию. Его черные глаза, будто пьяные, глядели перед собой, только на Эл Арден – все, нашел на свою голову, унюхал отсутствующий запах запретного плода, мать его... (простите, в последний, в последний раз я вмешиваюсь в линию моего мальчика и этой змеи. У каждого Сантана своя кобра, уже пустившая яд. Да, как-то так, пусть будет так. Это дед виноват, короче, его дурной пример).

Они тяжело дышали, сверля друг друга взглядами. Первой, как полагается антагонистам этой истории, попортившим прекрасный цветок, который с таким трудом отцом отец-одиночка выкормил и вырастил, спохватилась Эл.

– Это... нельзя. – Да, Эл, да, умница, в точку.

Она отвернулась и рывком вытянула нож из дощатого пола.

– Это ничего не значит, – бросила она.

– Да понял, понял, – Матиас поднял ладони, кивая. – Хорошо.

Эл дергано заправила за алое от стыда (еще бы, искусительница херова) ухо всклокоченные волосы.

– Это досадное недоразумение...

Досадное недоразумение здесь только ты, Эл. Все, умолкаю, потому что дальнейшие комментарии были вычеркнуты редактором, обвинившим меня в ксенофобии.

– ... должно остаться между нами, и никогда, ты слышишь, – снова нависнув над Матиасом, прошипела Эл, сжав его за подбородок. – Никогда не дойти до чужих ушей, а особенно в Вулворт-билдинг.

В одном Эл как в воду глядела: сходу просекла по честным черным глазам закивавшего Матиаса, что хранить секреты – это вообще не самая сильная его сторона. Щас Эл только отвернется, водички попить, а этот самородок уже на конференц-связь всех родных и близких соберет.

– Никто не должен узнать, ты понял?

Матиас закивал. Его черные глаза скользнул взглядом в сторону.

– Один момент только...

Эл обернулась и вытаращила глаза.

На кровати сиял и не двигался, будто застывший, Патронус в форме крупной серебристой пумы, невесть сколько так зависший и не издававший ни звука. Эл, бесшумно отпрянув, уставилась на Патронус. Патронус не двигался и молчал.

– Че это он? – прошептал Матиас. – Он видел?

Эл дрогнула и чуть не распалась на атомы, лишь предположив такую возможность – побагровела так, что Матиас пробормотал что-то про тонометр. Но здравый смысл, подкрепленный незыблемыми академическими знаниями, все же взял верх.

– Исключено, – заявила Эл. – Телесный Патронус – это просто сгусток энергии. Единственная его связь с волшебником – это передаваемое сообщение и...

Матиас, прослушав лекцию, подкрался к кровати и помотал у морды пумы рукой. Пума повернула голову и прищурила сияющие глаза.

– Жду на работе, капитан Арден, – бесцветным тоном проговорил Патронус.

И растворился, будто ветром сдутый густой пар, оставив редкие исчезающие искры поблескивать в воздухе серебристыми крупицами. Эл, пораженно глядевшая туда, где секунду назад была серебристая пума, силилась собрать клочки несвязных мыслей в единое осознание того, что произошло за ночь, пока она безнадежно спала.

– Чего-чего? – Мысли не собирались.

Эл моргнула, зашагала к окну и подняла жалюзи. За окном выпал снег. Его свежую белую шапку, образовавшуюся за ночь, еще не потоптали ни вереницы следов, ни отпечатки автомобильных колес. Странных людей, третий час пьющих на морозе кофе и ожидающих несуществующий автобус, видно не было.

– В смысле? – И Эл недоумевала.

За вчера они трансгрессировали раз десять и вымотались от того настолько, что еле доволочили ноги до комнаты этого мотеля, далекого от города и никому не известного. Вчера из совершенно точно выслеживали, и делали это на зависть хорошо – от трансгрессии до трансгрессии проходило едва ли больше двадцати минут, прежде чем новое место беглецов обнаруживалось с точностью до нескольких десятков метров. Эл была удивлена, что за эту ночь им не пришлось никуда двигаться – она не планировала спать, но была готова к тому, что Матиас, снова услышав звонкий хлопок неподалеку, разбудит ее, если она вдруг все же уснет.

– Ты что-нибудь слышал ночью? – поинтересовалась Эл.

Матиас покачал головой и запустил руку в волосы, еще больше взъерошив кудри. Эл снова отвернулась и задумалась.

– Я ничего не понимаю...

Нет, конечно, она не планировала жить так вот, в судорожных побегах и бесчисленных прыжках трансгрессии по карте страны. Но и не думала, что у ее сложной ситуации есть предпосылки как-то самой по себе разрешиться, что в итоге, кажется, и произошло. Причем за ночь.

– А можно подделать Патронус? – спросил Матиас, при всем своем оптимизме тоже как-то не особо веря в то, что... все. – Что если это не от Роквелла?

– Ну, – протянула Эл, присев на край застеленной кровати у окна. – Я читала где-то, что, кажется, в середине восемнадцатого века был такой случай, когда одна волшебница отправила мужу своей сестры-близнеца Патронус якобы от ее имени, потому что Патронусы были одинаковыми... не помню подробностей, но все трое в итоге умерли.

