Глава 192

Оранжевый туман был таким едким, что, казалось, ссыхался постепенно помогающий дышать пузырь воздуха у рта и носа. Кожа ощущала покалывающий налет, глаза слезились, а руку, крепко сжимающую волшебную палочку, покрывала пыль – тоже оранжевая. Неустанно бормоча расчищающее воздух заклинание, легко убирающее дым и вонь, Эл раз за разом претерпевала неудачу. Расчищать получалось лишь пространство вокруг себя, и ненадолго: оранжевый туман, клубясь вокруг расчищенной бреши, так и норовил затянуть все сплошной пеленой обратно. Но даже этих вспышек заклинания и раз за разом затягивающихся проблесков обзора хватило, чтоб увидеть – защитного купола, растянутого над огромной территорией Салемского университета, уже не было.

Кое-где вспыхивали сигнальные искры. Эл крутилась и беспомощно топталась на дрожащей земле, раз за разом развеивая вокруг ядовитый туман и пытаясь оглядеться. Рядом с ней на земле лежал и походил на валун повержено похрюкивающий тролль. Еще рядом с ней были обломки высокой изгороди и ветки. В попытках оглядеться и понять, где все остальные, которых было в день зимнего солнцестояния в Салеме так много. Где вообще хоть что-то, ведь в этом густом тумане были видны лишь смазанные очертания – так главный корпус университета возвышался прямо над Эл и казался так близко, что до него можно было дотянуться рукой, но в попытках оглядеться не было видно ничего.

И вдруг Эл почувствовала плечом такой силы толчок, что не устояла на ногах. В густом оранжевом зареве она видела человеческий силуэт, который так же растеряно и в панике, как и она сама, рыскал в непроглядном тумане в поисках выхода отсюда. Его руки ощупывали будто невидимую стену, а нога больно отдавила, наступив впопыхах, ладонь Эл. Эл успела сжать ускользающий край мантии. Он был из невесомого и прохладного материала, похожего на дорогой шелк, вот только если настоящий, пусть и самый дорого шелк, мог сделать пальцы, которые накрыл, совершенно невидимыми.

Как и предрекал мистер Сойер, наемники-Тени попытаются сбежать при первой же опасности. Резко дернув подол мантии на себя, Эл свалила наемника с ног, и едва успела перекатиться в сторону, когда кулак, едва не задев скулу, ударил в землю.

– Дай мне свою палочку! – вопил наемник, обезумевший от страха. Кажется, к такому наемников не готовили.

Он больно сжав запястья Эл, попытался выкрутить из крепко сжатой руки палочку из бузины.

– Мне нужна твоя палочка! Отдай, дура, хуже будет!

Его руки дрожали, но от того ничуть не слабо пытались разжать пальцы Эл. Ударом ноги попытавшись сбросить с себя грузное тело, Эл крепко сжала выскальзывающую из ее рук палочку. Наемник, пыхтя, навалился сильнее, пригвоздив Эл к земле, палочка из бузины, ничтожно тоненькая, казалось, вот-вот треснет, но вдруг наемника оттеснило назад крепкой палицей волшебного посоха. Рука на мантии Тени сжалась, и вдруг раздался омерзительно чавкающий звук, с которым очень широко раскрылся острозубый рот. На лицо зажмурившейся и отползшей назад Эл брызнули теплые капли, а в зареве густого оранжевого тумана силуэт двух будто сросшихся фигур казался ужасающе огромным, нависшим над нею. Казалось, время потеряло отсчет, ведь от едкого тумана снова закружилась голова и размыло очертания вокруг, прежде, чем Эл, вздрогнув четко увидела перед собой протянутую руку. За которую, ни на миг не поддавшись сомнениям, крепко схватилась.

– Спасибо.

Матиас рывком поставил ее, пошатнувшуюся на ноги. И попытался сомкнуть губы и скрыть хищный рот, исказивший его красивое лицо ужасающим оскалом до самих скул. Эл сразу поняла, что его лицо было в крови, но не сразу – что с него исчез пузырь воздуха. Матиас выпрямился в густом оранжевом тумане и сделал глубокий вдох.

– Нужно найти Сойера, – Эл снова расчистила клочок пространства от ядовитого тумана. – Он что-нибудь...

Придумает, хотела сказать она, как вдруг память подкинула последнее, что она видела перед тем, как Салем оглушил взрыв. Это был Сойер, недоуменно уставившийся на первого унюхавшего что-то не то мальчишку. Сойер стоял к эпицентру взрыва ближе всех – пакет с ядовитым зельем упал буквально за его спиной.

