Глава 193

– Ща, погоди.

Я, присев перед третьей партой, повертел в руке карманный переводчик светловолосой четверокурсницы. Переводчик был в виде серебристого значка-птицы, который ученица открепила от теплой мантии озябшими пальцами. Примерно догадываясь, как зачаровывали переводчики, я сначала попытался потыкать в него волшебной палочкой, отчего тот лишь подлетел над партой невысоко. Затем, решив не выделываться перед подростками умениями починки всего в этой жизни, я взял переводчик и принялся растирать его в ладонях, приблизившись к камину, от которого исходило тепло. Эта нехитрая процедура срабатывала всегда, когда карманные переводчики отказывались работать, в отличие от живых существ на далеком северном острове не выдерживая холодов.

Карманные переводчики – очень недооцененные штуки, которые однажды обленят волшебников настолько, что те посчитают самостоятельное изучение иностранных языков пустой тратой времени. Эти маленькие штуковины продавались на любом колдовском рынке, и предлагались в самых различных вариациях. Любого вида (от массивных украшений из драгоценных камней до неприметных шпилек или галстуков), на любой вкус и кошелек, карманные переводчики были еще и самого разного качества. Дорогие модели, должно быть, были неубиваемыми, модели же обычные, копеечные – наверняка одноразовыми, а обычными вроде моего значка в форме снитча, барахлили со временем и могли на некоторое время заглохнуть, например, от соприкосновения с водой. Или от промозглого до костей холода, который в Дурмстранге называли «нормальной погодой». Глохнущие на уроках переводчики – дело обычное, и уж лучше починить его сразу, чем просидеть урок без дела и понимания, что происходит, а потом до ночи переписывать конспект у сокурсника. В Дурмстранге карманные переводчики были такой же обязательной частью обмундирования, как наличие волшебной палочки или посоха, потому как в среднем на курсе говорили и не понимали ни друг друга, ни учителей, на пяти-шести языках. Девочка, которая робко вскинула руку вверх, прервав лекцию, была из Дании, и мы бы вряд ли друг друга поняли, если бы поломка значка–переводчика была чем-то новым в моей работе учителем истории магии.

Вернув значок ученице, которая, приколов его обратно к мантии, кивнула и продемонстрировала большой палец в знак того, что поняла, заданный мною уточняющий вопрос, снова взялась за перо и низко склонилась над тетрадью. Я, продолжая лекцию, снова принялся ходить по огромной классной комнате меж рядов парт. Не затем, чтоб устрашать учеников и следить, все ли записывают, но затем, чтоб согреться, ведь, проверено, час урока на одном месте высидеть невозможно – это гарантировано замерзнуть и уснуть.

– Итак, основоположником и, так сказать, предпосылкой гоблинских восстаний середины восемнадцатого века, был гоблин по имени Гырг Грязный. Кто скажет, почему ему было дано такое странное имя?

Класс задумался, кто-то начал листать учебник, а я, не дожидаясь озарений, скосил взгляд и кивнул девочке, неуверенно поднявшей руку так, что вроде и готова была ответить, а вроде просто хотела почесать ухо.

– Потому что, – протянула девочка. – Он был грязным?

По классу пронесся смешок. Что ж, переводчики, очевидно, работали у всех.

– Совершенно верно, – кивнул я, оторвав от рулона один из красочных ценников, которые раздавал за правильные ответы и активность на уроках, и которые ученики в конце семестра обменивали на недостающие к финальной оценке баллы. – Гырг Грязный был засранцем. Урок жизни, четвертый курс: далеко не всегда истина спрятана где-то далеко за семью печатями. Иногда Грязный – потому что он грязный, а не потому что автор вложил в это скрытый сакральный смысл. На тайне происхождения имени гоблина Элфрика Тупого, думаю, останавливаться не будем. Итак, Гырг Грязный...

Покручивая в руке рулон ярко-оранжевых ценников, я шагал в широком проходе между парт и оглядывал склонившиеся над тетрадями головы учеников. Разные почерки и разные языки записи лекций пестрили перед глазами, когда я с интересом скользил взглядом в тетради. Я не придирался к конспектам, ведь если проверять еще и их, можно было свихнуться, но как только ученики не записывали лекции! Любопытно. Кто-то успевал записывать быстрее, чем я говорил, кто-то строчил сплошными сокращениями, невесть что потом понимая в своих записях, была девочка на втором курсе, которая не записывала ничего, потому что обладала уникальной способностью запоминать все, абсолютно все, дословно, а один мальчик, курсе, кажется, на шестом, оставлял в конспекте не пометки, а наброски рисунков, и уже который год великолепно запоминал всю информацию. Кто бы знал, что дети в одинаковой школьной форме могут быть такими разными!

– ... череда серьезных конфликтов, которые переросли в кровавые восстания гоблинов, началась с неудачной шутки молодых волшебников, окунувших Гырга Грязного в пруд. И здесь, как бы, две стороны палки и два напрашивающихся вывода, – вещал я, грея руки в карманах куртки. – С одной стороны, триста раз думайте, прежде чем над кем-то «смешно» подшутить, ведь никогда не знаешь, есть ли у жертвы вашей шутки дома ружье, а в аптечке – антидепрессанты. Но, с другой стороны... Все мы имеем право самовыражаться вне зависимости от мнения окружающих, но, я хер знает, если вы в говне и пахнете говном, ну не ходите на главную площадь, сидите дома, воняйте сами себе... Индивидуальность безгранична, но это не свобода, запомните. Наша свобода заканчивается там, где начинается грань свободы другого человека, других людей и существ. Равенство, за которое волшебники и гоблины сотню лет резали друг друга, не в том, чтоб выяснить, у кого больше прав на чеканку галлеонов, а в том, чтоб уважать свободу и ценность жизней друг друга. Как бы, понимаете, мы имеем право быть говном. Вонять себе, растекаться жижей, но тогда не стоит возмущаться, если окружающие решат смыть нас в унитаз.

Я не знаю, почему, но мои аналогии с говном работали лучше любого справочника, чтоб дети понимали основную мысль проповеди. Странное поколение, ей-богу, но не безнадежное.

– Общество, дети мои, это не стадо со своими законами. Общество – это целостная система отношений, и лучше, если в ее основе будет заложено уважение к окружающим, чем бесконечный бессмысленный конфликт. Поэтому верно будет считать, что предпосылкой начала гоблинских восстаний было не макание гоблина в пруд, как в учебнике пишут, а изначальное отсутствие у двух ячеек общества понимания о необходимости уважать друг друга. Но на экзамене я буду рад услышать и ваши варианты, почему так произошло. Напоминаю, и в особенности для тех, кто под страхом смерти боится отвечать домашнее задание: нет неправильных мнений, есть отсутствие мнений, и вот что страшно, поэтому не стесняйтесь делать свои выводы. А что касается общественного мнения в те времена, когда зрели восстания...

Я вдруг прервал лекцию, на которой меня, очевидно, понесло. Ведь увидел, что сидевшие за предпоследней партой мальчишки смотрели не в тетради, а за старую, пахнувшую пылью и плесенью тяжелую штору, которой были плотно завешены окна.

Прямо под окнами класса истории магии в тот самый момент из огромной раскопанной ямы незнакомые люди вытягивали и бережно складывали на расстеленный брезент человеческие кости. Похлопав мальчишек по плечам, я взглядом заставил их снова уткнуться в свои тетради, и взмахом палочки одернул на скрипнувшем карнизе штору.

А вы думали, я вел нормальный урок? Ага, прям щас.

За две недели до Рождества Институт Дурмстранг из места нищеты и ночных кошмаров превратился в столицу контрастов. Это был первый год на моей памяти, и первый за последние лет двадцать, когда замок так украсили к празднику. Я в последний раз ощущал что-то похожее на рождественский уют и долгое предвкушение одного-единственного дня, пожалуй, еще в Хогвартсе, который никогда не скупился на праздничное убранство. Потом я повзрослел. Сложно чувствовать праздник и обвешивать фасад дома сияющими гирляндами, когда знаешь, сколько во взрослой жизни стоит электричество. Все мои редкие и крайне навязчивые попытки отряхнуться от скучной взрослости и устроить праздник вопреки всему, заканчивались на конечном унылом осознании того, что моя жизнь не станет лучше от нелепо прилепленной к ней елочной игрушки. Я с уверенностью, что так и надо, не привил ощущение томительного ожидания праздника ни себе, ни своим детям, и только в Дурмстранге понял, как сильно ошибался.

В Дурмстранге я понял, что на этой чертовой гирлянде держатся не только старые своды замка, но и остатки моего здравого смысла. Это томительное ожидание, атмосфера сказки, тепла и уюта, на самом деле куда важнее рождественского чуда, которое окажется по факту еще одним обычным днем. В Дурмстранге ждать нечего, кроме оттепели. Там было скучно и мрачно, холодно и строго, однообразно и сложно, а потому любую возможность изменить смиренное мышление не по годам серьезных учеников было необходимо. Рождество было необходимо, чтоб в его ожидании напомнить детям, что они дети, а конкретно в этом году еще и напомнить, что скоро именно светлый праздник Рождество и каникулы, а не зимнее солнцестояние и бесовщина в лесу.

С одной стороны, Дурмстранг был щедро украшен к празднику еловыми гирляндами, парящими свечами и нетающими витыми сосульками, придававшими мрачной цитадели вид холодного сказочного королевства. С другой стороны, на острове проходила эксгумация останков пятидесятилетней давности, ход которой нужно было немыслимым образом держать в секрете.

Не сказать, что моя мысль о том, что бога под капищем тревожит множество захороненных и забытых на этом острове людей, была уникальной и кого-то шокировала. Директор Харфанг признался, что часто думал, мол, соседство с неспокойными мертвецами было одной из причин извечной тьмы над островом. Это соседство ощущал и Ласло, впрочем, тому лишь нужна была очередная причина для оправдания неуемного желания постоянно выпивать. Каждый из преподавателей что-то да знал о тайне никому не нужных захоронений, но эта тема явно была запретной, и уж точно не для чужаков, иначе бы сплетница Сусана разболтала мне все давным-давно. Но каково же было мое удивление, когда предположение о мертвецах, отравляющих землю лесного бога, не встретило ни скептичных смешков, ни даже протестов.

А без смешков и протестов обсуждение дальнейшего плана действий не заняло много времени. Тогда, в начале декабря, мы обсудили и единогласно сошлись в двух вещах. Первое: оттягивать перезахоронения на еще один месяц или год, или десять лет уже некуда, потому что градус темномагической активности над островом в декабре достиг своего зенита. И второе: необходимо было сделать так, чтоб информация об этом не просочилось за пределы учительской.

– Иначе нам конец, – сказал Харфанг, сцепив руки в замок. – Министерство и родители учеников здесь камня на камне не оставят, если узнают, какие у нас здесь раскопки. Никому не рта не раскрывать, заклинаю вас... особенно вас двоих.

Мы с Сусаной переглянулись.

– А че это нас сразу? – оскорбился я.

По меньшинствам, старый черт, прошелся. Цыганка и гей – мы здесь вообще были самые незащищенные слои населения.

– Да потому что у вас, две сплетницы, рты не закрываются.

– Я вообще не согласна. – Травница оскорбленно поджала губы.

И только я хотел было возмущаться вслух и перевести важное совещание в русло отстаивания прав угнетенных меньшинств учительской Института Дурмстранг, как на ум пришел важный уточняющий вопрос.