Матиас продемонстрировал большой палец.

– То есть, теоретически, да, возможно. Но очень маловероятно, ведь голос...

– А если его заставили отправить тебе Патронус? Чтоб тебя выманить?

Эл скосила взгляд. Не согласиться с этим она не могла – ну очень странные вещи какие-то. Еще вчера вечером серебристая пума напомнила приказ – не творить глупостей и сидеть тихо. Что изменилось за ночь, если уже сегодня Эл ждали на работе так, будто ничего и не произошло?

– А, впрочем, плевать, – вдруг произнесла Эл, поднявшись на ноги.

Не она ли сама изнывала от неизвестности и беспомощности? Если это не ловушка, Эл будет рада рабочему дню и тому, что все, возможно, закончилось. Если же нет, и в Вулворт-билдинг ее уже ждут те, кто устал и замерз гоняться по всей стране, что ж, возможно Эл посчастливиться устроить напоследок грандиозную дуэль.

– И ты просто пойдешь на работу? – опешил Матиас.

– Да, именно это я и сделаю.

Эл глянула на часы. Времени на раздумья было мало, ведь охота спецслужб – само собой, но не хватало еще опоздать на работу! А еще стоило привести себя в порядок.

– Эл, я тебе поражаюсь.

Застыв в дверном проеме тесной ванной комнаты, Матиас наблюдал за тем, как капитан мракоборцев, гремя браслетами наручников на предплечье, брезгливо оглядела застиранное полотенце, которым невесть кто до нее вытирался, мылила руки под струей воды.

– Почему? – спокойно спросила Эл, тщательно вымывая у ногтей запекшуюся кровь.

«Сначала вопрос со спецслужбами, а потом надо занять дурной привычкой ковырять кутикулу», – думала она.

– Почему? Тебя ищут.

– Тебя тоже, ты тоже видел Лейси.

– Блядь, да, – вразумил Матиас. – Сначала все настолько херово, что нас пытаются переправить через границу. Потом мы сутки носимся по трем штатам и своими глазами видим, что да, нас ищут. Ты пока всю ночь сопела и пиналась коленями, я одним ухом слушал фильм, а другим – хлопки, шаги и голоса. И тут все резко взяло, и закончилась, и ты такая: «Пойду на работу». Мне кажется, это немного идет вразрез с приказом не делать глупостей.

– Патронус был от Роквелла. Я доверяю ему.

– А если в тот момент, что Роквелл тебе его отправлял, ему в спину целилось пять волшебных палочек, а кто-нибудь хитрожопый надиктовывал текст послания?

Закрутив вентиль крана, Эл обернулась.

– Значит, прибыв на работу, я за него отомщу.

– Тебе вообще похер, что это может быть подстава?

Глубоко вздохнув, Эл потеснила его в узком проходе.

– Да. Честно? Да, – призналась она. – Я с той миссии в Салеме дышу через раз и оглядываюсь. У меня в голове кипят три сценария показания для каждого вероятного тона допроса. Сегодня мне впервые удалось немного поспать. Этот... эта ситуация забрала у меня покой и слишком много сил, забрала жилье, в которое я могу вернуться, время, которое я могу потратить на что-то кроме побегов, и едва не забрала работу. Я не сделала ничего в тот день в Салеме, кроме услуги обществу, и если для того, чтоб ответить за нее, мне нужно рискнуть поверить в то, что все закончилось, и Патронус Роквелла – не ловушка, я с большим удовольствием это сделаю.

– Хорошо, а что делать мне?

Эл удивилась.

– То же, что тебе обычно советуют, когда ловят у каменных кругов. Иди домой.

– То есть, – протянул Матиас. – Если сейчас я вернусь домой, и там у моей двери караулит какой-то замерзший типок, я могу в целях самообороны разгрызть ему шею, выпить всю кровь и съесть ухо, потому что капитан Арден сказала, что, окей, все нормально, иди домой?

Эл приоткрыла рот.

– Нет.

– А че нет? У тебя вероятность, сама говоришь, пятьдесят на пятьдесят, что это не подстава. У меня, выходит тоже. Может ты не заметила, не знаю, но я тоже здесь и меня тоже ищут из-за этого мудака, который разбудил бога под солнечными часами.

Это было справедливо, и Эл честно призналась себе – по Матиасу никак не было очевидно, что его хоть сколько-нибудь угнетала сложившаяся ситуация. Очевидно он не знал столько, сколько знала Эл, которая все ногти сгрызла и на три кило высохла от тревоги, но понимая, что и сам оказался невольно втянут, что и за ним наблюдает зоркий глаз того самого ведомства, Матиас вел себя не как заложник обстоятельств. Скорее как тот, кто просто хорошо проводил время, трансгрессируя туда-сюда, ведь маршрут их пряток от спецслужб проходил через рождественскую ярмарку в центре города, кинотеатр, каток, канатную дорогу, торговый центр и выставку кошек.

