Глава 195

Как волшебница, которая, к своему стыду, не могла освоить трансгрессию около полугода, а потом и вовсе следующие несколько месяцев оказывалась постоянно не там, да еще и захлебываясь носовым кровотечением, капитан Эл Арден могла официально заявить – та, чужая трансгрессия, вынужденной участницей которой она стала в ночь на двадцать четвертое декабря, была худшим опытом межпространственных перемещений в ее жизни.

Это было будто кружение в вихре торнадо, такое быстро, но такое ощутимое, что слезились глаза от головокружительного полета в неизвестность. И вдруг торнадо выплюнул Эл, будто пинком высадив на нужной остановке. И та, лишь на миг почувствовав под ногами опору, тут же упала то ли когда ноги поскользнулись на покрытой льдом дороге, то ли когда рядом появился и тоже отшатнулся, задев ее рукой, всклокоченный и тоже не устоявший на месте Матиас.

Растянувшись на холодной земле, Эл тяжело задышала и уставилась широко распахнутыми глазами в темное звездное небо. Оно казалось таким большим и низким, что Эл невольно казалось, будто она задыхалась – небо будто опускалось на нее, распластанную и судорожно дрожавшую не так от холода, как от запоздалого страха. Ощущение ужаса от того, что только что она висела на краю распахнутой кареты, дико двигающейся по небу к канадской границе, настигло несвоевременно.

Небо, не застланное силуэтами высоток, казалось огромным, необъятным. Эл рассеянно глядела вверх, на крохотные огоньки созвездий, и даже не моргнула, когда обзор перекрыло склонившееся над ней лицо Матиаса. Лицо было приятным, ничуть не тревожащим доведенную до состояния искрящего оголенного провода нервную систему. Его глаза были удивительными – черными, большими и раскосыми, немного какими-то кошачьими, блестящими и живыми. Эл готова была поразиться, что таких никогда не видела, прежде чем обескураженно поняла, что знакомые глаза Селесты были в точности такими же. У него были глаза, как у Селесты. Совсем не как у того, кто носил его имени на старой памяти Эл.

Взгляд опустился ниже, и застыл, впившись в покачивающуюся на цепочке золотую запонку. Та самая запонка – надо ли говорить, что все прочее для Эл если не забылось, то просто перестало существовать. Ни одной связной мысли не осталось в голове – Эл просто глядела на запонку. Ее распахнутый взгляд и отсутствие реакции на все происходящее были истолкованы неверно, а потому «очнулась» Эл, лишь машинально успев накрыть ладонью стремительно потянувшиеся к ее приоткрытому рту губы.

– Где мы? – сев на холодной земле, Эл огляделась.

Они оказались в месте совсем не том, где хотелось бы очутиться поздней ночью. Сначала Эл показалось, что эта была автостоянка. Да, это определенно была автостоянка, огороженная забором из металлической сетки, вот только под светом единственного фонаря картина открывалась неприглядная. Автомобили были ржавыми, разобранными до каркасов, наставленными кое-как. Где-то бегали собаки, недружелюбно порыкивая. Вдали виднелось то ли недостроенное, то ли давно разрушенное строение с зияющими дырами вместо окон.

– В Детройте. – Матиас тоже выпрямился и огляделся. – Граница с Канадой рядом, через реку.

– Нет, – Эл передернуло. – В Канаду я не собираюсь.

Но не сделала и пяти шагов, чтоб по ведущей куда-то в сторону далеких редких домов дороге отправиться прочь, а вернее хоть куда-нибудь, лишь бы не стоять, как дернулась назад и снова чуть не споткнулась на покрытой льдом покатом спуске. Матиас, поднял левую руку, от запястья которой к руке Эл тянулась туго натянутая и ничтожно тонкая на вид цепочка.

– Черт. – Эл сокрушенно выругалась.

Коварный наручник, настойчиво напомнив о себе, плотнее обхватил руку, больно врезавшись тонким браслетом в косточку запястья. Выхватив волшебную палочку, Эл пристукнула коником по цепочке:

– Диффиндо.

Но цепочка осталась целой, лишь недовольно заискрила, а браслет сильнее сжал скованные запястья.

– Ну разумеется, – прошипела Эл, раздражаясь еще больше.

Но надежные конвойные наручники были совсем не единственным, что вдруг напомнило о себе. В заднем кармане джинсов вдруг «ожил» и протиснулся на свободу сложенный в несколько раз пергамент с коротким письмом от мистера Роквелла. Пергамент, высвободившись из тесного кармашка, завис в воздухе, сам по себе распрямился с шелестом в лист, тут же смотался в свиток и звонко ударил капитана Арден по тому месту, которое как магнитом тянуло к приключениям и опасности.

Эл ойкнула и выгнулась, обернулась и снова едва не поскользнулась на льду, а пергамент, паря, как невесомая дубина, принялся колотить ее по всему, до чего мог дотянуться.

– А че такое? – встрепенулся Матиас.

Письмо директора мракоборцев, не поясняя и не оправдываясь, треснуло Эл по затылку три раза подряд. И, облетев ее, вдруг изменилось: свиток растянулся снова в лист, который тут же сам начал быстро складываться, будто по воле невидимого мастера оригами, пока не принял спустя несколько молниеносно быстрых сгибов гротескные очертания квадратной рожицы, точно Громовещателя. Рожица нависла над Эл и прогремела очень смутно знакомым голосом:

– ДУРНОЕ СОЗДАНИЕ!!!

Эл пикнула, зажмурившись.

– КАК. ТЫ ПОСМЕЛА. НАРУШИТЬ. – Отрывисто гаркая, письмо нависало над съежившейся Эл все ниже. – ПРИКА-А-АЗ?!

– А че бумажка на тебя стартует? – Матиас бросился на помощь, решать конфликт капитана мракоборцев и кусочка пергамента. – Ты че на нее стартуешь?

Письмо резко повернулось и, нависнув уже над Матиасом, протяжно зарычало ему в лицо, широко растянув рожицу в угрожающем оскале. Матиас вжал голову в плечи и моргнул, а письмо снова резко повернулось к Эл.

– В голове насрано, Арден, насрано! Прыгать с кареты! В небо! За тридцать метров до безопасного места! – надрывалось письмо. – Я понимаю, что в твой интеллектуальный спектр не входит мысль о том, что падать с высоты, это опасно, но, что тебя ищет каждая собака в этой стране, об этом ты подумала?!!

Эл догадывалась, что ее ищут, но сейчас бы абсолютно не удивилась тому, если ее найдут не благодаря чарам надзора или талантливым следопытам из Лэнгли, а по воплю мистера Роквелла на нее, отголоски которого были слышны, казалось, на другом конце города.

– Засядь где-нибудь, сиди тихо и только попробуй, – Рожица-письмо красноречиво сузила щели вместо глаз в угрозе. – Только попробуй учудить еще хоть один фокус. Еще один малейший проступок, малейший, Элизабет, и ты отправляешься домой, к папе, нахуй из этой страны, которая до твоего в ней появления была спокойным местом! Клянусь, я тебя депортирую!

Письмо снова резко повернулось к Матиасу:

– И тебя это тоже касается, дословно, «от» и «до»! И тебя депортирую!

– Себя депортируй, Пидорленд открыл границы резидентам, – процедил Матиас.

Письмо смоталось в свиток и звонко зарядило обоим беглецам поочередные подзатылки.

– Жили нормально, спокойно, нет, эти нелегалы пролезли... – бормотало письмо, откусывая от самого себя края пергамента. – Всадники Апокалипсиса, Глупость и Тупость...

Разорвав себя в клочья, орущее письмо рассыпалось на тлеющее конфетти. Пристыженная Эл оскорбленно поджала губы. И, сунув руки в карманы куртки, дернув при этом цепочку наручника, зашагала прочь по ведущей в никуда дороге.

– Слышь, – поспевая следом, Матиас скользнул вперед по льду и поравнялся с Эл. – Слышь, тебя зовут Элизабет?

Опешив от вопроса, которого в данной ситуации не ожидала совсем, Эл повернула голову.

– Вообще-то да.

– А Эл...

– Сокращенно от «Элизабет». А ты думал от чего?

Матиас пожал плечами.

– Хер знает. От «Электрон»? «Элеватор»? Да ладно-ладно, хорош, – он, рассмеявшись, отшатнулся от удара в плечо. – Идем, Элронд... да все-все.

Тоже сунув руки в карманы куртки, Матиас натянул цепь наручников еще больше. В темноте цепочка поблескивала и заметно светилась.

– Куда идем? – спохватилась Эл. – Мне нужно вернуться в Нью-Йорк.

– Вообще-то из ора письма я понял, что тебе надо скрыться, – протянул Матиас. – Интересно почему, кстати говоря. Че, замочила кого-то?

Эл изменилась в лице и медленно повернула голову. Матиас глядел на нее с жалостью.

– У тебя вообще с юмором беда, да? Шучу, Боже. Но в Нью-Йорк возвращаться не получится.

– Это еще почему?

Матиас задумчиво поджал губы.

– Ну, во-первых, человек-письмо ясно дал понять, что лучше этого не делать. А, во-вторых, мы связаны. И сначала надо как-то расстегнуть наручники.

Эл, умудрившись снова забыть о таком препятствии, как сковывающая их цепочка, сжала руку в кулак.

– Не думаю, что можно их расстегнуть без ключа, – проговорила она.

– Тогда сломать.

– И тем более сломать. Это конвойные наручники, если бы их было так просто снять, то у нас бы не было заключенных за решеткой.

– Тогда, – протянул Матиас. – Нам ничего не остается, кроме как жить вместе.

– Это опять шутка, да?

– Да. Видишь, ты уже учишься. А наручники, – он скосил взгляд. – Есть пара идей, как от них избавиться.

Эл с сомнением глянула сначала на автора идеи, а потом на объект идеи, стягивающий их руки.

– Не похоже, чтоб наручники можно было сломать с помощью магии.

– Есть одно место, – произнес Матиас. – Где привычная нам магия – просто ничто по сравнению с силой хранящихся там разных артефактов.

Он вытянул руку, намекая на еще один рывок трансгрессии.

– И что это за место? – Эл насторожилась. – Какое-то секретное хранилище? Или особая территория со своей собственной древней магией, вроде... подножья горы Лифьяберг или Стоунхенджа?

«А самое интересное – откуда ты можешь это знать?» – пронеслось в голове подозрительное, прежде чем Эл снова сжала протянутую руку и охнула от подхватившего ее алого вихря

– Нет, это гараж деда, – пояснил Матиас, рывком распахнув лязгнувшую металлическую дверь.

Вспыхнула лампочка, и у Эл зарябило в глазах. Она не успела оглядеться, куда их перенесла трансгрессия, но вид большого гаража, который ей открылся, завлек внимание. Не то чтоб Эл знала, как выглядят обычные гаражи маглов, но она готова была поклясться – один из автомобилей, пыльно-серый и побитый градом (изрешеченную пулями дверь Эл наивно приняла за результат непогоды) автомобиль висел над полом. Его колеса заметно не касались опоры.

– Как она... подожди.

В голове не укладывалось. В этом доме волшебники явно не жили, но даже если и да, то чары левитации, долгосрочные и удерживающие такую тяжесть над землей, и это без зрительного контакта контролирующего процесс волшебника... что это за магия?

– Че? Какая трехступенчатая левитация? – Матиас, одной рукой подняв с пути нагруженную шестью двадцатикилограммовыми дисками штангу, проследил за распахнутым взглядом дернувшей его за рукав Эл. – Это она на домкрате.

Взгляд, который Эл перевела, чтоб уточнить, в ужасе расширился от вида того, как Матиас свободной от наручников рукой запихивал груженую штангу куда-то в угол.

– Это моя детская, дедушка ностальгирует, – вдавив штангу в угол так, что оставил на стене вмятину, смутился Матиас. – Держи это.

Он протянул Эл тяжелый топор.

– И это. – И болторез.

Эл замерла, сжимая инвентарь. Матиас продолжал шарить по ящикам и полкам в поисках еще чего-нибудь, пока не отыскал виднеющийся диск болгарки.

– Щас распилим.

– Почему оно в крови? – полюбопытствовала Эл, кивнув на диск болгарки. На нем виднелись темные пятна.

– Не знаю, я не трогал, так и было, – отмахнулся Матиас и выпрямился. – Отойди дальше, натяни цепь.

Эл, обойдя машину, увидела за ней в гараже пень. В пне торчал глубоко вонзенный широким лезвием мачете. Попытавшись с трех раз угадать, какое хобби у дедушки Матиаса, учитывая, что первые две вещи, что она увидела в гараже, кроме машины, были штанга и крест на стене, Эл выдернула мачете из пня. И, пошатнувшись, присела на корточки и растянула на пне цепочку наручников. А после подняла на приближающегося с болгаркой Матиаса недоверчивый взгляд.

Матиас, подключив розетку длинный провод, зажал большую кнопку, и инструмент издал такой жутковато-оглушительный рев, что Эл, испугавшись за свою руку, дернулась назад. И на звук, и на вид этот диковатый инструмент походил на страшное пыточное орудие. Когда диск коснулся цепочки наручников, лязг усилился и стал еще более оглушительно-противным, и повалили искры. Эл зажмурилась и завопила, чувствуя все так, будто режут не цепь наручников, а ее собственную кисть.

– Стой-стой!

Матиас заглушил инструмент.

– А?

– Давай, – проговорила Эл, недоверчиво косясь на болгарку. – Попробуем что-нибудь более безопасное. Например, топор.

И сжала древко свободной рукой.

– И я рубану.

– Умеешь пользоваться топором? – недоверчиво прищурился Матиас.

– Виртуозно.

– И сколько деревьев ты срубила?

Эл скривилась.

– Деревьев? Я разве похожа на дровосека? Натяни цепочку.

Матиас отошел к стене, растягивая оковы, и присел на корточки.

– Я рубила головы, – сообщила Эл и, покачнувшись от веса топора, который занесла свободной рукой высоко над натянутой на пне цепочкой.

Теперь за сохранность своей руки запереживал Матиас. Топор резко опустился и вонзился в пень, заставив судорожно выдохнуть. Тонкая сияющая цепочка лопнула, но не успела Эл восторжествовать, как на ее глазах два обрывка стального шнурка ожили, как две змейки, и вновь сплелись в единую целостную конструкцию.

Матиас протяжно цокнул языком и, ссутулившись, боднул головой пень. И вдруг, прищурившись, встрепенулся и задумчиво огляделся.

– Очень странно, – протянул он.

– Ничего странного, – проворчала Эл, выпрямившись. – Это конвойные наручники, их не так просто...

– Да не это странно. Странно, что на звук болгарки и возни в гараже, мой дед не выскочил проверить, кто здесь шастает, с дробовиком. – Матиас нахмурился. – Машина на месте... А ну идем.

– Что? Нет! – меньше всего Эл хотелось знакомиться с чьими-то родственниками прямо сейчас, когда ее судьба висела на ниточке, и в половину не такой прочной, как цепь конвойных наручников.

Но Матиас упрямо вышел из гаража и направился к небольшому дому рядом с ним. Эл безвольно тянулась по сугробам следом – Матиас, прикованный к ней за руку, был куда сильнее, чем ее желание оставаться на месте.

Окна дома были темными, а дверь оказалась закрытой.

– Кажется, никого нет, – протянула Эл.

И слава Богу! Объяснять какому-то занудному старому хрычу, который наверняка уже запил свои таблетки водой, помолился и улегся спать, кто она, откуда она, почему в наручниках и почему за ней след спецслужб МАКУСА хотелось меньше всего. Но Матиас, наклонившись, выдернул из сугроба у крыльца гипсовую фигурку довольно уродливого садового гнома и достал и подцепил пальцами ключ, спрятанный под ним.

– Давай... давай просто снимем эти наручники, а потом ты пойдешь искать дедушку, а я...

– Заходи. – Но, повернув ключ в скважине, Матиас толкнул дверь.

И, нашарив на стене выключатель, включил свет.

Дедушки дома не было – очевидно. Но это не помешало Матиасу произвести какой-то странный ритуал призыва дедушки посредством громкого хлопанья полками шкафчиков и оклика на испанском так громко, что проснулись люди в соседнем доме. Эл не представляла, какие дела у дедушки могут быть среди ночи, но сомневалась, что тот стал жертвой нападения или похищения из собственной комнаты. Потому что в доме было чисто. Очень чисто, без намека на взлом и проникновение вооруженных незнакомцев. А еще, подтверждая домыслы, на холодильнике оказалась прикрепленная магнитом записка для Матиаса.