– А разве министерство не знает, что было здесь пятьдесят лет назад? Разве ни у кого в те годы вообще вопросов не возникло, что стало с захватчиками острова и где половина студентов?

Харфанг предпочел на то не отвечать, стиснув зубы.

– Все они знают, – ответил за него Саво Илич, к министерствам магии, как и ко всем, кто жил за пределами острова, любви не питавший. – Да только ж тогда важнее было прикрыться, и потомкам не сболтнуть, что здесь, под носом Содружества, происходило, в часе пути до заседаний конфедерации магов. Жертв той войны на этой земле точно подсчитать никто не может. Сколько погибло учеников, учителей... спроси меня, сколько я в подполье убил Пожирателей смерти, не сосчитаю. И все они где-то...

Саво оглядел почему-то учительскую.

– Кто в земле, кто в воде, кого по частям зверье в норы растащило.

– Да хотя бы приблизительно, – ужаснулся я.

Но ни Саво, ни Харфанг не ответили.

– Справедливости ради, – закинув ногу на ногу, произнесла Сигрид. – Я на выпускном курсе была, когда здесь установили монумент в память о погибших.

– Да только он и месяца не простоял, – буркнул Харфанг. – В него сразу молния ударила, и обломки в ущелье посыпались. Не знаю я...

Он, тяжело навалившись на посох, поднялся со своего кресла.

– Оно-то и ежу понятно, что мертвые острову и богу покоя не дают. Да только их столько здесь... не сосчитать. До солнцестояния мы не справимся. Не забывайте же, что мы здесь, прежде всего, школа.

– А если опять детей – на каникулы?

– За три недели до каникул? Жди разборок министерских, почему опять так. Ладно, – Харфанг отмахнул сам от своих же нагнетающих провал слов. – Давайте-ка спать, засиделись. Я сам обмозгую, как его провернуть, чтоб и так было, и так...

К тому времени, как мы вышли из главного замка, снова началась метель. Шпили Дурмстранга исчезли в нависших темных тучах. Ветер опасно покачивал мосты-переходы, которые шататься вообще не должны были – конструкции были каменными и только-только восстановленными.

– Вам не страшно в лес возвращаться? – полюбопытствовал я, шагая за конюхом Саво.

– А что там страшного?

Действительно. Языческое капище в тридцати метрах, дикое неспокойное зверье, лесные духи-озорники, и мертвецы повсюду закопаны. Но Саво отмахнулся.

– С мертвыми не страшно, с живыми страшнее.

– Да не скажите.

На ходу кутаясь в свою широкую поношенную куртку, Саво оглядел конюшни. Из конюшен валил дым, отчего казалось, что эти хлипкие с виду деревянные постройки, горят. Но это не пожар вспыхнул – это огромные устрашающего вида лошади, из ноздрей которых валил дым, были снова неспокойны. Конюшни ходили ходуном, будто старые тумбы, в которых засели боггарты, вой ветра заглушало хриплое ржание, и подковы, размером с хорошие блюда, били по полу и, кажется, пробивали доски по самый фундамент.

– Ну плюс-минус, – не унимался я. – Сколько здесь погибло?

Саво что-то недовольно буркнул.

– Не знаю я. Из одной школы – не меньше полусотни. Кого забрать не успели, так и остались на острове, когда захватчики явились. И бог из леса потом не меньше палачей уничтожил.

– Вы видели это?

Саво кивнул. И тут же поежился и мотнул головой.

– Ни суда, ни следствий. Замок вымер в одну ночь. А когда оставшиеся школьники из общежитий на тишину выглянули... они ж в общежитиях и просидели, считай, почти год, то уже никого не осталось. Кто от бога додумался закрыться и спрятаться, к рассвету обезумели друг друга и поубивали... Осталось-то из взрослых всего три учителя и Магда.

– А я сразу почувствовал, когда только прибыл в первый год, здесь нехорошую энергетику. Рок смерти, печать беды, – признался я с самым честным видом. – Знаете, я сколько лет уже занимаюсь экстрасенсорикой, я такого еще не видел...

Толкнув тяжелые лязгнувшие ворота, Саво вышел за них первым, а я, потоптавшись, уже собирался махнуть рукой на прощание, как увидел за воротами высокую фигуру Ингара. Он глядел безотрывно вдаль, на тянувшийся из лесной чащи за холмом дым.

– Пиздец, там опять что-то горит, – бросив куртку на спинку кресла, сообщил я, когда поднялся в восточную башню. – Может русалкам кто-то спички занес, и они играются?

Иначе периодические самовозгорания в лесу было сложно объяснить. Сигрид, уже глядевшая в окошко на пожар, в котором алела, казалось, одна-единственная высокая сосна, теперь похожая на маяк в темном лесу, скривила губы. Вертевшийся волчком над ее ладонью большой синий кристалл мелко жужжал. А за окном, далеко-далеко, будто тонкой изгородью, огибала засиявшая белыми лучами защитная сеть.

– Как там Саво живет, – качала головой Сигрид. – Столько раз его упрашивали перебраться в башню, но нет, у него козы...

Она закатила глаза.

– Ага, козы, – фыркнул Ласло. – И перегонный куб на пятьдесят литров, как же он его оставит...

Пожары в лесу не стали обыденным делом, но к ним, как ни странно, я даже привык. Дым из чащи уже не вызывал той суетливой паники, как в мой первый здесь год, когда я не знал, куда себя деть: то ли воду носить, то ли школу эвакуировать в подземелья. Я уже выучил, что огонь не перекинется дальше защитной сети, а чаще до нее и не доберется. Что-то вспыхивало само по себе, горело, тлело, и огонь успокаивался, лишь до утра в небо валил густой черный дым.

Наутро мы с Сусаной, как положено, отправились в лес поглядеть, что там горело, и быстро отыскали. Сгорела лиственница, такая высокая, что ее верхушка высилась над чащей, как указатель. Дерево напоминало сухой обгорелый скелет, сыпавшийся от ветра черным пеплом. На поляне стоял запах гари, но дальше пожар не перекинулся ни на одно дерево – лишь лиственница, как сигнальный маяк истлела и дымила в серое небо.

Когда мы с травницей возвращались по протоптанной в снегу тропе обратно, я полюбопытствовал снова, что в коллекции сплетен Дурмстранга есть о том темном времени, когда неприступный и скрытый остров оказался захвачен остатками приспешников темных сил.

– Да какие там сплетни, – пожала плечами Сусана. – Харфанг молчал всегда, Саво тоже не болтал. Магда однажды проболталась, что кто-то из не то учеников, не то учителей пропустил тогда захватчиков на остров, открыл им местоположение и путь. Раньше ведь не так было, как сейчас.

– В смысле?

– В том, что это Харфанг к простецам без зла и предрассудков, а вместе с ним и мы, и детей тому пытаемся учить, пресекать вражду эту. А тогда, иначе было. Если и брали в Дурмстранг учиться грязнокровок, то их было очень мало, и очень они многим глаза мозолили. Да и цыган не любили, зато знак, который Грин-де-Вальд на стене вырезал, знаю, что некоторые копировали на вещах, на значках. По морде, правда, потом получали от тех, чьи семьи помнят преступления Грин-де-Вальда, но тенденции были... Не все понимали, что зло есть зло, так что отчасти, – уклончиво протянула Сусана. – Не так уж и несправедлива слава о Дурмстранге.

– Только вот пятьдесят лет прошло, а от нее не отмыться.

– Еще сто пройдет, и все равно не отмоемся.

В невеселом настроении и понимании, что за ночь чуда не произошло, и что делать с кладбищем вокруг так никто и не придумал, мы отправились по знакомому маршруту сначала на курилку за теплицы, а потом в обедний зал на завтрак. Где под руководством цыганки-гадалки проверили мои провидческие способности в рамках очень серьезного испытания.

– Собери энергию в глазах, расширь границы видения. Подумай и скажи...

Пока у меня расширялись только сосуды от того, как рядом Ласло дышал перегаром.

– С чем пирожок? – хитро прищурилась Сусана, держа у моего лица румяную выпечку.

Знаете, когда речь о развитии способностей, любых вообще, тут не до критики методов, тут важно не бросать попытки.

– С картошкой по ходу, – протянул я. – Вон из него со стыка зажарку из лука видно.

– Ты не головой думай, а третьим глазом гляди.

– Ну, хер знает, тогда с брусникой...

– Слушайте, коллеги, – директор Харфанг, наклонился к тарелке и глянул на нас с травницей ничего не выражающим взглядом. – Может у вас справки есть какие или родовые травмы? Что вы чудите?

Я отмахнулся, а Сусана оскорбленно поджала губы.

Все утро директор Харфанг пребывал в скверном расположении духа. За завтраком он молчал, вяло ковырял кашу в тарелке и чаще покрикивал на расшумевшихся за столами учеников, чем ел. Потом в коридоре третьего этажа он громко отчитал компанию мальчишек за неприлично громкий смех, а первый урок трансфигурации в тот день закончился для шестикурсников внезапной семестровой контрольной работой.

– Может болит чего на погоду, – предположил библиотекарь шепотом, несмотря на то, что в перемну Харфанга в учительской не было. – У меня это постоянно.

Но истинная причина плохого настроения Харфанга вскрылась на следующий день таким ранним утром, что на острове еще не светало, а меня разбудил протяжный звон колокола, оповестивший о том, что на остров кто-то прибыл. Спешно одеваясь, я сначала подумал, что это явилась очередная комиссия, искать здесь пыль и нарушения прав человека, но тут же понял – бред. Ни одна, даже самая серьезно настроенная комиссия не начинала свою внезапную проверку в пять утра.

Вдохновленный сначала внезапно проснувшимся после года затишья капищем, потом рекордами, которые били раз за разом значения шкалы Тертиуса, периодическими лесными пожарами и мыслями о неизбежности зимнего солнцестояния, директор Харфанг решился сломать сразу два своих твердых убеждения. Во-первых, он пригласил на остров чужаков. И, во-вторых, это были даже в моем понимании не самые с виду надежные лица. Вернее рожи. То, что прибыло на остров в пять утра, было рожами.

И это были такие рожи! Опухшие, пропитые, беззубые, вонючие... как на подбор из таверны «Ржавый гвоздь» в Лютном переулке. Их старые и довольно грязные мантии, драные, не по погоде легкие, быстро оказались бесполезны – явно контингент не понял, куда попал, договорившись о встрече накануне. Больше всего эта дюжина незнакомцев была похожа на пиратов. Очень сомнительных пиратов, многим из которых путешествие на корабле-призраке далось тяжело и тошнотворно.

– Кто это такие? – прошептала в ужасе Сусана, не веря своим глазам. – Что за день открытых дверей в Нурменгарде?

Мы наблюдали за гостями Дурмстранга, которые шагали за Харфангом в замок. Некоторые волшебники не показывали своего удивления, большинство же вертели головами, перешептывались и выглядели озадаченно, будто загадочный мрачный Дурмстранг увидели впервые. Пока учителя наблюдали, не понимая, что происходит, но единогласна не одобряя идею запускать этих сомнительных людей туда, где совсем скоро по коридорам будут ходить ученики, я щурился, пытаясь издалека понять, знакомы ли мне некоторые из этих лиц, иди показалось. В былые времена я знал столько сомнительных типов по всей Европе, что впору вести картотеку «Их все еще разыскивает министерство». И если не показалось, то лучше бы держаться подальше, ведь моя карьера посредника между заказчиками мутных дел и не менее мутными исполнителями закончилась стремительно и нехорошо. Избавиться от меня, стукачка, это уже не принцип, это дело чести, мгновенно поднимающее в иерархии магической преступности всякую шушеру на несколько уровней выше.