И непонятно: он то ли действительно не понимал всей серьезности и просто развлекался, то ли, как оказалось, все понимал, но был очень избирательно бдителен.

– Мы проверим твой дом, – произнесла Эл. – Да. Так и сделаем. А потом я отправлюсь на работу, а ты – сиди и не высовывайся, пока я не отправлю тебе сообщение о том, что все хорошо.

Матиас согласно хмыкнул.

– Давай, запиши мой номер...

– Я отправлю Патронус.

– А. Как я пойму, что это твой именно твой Патронус?

– По форме. Мой – кролик. И это не смешно.

Матиас фыркнул.

– А если у кого-то из этих ищеек тоже Патронус-кролик.

– Тогда ты узнаешь меня по голосу, – Эл начала терять терпение.

– У тебя нет примечательных дефектов речи.

– Я назову тебя кабанчиком, и это будет условный сигнал.

– Только посмей, – прошипел Матиас, на которого невинное слово «кабанчик» наводило ярость берсерка. – Назвать меня так.

Но Эл уже мстительно растянула губы в медовой улыбке.

– Я уже мысленно бросаю тебе под пятак желуди. Все, а теперь можно мне пару минут уединения для участия в очищении тела и успокоения разума?

– Че?

– Съеби, говорю, я в душ собираюсь.

– А, понял, – проговорил Матиас, но дверь в тесную ванную комнату уже захлопнулась. – Эл! Слышь, Эл!

Эл, сжав края раковины так, что захрустели крепления, дышала, как разъяренный бык. В дверь настойчиво барабанили.

– Хочешь, я тебе мыло из соседней комнаты стащу? Наше я нюхал, оно какое-то унылое, типа... свежесть, просто свежесть, а там, в соседней – сицилийский апельсин, нихуя себе, через стену пахнет...

«Какой-то бред вообще», – сокрушалась Эл, боднув головой мокрый кафель. – «Почему это все происходит со мной?»

Собираться долго не пришлось. Из вещей у Эл была лишь поясная сумка, которую она ни разу за вчерашний день не открыла. Скрыв шапкой волосы, которые экстремально-быстрая сушка горячим воздухом из волшебной палочки наградила неаккуратными волнами, Эл подхватила волшебную палочку и покинула комнату. Матиас уже терпеливо дожидался в коридоре у лестницы.

– Смотри. – Он указал кивком головы вниз.

Эл сжала перила и глянула, пригнув шею. Внизу, там, где была стойка администратора Тэмми, вчера шарахнутой сильным Конфундусом из бузинной палочки, творилось странное. Большая Тэмми, едва умещавшаяся в узком пространстве между стойкой и стеной, пила лимонад, задрав голову и широко раскрыв рот. Большая бутылка, которую она держала над головой, выливала сладкую жидкость ей прямо в лицо, на одежду, на стол, куда угодно, но только не прицельно в рот.

– Мы должно че-то с этим сделать? – прошептал Матиас.

– Обычно само проходит, – не очень уверенно проговорила Эл. – Ладно, идем.

Они просочились мимо Тэмми, нестройно с ней поздоровавшись и вернули ключ на стойку. Магла, проводив их лишенным всякого осознания взглядом, пожала плечами.

– Гоменум ревелио.

Они трансгрессировали благоразумно поодаль от самого дома и той самой остановки, у которой накануне ждал несуществующий автобус один из карауливших капитана Арден волшебников. Выглядывая из стены дома по соседству на не случившееся после заклинания ничего, Матиас нахмурился и скосил взгляд.

– Че-то не работает.

– Это и хорошо, – ответила Эл, сунув палочку в карман и безбоязненно зашагав прочь, пока жильцы-маглы не выглянули в окно и не увидели, как у их дома трется какая-то непуганная молодежь.

Матиас поспешил за ней, подозрительно зыркая по сторонам.

– Базовое заклинание обнаружения человека. Даже если на нем хорошая мантия-невидимка или сильные Дезиллюминационные чары, заклинание его обнаружит, – пояснила Эл.

– Как еще раз?

– Гоменум ревелио.

– Гоменум ревелио.

– Только ударение не туда в первом слове. И...

И очень странно, резко этот акцент произносил звук «р», хотя Эл не была уверена, что от того формула заклинания будет неправильно.

– И вообще это учат на первом курсе Брауновского корпуса на защите от темных сил.

Матиас потупил взгляд.

– Не знаю, мне «Удовлетворительно» поставили за то, что я собрал стенд и пообещал декану не работать по специальности ...

– Господи.

«И его берут в штат!» – Эл почти визжала.

Дом, к которому они приблизились, казался пустым – на нерасчищенной от снега дорожки не было следов. Матиас хмуро оглядел темные окна.

– Что-то я начинаю думать, – протянул он. – Что дед ни на какие не на вечера встреч уезжает по нескольку раз в месяц.

Неопределенно пожав плечами, Эл ступила обратно на тротуар. Матиас обернулся.

– Давай, заходи.

– Нет.

– Ну покушать.