– Что там?

– Уехал на вечер встреч, достань курицу из морозилки, упаси Господь, если забудешь, не ходи без шапки и предохра... Да, дедушка не дома, – Матиас смущенно сложил записку в карман и поспешил достать из морозилки мясо, на свою память особо не полагаясь.

– Подожди! – И вдруг Эл осенила страшная мысль.

Она повернулась к Матиасу, который захлопнул дверцу морозильной камеры.

– Твой дедушка – Гарри Поттер?

– Ну, – протянул Матиас, не очень уверенно. – И это тоже. Но не этот.

У Эл вскипел мозг. Матиас, тонкостей ее умозаключения не поняв, открыл холодильник.

– Будешь суп?

– Какой суп?! – ахнула Эл. – Нашел время!

– А че еще делать? Мы связаны.

– И надо развязаться, – напомнила Эл. – Надо найти что-то, что по размеру похоже на ключ от наручников... спичка, скрепка...

– Вообще-то, бумажка, которая на тебя орала, отдала тебе приказ залечь на дно, – напомнил Матиас. – Мы в пригороде южного Детройта. Считай, что это и есть дно.

Эл сокрушенно опустилась на табуретку и закрыла руками лицо. Ни выжидать чего-то непонятного, ни прятаться и гадать, что происходит, ни уж тем более что-то объяснять, да еще и Матиасу, ей не хотелось и ею не планировалось.

– Хорошо, Эл, а варианты? – Матиас обернулся и облокотился о тумбу. Цепочка наручников натянулась и Эл пришлось придвинуться ближе к краю табуретки. – Чего ты добьешься, кроме того, что получишь еще одно письмо-кричалку?

Эл не знала. Потому что не знала, что происходит. Получить еще одно письмо-кричалку, это было, на самом деле, самой безобидной из всех угроз.

– Или получишь еще один портал, который тебя закинет в очередную карету к канадской границе?

– А что ты собираешься делать?

– Позвонить Шелли. Потом позвонить отцу. Потом покушать... а потом по ситуации.

Эл вдруг вспомнила о чуде магловской сообразительности – изобретении под названием «телефон». И привычно хлопнула себя по карманам, но телефон не нащупала. Запоздало вспомнив, что ее рюкзак с кошельком, пропуском и паспортом, телефоном и ключами от квартиры остался в одном из купе треклятой кареты, Эл могла лишь угрюмо порадоваться тому, что при ней осталась палочка.

– У тебя остался телефон? – поинтересовалась она. – То есть, он не в карете? И не вылетел из кармана, пока ты висел на подножке?

Матиас похлопал себя по карманам. Но, не отыскав так же, как и Эл, не очень расстроился.

– У меня есть еще, – и обнадежил. – Идем наверх.

И, дернув рукой, потянул Эл за собой вверх по лестнице. Напряженно ступая по полутемному коридору незнакомого чужого дома, вслед за тем, кому не доверяла от слова «совсем», если дело не касалось еды и генерирования идиотских идей, Эл быстро оказалась в самой обычной комнате, ничем не напоминающей вампирье логово. Открыв верхний ящик стола, Матиас достал из ниши коробку с набором для игры во взрывающиеся карты, и снял с нее крышку. В коробке оказалось не менее полудюжины мобильных телефонов.

Эл округлила глаза.

– Сколько у тебя телефонов?

– Несколько, – ответил Матиас.

– Зачем столько? Мне вполне хватает одного.

Мобильный телефон Эл удачно выполнял функции средства связи, будильника, музыкального проигрывателя, досуга и, в редких случаях, молотка.

– Они все нужны, – заверил Матиас. – Этот – для семьи.

И продемонстрировал мобильный телефон в чехле с сине-белым флагом Репсублики Эль-Сальвадор.

– Этот – для подруг. Этот – для подруг, с которыми я уже не общаюсь. Этот – для работы, а этот – для другой работы, а этим я обычно пользуюсь, когда че-то заказываю в даркнете. А этот, – Матиас повертел в руках телефон без чехла. – Если придут с обысками.

Эл не запомнила путаную систему назначения каждого телефона, но Матиас, не объясняя снова, уже подхватил из коробки один и, набрав номер, прижал к уху. Он принялся расхаживать по комнате, растягивая и натягивая до предела цепочку наручников. Эл оглядывала комнату в попытках найти в ней нечто компрометирующее, но с первого взгляда не удалось. Странным показалось лишь то, что на книжной полке было очень много волшебных учебников за первые курсы. «Руководство по трансфигурации для начинающих» Эмерика Свитча, теснившееся на полке, выглядело так плохо и потрепано, словно его не раз сгоряча пинали в стену.

– ... мы с капитаном у меня дома, – донесся голос Матиаса. – Не... не давай ему телефон. Ше... Че ты хочешь?

Матиас скосил взгляд на Эл.

– Ну и че? – И оглядел Эл с головы до ног. – А че?

«Что происходит?» – Эл не понимала ничего, но что-то ей подсказывало, что напряженный разговор по телефону как-то коснулся ее персоны.

– Знаешь че... – воинственно заявил Матиас, но вдруг резко одернул телефон от уха, когда из динамика донесся громовой рык. – Все, я понял. Да, точно понял. Пошел ты. Мудак.

И, отключив телефон, повернулся к Эл.

– Две новости, – произнес Матиас буднично. – Хорошая и плохая.

Он спрятал телефон в карман.

– Хорошая – Шелли дома. Плохая – наш папаша вне зоны, опять. Шелли уже звонила трижды.

– Хорошая – это ни черта не хорошая новость, – проговорила Эл сокрушенно.

И не то чтоб ее волновало, как дальше сложится судьба остальных пассажиров волшебной кареты. Но мысль поразила нехорошая. Сколько времени потребуется ищейкам из Лэнгли, чтоб вычислить, кто отправил Эл Арден в эту карету, и кто был последним ее сегодня видевшим.

– А если к ней придут? – Эл скользнула взглядом по телефону. – После того, как мы сбежали, если к ней придут? Как сложно узнать, куда мог отправиться человек, у которого один маршрут – дом?

Удивительно, но Матиас, услышав такое предположение, и бровью не повел.

– Не, это вряд ли.

– Ничего не вряд ли. Ты хоть понимаешь...

«Что теперь нас всех могут уже искать спецслужбы из-за меня!» – Конечно, он не понимал.

– Может и придут, – протянул Матиас задумчиво. – Но обратно уже не уйдут.

– Это еще почему? – удивилась Эл.

Матиас потупил взгляд.

– Ну... потому что. За ней есть кому присмотреть.

Удивление сползло с лица Эл, как потекший грим. Тонкие губы, дрогнув, скривились.

Эл отказывалась понимать, что это возможно. Существование этих двоих в одной плоскости времени, да еще и так близко. Это нарушение законов времени, Вселенной, всего – почему все вокруг, обе версии, умная вменяемая Шелли, почему все они думают и ведут себя так, будто это нормально?

«Что ему нужно от Шелли?» – забился в голове тот же вопрос, что и возник у руин Великой Обсерватории.

Почему он спас ее, использовав эту чертову запонку? Что ему нужно? Наверняка ее знания. Думает, она достаточно умна, чтоб снять с него Маледиктус?

«Возможно», – Эл думала над этим не раз за последние дни. – «Но почему она ему помогает? Почему ей все это кажется нормальным?»

И снова тупик. Взгляд скользнул в сторону Матиаса, который попытался снять куртку но лишь запутал рукав, пытаясь просунуть в него прикованное цепью к Эл запястье.

«Почему этому недоразумению все кажется нормальным?» – Еще один вопрос без ответа. По беспечному выражению лица Матиаса, казалось, в мире не так много вещей, которые способны его хоть на немножко напугать или заставить задуматься.

Кажется, его даже похищение, переправка через границу и прыжок с высоты летевшей по небу кареты не довели до кондиции «слегка встревожен, неспокоен».

Эл не понимала. По каким принципам существовал этот треугольник: талантливая аспирантка Салема, амбициозный придурок с супом и чудовище в оковах Лживой клятвы. И эта запонка...

«Почему она оказалась у тебя?!» – Вопрос не просто без очевидного ответа. Вопрос, от которого хотелось биться головой о стену.

Очертания запонки на цепочке были видны под тонкой тканью белой футболки. Эл смотрела, не мигая, думая о том, что никогда еще не была к заветному осколку философского камня так близко. Просто вытянуть руку и сорвать цепочку с шеи. Вряд ли эта цепочка была плотнее той, что сковывала конвойные наручники.

Эл вздрогнула и моргнула, перестав гипнотизировать взглядом виднеющуюся запонку. И немало удивилась тому, как в своих раздумьях пропустила целый эпизод действий. Они спустились на кухню. Сидели по обе стороны кухонной тумбы, натягивая сковывающую их цепочку. На тумбе были тарелки с горячим густым супом и несколько сэндвичей. В руке Эл была ложка, и момент, когда она съела уже немало, был в ходе серьезных размышлений упущен.

Матиас, предприняв очередную попытку дозвониться кому-то, опустил телефон. Вид у Матиаса был недовольным и задумчивым – Эл снова удивилась, когда это его лицо приобрело такое незнакомое выражение.

– Что? Ты что-то говорил?

Судя по тому, что действий на минут десять у Эл из головы просто выпало, за это время сказано могло быть много. Не то, чтоб капитану мракоборцев было интересно, что именно – вразумительного из Матиаса особо ничего не вылетало, а лексикон состоял наполовину из слов «че?» и «суп».

Матиас вяло ковырял в тарелке.

– Что это за женщина? – поинтересовался он. – Которая должна была нас отвезти. Ты ее знаешь.

Эл немало удивилась. И даже зная ответ, стушевалась на миг.

– Рената Рамирез. Она...

Как описать Ренату Рамирез коротко, но ясно – та еще задачка. Она... обманщица, лживая шлюха, потенциальная культистка, работает на правительство, преступница.

– Мошенница, – но у Эл получилось уместить все в одно слово. – Она принесла МАКУСА немало проблем.

Матиас покусывал нижнюю губу.

– Я где-то ее видел, – протянул он. – Наверное... нет, точно я где-то ее видел. Рената Рамирез, говоришь?

Эл кивнула.

– И слышал это имя. Давно. – Матиас упер руку в тумбу. – Если мошенница, то это объясняет, откуда она может знать моего отца, но вот только все мошенники, которые знают моего отца, обычно хотят вывезти его куда-нибудь...

– Может, твой отец сумеет что-нибудь объяснить?

– Я очень надеюсь, но не думаю. До него уже не дозвониться, – мрачно поговорил Матиас. – Че-то объяснять – это не про нашу семью. Мы сначала делаем, потом хлебаем последствия, потом думаем, где проебались, а потом уже как-то и хрен с ним. Мы так и попали в Дурмстранг.

Эл, вяло жуя сэндвич, слишком боролась с ощущением того, что все идет вообще не так, как должно было, даже в условиях отсутствия плана, чтоб гадать над чужими семейными тайнами. Ее взгляд рассеянно проследил за Матиасом, который опять потянулся к телефону. Цепочка наручника звякнула о край его тарелки, а тонкий браслет, туго сжимая запястье, оставил на смуглой коже вдавленный след.

И вдруг Эл осенила запоздалая гениальная мысль.

– Превратись, – произнесла она, опустив ложку в тарелку.

Матиас поднял взгляд, мысли не поняв.

– Ты анимаг, – напомнила Эл. – Не знаю, как это возможно...

И оглядела Матиаса недоверчиво и чуть завистливо.

– Но ты умеешь превращаться в кошку.

– Это не кошка! Это оцелот, почти леопард, священное животное многих племен индейцев Южной Америки, а не кошка! – возмутился Матиас.

Эл замотала головой.

– Не в том смысл. Кошачья лапка...

– Оцелотовая!

– Лапка, просто лапка! – рявкнула Эл. – Кошачья лапка меньше и тоньше человеческого запястья. Ты можешь превратиться и просто высунуть лапку из наручника.

Матиас встрепенулся.

– Точно, – просиял он. – И как я сам не догадался...

Эл подавилась переизбытком иронии, а потому в ответ промолчала. Матиас принялся жевать сэндвич и замер, поймав на себе тяжелый взгляд.

– Что? Сейчас?

– Нет, давай через неделю! – всплеснула в ладоши Эл.

Матиас, смутившись, опустил надкусанный сэндвич обратно на тарелку и скорчил максимально сосредоточенное лицо.

– Ты можешь отвернуться?

Эл вскинула брови.

– Зачем?

– Ты так смотришь в упор, что у меня сейчас ничего не получится.

– Да Господи, – простонала Эл.

И, демонстративно отвернувшись, принялась разглядывать клетчатый узор на пледе, устилающем диван. Боковым зрением она все же уловила, как фигура за столом напротив сузилась и уменьшилась. Обернувшись, Эл увидела на табурете вместо Матиаса крупную пятнистую кошку, которая плавно и бесшумно вспрыгнула на стол.

Идея была хороша, но не до конца. Эл видела пятнистую кошку у святилища в Мехико, спешно убегавшую от разъяренного мистера Сойера, и тогда, издалека, кошка показалась ей относительно небольшой. Эл не ожидала, что оцелоты или в природе, или конкретно этого супом вскормленного подвида были такими крупными. Покрытая короткой бархатистой шерстью лапа была шире и крепче запястья Матиаса, и тонкий браслет впился в нее совсем туго. Оцелот, тоже поняв, что это провал, вдруг обезумел и принялся что есть мочи сучить туго скованной наручником лапой по столу. Натянутая цепочка потрескивала, и браслет затянулся на лапе сильнее.

– Стой! Стой! – вопила Эл, но ее, прикованную к безумному животному, уже потянуло следом, вверх по лестнице. – Не натягивай цепочку!

Оцелот, издавая странные звуки, совсем не похожие на мяуканье, бился и бил все на своем пути, пытаясь вытянуть лапу из оков.

– Чем сильнее ты ее натягиваешь, тем сильнее она сожмет твою руку... лапу. Стой! Угомонись! – кричала Эл. Цепочка очень натянулась и напоминала струну, а браслеты наручников больно сжали не только мощную лапу анимага-самоучки, но и запястье Эл так, что бледная кожа под оковой покраснела.

Но капитан орала вразумительное будто в стену – оцелот топтался, пятился, сучил лапой, грыз наручник и, не попытав удачи с затеей, снова бегал, как ужаленный. Явно позабыв о прикованной к нему Эл, он носился молнией по дому. Сначала вверх по лестнице, потом вниз, а потом вспрыгнул на шкаф, в который потянутая вперед Эл врезалась носом. Эл задрала голову.

Под весом дикой кошки шкаф опасно потрескивал. Оцелот, сгорбившись и поджав хвост, теснился в нише между верхом шкафа и потолком, щурил черные глаза и, издавая звук, похожий на сопротивление изгоняемого экзорцистом демона, яростно грыз наручник.

– Тихо, – прошептала Эл, подняв скованную руку вверх.

Оцелот оскалился и, поджав уши, зашипел.

– Ну я же не знала, что будет хуже. Я думала, у тебя лапки.

Лапка была размером с половину лица Эл. А конвойные наручники, кажется, сбоили – их конструкция и магия понимали изменение расстояния между скованными, но явно не понимали изменения в самом скованном. А вернее, почему его запястье вдруг стало шире. Браслет, туго впиваясь в пятнистую лапу, растянулся. И растянулся еще больше, милостиво ослабив хватку, когда Эл приблизилась, вытянула руку в наручнике и сократила дистанцию. Цепочка повисла, перестав натягиваться, и браслеты на тонком запястье и мощной лапе ослабли.

– Слезай, – прошептала Эл тихо, чтоб не спугнуть ни новую идею, ни наручники, которые казались ей едва ли не живыми.

Оцелот оскалился.

– Я знаю, как их снять. Слезай.

Глазастая морда отвернулась. Дикая кошка недовольно заворчала, и в ее утробном ворчании было различимо сомнение – одна «гениальная» идея капитана Арден уже посетила.

– Давай, иди сюда, – Эл дернула цепь на себя, что есть сил.

Оцелот снова зашипел, скаля зубы, но послушно спустился. Бедный шкаф затрещал. Эл села на корточки и медленно придвинулась к недовольному оцелоту, сокращая дистанцию. Цепочка перестала натягиваться и опала на пол. Браслеты ослабили давление и немного расширились. Эл двигалась все ближе, так и чувствуя, как браслет уже не сжимал запястье, а уныло опустился на кисть. Оцелот вытянул морду и принюхался, щекоча усами напряженное лицо. На мощной лапе браслет тоже растянулся достаточно, и Эл, прикинув еще раз, сказала:

– Превратись обратно. И сразу же вытягивай руку!