Именно поэтому в любой другой ситуации я б уже по трубе в окно лез и в учительскую заглядывал, подслушивая, что это там Харфанг за разговоры разговаривает, но рисковать и светить лишний раз своим ликом незыблемым было опасно. А потому подслушивать мы отправили на нас очень за это обидевшуюся госпожу Сигрид.

– В таком случае, надеюсь, вы будете столь любезны наловить мне в благодарность мышей на завтрак, – ледяным тоном проговорила она, запахнув свою расшитую перьями мантию.

И, обернувшись красивой белой совой, вспорхнула к окнам и, нахохлившись на заледенелом карнизе, приготовилась внимать.

Впрочем, ее труды и наше коллективное коварство оказались бесполезны, ведь перед завтраком директор Харфанг традиционно собрал всех в учительской и все объяснил.

– Некроманты?

Я не поверил своим ушам. И, судя по тому, как вытянулись лица всех, кроме Ингара, которого в принципе в этой жизни удивить было нечем, даже в полной чернухе Дурмстранга некромантия не была школьной дисциплиной и популярной профессией.

– Почему некроманты выглядят так, будто они бухают? – но я не терял остатки рационального мышления.

– Потому что они бухают, – вразумил директор. – А вы пообщайтесь с мертвыми чаще, чем с живыми, я б на вас тогда посмотрел.

Ну такое себе. Я ни с кем не общался, когда спивался в состояние медузы, а сейчас регулярно общался с малышкой-Селестой из моих галлюцинаций, и отлично себя чувствовал.

– Полистал старые связи, – протянул Харфанг. В его взгляде не сияла радость от затеи. – Был у меня ученик, до вас всех еще... не в хорошую сторону его судьба потянула, но и здесь пригодился. Собрал команду таких же по всей Европе, что с мертвыми работают. Согласились они здесь раскапывать.

– Что раскапывать?

– Все раскапывать. У некромантов умение есть, они точно могут определить, где останки покоятся, а не тупо-глупо весь остров перекапывать. Своими силами к солнцестоянию не успеем, а так, глядишь, может и получится.

И хороша была идея, и очень одновременно. Причем не мне одному так казалось.

– Что ученикам говорить? – полюбопытствовал Ласло. – Вряд ли мы утаим раскопки вокруг.

– А разве ж только ученикам? – нахмурилась Сигрид. – Для министерства должна быть версия, что это у нас на острове за дела происходят.

Харфанг кивнул.

– Скажем, что копают, мол, минералы ищут. У нас здесь, кстати говоря, богатейшее месторождение корундов. Было когда-то. И янтаря столько, что только успевай собирать. Скажем, мол, так дела у Дурмстранга плохи, что копателей к самоцветам пустили, лишь бы на свечи да картошку хватило денег. Может еще финансирование из жалости выделяет какое-нибудь даже...

– Слушайте, – встрепенулся я. – Я видел наш бюджет и расходы, мы так-то в дерьме. А нельзя настоящих копателей пустить и за счет янтаря богатеть, не?

Харфанг вскинул брови.

– Чтоб я, – проскрипел он. – Достояние наше распродал? А может и лес на дрова пустить, и зверье на шкуры? Хуй там. Пока я жив, не будет этого, а потом что хотите делайте, запускайте, продавайте. Только подохнете, остров не простит.

– Вопросов больше не имею. – Я мирно поднял руки вверх.

И некроманты начали копать. Быстро адаптировавшись к суровому северному климату они, облачившись в теплые мантии, в которых казались громоздкими и квадратными, сначала пропали из поля зрения на неделю. Они копали где-то по ту сторону непроходимого леса, у подножья Медвежьих гор, начав нелегкий путь издалека. Я никогда не встречал настоящих некромантов, которые действительно видели и говорили с душами мертвых, а потому любопытство так и подмывало взглянуть, как эти сомнительные с виду типы точно знали, где под толстым пластом снега в мерзлой земле полвека лежали человеческие останки. Но здравый смысл напоминал о себе периодически: если не показалось, и мне были действительно знакомы некоторые лица, лучше было держаться подальше и не покидать пределов замка.

Пять дней что-то некроманты копали, собирали косточку к косточке, потом же случилось затишье, подозрительно связанное с тем, что из сарая конюха Саво начала пропадать брага. Тогда дядька-конюха, крайне недовольный ситуацией, взял над некромантами шефство. И, о чудо! Производительность нелегкого труда некромантов улучшилась вдвое: они, перекопав западную часть у Медвежьих гор, стремительно огибали остров и продолжали работу.

Директор Харфанг оказался тем еще жуком. Контракт, который он заключил с некромантами, подразумевал стирание памяти всем сразу, как те покинут остров, ведь не существовало ни единой адекватной причины раскрывать чужакам местоположение Дурмстранга и его тайны. Не сомневаясь, что Харфанг с легкостью мог бы выдавать людям «выгодные» кредиты, с таким-то умением порабощать души человеческие, я хотел было перечитать собственный контракт с островом, который заключил из безысходности и в состоянии сильного алкогольного опьянения.

– Ага, щас, – хмыкнул Харфанг. – А может тебе еще и зарплату за сентябрь выплатить?

– Буду благодарен.

– Пошел вон отсюда на урок, продажная душонка.

Итак, некроманты копали и собирали комплекты из костей, солнцестояние приближалось, вместе с ним приближалось и Рождество. За рекордно праздничным убранством, которым Дурмстранг пытался скрыть то, что происходило на другой части острова, впору было поверить в сказку и почувствовать рождественский дух, но только взрослые, как это часто бывает, недооценивали детей.

– Профессор. – Высоко подняла руку бойкая семикурсница, когда я закончил лекцию и традиционно спросил, есть ли вопросы. – Что эти чужаки ищут в лесу?

И класс, мигом навостривший уши, был с ней солидарен. И не был удивлен вопросу. Кажется, седьмой курс готовился задать этот неудобный вопрос, уже заметив, что что-то не так, и сделав свои выводы.

Я облокотился о стол и скрестил руки на груди.

– Янтарь, – и соврал без зазрения совести. – К слову о справедливом распределении ресурсов, ставшем причиной конфликта, который мы сегодня обсуждали...

Конечно, я нашел как спетлять. Но это не отменяло того факта, что дети всегда все знают, а если и не понимают до конца, то точно чувствуют, что что-то не так. Запомните это, взрослые. Когда в следующий раз вы захотите скрыть что-то от неразумных маленьких детей.

Ученики Дурмстранга были огромной силой, о которой мы часто забывали, когда из года в год шушукались в учительской. В Дурмстранге не было факультетов, а, соответственно, и факультетской вражды, и ученики были дружны. Старшие отвечали за младших, младшие хвостиком ходили за старшими, а тайну, которую знает один, часто ставала новостью, которую обсуждают все. Вдобавок, я мог только представить, что происходило в общежитиях на четвертом этаже, кода учителя ночевали в восточной башне, а главный корпус оставался целиком и полностью в распоряжении учеников.

Конечно, они многое понимали и многое подмечали. А может знали и больше нашего, чем черт не шутит, ведь могли точно как и Матиас раньше пользоваться ночной свободой и научиться отпирать двери запретного крыла библиотечного конфиската. Они могли лазать по ночам за пределы замка, подслушивать за дверью учительской и строить на переменах теории прежде, чем послушно, отточенные дисциплиной, зайти по звонку в класс и хорошо учиться.

И, конечно, историк магии сходил им если не за «своего», то уж точно за того, у кого можно попытаться выудить информацию. Всяко легче, чем попытаться расспросить строгого Ингара или Сигрид, и уж точно не стоило задавать вопросы Харфангу на трансфигурации. И я снова хорошо ответил ложью, прежде чем собрать коллег в учительской.

– Дети знают про раскопки. – И сообщить главное.

А Харфанг наивный до боли! Искренне думал, что, мол, знают и знают, не будут же после отбоя по ночам в лес бегать и проверять, что там. Ага, в точку, господин директор. Страшно было представить на самом деле, насколько ученики были осведомлены и сколько писем домой уже улетело совами. Дисциплина дисциплиной, но свято верить, что ее никто не попытается нарушить, было глупо. Как ни защищай лес, как ни запирай двери, а адреналиновые непоседы из общежитий все равно будут лазать и проверять, что происходит. Я понимал это, как никто. Да будь у Хогвартса какая-то тайна, все, мы с Малфоем уже там, ведем расследование, и вообще пофиг день это, ночь, сумерки, конец света – мы уже в центре событий, потому что это и наше дело тоже. Потому что нам шестнадцать, и мы максималисты до самого заколдованного потолка.

Но у нас был Хогсмид, были клубы по интересам. Нам было почему ждать выходные. А в Дурмстранге не было ничего. Да очередная тайная дичь для местных учеников это проблеск света в оконце на серые будни бесконечной учебы! Вот почему они все знали. Потому что вписаться в тайну и ее крутить, выяснять – это интересно, это загадочно. Это они будут вспоминать через двадцать лет после выпускного, а не то, как готовились к экзамену по практической магии и зубрили для Серджу длинные тексты на румынском языке.

Погрязшие в попытке скрыть от общества то, что остров не только проклят, но еще и представлял собой сплошное кладбище, мы совершенно забыли об учениках. Нельзя, нельзя было недооценивать их. Зимнее солнцестояние приближалось, мерзлая земля копалась, а раскопки ноющих в ней костей приближались к замку. Скрывать было сложно, врать – еще сложнее. Надо было что-то придумать прежде чем ученики докопались до правды, и в школе началась паника, а родители получили нехорошие последние новости из школы.

И мы придумали отметить Рождество перед каникулами с размахом. Когда я предложил это, то еще не знал, насколько это была удачная идея.

Не врать, но прикрыть удручающую реальность еловыми ветвями и гирляндами, а опасения зимнего солнцестояния – ожидание предрождественского празднования, вечеринки. Сдвинуть вектор пристального внимания в другое русло. Да, подозрительное русло, но это подростки. Им нужна была эта вечеринка, необычная, запретная, взрослая, и в ее преддверии они даже не заметили если бы эксгумация трупов случилась бы прямо под окнами общежитий.

Потому что это подростки. Даже под тяжелыми косматыми шубами, под строгой кроваво-алой формой, взрослые не по годам, закаленные дисциплиной и холодом, серьезные и важные, они были подростками. Которые видели и тьму, и полярную ночь, и горящий лес, и бога под капищем, но вспоминать они будут эту вечеринку в обеднем зале в канун Рождества. Потому что они подростки.

И Дурмстранг изменился, стоило Харфангу лишь объявить о том, что все мы заслужили хороший праздник перед тем, как разъехаться на каникулы. Какие там расследования и теории, когда задача на двадцать первое декабря радикально менялась, ведь надо было найти пару на танцы! Разум суровых и не по годам взрослых учеников мгновенно заняли другие задачи.