Осознание того, что большинство тех, кто был в Салеме, могло быть мертво, пришло запоздало – когда Эл сумела отыскать Сойера. У нее подкосились ноги – мистер Сойер был мертв. Его большое сильное тело, прислоненное к казалось покореженным и обугленным, а голова, неестественно пригнутая к плечу, казалось, держалась на клочке мышц

– Не трогай его! – крикнула Эл, отвернувшись.

Но Матиас, опустившись на корточки рядом с ним, медленно прижал голову к безжизненной груди старого ликвидатора проклятий.

– Уйди!

Казалось, голова Сойера оторвется на этом ничтожном клочке плоти от любого прикосновения.

– Капитан, – глухо прошептал Матиас, обернувшись. – Ты охренеешь, но он живой.

– Нет, – качала головой Эл.

– Я слышу его сердце. Дай руку.

– Нет!

– Дай сюда руку.

Сжав ее ладонь, Матиас дернул Эл вперед, чтоб та сама ощутила, как в широкой груди обманчиво безжизненного тела невесть почему до сих пор бьется здоровое сильное сердце, но вдруг принюхался к ее запястью. И перевел взгляд на Сойера. Черные глаза расширились в искреннем недоумении.

– Он такой же, как ты, – прошептал Матиас. – Он не пахнет человеком. Ничем не пахнет...

И выпустил руку Эл.

– Да кто вы такие?

Эл пораженно приоткрыла рот.

– Я не... – лишь смогла выдавить из себя.

И не соврала. Она ничего не знала о Сойере, кроме того, что он был когда-то преступником и всегда хорошим человеком. Как ничего не знала и о себе – она была Эл, просто Эл, никогда ни со Смертью, ни с богами ни в какие игры не играющая. Это ядовитый туман, в нем все дело. В нем терялись очертания и фигуры, ориентиры и мысли, в нем даже казалось... да, казалось, этого не могло быть на самом деле, как почти оторванная голова Сойера сама по себе двигалась в нормальное положение, укрепляясь на плоти, будто спешно зашиваемой обратно.

Эл вдруг поняла, что она ни сегодня, ни вообще, ни когда-либо не была воином. Потому что ей было страшно. Ее мутило. Она вдруг, как те наемники-Тени захотела сбежать из этого оранжевого ада, и не глядеть, об чье тело споткнулась при побеге. Эл даже видела дорогу – в двадцати, если не меньше, шагах был выход. От него – еще немного до музея ведьм, и можно трансгрессировать прочь, когда позади окажутся чары, запрещающие трансгрессию на территории кампуса.

Но когда земля в очередной раз загрохотала, и на ней было слышно как задребезжали обломки изгороди, Эл, чувствуя коленями эту дрожь, вдруг обернулась назад.

– Лейси.

В этом рассеянном гуле она совершенно забыла о том, что этот конченый придурок, кажется, разбудил древнее божество. Вскочив на ноги и покосившись, когда земля задрожала снова, Эл в очередной раз расчистила около себя оранжевый туман и огляделась.

– Твою мать. – И впервые увидела в этом мареве главный корпус Салемского университета, похожего на великолепный древний собор. В котором сейчас проходили экзамены.

Эл готова была поклясться, что прежде чем оранжевый туман снова сомкнулся вокруг бреши, она увидела в окнах главного корпуса в ужасе наблюдающих за всем происходящим студентов и профессоров.

– Вэйланд!

Вокруг слышались голоса и тихие стоны. Рывком помогая вставать всем, кто пытался это сделать, и не глядя ни в лица, ни себе под ноги, Эл прорывалась вперед. Расчищая воздух и оглядываясь в короткий миг, Эл замечала, что туман не просто ядовит – он хитроумно запутывал. Она готова была поклясться, что шагала в сторону главного корпуса, но оказывалась всякий раз от него поодаль и в другой стороне, будто не уверенно рвалась вперед сквозь оранжевую завесу, а топталась на месте. Наконец она увидела высокую фигуру, к которой бросилась бегом, вытянув руку, чтоб как ловец долгожданный снитч.

– Вэйланд, – сжав руку на перепачканном пылью пальто, выдохнула Эл, развернув фигуру к себе.

Оранжевый туман снова ненадолго рассеялся, когда заклинание снова очистило воздух вокруг. Лейси, тяжело дыша в своем тяжелом респираторе, отпихнул Эл, как назойливую собачонку, и снова склонился над тем, что осталось от солнечных часов Салема. От солнечных часов осталась глубокая пропасть, из черной бездны которой что-то дышало. Что-то возилось, двигалось.