Оцелот дернул ухом и ударил по полу длинным хвостом.

– На счет три.

Большие черные глаза впились в Эл, а потом опустили взгляд на скованные наручниками руку и лапу.

– Один, – шептала Эл, боясь моргать от напряжения. – Два...

Оцелот нервно бил хвостом.

– Три! Давай!

Зрелище было ужасающим. Гибкое тело выгнулось и стремительно потянулось вверх, обретая контуры человеческой фигуры. Едва только быстрое превращение закончилось, Матиас резко выскользнул кистью из расширенного лапой браслета и отскочил в сторону. Наручник непонимающе сжался на пустоте, и, повержено клацнув, открылся.

– Да! – возликовали оба, как величайшему в мире счастью.

Матиас, потирая освобожденное запястье, на котором красовался глубокий вдавленный след, глянул вниз и обрадовался еще больше:

– Я еще и одет! Ну вообще, надо лотерейку купить, удача сегодня моя.

– Ну и хорошо. Мне пора, – кивнула Эл и, смотав свободный край наручника, тянувшийся от ее так и оставшегося скованным запястья, поднялась на ноги и устремилась вниз по лестнице.

– Че? Эй!

Но Эл уже уверенно двигала к двери, не оборачиваясь на вопросы, аргументы и предложения еще покушать. Вздрогнула и шагнула назад лишь когда рядом пронеслось нечто с такой скоростью, что белые волосы Эл взметнулись, как от порыва ветра. Впереди оказался Матиас и, загородив ей дверь, мотнул головой, многозначительно уверил:

– Не.

– Как скажешь, я трансгрессирую.

– Эл, стой! – Матиас ухватил ее за рукав куртки. Свободный край наручника змейкой потянулся к его руке. – Насколько я понял орущую голосом одного пи...

Эл злобно прищурилась.

– Если я понял ту бумажку с посланием, у тебя приказ залечь на дно и не высовываться до команды. И знаешь что? – Матиас склонил голову. – Вообще не вижу причин не сделать так, как сказали.

– Потому что ты ничего не понимаешь.

– Нет, кое-что все же понимаю. Хотя бы то, что обманом отправить тебя каретой через границу, немедленно – на это должна быть причина чуть более веская, чем «Роквелл просто охуел», не думаешь?

Матиас медленно, словно боясь, что Эл сейчас и в самом деле трансгрессирует, разжал пальцы.

– Срываться куда-то ночью, наплевав на предупреждение того, кто явно че-то знает, это тупо, капитан. Ну типа... окей, а дальше? Да, я не в теме, но тебя ищут, и каковы реальные шансы, что не ищут прямо сейчас и не найдут, как только ты трансгрессируешь по предсказуемому маршруту.

– Предсказуемому маршруту? – опешила Эл. – Что в твоем понимании «предсказуемый маршрут»?

– Домой, в Вулворт-билдинг, или на порог дома Роквелла, выяснять че это было. Я не прав?

Эл закусила губу.

– Я не могу остаться.

– А уйти значит можешь? Вот так вот просто? Охуенная перспектива, – протянул Матиас. – А если те, кто ищут тебя, придут за тобой ко мне? Сюда? Будут меня пытать? Что мне делать, когда я нихера не знаю, но по-любому буду расхлебывать последствия того, что привел тебя сюда и был с тобой в той карете? Мне поверят, что я не знаю где ты, как думаешь?

Эл об этом, честно говоря, не думала. И не так чтоб судьба Матиаса ее волновала, хотя совесть робко подсказывала, что его версия этого времени была к ней добра просто так и даже в ответ на ледяное презрение. Эл рвалась покинуть дом, бежать, трансгрессировать, делать что-то, ведь бездействие и слепое гадание, что там происходит и решена ли уже ее судьба группкой людей из правительства, доводили ее до безумия.

– Ты неплохой волшебник, – кивнула Эл. – Справишься. И хороший лжец – отбрешешься.

Пальцы на ее локте сжались крепче, ничуть не уступая давлению браслета наручников.

– Если из-за тебя ко мне придут, я отобьюсь, я действительно неплохой волшебник, – произнес Матиас, нависнув над ней. – Но если из-за тебя придут к моему деду, отцу или Шелли – я найду тебя и отобью тебе почки, и похер, что ты мне нравишься. По ходу не ты одна влипла в дерьмо, не думаешь?

Эл, прижавшись лопатками к стене, задрала голову и глядела в ответ бесстрастным взглядом.

«Я ему нравлюсь!» – а в голове пронеслось тупое, пискляво и восторженное, отчего разум дернул скованную наручником руку Эл, чтоб зарядить по щеке отрезвляющую оплеуху.

– Если ты сейчас слиняешь, и бросишь меня, а за мной придут, – процедил Матиас, сверля высокий белый лоб прожигающим взглядом. – Первое, что я расскажу, после того, что тебя покрывает Роквелл, это то, что ты не пахнешь человеком.

Эл вздрогнула и уставилась на Матиаса в упор.

– Ты все же хочешь себе такого врага, как я? – протянула она холодно.

– Нет. И тебе не нужен такой враг, как я. Послушай...

Матиас усадил ее на табуретку и сел напротив. Рука его легла на тумбу, явно рассчитывая в момент внезапной трансгрессии Эл успеть ухватить ее за рукав и усадить обратно.

– Давай просто дождемся утра, – мирно и даже мягко сказал он. – Защитим дом щитами, дождемся утра и завтрашней газеты. Я подписан на «Рупор».

– Чем поможет газета?

– По крайней мере, проверим, есть ли на первой полосе твоя фотка над табличкой «Разыскивается». Ну и в целом, че там в мире творилось, пока мы прыгали из кареты.

Эл, напряженная как натянутая струна, чувствовала, как ее ноги подпрыгивали от нервного нетерпения. Подошва шаркала по полу.

– А потом? – спросил Эл без тени насмешки.

Матиас, который в ее голове аж целых полсекунды побыл авторитетным мнением, способным рассудительно мыслить и решить любую проблемы, почесал кудрявый затылок.

– А хер его... там разберемся по ходу дела

– Блеск, – выдохнула Эл.

Но имела мужество признать хотя бы себе самой, что ни лучших идей, ни конкретного плана, н понимания обстановки, у нее на данный момент не было.

– Ну и это... – протянул Матиас. – Наручник тебе снимем. Чем не старт?

Наручник, ожидаемо, не снимался. И несмотря на то, что дури в Матиасе было больше, чем веса и бахвальства, сначала сломался болторез, потому чуть не сломалось запястье капитана Арден, а браслет наручников остался болтаться без единой царапинки. Впрочем, Эл предпринимала вялые попытки противиться очередной идее, которая «вот щас точно сработает». Эл очень устала. В какой-то момент, обессиленная то ли согласившись, то ли все еще противясь и вынашивая план действий, она вдруг поймала себя на том, что с трудом может пошевелиться. Ее тело будто отекло и весило тонну, а плечи горбились под тяжестью груза, к которому каждая последующая мысль прибавляла по дополнительной гире.

Ночь была ужасной – глаза Эл так и не сомкнула. Она не любила чужие дома. Ей было странно и страшно находиться в комнате, которую ей уступил Матиас. Ей было странно и страшно, что рядом был Матиас, и еще более странно, что его версия, взрослая, злая и похожая на сплошной сгусток необузданной темной силы не меньше, чем жрица-обскур, тоже не спала этой ночью, охраняя покой Шелли Вейн. Почему?

«Может ли он ее любить?» – как всегда это бывает, ночью приходили самые идиотские мысли.

Любить... Эл не знала толком, что вкладывала в это возвышенное слово. Она много читала о любви, знала, что любовь ее отца пережила и ее мать, и ее время, и переживет ее саму. Любовь – это что-то непонятное, безусловное, но фантазии Эл не хватало на то, чтоб представить. Ей нужна была конкретика, факт, и Эл их нашла в глубинах своей памяти. Если то, что она помнила со слов отца и обвинителей, было правдой, душа этой падали давно была изъедена темным дурманом культа. А как можно любить без души?

Почему Шелли Вейн его не боялась? У нее было очевидно достаточно хорошее зрение, чтоб в крошечной точке ночного неба узнать Меркурий, но почему она не видела того, что видели все? Опасности и ужаса или, как минимум, подвоха. Что не так было с толковой аспиранткой Салема?

Лучше бы Эл продолжала копаться в хитросплетеньях этого треугольника между Шелли и двумя версиями. Да, ответов на поверхности не было, но, по крайней мере, рассуждать об этом было не так тяжело, как вернуться в тревожные мысли о неопределенности своего сейчас положения.

По сути ведь ничего и не случилось. Да, придурок Лейси попал на камеры видеонаблюдения Музея Ведьм, но это ведь не значит, что Эл его увидела, узнала и соврала в итоге на первом допросе? Ее версия была хороша – даже алчная Кобра признала это. Чем бы закончился ее повторный допрос в худшем случае? Или Эл знала не все о ситуации, и наивно полагала, что не все так плохо?

Возможно, они нашли останки. Длинный белый волосок в грязи у солнечных часов. Зубной протез – несколько зубов Лейси выбила Эл, но большинство он потерял, долго и крепко злоупотребляя ядовитым куревом. Может быть, Сойер оставил кусочек кости или сухожилий... от этих мыслей Эл поежилась и забилась в угол кровати. В груди сжалось что-то, мешая вдохнуть, когда проскочила мысль о том, что ее первое сознательное убийство покрывает маньяк. Да, надежный маньяк, но какого черта это все вообще происходило именно с ней?

Последним аккордом, зато каким, стала нехорошая мысль, которой было не место в голове Эл: ее покрывает маньяк, ее прячет мистер Роквелл, ее увозит Рената Рамирез, а ночует она, прячась и спасаясь, в доме Матиаса. Вокруг нее сплотился и взялся за руки весь мир, но ее отец, тот, кто так хотел защитить леди Бет от всего, гуляет на помолвке Бартоломью Тервиллигера и даже не догадывается, в каком дерьме тонет его измученная маленькая леди.

Те ничтожные попытки зажмуриться и забыться, что сошли за подобие сна, вряд ли способствовали отдыху. Эл снился калейдоскоп: богиня-змея с розовыми волосами Шелли Вейн, громкие звуки, с которыми рассыпались стены, рулон ковра, из которого по грязи тянулся шлейф длинных белых волос. И запонки. Много, очень много одинаковых запонок, в каждой из которых поблескивал красный камешек, похожий на зернышко граната.

Утром, которое никак не желало наступать, Эл даже не сразу вспомнила, где она. Вспомнила, оглядев комнату. И, защелкнув на запястье второй, бесполезный и болтающийся браслет наручника, спустилась в комнату, которая была одновременно и кухней, и гостиной и столовой.

Утро добрым не было. Нет, дом в Детройте не отыскали и не окружили стремившиеся просто поговорить и уточнить некоторые моменты люди из Лэнгли. И даже свежий выпуск «Золотого Рупора», который принесла ушастая сова, обнадеживал – на первой полосе все еще был новости о Салемском университете, а не сообщение о розыске живой или мертвой капитана Элизабет Арден. Утром в гостиной появилась яркая серебристая дымка Патронуса, который приобрел форму крупной пумы и знакомым голосом сообщил о том, что у Сойера проходят обыски.

– Не высовывайся, – напомнила пума строго, безошибочно повернув голову туда, где выругалась и закрыла лицо руками Эл.

Это провал. Это конец!

И даже не надо было думать, какая ниточка привела расследование к Сойеру. Одной биографии Сойера вполне хватало для того, чтоб к нему с обысками приходили после любого преступления на территории Соединенных Штатов Америки. Кто подходил на роль подозреваемого в таинственном бесследном исчезновении Лейси лучше, чем темный маг, специалист по чернухе и просто начальник ликвидаторов проклятий, который в Салеме в тот злополучный день потерял половину своего отряда подчиненных?

Эл хотела выть. Она подставила Сойера. Подставила и сбежала, а сейчас отсиживалась в чужом доме, пока спецслужбы проводили у него свои обыски.

– Да что вообще происходит? – недоуменно спросил Матиас, уставившись на Эл.

Эл, не ответив, ссутулилась и принялась разглядывать пол под ногами. Она лихорадочно думала, что теперь делать. Сколько так «не высовываться», Патронус не уточнил. Чего ждать – тоже непонятно. В голове Эл возникла снова, как раньше ночью, мысль о том, чтоб не бегать и не решать, а назначить Максвеллу встречу первой и признаться. К примеру, она сама могла избавиться от тела, трансфигурировав его во...во что-нибудь.

Или можно было соврать снова – поплакать и сокрушенно признаться, что Вэйланд действительно был в Салеме в день солнцестояния, и погиб от своего же призванного бога по глупой неосторожности, когда попался под гигантскую руку или решил потыкать палкой в огромный змеиный хвост... Это тупая версия, но ведь она как раз для идиота. Она может сработать.

От раздумий отвлек голос Матиаса.

– Это был Патронус?

Эл, повернув голову, кивнула.

– Роквелла.

– А Патронус можно отследить?

Мысль интересная, не лишенная возможности подразнить нервную систему Эл, уже и без того похожую на оголенный провод.

– Нет, – отрезала Эл, настойчиво успокаивая себя фактами. – Патронус появляется только рядом с тем, кому адресовано. У него нет видимого маршрута. Проще отследить почтовую сову и...

И взгляд ее упал на свежий номер «Рупора». Вместе со взглядом на миг упало и сердце, куда-то под ноги.

– Нет, нет, – расхаживая по гостиной, бормотала Эл себе под нос. – Тысячи волшебников по всей стране подписаны на газеты.

– В Детройте есть волшебники, – отозвался Матиас, прислонившись к стене у окна с кружкой в руках. – Уверен, не я один здесь получаю газеты совиной почтой. Но...

Он, поманив Эл, сдвинул пальцами занавеску и посторонился.

– Смотри, там, где остановка

Эл повернула голову. Козырек крыши автобусной остановки, которая находилась через пару домов, и выглядывать на которую из окна было не очень удобно, был припорошен снегом.

– Этот чувак там уже почти два часа мерзнет, задолго до того, как сова принесла газету. – Матиас ткнул пальцем в стекло.

Чувака Эл не видела. Его скрывала стенка остановки. Но, не переговариваясь, они понаблюдали из окна еще не менее десяти минут, и этого времени оказалось достаточно, чтоб мужчина появился в поле зрения. Он, явно намереваясь согреться, расхаживал по тротуару и читал объявления, которыми были обклеены фонарные столбы.

– Может, – протянула Эл. – Ждет автобус?

– Может быть, – ответил Матиас. – Но только автобус здесь не ходит уже года три как.

– Плохо. – Эл отпрянула от окна.

Ночью она наложила на двор и дом несколько защитных заклинаний, в числе которых и чары, отвлекающие внимание. Конечно, это не могло показаться странным – защищенный дом на магловской улице. Напротив, дело обычное: без отвлекающих чар волшебникам, мирно живущим с маглами по соседству, будет совсем тяжко скрывать многие детали своей жизни, уже не говоря о том, что волшебный дом без подобной защиты – это прямая предпосылка к нарушению Статута о секретности. А защитные заклинания и вовсе были в МАКУСА неотъемлемой частью любого жилища, в условиях-то повышенной темномагической опасности последних лет. Ничего подозрительного, ничего не говорило о том, что в этом доме скрывается и думает, как обмануть Лэнгли снова беглая капитан Элизабет Арден. Но мерзнущий на остановке уже почти два часа человек, в подозрительной от этого дома близости...

– Капитан, – голос Матиаса у уха заставил вздрогнуть. – Мне кажется, самое время наконец объяснить, что происходит.

Эл обернулась.

– Нет, самое время мне отсюда убраться.

– И оставить меня один на один со следящим за домом типом? Ты плохо слушала, когда я вчера сказал, что с тобой сделаю, если ты меня кинешь? – Матиас опустил кружку на подоконник. – Нет, ты серьезно? Если этот тип просто не знает, что автобус давно не ходит и просто пытается выбраться из этого района, жлобясь на такси – окей, другое дело, я его даже понимая. Но если это за тобой, и ты сбежишь, а я останусь нихера не знать и доказывать это в какой-нибудь пыточной...