Как пригласить ту самую девчонку, на которую украдкой смотришь на уроках, вместо того, чтоб смотреть на классную доску? Как решиться, когда девчонки даже в туалет ходят в компании? А вдруг засмеет? Засмеют всей шайкой? А вдруг ее уже кто-то пригласил? Как не выглядеть размазней и соплежуем, когда уже проклюнулась щетина на лице, память помнит, как не боялся бога под капищем, но разум не может не бояться пригласить девчонку на танцы? И как, черт возьми, танцевать?

Девчонки за две недели до танцев голодали и пропускали ужины в обеднем зале. На уроках и после них гадали, не что там копают у замка странные незнакомцы, а что надеть на такое событие, как настоящий праздник. Кокетливые и, напротив, робкие взгляды молча намекали кавалерам быть решительнее. Разворачивались мелодрамы и любовные многоугольники. Второпях по ночам заколдовывались мантии в парадное одеяние и спешно писались родителям требования немедленно прислать приличную одежду на праздник или хотя бы отрез хорошей ткани. Младшие курсы ломали головы, как попасть на взрослую вечеринку, как просочиться после отбоя в обедний зал и одним глазком взглянуть на торжество. Ребята постарше гадали, как взломать замок в кладовой, где хранилось вино, чтоб вечеринка точно удалась.

Ну какая там учеба, какие контрольные? Какие к черту солнцестояния? У школьников намечалась вечеринка, чего раньше никогда не было. Так умы учеников быстро заняла суета подготовки, а нам оставалось лишь дождаться двадцать первого числа и закрыть всех гуляющих в замке, чтоб не шлялись по лесу. А утром все без исключения разъедутся на каникулы.

Подозрительно ли это? Конечно. Зародилась ли в умах беспокойных старшекурсников мысль о том, что внезапная вечеринка, удивительным совпадением приходившаяся в ночь зимнего солнцестояния, была лишь поводом отвлечь внимание школы от истинной опасности в лесу? Ну разумеется. Променял бы кто-нибудь долгожданную вечеринку с танцами на тайны ледяного леса в потенциально опасную ночь? Нет. Поэтому нельзя сказать, что мы соврали ученикам – скорее мы, не обсуждая детали сделки, договорились.

Дурмстранг был очень сплочен и обособлен, но ему очень не хватало духа именно школы, а не фабрики по производству воинов для вечной битвы в Вальгалле. Такая, по сути, мелочь, как праздник перед неделей рождественских каникул, выбила из воспаленных опасностью умов всю дурь. Мысли учеников, как я уже сказал, были только о вечеринке. Какие там контрольные! Какая там учеба. И учителям оставалось лишь в этом подыграть.

Так на уроках защиты от темных искусств строгий Ингар смотрел на дисциплину сквозь пальцы и не наказывал тех, кто устраивал нешуточные дуэли за право пригласить на танцы ту самую девчонку, которая нравилась всем на курсе. И даже не сразу бросился разнимать дуэлянтов, засмотревшись на валящий за окном снег. На уроках Ласло, особенно в последние перед двадцать первым числом дни, ученики откровенно бездельничали, а на уроке зелий у пятого курса Сусана так отвлеклась, что вместо инструкций изготовления Елейного эликсира рассказывала любопытствующим девчонкам, как варить снадобье для укладки волос.

– ... прическа держалась неделю, волосок к волоску. Все нипочем, только вымывать потом сложно. Как селедочное масло на волосах, так оно жирным чувствуется, мылить и шампунь вспенивать бесполезно. Только крапивным отваром полить, на голову – пакет, и полотенце сверху, – вещала Сусана, позабыв о кипящем зелье позади себя. – И не меньше часа держать.

Даже суровая Сигрид пошла навстречу всеобщему ожиданию, и не омрачила канун вечеринки домашней работой. Что уж говорить обо мне: два параграфа можно и самим прочитать, а ко мне на уроки школьники ходили, чтоб послушать этапы инструкции, как жить эту жизнь.

– ... шлюха, конечно, но ее любил. Молодость – это вообще непаханое поле для создания на ровном месте ошибок, чтоб тебе было о чем в свои сорок вспоминать перед сном и ненавидеть свою жизнь. Не то чтоб я сожалел, конечно, как она там, в своем несчастном браке с нелюбимым мужем стареет на шелковых простынях... – Не помню, какая изначально была тема урока, но меня знатно понесло вообще в другое русло. – Но променять меня на моего двоюродного брата... Да, я сам его привел, но надо как-то по-честному изменять своему мужу, с одним, а то, блядь, для каждого болта гайку наполировала, ремонтница херова. Сидит теперь, стареет, преет, годы идут, а гайка ржавеет... Я ей еще и стихи посвятил, вся тюрьма рыдала, когда зачитывал. Но я ее, конечно, простил. Че с нее взять, с твари. Не те шлюхи, что с нами, но те, что вместо нас... вот где беда, вот где надо руку на пульсе держать и бдеть, а то... дело молодое, житейское.

А восьмой курс, ей-богу, хоть бы покашлял, привлекая внимания, хоть бы руку кто поднял, мол, профессор, что вы чудите. Нет, сидят, уши развесили, головы подперли, глаз не сводят, внимают.

– Так, – спохватился я недовольно, затушив сигарету о грифельную доску. – А ну глаза в тетрадь, «число», « классная работа», тема урока...

Отвлечь внимание учеников от копателей было возможно, но только пока эти копатели возились в далеко на другой части острова, у подножья гор и далеко в лесу. Неизбежно, но так или иначе, а раскопки приближались к замку, и даже грядущей вечеринкой было сложно отвлечь внимание учеников от того, что поиски якобы самоцветов подкрались сначала к стенам цитадели, а потом еще ближе. Вскоре некромантов можно было увидеть из окон, а перекопанная глубокими ямами земля вокруг походила на темные бреши в белом покрывале снега. Копали не руками и даже не лопатами – я видел, как какими-то чарами пласт земли, похожий на кусок пирога, поднимался ввысь и опускался в сторону. Амулеты некромантов, ощущавшие мертвецов рядом, сияли алым постоянно, некроманты спускались в ямы, поднимали кости, складывали их на брезенте и приступали к очередному соседнему захоронению.

Ученики все видели – в какой-то момент достаточно стало выглянуть в окно и увидеть странные телодвижения этих странных людей, достающих что-то из земли. Учителя снова думали, что соврать и как скрыть правду. И если даже существовал способ соврать что-то правдоподобное, то он исчез, когда один из последних в семестре уроков травництва пришлось отменить, когда амулеты некромантов единогласно потянули копателей именно туда.

Сусану отпаивали весь вечер. Ее теплицы оказались расчищены, растения теперь ютились в пустых классных комнатах и коридорах. Дощатый пол сняли, фундамент пробили, но вместо земли в итоге под теплицами оказалось... нечто. Это были темные и склизкие отростки, похожие на переплетенных змей. Они слабо пульсировали и лоснились от густого слоя полупрозрачной слизи. Больше всего это гигантское разросшееся растение (а это оказалось растение) напоминало Дьявольские силки, отличаясь лишь мягким бледно-алым мхом, покрывающим местами живые стебли.

Эта штука разрослась под теплицами, и стоило снять пол, как склизкие стебли довольно вытянулись вверх. Растение ничем не пахло, кроме влаги, было очень теплым, а еще очень сильным. Чтоб выкорчевать его пришлось попотеть и даже заручиться помощью старшекурсников покрепче. Я в жизни не видел такого омерзительного растения-паразита, но каково же было мое удивление, когда Сусана, повозившись с отварами и зельями, заключила, что это – редчайшая и ценнейшая тауматагория. Это полумифическое растение, обладающее мощнейшей магической силой, невозможно было вырастить ни в горшке, ни на грядке, а все его ростки, которые порой можно было отыскать с большим трудом и за огромные деньги, просто не принимались и ссыхались через год-другой бесплодных попыток вырастить хоть что-то. Тауматагория, обладая своим каким-то разумом, умела передвигаться, как гигантский червь, и сама выбирала для себя комфортные условия вне зависимости от попыток садовода. Кажется, росточек тауматагории, погибавший в теплицах Дурмстранга пятьдесят лет назад, отыскал себе уютное местечко под полом теплиц, где было всегда тепло, влажно, а еще и удобрено. И не только компостом. Ведь глубоко из-под теплиц, там, где засел корень этого уродливого растения, некроманты отыскали около двух десятков человеческих черепов.

– Погодите, соберитесь, нормально все, – вразумил я, сжав плечи травницы, когда никак не могла успокоиться. – Че делать? А че уже сделать, столько трупов выкопали... Лучшее, что мы можем сделать, это не отмазку для всех на свете придумывать, а прицениться, сколько стоит эта тауматагория. Если она действительно такая редкая, капризная и сильная – это наши новые окна и чистой прибыли на два года регулярной зарплаты.

Харфанг нахмурился. Идея ему, очевидно, понравилась.

– Слушайте, – вдруг проговорил Ласло. Негромко, чтоб не спугнуть гениальность своей идеи. – А если сказать, что все эти раскопки – потому что мы искали тауматагорию на острове?

– А нашли скелеты, ага. Как по мне, – произнесла госпожа Сигрид. – Надо уже перестать врать и заканчивать разыгрывать спектакль. Мы пытаемся утихомирить капище и спасти школу, если кому-то этих объяснений недостаточно, то пускай просто ждут, и я буду готова извиниться первой за поруганную душевную организацию, если это все было напрасно.

До солнцестояния оставалось меньше недели, когда стало вдруг понятно, что некроманты не успевают. Я не знал, сколько скелетов они выкопали и в каком состоянии были останки, не знал, куда потом их переправит корабль и где будет окончательное захоронение, но что-то подсказывало, и не только мне, что дело нечисто. Некроманты, устав мерзнуть и копать заснеженную землю, явно собирались побыстрее убраться с острова. И хотя Харфанг заверил, что пункт о недобросовестной работе внес в контракт, а его контракты обычно обмануть опасно для тех, кто хочет избежать порабощения души, я немного сомневался в том, что шайка проходимцев могла закончить в лесу и у подножья гор так быстро.

Плохие, но не удивившие меня новости принес конюх Саво. Он, чужакам не доверяя от слова «совсем», приглядывал за некромантами, и поспешил сообщить небольшое уточнение, о котором сами некроманты упомянуть забыли.

– У гор-то раскопали. У кромки леса тоже все раскопано Да только вот дальше в лес сказали, что не пойдут. Вокруг потоптались только, а к капищу и его окрестностям боятся на пушечный выстрел подходить.

Харфанг со злости хлопнул по столу так, что оставил на столешнице обугленный след ладони.

– То им голоса слышатся, то фигуры чудятся, – бурчал Саво недовольно.

– Проклято же, – протянул библиотекарь, как никто понимающий тех, кто безрассудной храбростью похвастаться не мог.

– Ничего там не проклято, ходить и бубнить себе о проклятьях меньше надо, – отрезал Саво. – Я рядом с тем капищем уже больше сорока лет живу, и нет нам никакой бесовщины. А то, что ночью по лесу ходит... пусть себе ходит, у него своя дорога.

Я больше понимал некромантов, чем привыкшего к лесному отшельничеству конюха. Шайка проходимцев понадеялась на хороший заработок, но уже по факту просекла, что работа предстоит непростая. И даже страшная. Но с острова не сбежать, контракт не разорвать, а потому оставалось только держаться поближе к замку и ни за какие надбавки не приближаться к легендарному капищу.