– Вэйланд, – позвала Эл одними губами. – Отойди оттуда.

Потому что там что-то было. Оно волновало землю. От него, из этой бездны на месте старого почитаемого памятника, исходило мелкое дребезжание. От него тянуло гнилью, землей, страхом – Эл не могла заставить себя ступить ближе, лишь тянула руку навстречу, но идиот Лейси, непонятно что сотворив с остатками своего рассудка, стоял на краю этой бездны, глядел в нее и позвал робко:

– Эй...

Казалось, при том, что он создал этот туман, придумал план и цель себе, он не понимал что натворил. То ли все это казалось ему, его больному воображению, каким-то развлечением, то ли Лейси был бесстрашным до отсутствия в нем инстинкта самосохранения. Он заглядывал в обитель разбуженного им бога, как норку, что посмотреть, там зверек или нет.

Лейси присел на корточки и, подхватив с земли камень, бросил его в бездну. Эл пришла в себя, когда вслед за камнем Лейси, подтянув к краю пропасти заклинанием, попытался сбросить вниз чье-то тело. Успев его обезоружить и поймав вспорхнувшую к ней палочку, Эл вдруг поняла – она не знает, что делать с этим идиотом. Его нельзя судить, его и не выйдет судить – как не вышло за нунду, корабль-призрак «Оранг-Медан», за розовый опиум и отравление сенатора. Не успеют развеять туман и оказать помощь пострадавшим, проститься с погибшими, как Лейси уже забудет, что натворил. Он отправится домой, страдать и курить, и все это для него – такая же хотелка, шалость, вышедшая из-под контроля. Ему просто интересно, а не врали ли в газетах.

– Почему ничего не происходит? – Лейси топтался на месте у края бездны и глядел по сторонам, будто ожидая подсказки. – Что такое?

– Что ты пожелал? – спросила Эл, медленно сделав шаг вперед.

Лейси обернулся на нее.

– Ты разбудил бога, чтоб загадать желание. Какое? – Эл снова приблизилась, мирно подняв руки вверх. – Что можно пожелать такого, чего тебе не исполнят твои помощники?

«Говори, говори с ним», – билось в голове.

Но вдруг голос Эл сел, когда она снова расчистила туман над собой и увидела, как огромная серовато-белая рука с черными острыми ногтями, обломанными и в запекшейся крови, вытянулась из бездны и, опустившись на землю, оставила на ней новые борозды.

– Вэйланд, – одними губами прошептала Эл. – Не двигайся.

Огромный мизинец был рядом с его ногой, ковыряя острым ногтем землю. Лейси, повернув голову, закричал и отшатнулся. Он, не устояв на ногах у края бездны, рухнул вниз, и за секунду до того, как он сорвался, Эл вдруг поняла, что не предпримет абсолютно ничего, чтоб этому помешать.

Крик Лейси быстро стих на одной ноте. Вторая рука, такая же огромная, сжимая Лейси в охапке, как пойманного мотылька, бережно вынырнула из бездны и бережно выпустила зельевара на землю. Эл, не сводя глаз с того, что поднималось из-под земли, чувствовала, что если она сейчас шагнет назад, ее ватные ноги подогнутся, и она упадет. Похожий на воющий в ущелье ветер выдох развеял туман вокруг, отгоняя его прочь, и то, что сделало этот выдох, тяжело выбралось из своей подземной тюрьмы и расправило подпирающие тяжелые черные облака плечи.

Гигантское существо было женщиной. У нее были очертания женского тела, отсутствующее выражение на остром лице с горящими желтыми глазами, и очень длинные густые волосы, похожие на дикую смесь спутанных нитей, веревок, корней, птичьих перьев и поблескивающих подвесок. Перепачканный землей рот тяжело выдыхал хрипы, разрывая прочные нити, которыми были плотно сшиты губы. Желтые глаза с такими же сшитыми веками, пытались моргать. На запястьях тяжелели кандалы с обрывками цепей, каждое звено которой размером было с автомобиль, не меньше. Существо тяжело вылезало из подземной бездны, опираясь на руки и грохоча цепями. Оно тянуло за собой нижнюю часть туловища, которое, показавшись, представляло собой кольца длинного змеиного хвоста.