Но Эл уже бросилась на второй этаж за курткой. Но только успела схватить куртку и обернуться, как увидела, что Матиас, молниеносно догнав ее, уже встал в дверном проеме и скрестил руки на груди.

– Если ты сейчас опять ничего не объяснишь и трансгрессируешь, я надеваю курточку, иду на остановку и рассказываю типу, что капитан Эл Арден слиняла после того, как получила предупредивший ее об обысках Сойера Патронус от своего начальника.

Эл не сдержалась и выхватила из кармана волшебную палочку.

– И хорошо если это окажется обычный не-маг, и нам показалось, – протянул Матиас, вытянув руку и крепко сжав подлетевший к нему посох. – Эл, да хорош уже. Я хочу помочь.

– Ты только что озвучил, как подставишь меня.

– Я рассматриваю разные варианты. И вообще, Сойер в опасности, у него обыски. Если его посадят, кто возьмет меня на работу? Вряд ли у вас есть в штате еще один ебнутый.

– Никто не в опасности, – соврала Эл. – Просто... произошли некоторые нарушения протокола во время миссии в Салеме. Считай, что это что-то вроде проверки...

И, опять же, не сказать, что она соврала.

– Проверки? – опешил Матиас, которому это если и показалось убедительным, то больше абсурдным. – Что они проверяют? Как тот белобрысый хуй в пальто попал к солнечным часам мимо отряда...

– Что?

В голове Эл пробил оглушающий набат, и конца фразы она не услышала. Зеленые глаза расширились и остекленели, а рука, звякнув наручниками, чуть не выронила волшебную палочку.

– Ты, – сипло проговорила Эл, свой голос не узнав. – Видел, кто призвал бога?

– Конечно, я стоял за тобой. Ты наколдовала мне пузырь с воздухом, забыла?

Лучше бы Эл забыла все ругательства, которые знала, потому что они аж забурлили в горле, вырываясь наружу. Так обман Эл, изначальный, оказался не просто под угрозой, ведь Максвелл получил записи с камер Музея Ведьм. Он и был под угрозой, сразу же, с первых своих нот, потому что капитан Арден продумала все... но кроме того, что близко и отчетливо даже сквозь оранжевый туман богача Лейси мог видел тот, кто все это время стоял у нее за спиной!

Потенциальный свидетель, который, если на него выйдет Лэнгли, обличит лживую историю Эл лучше легилименции. А если ему еще и супа налить и на каток пообещать сводить – сука, всех сдаст и еще останки зельевара по запаху поможет отыскать!

Оставался лишь вопрос. Кого именно выжидал человек, а может и затаившаяся группа людей, за окном? Капитана Арден или другого свидетеля?

– Так еще раз. – Матиас отодвинул занавеску и снова впился взглядом в видневшуюся остановку. Человек на ней, кажется, вяло клацал что-то в телефоне. – Почему мы не можем его оглушить, оттащить в гараж, связать и включить паяльник в качестве дополнительного аргумента объяснить нам сложившуюся ситуацию?

– Почему не можем? – удивилась Эл, прижимаясь щекой к холодному окну. – Можем, это отличная идея... А-а, нет, не можем. Потому что он явно не один.

А так было заманчиво. Эл отошла от окна и крепко сжала спинку стула.

– Надо уходить.

Матиас обернулся и, кивнув, снял с крючка куртку. Эл проводила его удивленным взглядом – ей казалось, что следующие минут десять-пятнадцать придется потратить на скомканные объяснения и спор. Но Матиас, одевшись, уже подхватив рюкзак и отправил в него посох. Длинная палица нырнула в отделение, будто ее втянуло в бездну. Матиас обернулся и критически оглядел Эл.

– Тебе нужна шапка.

– Шапка?

– Спрятать волосы. Ты приметная.

Как оказалось, проще было отыскать в этом доме гранатомет, чем шапку.

– Нашел! – возликовал Матиас, отряхнув от пыли заветную вещицу. – Давай сюда.

Эл протянула две винтовки, которые держала, когда Матиас, перерывающий большой шкаф на чердаке, вручил их ей с таким видом, будто это были самый обыденный завалявшийся на полках хлам.

Шапка была простой, черной, но очень большой..

«Это пиздец», – Эл понимала, что ее вид в зеркале – меньшая из насущных проблем, но большая шапка, под которую пришлось заправить светлые волосы, капитана мракоборцев совсем не красила. В большой шапке и с этим выражением лица Эл походила на вокзальную нищенку. Отвороты шапки спустились ей почти что на веки.

– А тебе не нужна шапка?

– Не-а, мне редко бывает холодно.

Эл с сомнением оглядела блестящую шевелюру пышных черных кудрей и пару раз тронула себя по лбу над бровью.

– Татуировка.

Матиас, моргнув, согласился. Поиски еще одной шапки заняли еще минут двадцать, впрочем, они никуда не спешили. В конце концов, отыскав в точности такую же, он нацепил ее на голову и низко натянул, скрывая татуировку. И полез в шкаф снова.

– На. – Порывшись, Матиас протянул ей поясную сумку

Эл нахмурилась.

– Зачем?

– Скольких людей на улице, у которых нет ни сумки, ни вообще чего-нибудь, ты видишь каждый день?

«Интересно, интересно», – думала Эл, все же взяв сумку и застегнув на поясе. Сумка виднелась из-под куртки. – «Откуда такие навыки побегов и скрытности?»

А главное – спокойствия. Нет, очевидно дурачок не понимал, что это не шутки.

Человек на остановке исчез. И вскоре появился снова, опять расхаживая, на этот раз с картонным стаканчиком. Сомнения в совпадении отпали – это был волшебник, причем чистокровный, причем из тех чистокровных, который «очень чистокровные» и в мире маглов ориентировались плохо – человек на остановке был в некоем замешательстве от конструкции картонного стаканчика, и уж со слишком нескрываемым, даже издалека, видом, пытался понять, как пить из этого сосуда, туго закрытого пластиковой крышечкой.

Они трансгрессировали быстрее, чем Эл успела придумать, куда. Матиас крепко сжал ее руку и снова перед глазами вспыхнул алый дым, втянувший обоих в резвый вихрь перемещения невесть куда.

И снова Эл поскользнулась, оказавшись на месте. Будто весь Детройт, в котором зимой было очень холодно, куда холоднее, чем в Нью-Йорке, был покрыт льдом. Вцепившись в кирпичную стену, Эл огляделась и придержала на голове шапку, которую чуть не сдуло морозным ветром. Позади была узкая подворотня ночного клуба, впереди... иначе как массовое гуляние это назвать было сложно.

Впереди была площадь, по центру которой возвышалась огромная, украшенная к празднику ель. Старые рождественские песни звучали из динамиков, множество маленьких киосков продавали еду, напитки и всякие сувениры, пузатый ряженый Санта расхаживал в своем алом костюме и раздавал какие-то листовки. Пахло соленой карамелью и топленым маслом, горячей выпечкой, пряным чаем и жаренной в масле уличной едой. Кричала реклама на щите около торгового центра о каких-то супервыгодных акциях в магазине техники. И вокруг, везде, были люди. А сотни, тысячи автомобилей по оживленной двухполосной дороге объезжали площадь, сигналили, скрипели тормозами на замерзшей дороге.

– Где мы? – ужаснулась Эл.

– Центр города. Сегодня сочельник, здесь до самой ночи будет толпа, – сообщил Матиас и подтолкнул Эл из подворотни на площадь. – Я не знаю, где можно затеряться лучше, чем здесь.

– Например, где-нибудь в другом штате в гостинице?

– Чтоб сидеть и бояться, слушать шаги з дверью. Смелее, идем.

Матиас попытался взять ее за руку, но Эл заставила толстый слой льда глыбой покрыть ее сжавшуюся в кулак ладонь.

– И еще, – шептал Матиас, наклонившись ближе, когда они переходили дорогу на светофоре. – Я прочитал херову гору книг, пока готовился к поступлению в Браун, и почти все до конца. Ты знала, что МАКУСА входит в топ-десять стран, наиболее нетерпимых и осторожных к не-магам?

Эл фыркнула. Знала ли она? Мальчик, иди отсюда, капитану Арден вообще нельзя задавать вопросы, в которых есть слово «знаешь» в вопросительном ключе.

– Четвертое место.

– Так вот, чтоб решиться на какую-то операцию там, где полно не-магов, надо сто тысяч миллионов согласований. Думаешь, Роквелл согласует кому-то миссию по поимке тебя на глазах у не-магов? Я думаю, не.

– А если к нам просто подойдут и возьмут за руки.

– Устроим замес, мы ничего не теряем, по мне неочевидно, но я пиздец беспредельшик.

– Никогда бы не подумала, – глядя Матиасу в лицо, протянула Эл. – Все равно мне как-то...

Она огляделась снова.

– Нет, ты прав, да. Наверное прав. Но...

– Расслабься, капитан. – Матиас сжал ледышку, покрывающую ее руку. – Мы просто гуляем, как и тысячи людей Детройта. Поэтому я предлагаю сейчас пойти и похавать, потом бахнуть по стаканчиков пять-двенадцать того бесплатного глинтвейна, а потом завалиться в кино. Там сейчас по-любому крутят какую-нибудь ежегодную идиотскую комедию про Рождество. А потом... потом по ходу разберемся.

Эл хотела было запротестовать, ведь план был рискованным и идиотским, но ни единого вразумительного аргумента у нее сходу не нашлось. Это все было так... так тупо, на самом деле, бездумно, а особенно учитывая, что происходило там, далеко: в Вулворт-билдинг, на этаже мракоборцев, в башне и дома у Сойера, в Салеме. Эл знала, что должна что-то сделать, но не знала, что. Она бы наверняка придумала, надо было просто сосредоточиться, закрыться где-нибудь подальше от посторонних глаз и переждать в ожидании невесть чего, но вот в ее руках уже был теплый пакет маленьких пирожков с текучей вишневой начинкой, на шее – пестрый шарф в узорах, с оленями и бахромой, выигранный где-то, а во рту – терпкое послевкусие горячего глинтвейна.

Эл снова потеряла некоторое время, очнувшись, лишь в гуще событий.

– Значит, – тихо проговорил Матиас. – Это был Лейси? Тот самый?

Эл вздрогнула. И снова потеряв тот момент, когда призналась... а непонятно в чем конкретно. Она не помнила. Будто периодически ее разум отключался минут на десять, а тело продолжало слепо творить всякое: кушать пирожки, выигрывать шарфы, сжимать теплую руку идущего рядом и делиться совсем не той информацией, которую должен был знать хоть кто-то. Повернув голову, Эл могла лишь едва заметно кивнуть – что ж, проговорившись, она уже не знала, как спетлять и соврать.

– Что ты знаешь о Лейси?

– Да то же, что и все. Богатый и неизвестный, коллекционирует всякую дичь. В клубе задротов из Салема верили, что Лейси – это объект правительства... – Матиас вдруг вытаращил глаза. – Погоди, то есть задроты были правы? Нас ищут, потому что мы видели этого Лейси у солнечных часов?

Руки Эл были заняты пакетом с пирожками, и закрыт лицо ладонями не получилось. Бред, несусветный бред, но задроты были не так уж и далеки от истины, а настоящая истина была еще жестче, чем могло показаться, ведь этого покрываемого правительством идиота капитан Арден так-то убила у тех солнечных часов...

– Ну, – протянула Эл. – В целом, да.

– И что с этим делать?

Да если бы Эл знала! В поисках идей и решений, она устала и запуталась настолько, что кружилась голова.

– Встречный вопрос. – И, чтоб не отвечать, Эл решила спросить.

Матиас повернул голову.

– М-м?

– Сколько раз у тебя были проблемы с законом?

Матиас оскорбленно выпрямился.

– Это чем это завоняло на рождественском гулянии? Расизм? – Черные глаза прищурились.

– Причем здесь расизм? Ты слишком хорошо знаешь, как прятаться. Я бы не сразу догадалась про шапку и сумку. Я это к тому, – сказала Эл. – Что для ликвидаторов проклятий вроде как требования не так строги, но все равно любой, кто поступает на государственную службу в Вулворт-билдинг, проходит проверку.

И, кажется, попала в цель. Уверенный в том, что ему всем Вулворт-билдинг место в штате ликвидаторов греют, Матиас, помрачнел. Но поспешил заявить:

– Ну, во-первых, история с торпедным катером – это не судимость, а так получилось, неудачный урок трансгрессии, вина на Ильверморни.

«Что? Каким катером?» – Эл почти приоткрыла рот.

– А за грибы суда не было, я сбежал в Дурмстранг. Так что в лице законодательного поля я безгрешен.

– Какие грибы?

– Это было вообще несправедливо, – заверил Матиас. – Произвол китаянки Вонг, все ради статистики раскрываемости, думаю. Меня обвинили в том, что я сохранил и размножил редчайший вид священных грибов, находившийся под угрозой исчезновения.

Эл поджала губы, задумавшись.

– Звучит несправедливо.

– Естественно, – закивал Матиас, опустив ту часть истории спасения редкого вида грибов, которые продавал по школе и которыми отравил половину своих покупателей.

Головой Эл понимала, что из всех возможных вариантов действий в ее ситуации, она сейчас происходил самый идиотский. Разыскиваемая тем самым ведомством с пугающей репутацией, не в силах даже представить, что сейчас происходит, она рассеянно шаталась по оживленной площади в компании первого свидетеля того, что спецслужбам она соврала. Эл чувствовала себя далеко от собственного тела, которое шагало неспешно и робко заглядывало в лица прохожих, в каждом подозревая слежку. Тревогам и мыслям в теле было явно тесно.

Что если у Сойера что-то нашли? А не могли не найти – одна рука из хранилища больницы, конфискат с шестеркой Тертиуса, уже повод забрать начальника ликвидаторов на беседу и выставить некоторые ультиматумы. Сойер может рассказать правду, особенно если в ход пойдет Веритасерум. Или угрозы семье. И не только Эл пострадает в итоге. Вполне возможно, что в это крайне непростое время МАКУСА лишится человека, который как никто другой подходил на роль главного ликвидатора проклятий – что если услуга, оказанная Эл, будет стоить Сойеру должности?

И мистеру Роквеллу тоже. Нужно ли проводить расследование, чтоб выяснить – именно начальник мракоборцев прикрывает своего капитана?

«Лучше всего будет сдаться. Да», – думала Эл снова.

Отовраться снова, или, уже ничего не теряя, рассказать правду о том, как не дрогнула ее рука, когда из волшебной палочки в грудь Лейси вылетел смертоносный зеленый луч. Эл было страшно, но в то же время как-то смиренно. Если представить себе положение дел в стране на манер шахматной доски, то мистер Сойер во всей этой истории был скорее мощной ладьей, чем пешкой, которой можно пожертвовать ради общего блага. Эл же на шахматной доске была той самой дерзкой белой пешкой, что начинала партию, грозно шагнув на две клетки вперед, и которую потом до самого конца и пока больше не останется никого, защищают фигуры посильнее. Это не дело, это – проигранная партия.

Признавшись в одном, в чем еще вынуждена будет признаться капитан Арден, когда за нее возьмутся крепко? В тайне своего происхождения? В настоящем годе своего рождения? В миссии на могильнике по поиску запонки, которая оказалась ложью, ерундой и глупостью? Ах, кстати говоря, а вот и запонка, на шее второго свидетеля, с философским камнем, заберите, пожалуйста!

Все глубже, куда глубже, чем казалось сначала. О чем ты думала, капитан Арден? С твоей историей надо сидеть тихо, не поднимая головы, а теперь твой секрет, грубо говоря, уже в руках разведки!

«Каждый Малфой в своей жизни должен совершить три вещи: глупость, подвиг и государственный переворот. Это у нас в крови. Мы этим не хвастаем, но и стыдиться не собираемся», – портрет Люциуса, часто прогуливающийся по картинам у детской в поместье, давно научил леди Бет этой мудрости, и как же он, черт возьми, оказался прав.

«Я выйду на Максвелла сама и сдамся», – решила Эл. – «Но прежде убью стольких его людей, сколько смогу. Мой похоронный саван будет красным от пролитой крови моих недругов, но мое имя положит конец великому обману правительства»

Продумывая детали кровавой революции, Эл вздрогнула и моргнула, когда мимо боком протиснулся кто-то, задевая ее ноги.

– Прошу прощения, – прошептал незнакомец в темноте, и прошел дальше вдоль ряда сидений.