За два дня до солнцестояния работа некромантов и вовсе остановилась – наш подряд упился так, что прохрапел сутки в западной башне. Это был издевательский знак того, что все оказалось бессмысленным. И хотя не было ни статистики, ни процентного соотношения выполненной работы, что-то подсказывало, что мертвецов в земле по всему острову оставалось еще много. А может и не так много. А может всех откопали. Не было ни точного количества погибших на острове пятьдесят лет назад, ни пропавших без вести – министерство удосужилось регулярно подсчитывать размер долга Института Дурмстранг, но ни разу не сподобилось подсчитать погибших и замученных. Тех, кто считал Дурмстранг своим домом, верил ему и его стенам, тех, кто остался на острове навеки безымянной могилой забыли живые. Соседство в земле со своими палачами, обида и боль отравляли лес и его измученного бога, который даже на самом дне своей подземной темницы так и не смог уснуть снова. Криком кричит ночная птица, пугая, боль несет невесть как оказавшийся в снегу капкан, угодить в который проще, чем ровно идти по узенькой тропке, горит ярость огнем...

Капище, каменный круг, изначально – календарь. Что покажет древний календарь, когда вокруг днем и ночью гудит пропитанная кровью и прахом забытых жертв земля? Какое время? Время богу северного леса встать, расправить плечи и вмешаться в то, что происходит в его владениях.

Я вдруг так ясно понял причину, смысл и суть, что годы поисков ответов на вопросы и все эти ухищрения истины ради показались вдруг смешными. Вот оно оказалось, на поверхности. Очевидное. Я потратил столько времени и сил понять то, что понять не мог, а нужно было, выходит, просто подождать, чтоб все встало на свои места?

Почему этого не понял Харфанг, пробудивший бога? Почему это понял я, и так ясно, что принял проблеск солнца в метель за знак того, что не ошибся?

– Я, кажется, понял, – тихо произнес я.

Оказалось, что я произнес это в обеднем зале, и меня, в его шуме, услышали двое. Харфанг, вопросительно вскинувший кустистые брови, и Сусана, державшее большое блюдо с жареной треской.

– Что ты понял, Поттер?

Я повернул голову к директору.

– Мы должны продолжать то, что делаем.

Потому лучше делать и не успевать, чем успевать с тем, что ничего не делать. Я знал это всегда на самом-то деле.

Не помню, что это был за день, но он был сплошным дежа вю. Я уже делал такие выводы в конце какого-то декабря. А может даже и ел жареную треску здесь, в этом теплом обеднем зале, шумном от сотен голосов учеников, думая о чем-то своем и шепча что-то кому-то, кто сидел рядом. Вот только я не помнил, было ли это год назад, два, три, или я снова все себе надумал и поверил.

В ту ночь мне впервые приснилась женщина, в которой я мгновенно узнал Раду Илич. С трудом узнал, по правде говоря. Я запомнил ее изможденной от клятвы, с живыми черными не то шрамами, не то ожогами на лице и руках, бритой наголо и с трудом похожей на женщину в целом. Такая Рада стала посредником между мной и Дурмстрангом, такая помогла мне попасть на этот остров, замолвив слово.

В своем сне я узнал ее лишь по могучему росту, уже по ходу вспоминая, что недолго она выглядела так... хотя нет, все равно не так. Рада во сне была хороша. Не по принятым стандартам, но хороша. Высокая, мощная, крепкая. Широкоплечая, без намека на осиную талию, но фигуристая, с тяжелой грудью под натянутой льняной рубахой и гроздями алых коралловых бус. Брови широкие, темные, глаза с лихим прищуром, лукавы, в обрамлении густых девичьих ресниц. И волосы... главное украшение. Густые, блестящие, темные, как смоль, они были собраны в небрежную, спадающую до самого пояса косу.

Как ни глянь – карикатура-страхолюдина, но такая же... Восхититься – нет, но обернуться в толпе – о да.

Рада, будто прочитав мои мысли, усмехнулась. И, опустив шмат теста на стол, отряхнула руки от муки. Под тонким льном белой рубахи я видел, как напрягались мышцы на сильных руках.

– Слюни подбери, – хмыкнула Рада. – Ты меня настоящую помнишь, а это – для мальчишки твоего припудрено. Он меня такой видел. Молодой, дурной...

Темные глаза глянули в упор.

– Ну да ты знаешь, о чем говорю.

Во сне я был, как ни странно, сонным. И крепкая румяная Рада казалась мне миражом. Она у старой дровяной печи в сторожке своего дяди, в заботах и с тестом на столе была неправильной, чужой. При жизни она вообще не хранительница домашнего очага была, а потому смотрелась странно.

– Что ты хочешь? – спрашивал я.

Рада уперла руки в припыленный мукой стол и одарила меня долгим, без ноты кокетства взглядом.

– Следи лучше за своими детьми, – произнесла она, и это последнее, что я услышал, прежде чем ее облик начал исчезать, смазываясь, как залитая водой свежая акварель.

Казалось, прежде чем проснулся окончательно, я судорожно вытянул руку так, что ладонь шмякнулась на прикроватную тумбочку за секунду до того, как на мою руку опустилась маленькая теплая ладошка.

– Что ты делаешь? – распахнув глаза, я повернул голову.

В полутьме над вспыхнувшей свечкой я глядел в маленькое детское лицо, обрамленное непослушными волосами. Большие черные глаза девочки расширились. Она глядела на меня робко, словно пойманная на месте преступления, и я, скосив взгляд, приподнялся на подушках и проследил, куда смотрела девочка. На сухую дохлую муху меж страниц книги, которую я читал перед сном и оставил на тумбочке открытой.

Маленькая ручка прихлопнула по моей ладони, заставив вздрогнуть. Я повернулся и встретил взгляд распахнутых черных глаз. Рука прихлопнула еще раз. И снова, отбивая на моей ладони незамысловатый звонкий ритм.

Сухая муха на пожелтевших страницах старой книги зажужжала. К тому времени, как наступил рассвет, а чуть позже раздался гул колокола, оповещающий о начале еще одного дня, я не мог точно сказать, приснилось мне это или нет.

За сутки до дня солнцестояния, в долгожданную ночь дурмстрангской вечеринки и за два дня до начала зимних каникул, то есть, когда продумано было уже все, а что не продумано – с тем довелось смириться, в Дурмстранге до учебы не было уже никому. Последние уроки заканчивались в обед, чтоб у учеников было время собрать вещи на завтрашний отъезд домой, и, разумеется, подготовиться к сегодняшней вечеринке. Многие девчонки готовились к вечеринке с раннего утра – это я посудил по завитым локонам, щедро сбрызнутым резко пахнущим мятой снадобьем для укладки, и чуть более очевидному использованию косметики на юных лицах. Смотреть на тринадцатилетних девчонок, намалевавших себе драматично-изогнутые густые брови и «незаметно» подчеркивающих скулы бронзовым румянцем, было весело, но тот, кто помнит, как красилась Шелли Вейн до пятнадцати лет, тот клоуна Пеннивайза не боится, что уж говорить о дурмстрангских модницах. Так, делая вид, что не замечал, будто в класс истории пришел четвертый курс мальчиков, которые выглядят на шестнадцать, и женщин, которые выглядят на тридцать четыре, я раздал вопросы для контрольной работы. А после вернулся за учительский стол, где с лицом человека исключительного занятого и просвещенного засел за кроссворд, спрятанный меж страниц книги «Мифология инков».

– Четвертая парта, – и прищурился у стола. – Вы там не списываете?

– Нет, профессор!

– Ну хорошо. – И, не уточняя, что там за раскрытая книга на коленях, взмахнул палочкой. Книга звонко захлопнулась и грохнулась на пол, но я, уже засев на место, не поднял взгляда ни на шум, ни на сконфуженных умников.

Я уселся удобнее, если только слово «удобно» вообще возможно использовать в отношении к столетнему жесткому стулу, скрипевшему даже от дыхания. Умостившись и гадая, что это скрипит, спинка стула или мой позвоночник сутулой собаки, я открыл книгу на закладке в виде торчавшего из страниц кроссворда. И с умным лицом историка магии вытянул из подставки карандаш, как вдруг увидел меж страниц не только газетную вырезку с кроссвордом, но и черный комочек, оказавшийся давным-давно засохшей мухой.

Я замер. И не сразу понял, почему. Найти в своих вещах, особенно тех, что месяцами лежали без дела, неприятные сюрпризы в виде обрывков паутины, дохлых насекомых или дырочки от мышиных зубов было обычным делом. Рука, будто почувствовав теплое прикосновение, сжалась в кулак, и я сдул муху с книги, отмахнулся от раздумий, где сон, был ли сон и сплю ли сейчас.

Время тянулось медленно. В тишине монотонно тикали часы, скрипели перья и шмыгали простуженные носы. Казалось, на этом неудобном жестком стуле, скукоженный от холода и над кроссвордом, унижающим мой интеллект, я просидел часа три, не меньше. Но реальность была такова, что не прошло и половины урока. Было холодно, скучно и неудобно – три главных минуса всего в Дурмстранге. Я очень хотел спать. Скорей от безделья, чем от усталости. Слушая тишину и ее производные в классе истории магии, я пытался зацепить взгляд на чем угодно, чтоб побороть сонливость и не зевать во весь рот. Взгляд остановился на сухой мухе.

Крошечный темный комочек, который я сдул со страниц книги, оказался на столе. Я сверлил его брезгливым взглядом, гадая, стряхнуть ли на пол или просто пересесть куда-нибудь для лучшего обзора за пустую парту и надеяться, что учительский стол сгорит. Гипнотизировал муху взглядом долго, прежде чем бесшумно опустил ладонь на холодную поверхность стола.

Ладонь лежала, пальцы тихо барабанили. Я думал.

В памяти навсегда отпечатался ритм, похожий на бой десятка барабанов. Густой, гулкий, до мурашек по спине пронизывающий, одновременно и предсказуемый, и нет. Сложно представить и поверить, что его, таким, каким я его помнил, отбивала ладонь, а не какая-нибудь сложная музыкальная установка. Я и понимал, что делал этот ритм, но не понимал, как. Он вскружил мне голову впервые давным-давно на прибрежной вилле, и сопровождался целым представлением. Ладонь отбивала, огонь вспыхивал и шипел, гибкое тело выгибалось и шептало гортанно что-то непонятное. Казалось, я не слышал этот ритм целую вечность, после того, как он мерещился мне мрачным напоминанием начала истории с культом, могильниками и хаосом. В холодном далеком Дурмстранге, на самом краю света эти воспоминания ушли, казалось, навсегда, пока я не почувствовал этот ритм осенью близ капища.

Не услышал – почувствовал. Он походил на биение сердец, на пульсацию земли под ногами. Я мог почувствовать его, прижав руку к снежному покрову, под которым билось в земле что-то. Я будто накрывал его рукой и прижимал обратно то, что мягко толкалось в ладонь, натягивая землю, как мягкую эластичную ткань. Я чувствовал это так ярко и точно, и наверняка что-то, похожее на биение сердец и рвущейся из-под земли силы ощутил и пророк Гарза – так он в лице изменился, так его неподдельный ужас гнал с острова, что не нашел этот добрый человек даже простенькой отмазки.