Эл пятилась назад, боясь выдохнуть. Она не видела ни тумана вокруг, ни силуэтов кампуса, ни людей – она, до боли в слезившихся глазах смотрел вверх на бога перед собой. Бог – измученная плененная женщина-змея, грохоча кандалами, карабкалась из бездны. Ее рот выдыхал хрипы, и, разорвав последние стежки на губах, широко раскрылся в громком крике, эхом прокатившемся по городу. Желтые глаза моргнули, а рука сделала хватающее движение около едва успевшей отскочить Эл. Эл «проснулась».

– Бежим! – и заорала для всех, кто в этом оранжевом тумане ее слышал прежде, чем руки богини сомкнулись над ее головой.

В густом тумане без видимости и ориентиров, Эл слепо бежала, что есть сил. Вперед и рядом она слышала еще людей – те тоже бежали, оглядываясь и стреляя в никуда заклинаниями. Огромная тень нависла над ними, и Эл, повалив кого-то совсем рядом с собой, кто сжал ее руку, едва успела откатиться и тут же подняться на ноги снова, когда тяжелые руки обрушились на них. Цепи от кандалов пропахали землю и подняли еще больше пыли, по содрогающейся землей скользил бег, воздух со свистом рассек очередной взмах, и вдруг под ногами исчезла опора. Вскрикнув, Эл вместе со всеми, кто был рядом, провалилась в глубокую расселину, появившуюся, когда вдруг под ногами треснула и разошлась трещиной земля. Прямо над ними, едва успевшими закрыть головы руками и съежится, обрушилась гигантская рука. И медленно, тяжело поднявшись, заскребла обломанными ногтями землю.

В канаве Эл разглядела лица.

– Даг, – прошептала Эл, едва узнав напарника. Его лицо было перепачкано кровью и землей.

Крепко обняв ее, Даггер твердо на ногах не стоял. Эл, прижав ладонь к его голове, увидела, что пальцы быстро окрасились кровью.

– Я тебя потерял, когда шел со смены в палатку. Что это было?

Эл прижала палец к губам, уставившись вверх над собой. Над канавой проползал огромный змеиный хвост. Богиня, потеряв из виду мелкие цели, за которыми, как за тараканами, погналась в желании прихлопнуть одним махом, тяжело разворачивалась. Кончик ее змеиного хвоста скользнул в канаву и исчез.

Заглядывая в лица и узнавая их, Эл тяжело дышала. Многие были грязными и перепачканными оранжевой пылью, многие были в крови. Слушая подобие тишины, в которой был слышен хрип и звук, с которым змеиное тело богини ползло, а тяжелые руки отбрасывали препятствия, как хлам, Эл зажмурилась. Над канавой пролетел тролль, отшвырнутый с дороги, как уродливая игрушка. Кости тролля громко хрустнули, когда он приземлился, и его нога повисла на краю канавы.

Канава была глубокой, а ее края из размокшей земли капали вниз грязью. Напарник, подсадив Эл, пошатывался, а Эл, цепляясь руками за ремни на жилетке тролля, подтягивалась, чтоб вылезти поскорее и оглядеться. Не успела она вылезти и уверенно выпрямиться, а не ожидать, что сейчас вместе с тяжелым троллем съедет обратно вниз, как взгляд застыл, уставившись на то, что спасло их от наверняка бы размазавшего по земле удара богини. Это был мистер Сойер – он, сгребая ворох уцелевших карт ликвидатора, наколдовал им спасительный ров прежде, чем его собственная голова оказалась полностью возвращенной в «нормальное» положение». Его голова, залитая кровью, была криво отклонена, а шея казалась разрубленной. Грудь вздымалась от жадных вдохов, как от долгого бега, вывернутая нога выпрямилась и согнулась в колене, сухие губы нашептывали что-то, закручивая рукой плавный водоворот над картой. Оранжевый туман рассеивался, разрывая свою сплошную непроглядную пелену.

Не отрываясь от чар, Сойер толкнул плечом свою наполовину оторванную голову, прижатую безвольно ухом к воротнику. Голова встала на место, отклонилась снова и, Сойер, размяв шею, встретил взгляд Эл и ободряюще продемонстрировал ей большой палец.

Мистер Сойер, встретив взгляд, продемонстрировал Эл большой палец. У Эл темнело в глазах – она съезжала в обморок от ужаса, точно как в их первую встречу. Но то, что обморок откладывается до лучших времен, Эл поняла, когда вдруг над головами мракоборцев прозвучал свист огромного змеиного хвоста. Этот хвост, похожий на гибкое тело гигантского удава, вдруг вздыбился и исполинским кнутом обрушился на здание главного корпуса университета.