Моргнув, Эл увидела перед собой огромный экран, на котором ярко и громко разворачивались какие-то действия. Зал вокруг был темным и очень полным. Наклонившись вперед, Эл увидела, что свободных мест практически нет. Пахло соленым и перченым, шелестели упаковки, шипела газировка, когда кто-то откручивал крышки с бутылок, негромко звучал хруст, звуки удалось расслышать, только пока на экране с пару секунд было тихо. Вздрогнув от громкости голоса, с которой заговорила женщина на экране, Эл повернула голову.

– Мы что, в кино? – и прошептала.

– Эл, ты че, мы уже сорок минут здесь сидим, половина фильма уже...

Эл сконфужено сжала губы. Пожалуй, для революции было не лучшее время, когда автор революции не знала, что делать с периодическими провалами в памяти.

– Я знаю, – прохладно ответила Эл. – А что за фильм?

– «Санта против пришельцев». Ты уснула что ли?

– Чего-чего? «Санта против пришельцев»?

Эл глянула на экран.

– Мне кажется, – прошептала она. – Это бред.

– Это херня редкостная, – шепнул Матиас. – Но здесь полный зал людей и тепло.

В целом... да, было тепло, но Эл все равно не рискнула снять шапку. Съехав в мягком кресле поудобнее, она спохватилась и одернула руку, делившую с Матиасом один подлокотник. Закутавшись удобнее и нырнув подбородком в ворот куртки, Эл недолго следила за увлекательным сюжетом комедийного бреда, искренне недоумевая, почему это низкосортное кино собрало полный зал. Пригревшись удобно, но не зная, куда девать руку, которая так и норовила занять подлокотник, Эл действительно задремала на недолгое время. Но проснулась быстро, когда рядом вздрогнул Матиас.

– Я слышал хлопок, – прошептал он, наклонившись к недоуменной Эл. – Как трансгрессия.

Эл спохватилась и оглядела зал.

– Я не слышала.

– Я слышал.

– Здесь? – шептала Эл.

Матиас вертел головой.

– Нет, не в зале. Он был приглушенным, как через пару стен. Может, показалось, но...

– Давай уходить отсюда.

– Да.

– Сколько можно там переговариваться? – пожаловался кто-то рядом ниже. – Мешаете всему залу?

– Я щас соплями из твоего ебала экран наполирую, и это будет мешать всему залу.

– Да все, уходим. Извините великодушно, – прошептала Эл, выталкивая Матиаса из узкого прохода.

И, не сдержавшись, обернулась, чтоб случайно задеть локтем затылок сидевшего впереди. Спешно протискиваясь к выходу и шипя извинения людям, сидевшим в том же ряду, она толкнула Матиаса к сияющей табличке «Выход».

В крохотном темном коридоре между кассами и залом, они, крепко схватившись за руки, трансгрессировали прежде, чем на алый дым, в которые они исчезли, коротко пикнула

***

Как тот, кто видел свое отражение в зеркале в последний раз лет восемь назад, и помнил, что оно не принадлежало ни знойному красавцу, ни вообще кому-то, кто в этой жизни способен чего-то добиться, я был уверен в одном: мое хлебало – дар Божий. Потому что по моему лицу вообще неочевидно, что я – тот самый Альбус Северус Поттер, о котором ходила дурная слава сначала афериста, потом торгаша темными артефактами, потом охотника на инферналов и, в конце концов, профессора в мрачном и злом Дурмстранге. Чем я, признаюсь, никогда не гнушался пользоваться, пока мое неприметное лицо не стало известно каждой собаке.

Итак, на мне были белая рубашка и алый галстук, в руках – планшет с парящим пером, которое само собой делало заметки. Я был улыбчив и вежлив, провожая почетных волшебников в зал и ждал, когда здесь начнется главная суматоха. А она начнется, за десять-двадцать минут до начала заседания членов конфедерации магов она обязательно начнется.

Путаница в табличках и размещении в зале делегаций. Закончилась вода на столах. Кто-то заблудился, кто-то опаздывает. Журналисты со всеми ухищрениями рвутся в зал, а им туда строго запрещено даже приближаться. Проблем может быть сотня в секунду, и это непременно создаст суматоху. Которой я собирался воспользоваться, чтоб проникнуть на заседание съезда конфедерацию, в сессию первых лиц государств мирового сообщества магов, и не дать спустить пробуждение бога в Салеме на привычный уровень сопереживания и обеспокоенности.

Я был одет как член команды подготовки данного мероприятия, вел себя так же и прекрасно справлялся с ролью, провожая делегация и отвечая на вопросы, ответов на которые не имел, терся рядом с залом заседаний и ждал удобного момента проникнуть туда, затеряться за спинами какой-нибудь делегации и осуществить задуманное. И у меня бы получилось, не узнай меня и не вытолкай прочь нервнобольная распорядительница всего этого Лора Дюрнхольм. Ну еще бы она меня не узнала. Кажется, в жизни этой бедной волшебницы было всего две причины для нервного срыва: что угодно и Альбус Северус Поттер.

– ОХРАНА-А! – У этой Лоры был такой голос, что на него где-то в мировом океане отозвался синий кит.

Съезд конфедерации обещал быть нервным. Многие его участники покинули Копенгаген: представители торговых и транспортных союзов, школ и институтов, культуры и спорта быстро получили известие о том, что об их проблемах посовещаются позже. У всех на устах была трагедия Салема, непонятная и страшная, а потому даже обсуждение деталей грядущего Чемпионата мира по квиддичу было не ко времени.

Роскошный отель казался пустым. Остались ждать заседания лишь высшие чины – главы государств и их советники. И даже эти ряды, высшие, поредели. Затесавшись в команде Лоры Дюрнхольм, я не успел осуществить задуманное, но сумел остаться в отеле и собрать сплетни. Как оказалось, некоторые высокопоставленные волшебники покинули Копенгаген, встречать дома свои детей, которым не посчастливилось, впервые в истории, оказаться студентами Салемского университета.

Обстановка в отеле царила напряженная, под стать повисшей тишине. Многие члены делегаций, оставшихся, сбивались в группки и тихо что-то обсуждали. Некоторые держались особняком. В делегации МАКУСА остались лишь двое: президент Локвуд, серый от волнения, мелко подрагивающий и жадно читающий свежие новости, и Айрис Эландер. Вот уж стальной генерал – ни кровинки в лице, ни тени тревоги во взгляде. Выступать на заседании и представлять МАКУСА, как я сразу догадался, предстоит ей, ведь президент Локвуд выглядел откровенно жалко.

Делегация Магической Британии была из тех, кто постоянно был в компании других, а потому выцепить отца и взмолиться провести меня на заседание хоть под мантией-невидимкой, хоть в окно веревку кинуть, чтоб я с улицы залез, было невозможно. Единственный раз, когда нам удалось поговорить, было ранним утром накануне заседания. И хотя мое присутствие и внешний вид мальчика на побегушках из команды распорядителя заставил отца заранее ожидать от моей затеи худшего.

За тот короткий миг, что я сумел приблизиться к делегации, услышал краем уха, что трагедия – трагедией, съезд – съездом, конец света – концом света, а на политической верхушке британского министерства кипят интриги. Угадайте с трех раз фамилию волшебника, который эти интриги внутри делегации разводил.

– ... совсем не обязательно давить конфедерацию магов толпой, Генри. Если пропустите помолвку сына ради того, чтоб поприсутствовать на заседании, то прослывете еще худшим отцом чем я. И дадите некоторым слухам новый виток, – негромко говорил Драко Малфой, растягивая слова. – Юному Бартоломью как никогда нужна отцовская поддержка. Не обижайте его, супругу и дочерей тем, что семья разорвана в преддверии Рождества. Поезжайте и не волнуйтесь, я останусь и прослежу за тем, чтоб наша демократичная госпожа министр не ляпнула на съезде что-нибудь о домовиках или правах грязнокровок.

Надо бы уточнить у Скорпиуса, не выдают ли членам этой семейки вместо со свидетельством о рождении еще и сертификат на государственные перевороты. Не семейка, а социальные вредители, честно слово. Я не стал выяснять, чем отсутствие Тервиллигера и его младшей дочери на съезде было так необходимо мистеру Малфою, что его тон был аж практически добродушным.

– Почему ты здесь? – отец отвел меня в сторону. – И почему одет как организаторы?

Что бы я ни ответил, отец уже знал – я или что-то ворую, или уже своровал, или навожу суету, чтоб не терять форму.

– Мне нужно попасть на заседание, – прошептал я.

– Что?

В холле полупустого отеля на папин вопрос с нотками негодования обернулись ожидавшие и уже готовые отправляться и заседать волшебники.

– Я был прав насчет солнечных часов. Я должен...

– Господи, Ал!

– Господи, Ал? – я оскалился и зашипел, едва сдерживая вспыхнувшую злость. – Все вокруг ходили и крутили пальцами у виска, и только Роквелл мне поверил. Поверил, не побоялся выглядеть идиотом, выставил охрану у солнечных часов, и именно поэтому его сейчас нет на съезде. Именно потому, что Роквелл не побоялся выглядеть идиотом, мы сейчас не исчисляем погибших в Салеме сотнями.

Я стянул дурацкий красный галстук, который носить, как и любой другой галстук, было неудобно.

– Если Роквелл не побоялся выглядеть идиотом, то я... п-ф, я горжусь быть идиотом, поэтому я вылезу на кафедру и выступлю. И, возможно, возможно, именно от британской делегации зависит, пройду я в зал тихо и спокойно или по телам тех, кто мне помешает это сделать на входе.

– Собрал вещи и вон отсюда. Ты в своем уме?

– Не всегда, – признался я. – Но сейчас – более чем. Посмотри мне в глаза и скажи, что первое, о чем ты подумал, когда появились новости из МАКУСА за двадцать первое декабря, это не о том, что Ал был прав. Когда я носился с этим блокнотом, вертел обложку «Истории Хогвартса» и в каждых трех камнях узнавал языческое святилище, я был прав.

Я оглядел бегло волшебников, которые за спиной отца ждали, когда камин вспыхнет зеленым пламенем и пригласит одного за другим проследовать к залу заседаний.

Президент Локвуд – ни слова не может сказать без своей команды эффективных менеджеров. Его мысли сейчас не здесь, а дома. Он волнуется за дочь – вероятно, уже получил новости от помощников о том, что та не пострадала в Салеме, но не видел и не говорил с нею самой. Он боится вопросов, он не понимает, что происходит. Он слабо плавал в информации о богах и культе, и позволял делам свершаться лишь потому, что побаивался директора мракоборцев.

Айрис Эландер – в ней не осталось сочувствия ни к кому и ни к чему, после смерти ее единственного сына. Она использует ситуацию, положение и трусость Локвуда, свою стойкость и влияние – она станет президентом снова, и она уже чувствует лестницу к заветному креслу под своими ногами.

И остальные, ожидающие, переговаривающиеся. Примут ли эти люди сегодня хоть какое-нибудь решение? Интересно ли премьер-министру Австралии, что там случилось в далеком крохотном Салеме с солнечными часами? Кто из этих людей способен проанализировать угрозу дальше, чем за первой полосой газеты?

– Знаешь, чем закончится сегодняшний съезд? – протянул я, когда огонь в камине вспыхнул зеленым. – Всеобщей встревоженностью и единогласным решением искать способы урегулирования ситуации. Нихера, в переводе на понятный язык. А в учебниках через десять лет напишут, что конфедерация молодец.

– Гарри! – послышался оклик.

Министр Грейнджер-Уизли, она же душная тетя, настойсчиво звала отца – время пришло, и это время совсем не для переговоров родственников. Тетка кипела, я прям это видел. Думал, щас у нее заколка на пышных волосах разлетится и пробьет мне своим кусочком череп. Что-то шло не по плану, всеобщий нехороший настрой, а тут еще и сомнительный сынок Гарри Поттера на хвост упал. А он мало того, что сомнительный и неблагонадежный, так еще и вампир, а на территории Северного Содружества, а он еще и гражданин Британии, и все вопросы касательно того, что этот кровопьющий шнырь здесь делает, будут адресованы одной конкретной делегации... а-а-а, бедная тетка-министр! При этом госпожа министр пыталась выглядеть спокойно – не будет же она во всеуслышание стыдить и за руку тянуть Гарри Поттера в камин, а племянника просить исчезнуть. Поэтому министр намекала взглядом, отчего я понял, почему из дома в свое время сбежала моя кузина Роза – если бы на меня так «спокойно» смотрели, я б заикался.

Отец глядел то на министра, то на меня, и мне было его жаль. Я понимал отца – он не отец здесь, не отцом сюда приехал. Он здесь тот самый Избранный, великий волшебник и знаменитый Гарри Поттер – козырь делегации, главное последнее слово. Кем он будет, если проведет на сверхсекретное заседание глав государств своего сына, просто потому что тот машет блокнотом и пророчит конец света? И это уже не говоря о том, что ему министр за это плешь будет проедать до конца своего срока и даже дольше, потому что предпосылок к тому, чтоб Альбус Северус Поттер не ляпнул какую-то дичь, просто не было. Вдобавок к вампирам нетолерантны до сих пор, и здесь ситуация двоякая: когда надо инферналов на острове расчистить и на радиовышку замерзшую лезть – это мистер Поттер молодец и герой, а когда чуть что – кровожадная нечисть.

– Поттер, – произнес недовольный прохладный голос. – Не скажу, что тебя на заседание не пустят, когда двери закроются, но опоздать будет все равно некрасиво.

Драко Малфой, прилизанный к съезду, выглядел так, будто всю ночь редкие белесые волосы гелем укладывал и стрелки на черной мантии наглаживал. Я впервые за очень долгое время увидел его так близко и подметил, что хоть Драко никогда и не слыл красавцем даже во времена, когда был молодым и измученным воспитанием сына отцом, годы были к нему милосердны. Он был худ, пожалуй, слишком худ, при этом высок и безукоризненно осанистый. На его лице почти не было морщин – бледная кожа казалась тонкой, нездоровой, с заметными узорами голубоватых вен у висков и на шее, но не дряблой. Волосы были белесыми, утратившими серебристый блеск, редкими, но удачная короткая стрижка хорошо скрывала залысины. Время подчеркнуло его острые черты и колкий ледяной взгляд – неприятный человек, как ни крути, как ни вглядывайся в его лик в поисках света, доброты и прочих комплиментов. Там этого нет.

– В чем дело? – мистер Малфой перевел взгляд на моего отца.

Холл почти опустел.

– Я должен присутствовать, – заявил я прежде, чем отец успел ответить. – На заседании.

Мистер Малфой глянул на меня слишком удивленно, чтоб отыграть взглядом еще и презрение.

– Немедленно идите сюда, – госпожа министр угрожающе приближалась. – Мы будем последними, кто явится!

Мистер Малфой даже не повернулся к ней.

– На заседании?

– Да, – кивнул я.

– Первого круга международной конфедерации магов?

– Да.

– Ты?

– Да, – в третий раз кивнул я.

Бледные брови Малфоя поднялись. Губы скривила усмешка. Опаздывают, не опаздывают, а щас эта змея тощая мне выльет три цистерны презрения на голову.

– Не вижу причин этому помешать.

Па-ба-ба-бам! Я так мощно охренел на миг, что даже не увидел, как исказилось лицо министра Грейнджер-Уизли и как отвисла челюсть у моего отца. Какие времена, такие и союзники: внезапные, непредсказуемые.

– Малфой, – прошипела министр. – Что за...

– Мы опаздываем, соберитесь, пожалуйста, Бога ради. – Драко возмущенно вытаращил глаза и, неужели показалось, подтолкнул меня к камину в спину. – Грейнджер, перестань паниковать из-за того, что нашей делегации в зале потребуется лишний стул, лучше вспомни, что у тебя боязнь публичных выступлений и паникуй по этому поводу.

Зеленое пламя вспыхнуло, но не обожгло. Я зашел в камин с отцом, и тот бросил щепотку Летучего пороха в огонь прежде, чем я успел понять выражение лица мистера Малфоя, готовившегося отправиться вслед за нами.

Из камина мы вышли в фойе знакомого, но непонятно где находившегося помещения. Я вышел из камина, и подлетевшая щетка тут же принялась отряхивать с моей одежды и головы сажу. В фойе было очень немноголюдно, слышался где-то угрожающий стук каблуков нервнобольбной Лоры. Парившие в воздухе золотые ленты, украшавшие высокие колонны, то завязывались изящными узлами, то оживали и, принимая облик стрелок, указывали направление, куда идти, чтоб добраться до того самого большого зала совещаний.