Тихо-тихо, чтоб не отвлекать учеников от контрольной, я похлопывал ладонью по столу. Сухая муха подпрыгивала. Ладонь не чувствовала того, что ощутила тогда в лесу – стол не пульсировал, в руку ничего не толкалось ни теплом, ни холодом, а единственный ритм, который я слышал, было тиканье часов. В нем, если слушать долго эту тональность, можно было обезуметь и додуматься до того, что в ритм тиканья часов неплохо ложится, в принципе, что-угодно: от моргания глаз, то куплета какой-нибудь песни. И моя ладонь, не имея других ориентиров, тихо похлопывала по столу, в ритм того, как тикала секундная стрелка. Сначала я считал тиканье, секунды, потом сбился со счета и просто утонул в ритме времени, глядя на безжизненное тельце мухи. Не знаю, сколько я так просидел, гипнотизируя одну точку, но вздрогнул и сжал руку в кулак, когда на учительский стол опустился пергамент первой закончившей контрольную работу ученицы.

Я, спохватившись, глянул на девочку и кивнул ей. Показалось, что она глянула на меня в ответ то ли с любопытством, то ли с опаской – наверняка я несколько минут, если не больше, просидел без движения, слепо пялясь в стол и похлопывая рукой. Я поднялся на ноги и оглядел класс, в котором было, как оказалось, довольно шумно. Листали учебники, шептались друг дружке ответы, швырялись с парты на парту через весь класс гармошки шпаргалок. Сухо кашлянув и призвав шестнадцать лиц глянуть на меня в одночасье самыми честными взглядами, я спустился с возвышения у доски и принялся ходить по рядам, раз уж детям веры не было.

– Ага, ага... – читая через плечо мальчика, у которого явно вся жизнь перед глазами пролетала, его очень развернутый ответ на вопрос об истоках магического образования Западной Европы начала десятого века. – Ага... Молодец, светлая голова. Да все, хорош, вижу, что учил. А ну-ка, своими славами давай, че такое «трансцендентность ступенчатых трансформаций».

Мальчишка нервно сглотнул, а я, склонившись над ним, тяжело вздохнул. Это ему еще повезло, что я сам не знал, иначе бы отправил в ночной лес двоечника, подношением к богу в ночь солнцестояния.

Я выпрямился и зашагал к ученице, поднявшей руку.

– Списывание, как и любое другое мошенничество, это плохо. Но – по ситуации. Списать с учебника так, чтоб даже автор учебника этого не понял – это уметь нужно. Хотя бы напутствие автора юному чародею перед оглавление не переписывайте. Эх вы, поколение...

Собирая листы пергамента, и прощаясь с учениками, покидающими класс истории, я что-то еще напутствовал, прежде чем мой голос утонул в гулком звоне колокола. Урок, последний урок истории в семестре закончился, ученики расходились. Кто-то дописывал второпях работу – одна девчушка, несмотря на мои мольбы пощадить и уже заочно выставленную «Превосходно» исписывала уже восьмой лист, посвятив вопросу о причинах и предпосылках создания Совета Верховных Магов текста больше, чем автор учебника (кармическое совпадение или шутка судьбы, но девочку звали Элизабет – че-то не то с этим именем в академических кругах). Кто-то второпях и «незаметно» прятал в сумку ворохи шпаргалок, конспекты и учебник. Скрипели по полу шаги, шуршали теплые алые мантии, голоса желали веселого Рождества и голосок интересовался какое будет каникулярное задание (Элизабет, иди домой, заебала! (с) Дж. Роквелл, VII век до н. э.). Класс истории магии опустел, и когда за последним учеником закрылась трухлявая дверь, погрузился в тишину. Толстые стены, завешанные ветхими стендами, старыми картами и уставленные огромными шкафами, за стеклянными дверцами которых пылились ни разу мною не тронутые какие-то старинные статуэтки и расписные тарелки, были хорошей звукоизоляцией. В классе истории даже звон колокола слышался глухо.

Я запахнул куртку, сгреб контрольные работы в пакет, который со мной пережил больше, чем некоторые люди, и взмахнул волшебной палочкой. Стулья бесшумно взмыли вверх и тихо опускались на парты, чтоб тому, кто будет завтра мыть полы, было проще и быстрее справиться с работой (мне то есть). Ножки стульев тихо, едва касаясь облупленного лака на партах, поскрипывали, но ничтожно тихо, чтоб я не смог услышать совсем неожиданный звук – звук, с которым билась в окна и жужжала муха.

И наступила вечеринка, и я, как те самые школьники, вроде бдительные и серьезные, а вроде и такие дети, у которых праздник, позабыл и о мухе, и даже ненадолго о надвигающейся опасности дня, которого мы все так ждали. До дня зимнего солнцестояния, оставались считанные часы – вот-вот стрелка часов тикнет за полночь, и сутки ужаса, к которому готовься, не готовься, а он будет внезапным, наступят.

Я и представить не мог, что из мрачного обеднего зала, можно сделать такое живописное уютное место. Тысячи свечей парили под потолком, балки которого были оплетены чем-то вечнозеленым и вьющимся. Два стола были сдвинуты к стенам по обе стороны зала, который казался непривычно огромным и просторным, когда был хорошо освещен и расчищен от громоздких доспехов по углам. Столы ломились – повариха превзошла саму себя. Правда, не до конца поняла суть слова «фуршет». Бабке сказали накрыть по-богатому, она и накрыла, последнюю часть инструкций прослушав.

Румяный хлеб и пирожки, соленья и сладости, сыры и ветчина, и эта очень странная очень сухая колбаса из непривычно жесткого мяса и кучи специй. Варенье и соусы в соусницах, больше похожих на хорошие салатницы. Чаши с ягодами – вот уж чем был богат остров. Рыба, сосиски и картошка, обязательно: жареная, вареная, печеная, любая вообще, главное – картошка. Все пахло чесноком, хорошо так, щедро, а венцом творения поварихи Магды были два огромных запеченных окорока, покручивающихся на подобии вертелов в конструкции, тяжелеющей в центре столов. Парящие в воздухе ножи сами по себе отрезали тонкие пласты сочного мяса, а кружащие бутылочки то и дело поливали мясо чем-то густым и пряным. И, конечно же, на столах были кувшины с вином. Не больше, чем обычно – в Дурмстранге это было как-то в меру принято. Но, скажем так, директор Харфанг, узнав, что пароль от кладовой с винными бочками хитрыми школьниками был угадан в преддверии вечеринки, ничего не стал делать с этой информацией. Не сказать, что все были с ним согласны.

– Не знаю, – с большим сомнением протянула Сигрид, оглядывая обедний зал и довольных студентов. – Такие вольности всю ночь... Как по мне, это уже не отвлечение внимание, а прямой призыв к оргии...

– Да ладно, какой оргии, – отмахнулся я. – Матиас же уже выпустился...

Древнее зло с острова никуда не делось, зато молодое покинуло землю, флюидами своими приворотными не благоухая по закоулкам общежитий и у женской бани.

И вечеринка началась, а мы даже немного на ней побыли, прежде чем убедиться в том, что никто не шастает за стенами, истину не вынюхивает, и вообще собака Саво никого не учуяла у леса. Тогда-то, покинув вечеринку в разгар первого танца, я направился прочь из замка, а директор Харфанг, последний покинувший теплые коридоры, широко взмахнув руками и вскинув посох, закрыл все выходы на замок.

Лучшим в ту ночь было ничего не трогать. Да вообще ничего не трогать – это лучший совет для многих ситуаций.

Даже отшельник Саво, предварительно накормив всех коз и кур, решил провести сутки вдали от капища, не провоцируя лесного бога даже самим фактом своего скромного существования на его земле. Он и его ушастая беспородная собака уже были за стенами цитадели к тому времени, как в холодный школьный двор спустился я вместе с большой тарелкой праздничного ужина для угрюмого Саво. Ушастая псина, недолго облаяв огромных лошадей в конюшне, притихла и, улегшись на ворох мешков, принялась грызть кость.

– А где некроманты? – полюбопытствовал я.

– В западной башне. Сами закрылись, решили не шутить. Черт знает, – пожал плечами Саво, зачерпнув хлебом густой соус. – Может что-то чувствуют.

Мимо нас, кутаясь в мантию, прошагала госпожа Сигрид. Синий кристалл над ее ладонью плавно покручивался, озаряя темноту неярким светом.

– А ты сам? – Саво повернул голову. – Чувствуешь что-то?

– Что?

А я и забыл, что дядька-конюх был первым из тех, кто уверовал в то, что я что-то знаю, и на остров попал неслучайно.

– Ну...

Я замялся.

Что я чувствовал? Да ничего я не чувствовал, кроме холода, неприятно щипающего кожу. Был ли это страх, в моих мыслях и оглядках? Нет. Вернее, не страх неизвестности. Я не боялся того, что в эту ночь или завтра, при свете дня, вылезет из леса, протиснувшись наверх из-под каменного диска. Я боялся, тревожился, скорей того, о чем мог знать, накручивая себя неделями в преддверии зимнего солнцестояния. Боялся того, что студенты Дурмстранга разнесут обедний зал, выясняя, кто с какой девчонкой потанцует медленный танец. Боялся, что первый вопрос съезда конфедерации к Дурмстрангу будет о некромантах-копателях, и пока Харфанг придумает, как бы ответить внятнее, чем «э-э-э...», объясняться придется мне, на моих-то птичьих правах. Боялся, что мне снова явится Селеста, подсказывая что-то, и направляя куда-то, над чем придется ломать голову и уверенность в том, что я не сошел с ума. Боялся, что где-то за океаном Матиас, выводов делать не умея, полезет этой ночью к жертвеннику. Боялся, что Джон Роквелл погибнет на могильнике. Я боялся стольких вещей, но они не были связаны ни с каменным диском языческого святилища в чаще северного леса, ни с разрытыми повсюду безымянными могилами.

Что я чувствовал? Холод и усталость. Ни порывов каких-то необъяснимых, ни большой беды, ни даже опасений очевидного – там, в лесу, была спокойная ночь. Но она только началась. Не помню, что мы обсуждали в то дежурство за стенами замка. Обсуждали ли что-то вообще, или как Сигрид расхаживали из стороны в сторону молча, хмуро. Лучшей идеей было вернуться в восточную башню и проспать еще одну ночь – так казалось мне. Но мы: я, Харфанг, Сигрид и Саво, чего-то ждали на улице. Слушали завывание ветра и шум прибрежных волн, скрип снега под ногами, треск веток и пыхтение из конюшен. Когда наступила полночь, а потом еще немного времени прошло, Харфанг отправился разгонять учеников в общежития – удачи ему, у молодежи только праздник начался.

– Слушайте, – протянул я, осыпая землю вокруг себя сигаретным пеплом. – А давайте тупо пойдем спать.

На меня обернулись.

– Ну а что? Вот мы стоим, мерзнем, чтобы что? Пиздец – не первый урок, его не проспишь. Если что-то и будет, нас это разбудит, а не разбудит... ну хер знает, проспим, целее будем, – вразумил я, стуча зубами. – А то стоим, бронхит ловим, соплей уже по три литра вышмыгали, и? Давайте встречать конец света сидя и в тепле. И с бутером, вообще в идеале. Ну прав я или нет?

Видимо, нет. Потому что никто с места не двинулся. Что-то высматривали за высокими стенами, Сигрид в карты глядела и с кристалла глаз не сводила. Молчали все, маятники слушали. Так мы простояли в ожидании конца всего до почти трех ночи, когда оказалось, что холод будет врагом поопаснее, чем ожидание возмездия языческого бога. Рук-ног уже не чувствовали, ресницы замерзли, а лица обветрилось докрасна, когда со мной согласился вернувшийся Харфанг, и погнал не в меру бдительных стражей Дурмстранга в восточную башню.