– Я правда опаздываю уже.

Лучше было, наверное, трансгрессировать тихо и незаметно, потому что когда было заметно, то тишина стала неловкой, так и давящей забытые звуки прощания.

– Да, – ответив на кивок, кивнула Эл. – И тебе.

Матиас опустил руку на заснеженный торец забора.

– Сигнальный кролик.

– Да, я помню, – подтвердила Эл. – И кодовое слово, чтоб точно не ловушка.

Она, конечно, спешила, хоть у себя в голове куда сильнее, чем действительно опаздывала, но вопрос, который вертелся у нее на языке, должен был получить ответ, иначе она будет мучиться неизвестностью долго.

– Я хотела спросить. Это личное.

Матиас закивал.

– Почему «кабанчик»?

Неизвестно, какого вопроса ожидал Матиас, но он насупился и цокнул языком.

– Это неважно.

– Да ладно, – протянула Эл. – Просто интересно. Ладно бы это была твоя анимагическая форма...

– Неважно, я сказал.

– Я не буду смеяться.

– Шелли тоже так говорила, и она ржет до сих пор!

Эл вскинула брови.

– Я похожа на ценительницу несмешных анекдотов, сортирного юмора или умственных дефектов?

Не похожа. Матиас, покрутив перстень-коготь на пальце, посомневался еще секунду и решился на признание:

– Это из Дурмстранга потянулось. Я там в лесу... в общем, я грибы по запаху находить умею.

– Что-о-о?

– Ну трюфели там не растут, но белые грибы чуял, как нехуй делать. Я их в конце весны-летом собирал, и через повариху продавал, а они за корзинку, чтоб ты понимала... Ну че ты ржешь, ты обещала!

Эл не ручалась за то, что ее тонкие губы предательски дрожали. Ей очень хотелось в голос расхохотаться – просто хотя бы чтоб выпустить скопившееся напряжение.

– Вообще, – с трудом удерживая в голосе серьезные нотки, чтоб не фыркуть и не расхохотаться, произнесла Эл. – Это... совсем неплохое прозвище.

– Серьезно, да?

– Ну, кабанчик, он же вепрь, он же дикая свинья...

– Капитан, ты только что опаздывала.

– ... в геральдике и символах означает мужество и бесстрашие. Так что, ты можешь считать это комплиментом твоих лучших качеств, а не только обоняния. – Не удержавшись, Эл усмехнулась.

Ее губы снова дрогнули, и беззаботная смешливая улыбка сползла с лица, будто мышца лица вдруг впечатались в стремительно оказавшийся совсем близко барьер. И снова сухо кивнув на прощание, отвела взгляд, проводила им стремительно пронесшуюся по дороге машину, и трансгрессировала.

Это был очень странный декабрь, очень странное последнее время и очень странное, собственно, все. Эл не теряла бдительность ни на секунду – она просто не верила в то, что все могло просто закончиться, пока она спала. Она четко ощущала волшебную палочку в кармане и складной нож в голенище ботинка – они давили на кожу сквозь одежду, как бы напоминая о себе в случае чего. И Эл ждала этого случая, она была готова.

Но на подземной парковке, куда она трансгрессировала, ловушки не оказалась.

– Доброе утро, – звучало отовсюду, со всех сторон, когда привычная в это время суток очередь волшебников топталась и протискивалась в Вулворт-билдинг через металлические двери.

В этой толпе никто не стянул с головы Эл шапку, никто не схватил ее за руку и потянул куда-то, не уткнул волшебную палочку в спину, что было так просто и незаметно в толпе прибывающих на работу клерков.

В холле утром, как и всегда, была вакханалия. С тех пор, как вся почта, что приходила по этому адресу, попадала в целях безопасности, на предварительную проверку, утро начинало с попыток разобрать, где чьи посылки, ящики писем и документов, а так же в разборках, почему те посылки проверили раньше, а именно эту самую до сих пор нет. У уголка, где сидел охранник, собралась целая толпа недовольных, впрочем, толпа боялась приближаться, а потому возле охранника образовался полукруг ожидающих. А все потому, что впереди стоял многих пугающий, но неочевидно добрый начальник ликвидаторов проклятий.

– Мистер Митч, вы понимаете, что это вот, – Сойер указал на заколоченный досками ящик, который возвышался на стойке. – Рванет может часов через пять, а может минут через пять, и досмотр, который в порядке этой очереди закончится к вечеру, это очень опасно?

Но бдительный старик Митч и слышать ничего не хотел.

– Процедура, – почти по слогам повторил он явно не впервые.

Охранник Митч капитану Арден нравился – хоть кто-то в здании был столь же дотошным до своих инструкций, как и она.

Видеть Сойера было будто облегчением – он был не просто в порядке. Он продолжал делать свою работу, на его изуродованном шрамами лице не было новых свежих ран. Чем бы для него не закончились обыски... они закончились.

– Прислали утром рано, – сообщил Сойер, когда они с Эл, первыми заскочив в лифт, ехали наверх. – То же зелье, что и потравило испарениями нас всех в Салеме, только в хитрой ловушке.