Камин за нами вспыхнул дважды, и вот вся делегация Магической Британии оказалась в сборе.

– Что это за фокусы? – Судорожно поправляя строгую прическу, чуть растрепавшуюся от перемещения, госпожа министр была вне себя. – Что бы ты ни придумал, не место и не время, мы, напоминаю, на важнейшем и секретнейшем совещании.

– Придумал? Я ничего не придумал, – произнес мистер Малфой, широко шагая и поцокивая тростью по мраморному полу. – Моя должность предполагает чтить законы и быть справедливым, а не великим придумщиком. Я и соблюдаю справедливость, считая, что Поттер может провести своего сына на совещание, раз уж никто и ничто не запретили Генри Тервиллигеру провести на совещание свою дочь.

– Малфой, – произнес отец. – Я не перестаю тебе удивляться.

– И не надо, достаточно почтения.

Так вот оно что! То есть, если бы не какие-то личные неприязни между Малфоем и Тервиллигером, то меня бы здесь не оказалось. Что ж, спасибо и на том, не буду мешать вам сожрать друг друга.

Малфой едва заметно усмехнулся. Но тут же скорчил недовольную мину.

– Подумать только, Тервиллигер посчитал, что он всесилен настолько, что может на секретное собрание глав государств привести свою сверхамбициозную малолетку Марго, тихо посидеть на заднем ряду и послушать взрослых. Если бы я знал, что на важнейшее правительственное совещание можно являться с компанией, то тоже взял бы с собой родственницу. Но вряд ли бы она молчала на заднем ряду – Малфои говорят тихо, но их обычно предпочитают слушать очень внимательно.

Я обернулся и скользнул по Драко бесстрастным взглядом.

– Я про свою невестку, разумеется, – произнес тот, уточнив зачем-то.

Вопреки опасениям министра, мы не опоздали. В большом зале, ряды которого амфитеатром поднимались вверх, только рассаживались. Некоторые еще делегации шептались о чем-то в коридоре, многие же заняли свои места согласно табличкам на длинных узких столах.

Взгляд на меня, в числе делегации Британии, Лоры Дюрнхольм, выдававшей золотые булавки-переводчики, был бы лучше иллюстрацией для обложки журнала «Проклятья и неврастения». Ни слова не сказав, ни бровью не дернув, я молча нацепил маленькую булавку на воротник и скромно зашел в зал за министром Грейнджер-Уизли.

Когда мы вошли, первый же взгляд, который я поймал, и это притом, что по сторонам не глазел и внимания болтовней не привлекал, был взгляд Айрис Эландер. У нее на меня, должно быть, срабатывал какой-то тумблер в голове. Но это еще ничто! Когда я увидел Генри Тервиллигера, уже занявшего место, тот даже не пытался сдержать негодование. Он вскочил на ноги и ткнул рукой в меня.

– Спасибо, что занял нам всем место, Генри, – мистер Малфой трактовал этот жест иначе и пожал эту вытянутую руку.

– Что он здесь делает?

– Сидит тихо и не мешает взрослым.

Марго Тервиллигер, которая сидела у стены за своим отцом, сомкнула губы и уткнулась в блокнот.

Описать те считанные минуты до начала главного совещания было невозможно. Волшебники то усаживались, то опять выходили из зала. Делегации переговаривались. Туда-сюда бегала, как цапля на шпильках, нервнобольная Лора Дюрнхольм, проверяя, у всех ли на столах есть чернильницы, вода и, обязательно, букетик (без букетика – херня, расходимся). Да усядьтесь уже все, что мы тянем, что мы ждем? У нас много времени? Нет у нас времени, потому что к вечеру вы все, осуждающие и сопереживающие, разъедетесь по домам, потому что завтра будет Рождество! Мы теряли время на ненужные процедуры, на какие-то формальности, на аплодисменты каким-то дедам, которые палец о палец не ударили за полвека своих высоких должностей, чтоб решить в этом мире хоть что-нибудь.

Президент конфедерации, который даже сам не смог подняться к кафедре, таким был старым, что-то долго говорил о том, какая великая честь че-то там и сейчас... Я бы слушал внимательнее, если бы в моей голове Мадонна не пела о «Будто молитве». А еще я думал и даже не смотрел на деда-президента. Как мне начать говорить здесь? В моей первый здесь раз я был вынужден выступать, но не знал, что говорить, но что делать сейчас, когда мне хотелось кричать и отрезвлять, а слова мне не дадут. Усадят на место, как школьника, не выучившего урок, или выставят за дверь.

– Айрис Эландер поглядывает на тебя каждые несколько секунд, – шепнул отец на ухо. Видимо, тоже не проникся и не слушал речь президента. – Есть еще причины, почему она тебя так очевидно ненавидит?

– Мужчина, который никогда не стал бы делить с ней обручальные кольца, уже пятнадцать лет делит со мной постель, ключи от дома и секреты МАКУСА, – шепнул я в ответ. И, забывшись на миг, спохватился.

Отец сделал вид, что речь президент конфедерации – это лучшее, что он слышал и внимал в своей жизни.

Мадонна поет, деды говорят, Тервиллигер пыхтит, голова раскалывается. Я думал о лучшем моменте заговорить. Как это начать? Робко поднять руку, когда чья-то речь закончится? Покашлять в кулак, когда будет тихо? Подмазаться к делегации Британии? Если, конечно, министру дадут слово, ведь мы, кажется, обсуждали американский Салем. Я думал, невесть сколько думал и очень краем уха слушал очередного волшебника у кафедры, пока не прозвучало это самое:

– ... международная конфедерация, безусловно, обеспокоена известиями из Салема...

Я проснулся и Мадонна в голове «выключилась» от громкого треска. Это, оказывается, я, услышав ту самую фразу, означающую полнейшее бездействие, не сдержался и пробил кулаком стол.

– Обеспокоена? Мы здесь двое суток собирались, чтоб обеспокоится? Мы сидим здесь уже полчаса, может уже как-то соберемся и перейдем к обсуждению конкретных действий, а не наших обеспокоенных чувств?

Меня кто-то попытался усадить на место, но я уже выпрямился и спускался вниз по ступенькам к кафедре. В зале шептались, мол, это кто вообще, но кто узнал, тот узнал:

– Поттер, – Айрис Эландер закрыла лицо рукой.

– Мистер Поттер, – нервно улыбнулся министр Себерг, глава Северного Содружества.

– О-о-о! – воскликнул и вскинул кулак тот самый всех пугаемый и всеми почитаемый «вождь» из Уагаду, который на каждом съезде дарил мне колючие дыни.

Все, щас затащу, вождь за меня. Я спустился к кафедре, на которой бешено листались страницы чьи-то заметки речи. И глянул сверху вниз на всех этих людей, глядевших со своих мест. И хоть огромный зал был полупустым, я чувствовал давящие взгляды целой толпы. Возможно, меня сейчас выгонят, а, скорей всего, нет, потому что я уже здесь.

Я знал, что говорить, но, оказавшись перед толпой, внимающей, я уже не знал, что говорить.

– Здрасьте. Меня зовут Альбус Поттер. Тот самый, да, с лабиринта, с инферналами, да, это я. Привет.

Жалкая попытка. Я, глядя вверх, на амфитеатр рядов сидений, попытался робко улыбнуться, но тут же понял, что незачем. Я ведь спустился сказать, а не соблюдать очередную церемонию. А мне было что сказать.

– Сопереживать мало. – Вовремя поняв, что меня почти неслышно, я приставил кончик волшебной палочки к шее, усиливая голос. Ах, если бы существовали чары, чтоб этот голос звучал уверенней! – Салемский университет – знаменитейшее и престижнейшее учебное заведение. Там могли учиться вы и ваши дети, так же, как там училась и моя дочь. Половина зала пустует, потому что высокопоставленные родители бросили все и умчались к своим детям, которые в тот день могли просто сдавать экзамен. Вы действительно думаете, что сопереживания достаточно?

Я старался не глядеть в ту сторону, где Генри Тервиллигер закрыл лицо рукой, не проникшись, а по губам моего отца читалось отчетливое «какая дочь, Ал?».

– У вас у всех есть основания сейчас закрыть уши и сделать вид, что меня нет, но что если я скажу, что знал о трагедии Салема задолго до того, как она произошла? Я увидел эти солнечные часы, и я знал – то, что под ними, оно восстанет. Ха, заинтриговал, да? – я усмехнулся горьким смешком. – Возможно, я сумасшедший, возможно я сейчас занимаю время и место, но дайте мне десять минут этого сверхважного совещания и делайте выводы, гоните, сопереживайте или зачем мы здесь ежегодно собираетесь. Как аргумент в пользу того, что меня стоит выслушать – мне поверил Джон Роквелл, директор мракоборцев МАКУСА. Именно поэтому сейчас его нет здесь. Потому что он решает последствия там. Джон Роквелл поверил мне несколько лет назад, и именно поэтому удалось предотвратить смерти сотен волшебников в том университете. Дважды. Делегация МАКУСА может подтвердить мои слова и рассказать, что было на Самайн. Я не ошибаюсь, нет? Да, я не ошибаюсь. Я прошу десять минут времени, и если хотя бы десятая часть из вас мне поверит, у нас есть шанс спасти сотни невинных жизней.

Я выдержал паузу. Еще не начал, а горло уже пересохло, а водичка, Лора, где водичка, нет водички! Незнакомые волшебники в первом ряду переглянулись. Кто-то к кому-то наклонился, что-то зашептал, кто-то обернулся назад, на делегации. По залу прокатилась волна шепота. И старый дед, президент конфедерации, такой старый, что едва голову прямо держал, кивнул мне, велев продолжать.

Чья-то речь вспорхнула с кафедры, и я, поднявшись на ступеньку, возвысился немного. Но ступил обратно – какая разница, с какого ракурса глядеть на толпу снизу вверх?

– Представьте, что у вас есть шанс загадать любое желание. Самое заветное, самое грязное, самое невозможное. – Я сцепил руки за спиной и задрал голову, оглядывая лица. – Несметное богатство. Высокая должность. Исцеление. Пирожное с кремом. Взаимная любовь. Долгожданный ребенок. Новые туфли. Непобедимая волшебная палочка. Сила вызывать умерших. Лазейка от самой Смерти. Что угодно. Любой каприз. Вас никто не осудит, а цена желания так ничтожна на первый взгляд. Кто из нас не пойдет на такую сделку ради заветной мечты? Надо лишь найти каменный круг и быть чуточку смелее. Или глупее. Или отчаяннее. И вы это получите.

Я выпрямился, расправив плечи.

– Но бог, которого вы потревожите, загадав желание, так или иначе получит вас. Не потому что он зол там, под своим каменным кругом, а потому что есть неписаный закон, который гласит, что не надо играть в богов. А желание может быть действительно любым. Если кто-нибудь разбудит божество и загадает новую метлу, он получит ее, но разозлит бога, который нескоро сможет снова уснуть – и будет, как в Дурмстранге, стабильный мрак. А может загадать не метлу, а уничтожить министерство магии. Или силу, огромную силу. Или что там еще может захотеть потенциальный новый Темный Лорд, который забитым школьником сейчас сидит за книжками и ненавидит мир, который так к нему жесток? Представьте эти возможности и перспективы беды. И представьте, что об этой возможности сейчас может узнать абсолютно каждый, кто читает газеты, ведь пресса не молчит о Салемской трагедии.

Не зная, куда девать руки, которые так и норовили одернуть рубашку или нырнуть в карманы, я заставил себя сжать кулаки.

– Солнечные часы Салема – это языческое святилище. Под каменным кругом спало божество, и кто-то, какой-то идиот, загадал ему желание. Какое? Я не знаю. Прославиться? Попасть в газеты? Уничтожить университет или запугать население? Не знаю. Но это именно то, что произошло, и я знал об этом. Знал, что под часами что-то есть. Не надо думать, что Салем далеко от вас, от вашего министерства, и вы, ваша делегация, ваши люди, не столкнутся с тем, что кто-то может потревожить бога. Беда в том, что эти каменные круги, эти святилища, они есть везде. Это не зависит ни от пантеона богов, ни от культуры и традиций, ни от истории народов – братья-близнецы дурмстрангского капища есть везде. Салемский университет, его солнечные часы – это точно такое же святилище, как в Дурмстранге. Мы все знаем, что случилось в Дурмстранге, но предпочитаем тревожиться и искать пути решения уже не первый год.

– Случившееся несколько лет назад в Дурмстранге – это результат темной магии и неумелого ее использования учениками этой загнивающей школы, – пробасил волшебник, чью принадлежность к какой делегации я не смог выяснить. – Мы не раз сошлись во мнениях, что...

– Рада Илич, – громко объявил я. – Вы все знаете это имя, и наивно верите, что ее смерть была результатом несчастного случая на острове. Это полная хуйня, вот что я скажу вам громко и спустя несколько лет замалчивания правды. Рада Илич загадала капищу желание, но что-то пошло не так, бог вылез из своего подземного убежища, разнес половину замка и забрал ее с собой под землю. Надо иметь какой-то коллективный талант, чтоб посчитать случившееся в Дурмстранге несчастным случаем и игнорировать разрушения, единогласные рассказы трех сотен учеников, учителей и не видеть в упор следы на земле размером с вагон. Если до сих пор осталась уверенность в том, что этот Поттер, трижды головой ударенный, несет херню о том, чего не было, а за ним стоит алчный старый волшебник, которому это выгодно... очевидно, чтоб собрать денег на новые окна, я в любой момент времени готов предоставить свои воспоминания. Если мы попросим госпожу Дюрнхольм организовать омут памяти и задержимся здесь на лишние десять минут, я думаю, ничего страшного не произойдет. Так... да? Нет?

А че мы молчим? А че такое? Вот они молчали, а Лора уже побежала искать омут памяти, дрожа от нового вызова в ее карьерном пути нервнобольного организатора торжественных мероприятий.

– Я – за, – А Гарри Поттер не против, сидел, сидел себе тихо, и решил всколыхнуть общественность.

– Да-а-а! – гулко пророкотал вождь из Уагаду, мой лучший друг в этом паноптикуме.

Шепот и недовольные переглядки (министр Содружества оглядел всех в зоне досягаемости так, будто сейчас лично встанет и втащит каждому, кто поддержит эту идею) и вот эти три секунды без конкретного ответа были ответом на самом деле. Ответом о том, что нам не нужен омут памяти, потому что по крайней мере половина присутствующих знает точно, что Раду Илич убил не несчастный случай. Возможно Харфанг был более настойчив, о чем я не знал, и уже тряхнул своими воспоминаниями о том дне, но факт был фактом – об этом не говорили несколько лет. Лишь вспоминали «проблему» Дурмстранга и переходили к следующим вопросам на повестке дня.

– Об этих святилищах знает тот самый культ. И в ночь на первое ноября, на праздник Самайн, попытался пролезть к солнечным часам Салема, но был успешно остановлен мракоборцами, которые оказались там только потому что их директор поверил в эту безумную теорию. Если говорю что-то неверно, прошу делегацию МАКУСА помочь и рассказать, что и как было.

– Продолжайте, Поттер. – Айрис Эландер кивнула.

Неожиданные союзники продолжают удивлять. Впрочем, уверен, она не приказала вытолкать меня из зала, лишь потому что моя речь была ей каким-то образом необходима.

– У культа нет границ, он перемещается и быстро. Лучшее тому доказательство – инферналы около Гренландии, – продолжил я, не глядя на делегацию МАКУСА. – Думать, что он и его проклятье где-то далеко, в забугорных газетах, и к вашим границам, берегам он не доберется – это ошибка, и она будет стоить жизней и потерянного времени. Мы не знаем целей культа, это правда, но просто представьте, если культ разбудит бога, какое желание он загадает? Он станет всесильным, еще более чем сейчас, и то, что летом случилось в Сент-Джемини, повторится, но в куда больших масштабах. Мы будем жить в сплошных могильниках, и не успеем понять, что и когда пошло не так.

– Мистер Поттер знает, как остановить культ?

– Нет. Но он знает кое-что о том, что можно сделать.

Наверное, это стоило всех помешательств и бессонных ночей в поисках ответов, истины и связи. Момент, когда три десятка самых высокопоставленных волшебников мира, тот самый первый круг заседания Международной Конфедерации Магов, спустились со своих рядов и столпились вокруг кафедры, протискиваясь и вытягивая шеи, чтоб увидеть, как я крутил обложку «Истории Хогвартса» с изображенными на ней тремя огромными валунами.