Отогревались долго. Одежда, как оказалось, вымокла насквозь и была тяжелой, а потому я едва доволок ноги до самого верха восточной башни. В горле неприятно саднило, а голова болела – простыл, как есть. Какой-то день был дурацкий, под стать вечеринке в том смысле, что ожидание грядущего часто было ярче и волнительной сущности того самого. Конечно, впереди были еще сутки опасности и мало ли что, но мы как-то так себя накрутили, что беду ожидали тотчас же, стоит стрелке часов тикнуть за полночь.

А за полночь ничего и не произошло.

Я думал о грани между бдительностью и паранойей, размешивая мед в горячем травяном чае. Все ожидали беды в ту ночь, но никто не смог даже предположить, что эту ночь мы просто можем проспать. Потому что это ночь. Потому что мы устали. Я, допивая горьковатый чай и предвкушая, как завтра буду хрипеть и температурить, ушел спать одним из последних, когда уже, кажется, светало. И, бросив взгляд в окно-бойницу, застыл, выронив чашку себе под ноги.

В маленьком окошке, где лес казался темным полотном, а еще темное, но уже чуть алеющее у горизонта рассветное небо казалось бескрайним и тяжелым, я увидел гиганта. Огромный, возвышающийся над верхушками сосен, он задевал небо ветвистыми рогами на косматой голове. Его борода тлела алеющими огоньками и рассыпалась позади шлейфом пепла, а длинные руки волочились, тяжело поднимались и оглаживали, чуть сгибая, деревья, словно невесомые колоски пшеницы. От шагов гиганта, медленных и широких, чуть дребезжали окна и покачивалась под потолком люстра. Маятники же, вредноскопы и прочая обережная утварь, расставленная в одной только общей комнате на каждом углу, оставались бесшумны и неподвижны.

Лесной гигант, вдруг остановившись и застыв громадным указателем в полотне припорошенного снегом леса, грузно повернулся. Длинные руки волочились тяжелым грузом, а косматая голова, развевая пепел и дым с тлеющих волос и бороды, повернулась. Гигант смотрел туда, где была восточная башня, далеко-далеко. Казалось, из окошка-бойницы он был не больше ладони.

Я, боясь пошевелиться, попытался позвать кого-то, но с губ сорвался только тихий беспомощный выдох. Лесной бог, повернувшись, расправил сутулые плечи, и замер. В повисшей тишине, в которой мы глядели друг на друга с двух концов острова, было слышно, как пропели свою трель первые ранние птицы. Даже ветер притих и волны затихли.

И бог, тяжело развернувшись, зашагал дальше. Куда-то вдаль, по своим делам, людей в них не посвящая, как те ни силились разгадать его коварный замысел в эту особую ночь и в этот особый день. Его гигантская фигура, возвышающаяся над островом маяком, в какой-то момент совсем исчезла, растворившись в густом тумане.

А наутро наступило утро. И все было спокойно тем первым в том году безоблачным морозно-солнечным зимним днем.

***

– А я говорил, надо пораньше приезжать, чтоб не опоздать, нет, уперлись, солнцестояние, – гнусавил я над ухом директора Харфанга. – Все, опоздали, щас развернут и отправят обратно.

Больше опозданий я ненавидел лишь суетливую спешку и неловкое ощущение, когда на тебя, опоздавшего, оборачиваются и осуждающе глядят всем миром. По правде говоря, не так уж мы и опоздали. Портал доставил нас до неизменного места съезда Международной Конфедерации Магов в то самое время, когда там начался настоящий дурдом.

В лобби отеля, в котором ничего не выдавало принадлежность этого здания к волшебному миру, кроме вспыхивающих каминов и парящего по воздуху багажа, было битком набито гостями и участниками съезда. Иностранцы, приветствуя друг друга, как старых знакомых, группками расхаживали то здесь, то там, у стойки администратора, где две молодые ведьмочки-сотрундицы не справлялись с потоком просьб и людей, отсутствовал элементарный порядок очереди. Все стояли как-то полукругом, толпой и наперебой требовали то багаж, то ключи, то расписание, то осыпали вопросами и уточнениями. Вроде и политики, ученые, меценаты – важнейшие же люди, а повадки, ей-богу, как у толпы маргиналов в Косом Переулке у распродажи на барахолке. Всем все надо, и надо немедленно, а организаторам съезда оставалось лишь посочувствовать. Несчастные волшебницы за стойкой умело скрывали нервный срыв за вежливыми полуулыбками.

– Здесь. Должны. Были. УЖЕ. Быть. ЧАШКИ!!! – цедила и вопила дурным голосом одна нервнобольная организаторша из Северного Содружества, по одному взгляду на которую было понятно – бедная женщина месяц работала, готовя Копенгаген к съезду конфедерации, и одиннадцать месяцев лечилась после этого в психбольнице.

Лора Дюрнхольм. Не знаю, почему я запомнил ее имя, но я ее даже боялся. И, вжавшись в стену с надеждой исчезнуть и честным взглядом, что это не моя рука только что загребла пару сувенирных шоколадок из коробки, проводил Лору обеспокоенным взглядом. Лора, очень странно передвигаясь на высоких каблуках то ли бегом, то ли таким странным очень широким шагом, взмыла вверх по лестнице. Улыбкой маньяка она продолжала одаривать всех, проходивших мимо волшебников.

– А так училась хорошо, – пробормотал директор Харфанг, глядя ей вслед.

Повсюду доносились обрывки разговоров на разных языках, и значок-переводчик на моей куртке опасно потрескивал, явно перегреваясь от напряжения. Не штурмуя стойку администратора и не вступая в бой за ключ от комнаты, я занял место поодаль, на ступеньках лестницы, и принялся тщательно оглядывать лобби.

Хаос и толпа у стойки администратора, группки старых знакомых то здесь, то там. Несколько волшебников за столиками чуть подальше, там, где за витой перегородкой бронзового цвета находилась еще одна стойка, только барная: очень длинная, полированная, и за ней не молодой волшебник выкладывал подобие рождественской ели из кофейных зерен и палочек корицы. Пролетали чемоданы, проезжали тележки, набитые багажом. Сновали меж толпы гостей помощники организаторов – они узнавались по алым галстукам на белых рубашках и неизменным планшетам в руках.

Издалека я увидел некоторых знакомых. Волшебников из Уагаду – того самого «вождя», каждый год со мной обнимающегося и дарившего странные колючие дыни, боялись и уважали всем съездом конфедерации. Узнал делегацию корейцев – на них были знакомые по прошлым съездам зеленые мантии с вышитыми на них языками пламенем. Безошибочно отыскал в толпе волшебников, представляющих Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс – узнал высокую и постаревшую Аврору Синистру, некогда преподававшую мне астрономию. Профессор Синистра была в компании незнакомой молодой ведьмы, одетой причудливо по моде прошлого века: на незнакомке была темная мантия и темно-бордовое платье с тугим корсетом на шнуровке. Обтянутая перчаткой рука дамы сняла с головы лихо надвинутую шляпку, и я увидел аккуратную прическу, заплетенную из поблескивающих рыжих волос. Молодая ведьма, на которую я глядел с пару секунду, выглядела как гостья из прошлого века. Она пожимала руки и улыбалась, и я услышал оклик, с которым ее поприветствовал кто-то из членов делегации:

– Профессор Тервиллигер!

Я, проводив ее взглядом, моргнул. Старшая дочь именитого английского лорда, Элизабет Тервиллигер, говорил кто-то давно, преподавала в Хогвартсе нумерологию. Удивительно, как она оказалась в делегации съезда конфедерации в этом году. Элизабет Тервиллигер была удивительно похожа на мою кузину Доминик – держите Скорпиуса, если он тоже почтит съезд своим присутствием. Элизабет Тервиллигер выглядела так, словно к истории ее появления на свет приложил руку... вернее, другую часть тела, какой-нибудь Уизли. Это было очевидно даже издалека.

Подумав о Тервиллигерах, я словно призвал черта, которого кликал. Из камина в лобби, вспыхнувшего зеленым пламенем, вышел глава семейства – сэр Генри. Он был немолод, но держался молодцом. Не обрюзг с годами, не утратил стойкость и осанку, и даже его поседевшие волосы не поредели. Лорд Тервиллигер вышел из камина и мгновенно пожал протянутые ему руки – важная персона, он здесь явно был как рыба в воде. Еще бы, кажется, он занимался в министерстве всем, что касалось международного магического сотрудничества.

Сэр Генри, пожав очередную руку, глядел вверх – не на роскошную люстру, и не на его багаж, вспорхнувший прочь. Я был уверен, что среди сотен волшебников, имен и чинов, он отыскал взглядом меня так же быстро, как его заметил я. Он изменился, я – нет. Лишь изменилось наше положение в тот миг. Четверть века назад это я глядел на него, наблюдающего за мной с лестницы, снизу вверх, когда ранним утром покидал спальню его жены в полной уверенности, что этот секрет останется тайной навсегда. Не помню, было ли мне тогда, в мои восемнадцать так паршиво, как на тот же короткий миг переглядки, когда мне было уже сорок пять.

Огонь за Тервиллигером снова вспыхнул, и лорд, обернувшись, протянул руку, галантно помогая выйти из камина еще одной молодой незнакомой волшебнице, наверняка младшей дочери. И мне стало совсем неловко – Марго Тервиллигер было около двадцати, кажется, и она была точной копией Луи Уизли. От медного цвета волос, овала лица и прямого носа, до чуть высокомерного взгляда, которым Марго скользнула по лобби. Как лорд Тервиллигер, видя своих дочерей, не похожих ни на него, ни даже на свою белокурую жену, справлялся с мыслями, фактом неоднократного предательства и слухами по всему министерству, при этом держась достойно и величественно – вот этого я не знал.

А вот и больше знакомых лиц! Я увидел отца, приветственно пожавшего руки лорду Тервиллигеру и его младшей дочери, чье цепкое рукопожатие походило на визитную карточку и предупреждение – у старого лорда подрастает достойная замена, она уже мысленно откусила от министерства лакомый кусочек и сюсюкаться с ней не получится.

– Посмотри на них, – негромко растягивая смешок, проговорил знакомый голос на втором этаже. – Тервиллигер расставил своих дочурок по самым выгодным позициям. Старшая – милая девочка, и ее первый съезд конфедерации случился не потому что она выдающийся нумеролог, а потому что она – очень выгодная невеста, которой ищут не менее выгодную партию.

– Омерзительно. Хоть кто-то в вашей расистской чистокровной шайке женился по любви?

– Генри Тервиллигер. Который рогоносец и подкаблучник. Ты не о том печешься, Грейнджер. Лучше думай не о высшей несправедливости, а том, как не вылететь со своего места, когда Тервиллигер и его младшая стервятница однажды окружат тебя в твоем собственном кабинете...

Серые глаза мистера Малфоя поймали мой косой взгляд стоявшего поодаль и совсем не подслушивающего. Мистер Малфой умолк и, ничем не выдав, что узнал во мне лучшего друга его сына, поспешил в лобби. Министр Грейнджер-Уизли, тоже повернув голову, кивнула.