– Это как?

– Колба с тем же зельем, а вокруг нее – механизм, похожий на мышеловку. Чуть какая команда – болт разбивает колбу, а дальше то же, что в Салеме. Реакция с азотом и кислородом в воздухе, выделение газа и массовое отравление. То, что этот говнюк сделал в Салеме, – Сойер повернул голову. – Это не случайность и не импульсивное решение. Он планировал уйти оттуда и повторить теракт этой самой штуковиной. Мы бы об этом узнали уже постфактум.

Эл глядела в наглухо заколоченный ящик. Взгляд ее вдруг поймал взгляд склонившего голову Сойера.

– Мне жаль, что тебе пришлось, но ты все сделала правильно. Если бы я оказался там первее, я бы сделал то же самое.

Слабо улыбнувшись, Эл вытянула руку и коротко сжала широкое запястье Сойера, державшего ящик обеими руками.

– Спасибо.

– Все хорошо, капитан. Уже все хорошо.

– Вы знаете? – Эл повернула голову.

– Ничего не знаю, но ночью, точнее, сегодня уже утром рано меня выпустили и не успел я дойти до дома, как Джон оповестил о том, что очень ждет меня на работе.

Ящик в руках Сойера начал потрескивать, когда они уже вышли на предпоследнем этаже. Эл покосилась на него с опаской, начальник ликвидаторов же сказал:

– Еще напомню Роквеллу, но когда подам сигнал, чтоб всем залом покинули этаж. Кто его знает, рванет или нет... – И, ускорив шаг, понес коробку в свою башню.

В общем зале было немноголюдно, а потому отсутствие незнакомцев, расспрашивающих о чем-то коллег мгновенно бросило в глаза. На ее столе скопилась высокая стопка бумаг, за которые Эл тут же села, рассеянно отвечая на вопросы гудящих над ухом коллег.

– Да, мне уже гораздо лучше.

Подумать только, никто и не знал, какую беготню и нервотрепку ей довелось пережить – она оставалась на больничном, и это не подлежало сомнениям. Спрятавшись за стопкой бумаг и не участвуя в ежеутреннем обмене сплетнями, Эл, все еще не до конца веря, что может вот так вот, просто сесть за груды неразобранных актов, сортировать стопки на «в архив» и «текущее», и даже не вспоминать о том, что грозовой тучей висело над ней еще с раннего утра.

И это было спокойное утро, даже если не считать вдруг прозвучавшего пронзительного гудка, от звука которого одна из команд резко подорвалась и унеслась срочно трансгрессировать на вверенную им миссию. Эл занималась бумагами, машинально сортируя завалы на две аккуратные стопки, и в голове ее никак не укладывалось – неужели все действительно закончилось?

Мистер Роквелл появился ближе к десяти утра, и по первым нотам было сложно угадать его настроение.

– ... подозрения он строит! Мост лучше построй, строитель, ходит он, трется возле моего этажа! А я думаю, куда у нас постоянно пропадает пергамент, а вот оно, вот оно что... – захлопнув дверь в штаб-квартиру, мистер Роквелл, склочный, как вокзальная бабка, был в лучшей своей форме. – Доброе утро.

Он оглядел сортированные коробки с почтой у камина, взял ту, что была подписана его именем и зашагал через общий зал в свой кабинет. Взгляд его, оглядывая мракоборцев, коротко остановился на белой макушке, выглядывающей из-за стопки бумаг. Эл поднял голову, взгляды коротко пересеклись и, никак ничего не выражая, снова уставились в разные стороны.

Эл изнывала от желания побежать в кабинет начальника следом, но мужественно выдержала свой обычный прохладный образ. Мистер Роквелл вызвал ее сам, когда ближе к полудню общий зал почти опустел.

– Вы подложили мне портал, – Эл заговорила первой.

Мистер Роквелл, опустившись в кресло, кивнул.

– Ты, – произнес он, сверля ее взглядом. – Ослушалась приказа в письменной форме, сломала редчайший коллекционный экземпляр волшебного транспорта и спрыгнула вниз, когда этот транспорт был на полном ходу.

Эл насупилась.

– Второй раз, Арден. Просто интересно. Это большая высота, на нее метла не поднимается обычно. Уже не говорю, что это опасно – это страшно. Должен же срабатывать базовый инстинкт самосохранения.

– По правде говоря, мы не прыгали с кареты. Мы сломали двери, высунулись и трансгрессировали...

Мистер Роквелл тяжело вздохнул. Эл нетерпеливо сжимала натянутый край рукава – нет, в самом деле, они будут говорить о карете сейчас?

– Что произошло? – не вытерпела Эл. – Еще вчера вечером была слежка. Пару раз мы едва не попались.

– Обстоятельства очень изменились за прошедшую ночь. Пока я связан обетом ничего не разглашать, но, думаю, через пару дней газетные статьи все расставят по своим местам, – сообщил мистер Роквелл. – История розового опиума доживает свои последние дни. История Лейси... боюсь, он так и останется безымянной легендой.