– ... четыре камня расположены полукругом, не в ряд. Одинаковое расстояние между ними, плюс-минус одинаковый размер. Вряд ли их так расставила матушка-природа. А теперь представьте, – я опять повернул потрепанную книжку. – Если эти четыре камня как бы отзеркалить.

– Получится круг.

– Точно, – я кивнул, хотя потерял, кто в толпе сделал это умозаключение. – Возможно остальные его части уничтожены, может они уходя куда-то в холм, не знаю. Но теперь взгляните на капище Дурмстранга, солнечные часы Салема и Стоунхендж.

Я лихорадочно раскладывал свои записи, рисунки и фотографии.

– Виккане считают каменные круги древними календарями. Возможно по миру это пошло как раз от виккан, но суть в том, что эти каменные круги особо опасны и чувствительны в особые дни года. Их восемь и это языческие праздники колеса года.

– Колесо года? – я повернул голову и увидел, что душная тетка-министр, протиснувшаяся ближе всех, с такой внимательностью разглядывала записи, будто там был замысловатый кроссворд. – Это из теории древней магии? Самайн, Белтайн...

– Да, да, да! Именно это. Поднимите газеты и сами отследите, когда случались беды с этими каменными кругами, в какие даты. И, если рядом будет шпаргалка с датами праздников колеса года, вы быстро найдете связь. Роквелл пропустил съезд, потому что остался на месте из-за зимнего солнцестояния. Йоль. Двадцать первое декабря – и именно в этот день случилась трагедия в Салеме.

Я столько знал про эти каменные круги, столько теорий выстроил, столько всего пересмотрел-перечитал, что в моей голове было отчетливое понимание того, как вся эта система могла работать. Но всякий раз как я пытался это объяснить кому-то, казалось, что мои доводы на девяносто процентов состоят из «э-э» и «ну-у–у». Я говорил жадно и, скорей всего, помешано, понимая, что нет у меня ни слов, ни времени, чтоб объяснить так, как надо, так, как я сам к этому пришел. Возможно я был неубедителен, скорей всего моя речь походила на бред помешанного, но меня не выгоняли из зала, и я выжимал каждую секунду, чтоб говорить, показывать свои эти заметки, пытаться втолковать все это узколобым магам, которые конкретику на этом совещании слышать не привыкли. Это было похоже на школьный урок, когда тебе два абзаца причин гоблинских восстаний кажутся очевидными и простыми, ведь ты их уже триста раз прочитал и перечитал, и прожил, и ты с бубнами пляшешь, схемки рисуешь, простым текстом переводишь учебник, а дети сидят, глазами хлопают, тебя вроде слушают, но ничего не понимают.

Я понимал, что сильно большая часть этих магов после совещания разъедется по домам, и в их головах не останется ничего с этого съезда, кроме того, что полоумный Поттер устроил какой-то вертеп. Я знал, что мне поверит большинство, но реально оценят угрозу далеко не все. Но если был хоть кто-то, хоть один, кто после этого совещания вернется домой, отгуляет Рождество, а потом прикажет искать на территории своего государства каменный круг и повесить над ним, на всякий случай, два маятника – это победа, это то, ради чего все это было.

И такие люди были, и все это было не зря.

– Это может быть в любой стране. Знаю, что есть такой же где-то в Боливии. Но по факту, где угодно, – я оглядывал толпу, которая уже не возвращалась на свои места, а осталась окружать меня у кафедры. – И это может быть что угодно. Памятник архитектуры, ландшафтный элемент, туристический объект, некрополь или система захоронений. А может оно так и называется – капище, святилище. А может оно спрятано где-то глубоко в лесах или в горах. Если на территории вашего государства есть такая круглая каменная штука, или часть ее, будьте осторожны. Следите за колесом года, готовьтесь к восьми дням, ведь неизвестно еще, что хуже: если к святилищу полезет культ, или если это будет какой-нибудь законопослушный гражданин, который начитался газет и решил потыкать в бога палкой...

Собрание закончилось минут через тридцать, и в своей прощальной речи престарелый президент конфедерации призвал всех не терять бдительность. Медленно волшебники начали покидать зал, переговариваясь, и я сходу отыскал тех, кто мне не поверил. Они уже покинули стол с табличкой названия страны, и я не мог сказать наверняка, откуда были эти волшебники, но они покинули зал, шепчась о том, что с такими успехами вообще приезжать в этом году смысла не было.

Впрочем, были и те, кто сделали свои выводы.

– Мне немедленно нужно в библиотеку, – шагая прочь из зала к камину, объявила министр Грейнджер-Уизли.

– Некоторые вещи с годами не меняются, – папа закатил глаза.

Делегации покидали съезд стремительно. Будто невидимой силой подгоняемые в спины, волшебники, оказавшись снова в отеле, расходились группками по комнатам. В звенящей тишине слышались шаркающие шаги и негромкие голоса.

– Что ты будешь делать?

Я обернулся на оклик отца, вышедшего из вспыхнувшего зеленым пламенем камина.

– Отмечать Рождество. А потом уничтожу культ, но это пока в процессе долгосрочного планирования, – заверил я. – Короче, нормально, все идет как надо. Просто...

Выставив руку вперед, будто сейчас на меня отец побежит, трясти за грудки, я пятился к лифту.

– ... повесь на каменный круг в Хогвартсе пару маятников.

И шагнул в лифт, уже заполненный волшебниками, последним. Пять взглядов впились в меня сверху вниз и я, улыбнувшись всем и сразу, ввинтил в уши наушники и закрыл глаза.

***

И было бы спокойно, но...

– Тихо-тихо-тихо, тишина по штату, код двенадцать! – судорожный вопль Матиаса едва не стал причиной первого в жизни Эл инфаркта.

– Что-что-что? – заволновалась она. – Трансгрессия? Ты слышал?

– Дед звонит. – Матиас вытянул мобильный телефон из кармана.

– Тьфу.

Прижав палец к губам, Матиас прижал телефон к уху.

– Hola. Donde estas? Y estoy en el examen, – тихо скороговорил Матиас. – Sí, de noche. Estoy estudiando astronomía como optativa. Te lo dije, lo olvidaste? Me preparé durante dos semanas...

Эл закатила глаза и повернулась к небольшому недоразумению, которое надо было как-то решить на их скользком пути к спасению.

– Мэм... – попыталась робко позвать капитан Элизабет Арден, но, быстро осознав тщетность этой попытки, закрыла лицо руками.

Мэм, которую, если верить бейджику, звали Тэмми, с невиданной для ее плотной фигуры плавностью выпорхнула из-за стойки и, зашагав куда-то с уверенностью, что так и надо, смачно врезалась лицом в окно, так, что затрещало стекло. Мэм по имени Тэмми сидела за стойкой администратора небольшого мотеля в незнакомой местности у бесконечно-долгого шоссе, и мэм оказалась той самой маглой, на которую заклинание Конфундус подействовало, но с совершенно непредсказуемыми последствиями.

Не то чтоб Эл себя корила, но если бы Тэмми не потребовала документы, подтверждающие личность, то не спровоцировала бы капитана на взмах волшебной палочкой. Что ж, зато путь к комнате, чтоб переждать ночь, был расчищен.

– Запиши нас под какими-то именами, – прошептала Эл, пытаясь увести Тэмми от стены, в которую та упорно шагала.

Матиас, уже спрятав телефон и обеспечив себе алиби у деда, выглянул из-за стойки и развел руками.

– Какими именами?

– Любыми.

Не сумев сходу придумать пару имен, Матиас опустил взгляд сначала в стол, потом в компьютер, а потом приоткрыл рот и начал думать, чем взбесил Эл еще больше.

– Дай сюда, – бросившись к нему, она выхватила ручку.

Тэмми снова толкнулась в стену. Со стены упал календарь. Коротко взглянув на нее, Матиас опустил взгляд в журнал, где аккуратный почерк Эл вписывал фальшивые и первые пришедшие на ум имена занимающих комнату на втором этаже.

– Гефестус Перельштейн? Я че похож на Гефестуса Перельштейна?! – Он раскинул руки.

– Гефестус – это популярное имя.

– Где? В твоем мире отбитой лобной доли?

Эл, оставив каракули только что придуманной подписи, сняла с крючочка ключ и обернулась на Тэмми снова. Сжалившись, капитан снова взмахнула волшебной палочкой, и бедная магла рухнула поперек диванчика и с присвистом захрапела.

– А знаешь, что самое несправедливое? – шипел Матиас в ухо. – Себя ты подписала как Джули Смит. Гефестус Перельштейн и Джули Смит, ебать, друзья навек!

Ключ плавно повернулся в скважине и Эл толкнула тихо скрипнувшую дверь.

– Из тебя такой тайный агент, как из меня – Гефестус Перельштейн, – не унимался Матиас. – Странно, что тебя еще не нашли.

Пальцы Эл клацнули по выключателю. Свет в круглой плоской лампе под потолком зажегся и осветил маленькую комнату, в которой теснилось столько всего, что ходить, по ходу, придется боком. Две застеленные кровати, между которых тумбочка с настольной лампой. Шкаф и примыкающие к нему две тумбы с маленькой плитой на одну конфорку. Громко работающий холодильник и прижаты в угол столик с тремя стульями. В приклеенной к шкафу бумажке с правилами говорилось, что можно попросить, при необходимости гладильную доску. Эл не была уверена точно, но догадывалась, что гладильная доска ей не понадобится, а потому, далее в правила не вчитываясь, первым делом подскочила к окну и опустила жалюзи.

– Где мы? – Сняв, наконец, теплую шапку и запустив руку в смятые волосы, спросила она.

– Провиденс, – протянул Матиас, опустив рюкзак на кровать. – До Брауновского корпуса минут десять, если на машине. А это место найти не так просто. Оно без вывески и отметки на картах в интернете. Ты или знаешь, что оно есть, или нет. В трех милях есть еще мотель, но его вывеска мигает на все шоссе.

– Откуда ты знаешь мотели вокруг Брауновского корпуса, если корпус предоставляет общежитие?

Матиас моргнул.

– Я много путешествую.

– А, тогда понятно.

Эл повозилась, чтоб снять куртку. Оба наручника, прикованных к ее руке, никак не желали пролезать в рукав. Наконец, сняв куртку и повесив на спинку стула, она опустилась на кровать. Нога начала пристукивать по полу в нетерпении. Эл ждала чего-то и снова не знала, сколько еще ждать.

От мистера Роквелла Патронус больше не приходил, и отправлять ему весточку Эл благоразумно не рисковала, не имея уверенности в том что именно в этот момент перед директором мракоборцев не мельтешит неприметный и деланно спокойный заместитель директора того самого ведомства. Конкретных сроков этих пряток никто не озвучил – никто и не знал этих сроков, но без конкретики для точного отсчета Эл сходила с ума. Мысли, которые не отпускали ее рассудок, полнились новыми тревогами.

Вполне возможно, что Лейси у солнечных часов видели не только Эл и Матиас. Там были еще мракоборцы, наемники-Тени и ликвидаторы проклятий. Кто из них мог тоже догадаться развеять вокруг себя едкий оранжевый туман и увидеть, как Эл Арден точно видит человека, который пробрался к солнечным часам? Наверняка в Лэнгли об этом подумали, и наверняка Максвелл сумел уже расспросить всю штаб-квартиру так осторожно, чтоб это ни в коем случае не напоминало допрос.

А может кто-то видел, как Эл убила того, кто призвал бога. Почему она вообще решила, что ее не видел никто?

– Слушай, – голос Матиаса заставил вздрогнуть. – Мы скрываемся, но нам ведь совсем не обязательно скрываться и бояться. Нервно расхаживать, в окно сквозь жалюзи глядеть каждые три минуты...

– И что ты предлагаешь? – с вызовом спросила Эл.

– Можно покушать. Посмотреть что-нибудь или поспать. Можно все сразу, и это будет хорошо. А хлопок трансгрессии я услышу.

Эл глядела на него, не веря своим ушам. Снова.

– Ты... ты вообще не очень понимаешь, что происходит, да?

– А че происходит? Нас разыскивают.

– Да.

– Потому что мы видели, что бога в Салеме разбудил Лейси.

– Именно.

– И нас теперь поэтому ищут спецслужбы.

– В точку.

Матиас почесал затылок.

– А, нет, тогда я все правильно понимаю.

Эл вытаращила глаза.

– И тебя вообще вся эта ситуация никак не тревожит?

– Честно?

Эл кивнула.

– Не знаю. А если я буду пырить глаза и качаться из стороны в сторону, че-то как-то изменится, не?

– Наверное, нет.

– Тогда давай хавать и смотреть фильмы на телефоне. Щас че-то закажем.

– Да как ты...

Эл проводила его взглядом. Матиас, сняв куртку и шапку, мотнул головой и растрепал кудри, и плюхнулся на кровать.

– Ты можешь трезво оценить степень опасности, которая сейчас над нами?

– Капитан, – Матиас приподнялся на локтях и глянул на Эл без тени насмешки. – По мне может неочевидно, и обычно я об этом не говорю, но я родился и вырос в такой карусели пиздеца, что у меня каждый год – приключение на минус пять лет жизни. У меня осталось две нервные клетки, и если есть возможность их сохранить, я это сделаю. Поэтому я люблю поорать и не люблю нервничать.

– Ты так говоришь, будто...

– Мне было меньше года, когда меня украли какие-то барыги. Восемь, когда я прятался по ночному городу с кошкой в переноске и рюкзачком от полиции и боевиков наркокартеля. В тринадцать на моих глазах прострелили голову волшебнику, который хотел меня доставить на опыты к Эландеру. Я в Дурмстранг приехал уже на опыте, когда бог из капища вылез, я сказал: «И че?». На похуе как-то легче идти по жизни. Просто когда случится конец всего, мы по ходу поймем, что это он, а так че? – Матиас философски пожал плечами. – Да, ситуация. Ну и че теперь? Сидеть, дрожать, в окно поглядывать и ждать? Пиздец – не поезд, не пропустим. Правильно?

– Ну, – не очень уверенно проговорила Эл. – Да, наверное.

– Все, иди мыть руки и давай похаваем.

Эл косилась одновременно с недоумением и неподдельным восхищением. Пожалуй, она бы многое отдала за такое самообладание. Эл наивно считала себя хладнокровной, окружающие и вовсе – тормознутой, но накручивать тревогу, как бесконечно-длинную нить на катушку, капитан, как оказалась, умела хорошо. И не умела остановиться это делать. Вот в чем главная беда.

Ванная была в номере, и она была самой крохотной, что можно было только представить. Душевая кабина стенками соприкасалась с умывальником и раковиной. Зеркало над умывальником висело несимметрично к крану – у Эл задергался глаз. Она долго мыла руки, которые выглядели ужасно: потресканные и обветренные от мороза, с нарывающими ранами у ногтей, ведь все, что можно было содрать и сгрызть, Эл содрала и сгрызла. Лицо выглядело не лучше – под глазами залегли глубокие тени. Тонкие светлые волосы, кажется, до сих пор были под впечатлением от шерстяной шапки – они были примятыми и всклокоченными у макушки.

Эл казалось, что одного ее вида достаточно, чтоб подтвердить обвинение.

На поздний ужин была пицца. У нее почти не было вкуса, и Эл просто жевала, слепо глядя в золотую запонку, видневшуюся под футболкой сидевшего напротив.

– Я думаю, – проговорил Матиас. – Лейси может быть уже мертв.

Рука дрогнула, чуть не выронив треугольный кусочек пиццы в коробку. Эл подняла взгляд.

– Почему ты так думаешь?

Матиас пожал плечами.

– Он мог просто попасть под хвост богини и расплющиться. Или сгореть. Или попасть под заклинание, или на него мог рухнуть камень. Что угодно. Шансов выбраться невредимым явно меньше, чем погибнуть тогда.

– Может быть.

– Просто на месте спецслужб я бы сначала искал его самого, а уже потом уже тех, кто мог его видеть. Потому что, – Матиас подцепил кусок пиццы. – А смысл? Ну видели. Но если он мертв, то какая разница? На что расчет, что он воскреснет и все будет, как было?

– Вряд ли. Так повезти могло только Шелли Вейн.

Эл не знала, зачем сказала это так прямо, но не пожалела о том, что не сдержалась. Взгляды встретились.

– В смысле?

– Кончай притворяться. Я видела. Руины обсерватории. – Эл глядела исподлобья в упор. – И никому пока что не сказала об этом.

Матиас прикусил губу.

– Спасибо, – и сказал, больше не пытаясь бессмысленно упираться.