Шум и суета в лобби постепенно стихали, а я не знал, сколько времени потратил на ожидание. Я потерял из виду Харфанга, давным-давно закрывшегося в номере, поздоровался бегло с сотней человек, не различая ни лиц, ни голосов, а взглядом то и дело проводил линию от каминов до дверей. Конечно, у меня не было ни списков и понимания, сколько человек вообще участвует на этом съезде, но я не увидел одного, главного, а потому липкое, холодящее спину нехорошее ощущение, с каждой минутой лишь усиливалось. Мимо по лестнице уже раз пять, толкая меня, пробежала нервнобольная Лора Дюрнхольм, в руках у которой болталось не менее двадцати подарочных пакетов из узорчатой плотной бумаги. Мимо прошло столько людей, и стольким я заглядывал в лица, что стоять без движения на месте, на этой лестнице казалось уже странным.

В какой-то момент мои пальцы рефлекторно сжали протянутое письмо, и я оглянулся на того, кто мне его вручил, запоздало – он, невысокий и прихрамывающий, уже вошел в лифт, и так же молча и не глядя, как мне, протянул конверт министру магии Франции, прежде, чем двери лифта закрылись.

Сложив прочитанное письмо обратно в конверт, который заложил за страницы блокнота и спрятал на дно рюкзака, я рухнул на застеленную кровать. И, не зажигая в комнате свет, уставился в темный потолок.

Странная штука. Критикуя и обвиняя весь мир в бездействии и каком-то наплевательском отношении к опасности, которая нависла с этими каменными кругами, культом и божественными замыслами, я был подавлен, когда из-за этой самой серьезности намерений и понимания ситуации, мистер Роквелл пропустил встречу на съезде конфедерации. Неловко было быть подавленным – я действительно понимал, почему так, но еще почему-то вдруг почувствовал себя одиноко. Как будто мне десять, и я заказал Санте на Рождество настоящего дракона, а получил под елку пижаму и носки.

И вообще какой-то съезд конфедерации в этом году был странным. Во-первых, он был сравнительно поздним – до Рождества обычно все вопросы решались, а делегации разъезжались. Интересно, как в этом году, попытаются обсудить все за два дня? Чтоб к Рождеству разъехаться и не омрачать праздник?

И я оказался близок к истине. Судя по расписанию, съезд конфедерации не должен был затянуться дольше, чем на два дня. Основной вектор обсуждения – Чемпионат мира по квиддичу. Ну и политика, международная торговля, транспорт, наука и образование тоже будут обсуждаться, но не так чтоб прям живо – двое суток на все.

– У меня такое ощущение, – протянул я вечером, когда мы с отцом ужинали, не дожидаясь, когда знаменитого Гарри Поттера снова будут приветствовать незнакомые волшебники. – Что съезд случился ради чемпионата мира.

Отпилив кусочек отбивной, папа согласно кивнул.

– В целом так и будет. Вообще со съездом в этом году не все чисто. В Содружестве случились какие-то неприятности, о которых они будут объясняться завтра. Поэтому съезд перенесли с пятнадцатого числа на аж двадцать второе.

Весь вечер я думал, ни с кем свои мысли не обсуждая. В экзаменационных списке экзаменационных вопросов для пятого курса есть в вопрос о причинах, предпосылках и вообще смысле создания Международной Конфедерации Магов. Я должен был оценивать ответ на этот вопрос баллами, но, если так задуматься, сам не знал, как ответить.

Огромный роскошный отель. Сувениры: именные кружки, блокнотики, шоколадки. Разнообразное меню, интересная программа досуга. Целый отдел министерства магии, под началом нервнобольной Лоры Дюрнхольм, занимался подготовкой этого важного мероприятия. В Копенгагене ежегодно собиралась тусовка множества волшебников, чтоб долго что-то обсуждать, но при этом миновать конкретные решения. Столько денег тратилось в ничто, в обхаживание и комфорт делегаций, столько заместителей и секретарей расплодил сам факт существования этой международной организации. Но толку?

Где была международная конфедерация и все ее влияние, когда Европу в начале прошлого века кошмарил великий темный волшебник Геллерт Грин-де-Вальд? Почему его преступления не закончились после первого же съезда и единогласного решения при первом же контакте с этим террористом пустить ему в лоб Убивающее проклятие? Не верите мне? Почитайте любой учебник истории магии. Гибли и пропадали люди, рушились министерства и стирались с лица земли целые поселения, а международное сообщество десять лет одним местом по скамьям елозило, обсуждая, что делать, куда экстрадировать и очень осуждая действия темного мага.

Где была международная конфедерация, когда в том же веке из обиженного полукровки вырос и дважды устроил миру чернейшие страницы истории лорд Волан-де-Морт? Почему вы не нашли эти крестражи раньше? Почему вы не отловили всех его союзников по признаку Черной метки? Че вы ждали, что мой папа подрастет, возмужает и все порешает?

Где международная конфедерация магов, когда средневековые порядки продолжают угнетать маглорожденных волшебников? Где все эти люди, когда где-то не так далеко от Копенгагена, как может показаться изначально, бушует и расширяет границы своих преступлений культ обезумевшего обскура? Где были все эти люди, когда в оставшиеся приспешники темных сил выбрали себе убежищем неприступный остров, на котором коптил небо Институт Дурмстранг? Где все они были, эти важные уважаемые люди, когда погибло столько учеников и учителей, оставшихся в истории пустой строчкой и безымянными могилами? Отмечали победу, радовались, что наконец-то все закончилось общими усилиями международного сообщества... ну и этот Гарри Поттер че-то там помог немного.

О чем говорить, если я который год присутствовал на этом съезде исключительно для того, чтоб встретиться с мракоборцем из МАКУСА. И не более. Судьба Дурмстранга не изменится ни от одной самой пламенной речи. Мир не раскроет глаза, даже если ему на этот съезд привезти инфернала и пойманную культистку с откровенным рассказом – пока беда не стучит конкретно в вашу дверь, вы считаете ее иллюзорной, преувеличенной. Примется ли решение? Нет. Найдется ли действительно правильное решение? Нет.

Я даже понял, с чем из года в год на съезд в Копенгаген приезжал мистер Роквелл. Не за решением и инструкциями, а выбить себе право делать то, что считает нужным, и чтоб ему в этом никто не мешал. И это было умно – максимум, который можно было выжать из сопереживающих и осуждающих древних стариков, которые решали, как молодым строить светлое будущее.

И где вообще шляется Скорпиус Малфой, когда его лучший друг созрел на международную революцию?

Разумеется, обо всем этом я думал в пик своей интеллектуальной активности – ночью, вместо того, чтоб спать в кой-то веки без языческого капища под окнами. Кровать была непривычно широкой, и я, привыкший к узкому и скрипучему спальному месту в своей комнате на самом верху восточной башни, долго не мог улечься, ворочаясь. Казалось, я едва успел задремать той ночью, как проснулся от того, что в коридоре шумели. Будто слоны бегали, честное слово, за стенкой – аж декоративная ваза на столике дрожала.

Выглянув в коридор, я тут же отпрянул, потому что мимо, что-то бегло буркнув на незнакомом языке, пробежал волшебник, застегивая поверх пижамы мантию. Какая-то непонятная суета вспыхнула в считанные минуты в отеле. Хлопали двери, бормотали здесь и там голоса, стучали шаги, а в лобби слышались громкие голоса и жаркие споры. Свесившись вниз, я поймал недоуменные взгляды таких же разбуженных и недоумевающих волшебников, которые выглядывали с лестницы у своих комнат. Сначала мне спросонья показалось, что в отеле случился пожар. Иначе что могло поздней ночью поднять на ноги и обеспокоить стольких людей?

Я спустился в лобби и с трудом отыскал в гуле и толпе едва не дравшихся за газеты волшебников отца. Тот, отмахиваясь от вопросов, сосредоточено читал американский «Золотой Рупор».

Волшебники живо что-то обсуждали. Некоторые нависли над стойкой администратора и требовали немедленно предоставить им обратные билеты. В самой гуще событий была делегация МАКУСА – я видел, как Айрис Эландер, на ходу читая письмо, спешно покидала отель. А почтенный колдун в бархатной пижаме, читая газету, серел и выглядел опешившей статуей, которую окружили беспокойные и любопытные люди.

– Что здесь такое? – протянул я.

– Вы что, еще не слышали? – неожиданно бросила мне незнакомая волшебница с сильным акцентом. – Салемский университет уничтожен...

В какой-то момент в гуще событий оказался и я.

– В смысле «пока нет точной информации»? Блядь, две газеты об этом пишут»!

– Хорошо, не с вами, с кем можно обсудить этот вопрос?

– Салем клялся и доказывал, что его защита – неприступна!

Растерянный колдун в бархатной пижаме, которого окружила толпа, был то ли ректором, то ли главой попечителей, то ли магистром, то ли главой соответствующего департамента из Вулворт-билдинг – не знаю. Но этот человек оказался тем, к кому в секунду полетели вопросы. И неспроста, как оказалось. Я уже позже понял, что знаменитый элитный Салемский университет был альма-матер для детей и внуков некоторых членов международного съезда. Вот откуда паника началась той ночью.

Колдун связно не мог ничего сказать – для него новость о катастрофе тоже была новостью, которую он еще не осознал до конца. Быстро поняв, что трясти его и задавать вопросы было бессмысленным, я ринулся прочь. И не обернувшись на оклик отца, мимо которого пронесся так быстро, что страницы завернутых газет затрепетали, будто от ветра, а свидетели этой не совсем обычной скорости с недоумением проводили меня, оказавшегося в секунду за дверями отеля, настороженными взглядами. Лицо обдул холодный ветер, но по крайней мере на улице было в разы тише, чем в лобби – лишь было слышно, как проезжали автомобили по дороге напротив.

Прижимая телефон к уху, я оглядывал город. Возвышающийся роскошный отель, невысокие здания рядом, ухоженную набережную, редких в поздний час прохожих. Город ускользал, мой взгляд будто не успевал за его ускоренной картинкой. Телефонный гудок заглушал звуки всего. Долгие телефонные гудки.

Я не помню, о чем пытался думать тогда, но помню, что думать не мог вообще – никогда в голове еще не было так пусто. Мир сжался до потерявшей краски ночи и монотонных телефонных гудков.

– Ал?

И мир сломался, когда бесконечные гудки сменились знакомым голосом. Я судорожно выдохнул сдавленный ужас в морозный воздух.

– Откуда ты звонишь? – полюбопытствовала Шелли, и я точно узнал ее голос. Ничем не примечательный, негромкий, но ее – неподдельный.

От того стало еще больше не по себе. Потому что там, в лобби отеля, меня сразила стойкая уверенность, что ее голос я больше не услышу никогда. Я никогда не волновался за Шелли: непроблемную, ответственную и спокойную. Но мысль о том, что она могла быть в Салеме в последние секунды его существования, мощно прошибла меня задолго до того, как я окинул взглядом газетный заголовок и нащупал в кармане телефон.

– Ал!

Ее звучный живой голос, прозвучавший в самое ухо, заставил вздрогнуть больше, чем когда рядом пронесся по дороге автомобиль. Все было хорошо. Но мощной волны облегчения, затопившей бы до головокружительного осознания этого, не случилось.

Я мог только искренне понадеяться, что придурок, решивший поиграть в богов у солнечных часов волшебного университета, получил по заслугам и на сессии утром первые мира сего не будут следующие десять лет обсуждать, что эта сука должна понести соответствующее, но гуманное наказание.

Спойлер: обсуждали. Сука, жизнь!