– А история разведуправления?

– В надежных руках, и больше я пока сказать ничего не могу. Тебе придется мне поверить и успокоится.

По лицу Эл, которая попыталась ободряюще улыбнуться, было ясно, что успокоится она в этой жизни разве что посмертно.

– Но, – наставительно произнес мистер Роквелл. – Легко не будет. Ни штаб-квартире – нам снова надо пополнять и хорошо укреплять штат, ни конкретно тебе. Во-первых, придется найти новое жилье, на всякий случай, потому что твой адрес засветился.

Это была меньшая из ожидаемых проблем на самом деле. Эл удивилась и кивнула.

– А, во-вторых, всю историю с Лейси придется держать в строжайшем секрете. Репортеры будут доить эту тему, и вылавливать будут всех за руки и за ноги. Не надо недооценивать прессу, их методы иногда еще более жесткие, чем наши.

Мистер Роквелл замолчал и с готовностью продолжить то, что делал, макнул перо в чернильницу.

– И только? – уточнила Эл.

– И только? Ты очень оптимистична, как для той, кого ждет поиск нового жилья и переезд. Когда мне было столько, сколько тебе, меня аж трясло от всех этих вариантов, коробок с вещами, беспорядка в первые дни. Но, если для тебя это не проблема, – протянул мистер Роквелл. – Тогда да, это все.

Он даже усмехнулся, когда Эл, не выдержав волны облегчения, откинулась на спинку стула, и аж по ней съехала.

– Но, сэр. – Спохватившись, Эл села ровно. – Я не понимаю.

– Чего?

– Почему вы попытались меня увезти?

– Очевидно, Элизабет. Во-первых, я не мог игнорировать твои фантастические способности белки-летяги и жажду ломать волшебные повозки...

Эл насупилась.

– А, во-вторых, ситуация была настолько не в нашу сторону, что дома тебя уже ждали. Не знаю, где ты прокололась, но это уже не важно. Обмануть заместителя директора Лэнгли, знаешь ли, не каждому самому талантливому лжецу под силу. Если бы я рассказал тебе правду и предложил портал, то ты бы дольше доказывала мне, что это плохая идея.

– Рената сказала, что я была частью ее сделки с вами. Она работала на Лейси и помогала вам, взамен на то, чтоб в момент, когда здесь станет совсем все плохо, она беспрепятственно увезет троих, в том числе и Селесту, – напомнила Эл. – А вы добавили к ее списку мое имя. Выходит, Рената выполнила свою сделку? Ну, попыталась...

Мистер Роквелл нехотя кивнул.

– Да. Я решил воспользоваться этой сделкой, время ведь подходящее. Даже несмотря на то, что тебя искали. – Он оставил на пергаменте росчерк. – В Салеме не просто университет разрушен. Теория с каменными кругами оказалась верной. Бог под ним тоже. Об этом знает культ, об этом знают люди, которые читают газеты, а я понятия не имею, что с этим делать. Абсолютно.

– Но почему именно мое имя оказалось в списке Ренаты?

– Я не жду, что ты поймешь, и буду благодарен, если мне никогда не придется этого объяснять, – коротко, но не строго взглянув на нее исподлобья, ответил мистер Роквелл.

Эл, не поняв ничего, кроме намека, что разговор окончен, поднялась на ноги.

– И еще, – окликнул мистер Роквелл, когда она сжала дверную ручку. – Свяжись со своим отцом.

Обернувшись, Эл немало удивилась.

– Он очень за тебя волновался. И очень помог, чтоб все наладилось.

Вулворт-билдинг сегодня опустел раньше, чем обычно – уже после обеда многие отделы распустили служащих. Поблажку в праздничный день и это несмотря на непаханое поле насущных проблем сделал даже мистер Роквелл. Сделал это, правда, в своей манере:

– Если до четырех вечера на этом этаже останется хоть одна живая душа, я прикую вас цепями к столу и заставлю переписывать весь архив красивым почерком до следующего года. Бегом, я сказал!

«Цепями!» – Эл, как раз заполнявшая бланк на целительские зелья, встрепенулась, вспомнив.

– Мистер Роквелл! – окликнула она. – Такое дело...

И, задрала рукав пиджака, под ним, рукав толстовки, и продемонстрировала на лязгающие друг о друга конвойные наручники на уже порядком покрасневшем от натиска браслетов предплечье. Выражение лица мистера Роквелла, поднявшего на нее взгляд, было о том, что этот крест на своем горбу ему нести, по ходу, суждено всю жизнь.

– Арден, а почем ты сказала об этом сейчас? Почему не через месяц? Идем, несчастье, – вздохнул он, подцепив цепочку и потянул смущенную Эл в переговорную. – Я хочу услышать полную историю, как так получилось.

– ... лучше б к карете тебя пристегнула.

Наручники сняли – ключ, похожий на крохотный гвоздь, был универсальным для всех экземпляров. Когда браслеты клацнули и упали на пол, Эл с наслаждением растирала красную кожу, на которой остались синеть тонкие вдавленные следы.