Он запустил руку в волосы и зажмурился.

– Просто, а что было делать? Шелли же... черт, ну это Шелли, убить ее это все равно, что в фильме убить щеночка, потому что она... ну блин, ты ее видела? Она не заслужила умереть. То есть, нет, все мы умрем, это да, но не сейчас и не так! Она просто пришла на работу, заменить препода на экзамене, – горячо заверил Матиас, готовясь оспаривать любой контраргумент. – Я не знал, что эта штука умеет воскрешать мертвых. Я был уверен, что Шелли погибла, и мы хоть всего полгода знакомы, но, блядь! То есть какой-то белобрысый пидор, который все это начал, он, гипотетически, может быть вполне себе жив и здоров, выбраться из Салема и пойти домой, а Шелли, которая пришла на экзамен, погибла в своей обсерватории. Это несправедливо.

– Не тебе выбирать, кто достоин жить, а кто нет.

– А ты не согласна со мной?

Эл была согласна с каждым словом. Но от того легче не становилось.

– Я не знал, Эл, – заверил Матиас, высунув цепочку с запонкой из-за футболки. – Клянусь Богом, я не знал, что это такое и спасибо этому Богу, моему Богу, а не той херне из солнечных часов, что эта штука сработала.

– В смысле, ты не знал? – вскинулась Эл. – Ты не знал, что такое философский камень?

– Нет.

– В смысле? Это же... это же азы алхимии.

Матиас вскинул бровь. По выражению его лица было очевидно, что единственная алхимия, которая входит в сферу его интересов, это смеси для кальянов.

– А я знал, что это философский камень? Я думал это...

– Что?

– Хер знает, памятный талисман. Я не спрашивал, дают – кивай и бери, отнимают – бей и беги.

Эл вытаращила глаза. Это было глупое пояснение, невероятно глупое, и верить в него тоже было глупо. Эл не верила, но в глубине ее души, за задворками логичного и правильного, закралась кроха того, что это могло быть и так. Потому что Матиас был дурным.

– А тот, кто был с тобой на руинах обсерватории...

– Я знаю, кто это.

– Не сомневаюсь.

– А ты откуда знаешь? – с вызовом спросил Матиас.

– А тебе возьми да все расскажи.

– В данный момент я этим и занимаюсь.

«Да что у тебя в голове?» – Эл хотелось его встряхнуть.

Ты не знал, что носишь на шее, но носил и носишь. Ты видишь себя, но другого: старшего, злого, проклятого, мало чем похожего на самом деле, но себя. У него твое имя, твои глаза и твои воспоминания. И тебе как? Нормально?

О чем все законы хронометрии? Зачем маховики уничтожили, если плевать на эти законы?

Два куска пиццы шлепнулись в коробку, а устремленные друг в дружку прожигающие взгляды, моргнули.

– Да как ты так живешь? – ахнула Эл, не сдержавшись.

– Да кто ты такая? – недоумевал Матиас, подозрительно сощурившись.

Он вскочил на ноги и, обернулся, оперевшись на тумбу.

– Знаешь, не отвечай. Почему не пахнешь человеком, почему знаешь об этом камне, почему узнала его...Похуй, ничего не говори. – Матиас зажмурился, мотнув головой. – Но если ты кому-нибудь расскажешь о нем или Шелли...

– ... ты расскажешь всему миру, что я не пахну человеком.

– Точно, капитан.

Матиас сунул руку в карман и, сглаживая напряженную тишину, долго глядел в яркий экран телефона.

– Я не знал, что это за запонка. Он просто отдал ее мне. И, поверь, встреча с ним, особенно когда он залез в Ильверморни, была не тем, что сделало мою жизнь лучше или проще. Вампиром в Ильверморни быть вообще непросто – я постоянно пил зелья, от которых плющило так, что перо в руке держать не мог, жил отдельно ото всех, едва ли не на привязи. И когда ко мне в комнату залез такой же, как я, с укусом инфернала на половину живота, моя жизнь в школе лучше не стала, – прорычал Матиас. – Как я так живу? Ну, как, херово, непросто. Но я знаю, что никогда не стану таким, костьми лягу, но никогда. Потому что эта встреча была, и я увидел. И я не хочу через херову тучу лет усираться за маховик времени, зубы инферналов из живота выковыривать и медленно умирать от клятвы. Поэтому я уйду вообще в другую сторону, поэтому я лазаю с маятниками по этим святилищам и попаду к Сойеру в команду. И мне плевать на философские камни, временные петли и то, как ты на меня смотришь – я буду идти, куда иду. Можешь это понять – супер, не можешь – заткнись, капитан.

Эл молчала. И, подхватив куртку, вылетела из комнаты, а Матиас, ввинчивая наушник в ухо, не стал ее останавливать.

Светлые волосы взметнулись от ветра, и Эл, закрыв глаза, задрала голову навстречу колючим снежинкам.

Она снова, еще больше, чем час назад и когда-либо не знала, что ей со всем этим теперь делать.

***

– Сука...

Обмотанная промокшим бинтом рука заместителя директора того самого загадочного ведомства попыталась открыть кухонный шкафчик, но мокрый от крови бинт соскользнул, а негнущиеся пальцы сковало такой болью, будто ладонь сунули в кипящее масло.

Кухня была бы чистой, не оставь на ней Лейси такой беспорядок или хотя бы позабудь о паранойе и запусти в свою квартиру уборщиков. На плите красовался толстый слой пенки чего-то выкипевшего и застывшего плотной коркой. В раковине был заполненный наполовину водой и чем-то мыльным котел. На тумбах остались несколько пустых бутылок из-под игристого, а пол был усеян мелкими осколками. Чернела склизкая половинка банана в кожуре. Какими бы ни были последние часы Лейси в его жилище на верхушке небоскреба в самом сердце Нью-Йорка, хозяин покинул свое жилище слегка навеселе. Или не слегка – длинная курительная трубка к общей картине загаженной кухни прилагалась.

Здоровой рукой открыв шкафчик, который как назло запирался туго, Максвелл порылся во множестве флаконов и баночек на полках. Его лицо, обычно не выражавшее никаких эмоций, было красным, с бьющейся жилкой на виске – Максвелл был разъярен, как раздразненный пляшущим матадором бык.

Дверца шкафчика, которая открывалась вверх, так и норовила захлопнуться – держать ее приходилось плечом. Рука шарила, перекидывая склянки и разливая содержимое. Наконец, отыскав большой флакон с наклейкой «Бадьян», заместитель директора принялся разматывать на искалеченной руке бинт. Рука выглядела ужасно – на ней сочился влажный ожог. Под воспаленной алой плотью виднелись жилы и даже белела кость.

– Что с рукой? – послышался выдох за спиной.

Зацокали каблуки высоких сапожек. Максвелл обернулся и подпустил Сильвию помочь открыть пузырек.

Изящная и хрупкая Сильвия выглядела усталой – ее глаза были нездорово красными, как от долгой бессонницы или рек пролитых слез. Она казалась невесомой в своем молочного цвета свитере из мягкой ангоровой шерсти и прямой юбке такого же цвета. Большие золотые серьги делали ее лицо зрительно еще меньше и острее, а гладкие темные волосы, собранные в доходивший до плеч низкий хвост, блестели, как полированное дерево на солнце. Тонкие пальцы, унизанные кольцами, осторожно открыли флакон с драгоценным целебным экстрактом. И бережно вытянули изувеченную руку над раковиной.

– Обыск у этого ликвидатора, на которого молятся все, кто не боятся, – буркнул Максвелл, дыша сквозь зубы, когда бадьян залил воспаленные раны. – Какой-то порошок, прожег защитные перчатки. Пришлось сдирать их вместе с кожей.

Сильвия поморщилась и подула на искалеченную руку.

– Надеюсь, этот ликвидатор сейчас ходит не таким смелым.

– Не волнуйся об этом. С его репутацией ходить по стране нужно на цыпочках и дышать шепотом. – Максвелл сжал руку в кулак, натягивая на ней остатки кожи. – Нашла?

Сильвия покачала головой.

– В его лаборатории в лабиринте все вычищено с мылом и прибрано. Ничего. А здесь?

– Я искал. Надо поискать еще.

– Не может же этот идиот носить записи своих рецептов при себе. Давай, – Сильвия обернулась и оглядела большое жилище с огромными окнами во всю стену. – Обыщем еще раз. У него должны остаться хотя бы заметки. Не поверю, что он варил по памяти.

Максвелл, глянув на нее, кивнул.

– Проверь спальню, ее ты знаешь лучше меня.

– Если ты хотел меня обидеть, у тебя получилось, – произнесла Сильвия с игривой угрозой, которая на самом деле была нихрена не игривой, а предупреждением идти и жрать виноград в последние часы жизни.

И они искали. Не заботясь о порядке и личном пространстве хозяина жилища, они вытряхивали все из шкафов, тумб и ящиков, ломали сейфы и двигали мебель. Бесполезные Манящие чары не приблизили их к разгадке местонахождения авторских рецептов гениального зельевара. Сильвия самозабвенно искала, потроша подушки и матрасы, безропотно ныряя рукой в унитазный бачок, проверяя холодильники и кухонные шкафчики. Сдвигала картинные рамы, перерывала полные драгоценных и бесполезных безделушек стеклянные полки, поднимала, не жалея сил, ковры, так старалась, что сама почти поверила в то, что они, эти записи с рецептами, где-то здесь, где-то рядом. Когда вдруг поняла, что лихорадочные поиски продолжает она одна. Опустив край тяжелого ковра, Сильвия обернулась и сдула с лица выбившуюся из низкого хвоста прядь.

– Где рецепты, Рената? – голос Максвелла, наблюдающего за ее метаниями, прозвучал как вопрос о чем-то будничном, неважном.

Сильвия выпрямилась и одернула юбку.

– Я их ищу, если ты не заметил. И мне бы не помешала помощь, – процедила она. – Ковер весит в два раза больше меня, я его не подниму.

Максвелл приблизился.

– Помоги мне, – голос Сильвии не дрогнул, а звучал на зависть стойко и оскорбленно. – Или мне даже сейчас нужно работать за всех?

Пальцы здоровой руки крепко сжались на ее локте и дернули рывком на себя.

– Где рецепты?

– Ты думаешь, – прошептала Сильвия, задрав голову, глядя в лицо того, кто над ней навис. – Я в этом сраче могла найти что-то раньше тебя? Ты... на первых секундах, как Лейси не вышел по первому зову на связь, бросился искать его записи, ты реально думаешь, что я бы смогла тебя опередить?

– Нет, – прошептал заместитель директора. – Я уверен, что ты развела придурка на рецепты еще до того, как он отправился в Салем. Ты, лживая, гнилая грязнокровка, думаешь, что сможешь со мной играть?

Трепетный взгляд Сильвии был безукоризненно честным, и раскаявшимся.

Но ее рука вдруг крепко сжала искалеченную кисть Максвелла и жадно впилась до засочившегося гнилостного сока ногтями в открытые раны. Глаза даже не моргнули, ни когда заместитель директора громко заорал, ни когда скрючился от боли. Ногти ковыряли рану, давили на кости, сапог каблуком наступил на выпавшую из обмякшей руки волшебную палочку и, хрустнув ею, оттолкнул куда-то под огромную кровать.

Как вдруг волшебник выпрямился и вырвал свою руку из цепких пальцев. Искалеченная рука походила на налепленный на кости фарш, но пальцы, липкие от крови, несмотря на боль, крепко перехватили бросившуюся к подставке для ножей Сильвию за руку. И, с легкостью бросив в стену, ударившись о которую спиной, та упала на ковер, он поднял ее рывком и прижал к огромному во всю стену окну.

– Где рецепты? – прорычал он. – Рената...

И вдруг голос издевательски смягчился.

– Просто скажи, где рецепты, и не будет ни пыток, ни голодного заключения.

– И ты меня отпустишь? – улыбнулась Сильвия. – Да?

– Нет, я тебя быстро убью, и все закончится.

– О, ну тогда конечно.

– Подумай, – прошептала Сильвия, когда тяжелое тело прижало ее вплотную к окну. – На тебя выйдут. У тебя будут рецепты, ты ухудшишь свою ситуацию. Девчонка Арден знает... Она расскажет. А если и нет...

Она быстро облизнула пересохшие багряные губы.

– У тебя нет ни налаженного производства, ни каналов быстрого сбыта, ни схемы обналичивания прибыли... есть команда задроченных лаборантов в аварийной тюрьме Мохаве, которые взлетят на воздух, если не... а не скажу, что сделать, чтоб не взлетели.

Сильвия рассмеялась, нервно растянув губы.

– И рецепты, да, у тебя будут рецепты, если убьешь меня, запытаешь. И? И что? Ты не справишься один.

– Я справлялся один двадцать лет.

– И палец о палец не ударил, когда в твою команду пришла я. Без меня ты уже никогда не справишься, я об этом позаботилась.

В живот, судорожно вздымающийся от жадных вдохов, уперлось что-то острое, вынырнувшее из рукава заместителя директора.

– Сделаю вид, что меня это испугало, – улыбнулась Сильвия. – Послушай.

Она попыталась шагнуть вперед, но сильные руки снова толкнули ее в стекло, застилающее стену и делающее ее прозрачным переходом в небо ночного города.

– Это моя страховка, – зажмурившись и распахнув глаза, заверила Сильвия. – На случай, если ты решишь меня кинуть. У меня рецепты, у тебя – схема и желание. Мы хорошо сработались, давай продолжим. Я тебе нужна.

Она вытянула шею и приблизила лицо к покрытому испариной и алому от ярости лицу Максвеллу.

– У меня есть опыт. Огромный опыт. Ты бы знал, что я проворачивала в прошлой жизни... то, что я делаю сейчас, это пыль. И ты знаешь, поэтому ты нанял меня. Я нужна тебя. В прошлом я творила такое, что ты бы десять раз обосрался с высоты своей должности...

– Какая умелица, – Максвелл оскалился и зарядил ей звонкую пощечину, а затем резко встряхнул за плечи. – И что ты сделаешь сейчас? Здесь – я. Там – мои люди. Тебе конец, и ты отдашь мне рецепты, и если вопрос в том, как мучительно это будет, то я никуда не спешу. Что ты сделаешь, опытная, теперь? Что бы ты сделала в своей опытной прошлой жизни на этом самом месте?

Сильвия выдохнула и, впившись немигающим распахнутым взглядом, вдруг обмякла. Ее тело, сжимаемое за руки, расслабилось и почти сползло на дрогнувших ногах вниз по оконному стеклу. И она, повинуясь невесть чему в пустой голове, наклонила голову так вправо, как только смогла. Тяжелая сережка тихо коснулась обтянутого мягкой тканью плеча. И вдруг треск стекла над головой, короткий резкий свист, разжавшиеся пальцы и удар, с которым на пол рухнуло мертвое тело заместителя директора Максвелла. То, что осталось от его головы, заливало пол лужей крови.

Под каблуком хрустнуло стекло. Покрытое паутиной трещин оконное стекло грозилось рассыпаться.

– Блядь, – выдохнула Сильвия, обхватив себя руками.

Свитер был мокрым от крови. Руки дрожали, рот делал мелкие судорожные вздохи. Как никогда стоило порадоваться своими маленькому росту – будь она выше, будь она с Максвеллом одного роста, на этих каблуках...

Из разбитого окна дуло холодным зимним ветром. Сильвия, крепко зажмурившись, перешагнула тело, как вдруг в его кармане зазвонил тоненькой трелью телефон. Минуту, не меньше, слушая настойчивую мелодию, Сильвия, опустилась на колени и дрожащими пальцами вытянула телефон Максвелла из кармана его брюк. Незнакомый номер, темный экран, прикосновение к щеке, тишина в динамиках.

Пальцы Максвелла рефлекторно и запоздало дернулись в последний раз. Сильвия, повернулась к телу спиной и уставилась в сторону свечки небоскреба напротив, видневшегося из покрытого трещинами окна.

– Я вижу тебя, – послышалось из телефона наконец.

Сильвия не шелохнулась, узнав голос из сотни тысяч.

– И как я тебе в прицел?

– Не разглядываю ничего ниже лба.

– Слишком стар, что глядеть на что-нибудь пониже, или меня не красят чужие мозги на этом новом и безумно дорогом свитере? – Багряные губы усмехнулись.

И снова повисло молчание. В тишине было слышно, как шумит в ветер за пробитым меткой пулей окном.

– Что стоишь? – и раздалось снова. – Убирайся оттуда.