– Все? – снисходительно спросил мистер Роквелл, закрывая переговорную на ключ. – Точно все? Ничего не забыла?

– Конечно, нет, я...

Оскорбленная Эл так и застыла с приоткрытым ртом, увидев, как в общем зале исчез чей-то Патронус.

– Кролик, – прошептала она. – Я забыла кролика.

– Еще одно откровение за сегодня, Арден, и я опять устрою проверку на наркотики.

Но Эл не слушала. Она забыла прислать сигнальный Патронус, оповестивший бы о том, что никакой ловушки нет. Взмахом палочки вызвав серебристую дымку и отправив ее так спешно, будто поторапливая сотканного из сияющих искр кролика, Эл сконфуженно сжала губы. Но, склонившись над огромным волшебным макетом, взгляд на который бросила случайно, раздраженно вздохнула.

На сильно увеличенной местности Салема, за которой пристально наблюдали мракоборцы уже не первый день, мигала, как сигнальная лампочка, одна-единственная алая точка – такими на макете отображались вампиры, чьи отметки, такие же алые и чуть расплывчатые, мелко мигали по всей, далеко не такой уже подробной карте.

– Привет.

Матиас, опустив кувалду, обернулся.

– Привет, – хрипло ответил он.

– Я отправила Патронус. Это не ловушка, все в порядке. – Эл сжала губы. – Ты... не ждал предупреждения, да?

– Не-а.

– И через сколько покинул дом?

– Я чисто в гараж за инструментом зашел, – усмехнулся Матиас.

Эл оглядела окрестности бывшего Салемского университета снова. Хлипкая конструкция части стен, часть общежитий и далеко видневшийся квиддичный стадион – все, что осталось. И еще каменный круг, который выглядел невредимо и даже будто начищенным, чисто вымытым.

– Что ты делаешь?

Матиас, сдув с лица кудрявую прядь, выбившуюся из низкого неряшливого пучка, тяжело дышал. Несмотря на мороз и ветер, от которого хотелось укутаться по самые брови, он был раздет по пояс и вымотан настолько, что ему явно было жарко. Вскинув тяжелую кувалду, Матиас в очередной раз с силой опустил ее прямо на каменный диск святилища.

– Ты с ума сошел! – Эл подавилась ужасом.

– Нет, это нужно. И лучше с этим не тянуть, пока оно спит, – мотнул головой Матиас. – Уничтожить эту штуку. Проблема в том...

Вмятина в камне, от которой расходились трещины, прямо на глазах затянулась и восстановила место удара в первозданный вид.

– ... что это пиздец непросто. Но где-то есть слабое место, один удар по нему, и оно треснет. Я уже это делал, в Дурмстранге. Если сломать каменный круг, это автоматически снизит Тертиус деления на три минимум.

Эл вздрогнула от очередного удара кувалды. Рокот эхом пронесся вокруг.

– Сойер тебя повесит.

– Он уже был здесь. И дал добро. Спокойно, капитан, – прохрипел Матиас. – Я уже это делал. Надо просто...

Он опять поднял кувалду.

– ... простучать все и найти слабое место.

Тяжелый молот опять ударил по каменному кругу, и опять вмятина затянулась сама собой, как ранка от бадьяна. Матиас ссутулился, упер руки в колени и тяжело задышал.

– У меня есть чай с лимоном. – Эл, спохватившись, протянула ему большую кружку, которую прихватила из штаб-квартиры. – И...что это?

Матиас, поднявшись на ноги, выпрямился и вскинул бровь.

– Что?

– У тебя на спине. А ну-ка. – Эл развернула его за плечо.

И уставилась на похожую на снежинку татуировку над сведенными лопатками. Этот орнамент был ей, кажется знаком.

– Эгисхъялм, – пояснил Матиас. – Сильная защитная руна. На память о Дурмстранге... ну и на случай, если культ решит за мной прийти.

Он хохотнул, посчитав это шуткой, и взял из одеревеневших рук Эл протянутую кружку. Выдыхая пар, Матиас оглянулся на каменный круг.

– Сука, ну хоть бы одна царапинка...

Эл моргнула и тоже взглянула.

– Редукто? Депримо? – предположила она, перебирая в голове наиболее мощные взрывные заклинания, которые знала.

– Голяк, – отрезал Матиас. – Это не работает. Работает если тупо бить камень. В Дурмстранге я ломал капище долго, и оно все время само себя чинило сразу же, точно как и это. Сифозный труд.

– Сизифов.

– Ну да.

Оглядевшись, Эл потерла озябшие руки.

– У тебя есть еще молот?

Матиас повернул голову.

– Да не гони.

– Я уже здесь.

– Ты не поднимешь кувалду.

– А что это?

– Кирка, но я ее сломал.

– Сойдет, – пожала плечами Эл, достав волшебную палочку из кармана.

– Эл, да не гони, – протянул Матиас, наблюдая, как заклинание починило надвое треснувшую рукоять. – Иди домой.

Но Эл натянула шапку пониже на уши и подняла кирку.

– Я хочу устать, еле доволочить ноги до кровати и вырубиться, не думая о том, сколько ищеек из Лэнгли ходили по моей комнате за последние сутки.

Это было тяжело, очень тяжело! После третьего же удара киркой, Эл чувствовала, что мышцы ее спины сводит судорогой. Руки дрожали, кирка казалась тяжелее и неподъемной с каждым ее новым вскидыванием, а каменный диск, натурально измываясь над усилиями, затягивал все трещины и восстанавливал все сколы. Матиас был измотан – даже у нечеловека, как оказалось, был человеческий предел сил. Ударив кувалдой так, что камень задрожал, он ссутулился и упер руки в затягивающий трещины диск святилища.

Запонка на цепочке покачивалась на вздымающейся груди. Красный камешек поблескивал – и Эл больше не видела ничего. Чертова запонка.

Даже зная, что носил все эти годы на шее, Матиас не предпринял ни единой попытки как-то этот артефакт спрятать, сохранить... Нет, она все так же болталась на его шее, а теперь и вовсе нескрываемая под одеждой – смотри, кто хочет, вот он какой, философский камень.

– Да что тебе эта запонка? – недоумевал Матиас, поймав ее взгляд и поняв, куда, даже зависнув с киркой у каменного диска, глядела Эл. – Это просто запонка...

– Это не просто запонка. Ты знаешь.

– Уже знаю. Я не знал, что это такое до последних нескольких дней. Я не вру тебе, капитан. И я сказал, что мне плевать, веришь ты или нет. Я не знал. А даже когда и знаю, – Матиас снова вскинул кувалду. – И че теперь? По кладбищу ходить, запонкой могилы обтирать? П-ф...

– Ты...

«Ты не понимаешь, да, какая это сила? Какая у тебя на шее висит сила?» – так и рвалось наружу.

– Что мне эта запонка, спрашиваешь? – вдруг произнесла Эл совершенно отрешенно.

«Что мне эта запонка? За которой мы лазали в могильник, верили, что она там, в какой-нибудь тумбочке, лежит, забытая пьяницей, который дни недели, не то что годы, путает. Мы верили, что эта крохотная штука всех спасет, мы вернемся с преимуществом и всех спасем... а ты добрался до нее раньше», – в глазах Эл предательски защипало. – «Не ты, твоя копия. Которая, как марионетка, делает то, что требует клятва. Ты переиграл нас, папа? За что?»

– Я здесь из-за этой запонки, – просто ответила Эл. И это было честно. – Все, что я сделала здесь, чего добилась, куда добралась – все из-за нее.

Матиас глядел на нее, не моргая.

– Я облазала в поисках каждый угол. Но ее выкрали раньше. Получается, так.

– В смысле? Ты ее искала?

– Очень давно. На могильнике в Пунтаренас. Это раньше был...

– Мой дом, я знаю.

Эл не знала.

– Как это? Твой дом?

– Вот так, – ответил Матиас. – Проклятье началось в моем доме. Это был мой дом. Я родился в Коста-Рике. Так что... ха, возможно, одна из комнат, в которой ты искала, когда-то была моей комнатой.

Он сдул со лба волосы.

– А, возможно, одним из инферналов, которые там ходили, была моя мама. – Матиас моргнул. – Я раньше много думал об этом, но заставил себя перестать. Там уже ничего все равно не осталось.

Эл осеклась.

– Я не знала.

– Я к тому, – протянул Матиас, смахнув с лица волосы. – Что он не залез в могильник вором и ничего не украл. Он зашел к себе домой и забрал оттуда что-то, что лежало в его тумбочке. А знаешь, что... че это мы тут распизделись по пустякам.

– Что ты делаешь?

Но Матиас завел руки за шею и, нашарив пальцами застежку, расстегнул цепочку.

– Забирай.

Заветная запонка, смысл всего, что было и ждало здесь, на этой чужой земле, в этом чужом времени, болтался на цепочке, протянутой Эл, сидевшей напротив на каменном алтаре. Она была так близко, но Эл, не веря своим глазам, не вытянула руку.

– Нет.

– Че «нет»? Ты искала ее столько лет, сама говоришь. На мне она просто висела. Забирай, если эта штука имеет значение.

– Ты видел, что она делает.

– Ну... спасибо ей. Будем считать, что свое дело она сделала. Бери. – Матиас настойчивей протянул цепочку. – Я теперь знаю, что это и мне такая ответственность нахер не нужна.

– Ты просто так ее отдаешь? Это философский камень!

– Но я не философ.

– Ты не понимаешь что ли...

– А че мне с ней делать? Вдруг меня за нее прирежут. Да ну. Мне есть, что носить на шее, я крещенный. Давай, забирай, а то я ее в океан выброшу и никому не скажу, куда именно.

Эл, протянув замерзшую руку, крепко сжала острый красный камешек.

Круг замкнулся, и изначально обреченная на провал миссия была закончена теперь уже точно.

Но дело продолжалось. На каменный алтарь опустился очередной удар.