Немногочисленные уцелевшие витражи рассыпались. Обломанные шпили рухнули вниз. Густая каменная пыль закрывала обзор и мешала дышать, звук удара бился в гудящей голове отголоском. Эл, обернувшись, увидела, что здание, некогда похожее на величественный собор, было похоже на песочный замок, которому детской лопаткой снесли верхушку.

Гибкое тело женщины-змеи снова развернулось. Вскинув скованные кандалами руки, она разъяренно занесла их над зданием, доходившем ей едва ли до груди, как вдруг вокруг Салемского университета, будто лентой преграждая путь богине, вспыхнула сияющая белая линия. Ладони богини попытались нанести удар, но белая линия лишь прогнулась, повторяя контур рук, но близко не подпустила к университету. А у огромной головы богини, вокруг которой развевались ее длинные, похожие на дьявольские силки волосы, в небе мелькала крохотная, как мошка, точка, которая, стоило глянуть в бинокль, оказалась...

– Да ты сумасшедший, – хрипло прошептал мистер Сойер в священном ужасе, наблюдая за тем, как у уха богини на метле парил Матиас, одной рукой сжимая древко, а над раскрытой ладонью другой удерживал сияющий и мелко вибрирующий синий кристалл.

Богиня снова замахнулась змеиным хвостом, и тяжело обрушила его туда, куда защитные чары не доходили. Казалось, землю переворачивали – спешившие в здание главного корпуса мракоборцы попадали, уклоняясь от каменных глыб, на которые рассыпалось одно из общежитий. Эл не помнила, кто отдал приказ, отдал ли вообще кто-то или в тот момент всех осенила одна-единственная мысль – вытаскивать из университета студентов, для которых экзамен, на этот раз точно, уже закончен.

«Не вижу уважительной причины, милочка, закройте дверь с той стороны» – прозвучал в голове Эл скрипучий голос магистра Миттернахт, как несмешной анекдот.

Сияющий белый щит у главного корпуса тускнел на глазах. Пальцы богини, скрежетавшие ногтями о каменные стены, вырвали из здания башню. Вниз сыпался каменный дождь из обломков. Вспыхивали чьи-то бесполезные заклинания, которые не оставляли на теле женщины-змеи ни следа. Тяжело вздымались огромные, скованные цепями руки, нанося очередной удар, но Эл даже забыла пригнуться – он вдруг почувствовала, что Салем, земля, все вокруг... горит.

Будто защитным куполом все вокруг затянуло сплошной пеленой громко потрескивающего огня. Вокруг бушевало пламя, его высокие языки тянулись, вспыхивая, все выше и выше, как стремившаяся к небу стена. И вдруг пламя склубилось, вытянулось, обретая очертания огромной человеческой фигуры, вспыхнувшей перед разъяренной богиней. Огненные руки крепко сжали скованные цепями запястья, когда богиня приготовилась ударить по главному корпусу снова.

Два гиганта, подпирающих небосвод головами, сцепились, упершись друг в друга лбами. Пламя полыхало – горящая фигура имела очертания человека. Цепи на запястьях женщины-змеи накалились докрасна, богиня кричала и извивалась, суча хвостом так, что тот грохотал об землю и безжалостным кнутом сносил все вокруг.

Эл не оглядывалась и не смотрела вверх. Она бросилась в то, что осталось от Салемского университета. Его холл дрожал, парадная лестница ходила ходуном. Колонны трещали и гнулись, как веточки. На стенах беспокойно метались портреты, вниз сыпалась и опадала кусками штукатурка. Было видно небо сквозь снесенные богиней верхние этажи.

«Есть протокол, мы его обсуждали с Салемом», – твердила про себя Эл. – «В случае опасности все должны немедленно покинуть кампус порталами»

Накануне они даже заготовили порталы. Все должно было получится, и Эл, бегом добравшись по шатающейся лестнице наверх, летела стремглав в аудиторию, где, согласно спискам магистра Миттернахт, проходил экзамен. Там уже должно было быть пусто. Надо было просто проверить пустую аудиторию...

Черта с два, там пусто, чертов Салемский университет! Руки Эл скомкали карту ликвидатора, показывающую, что рядом с ней, только рядом с ней, мигало четыре красные точки.

Удар хлесткого змеиного хвоста отсек часть стены, как нож мягкий кусочек торта. Вниз камнем осыпался амфитеатр сидений. Острая крыша башенки рухнула следом. Эл, прижимаясь к дрожавшей стене, по которой к обломанному козырьку потолка пробегала трещина, задрала голову.

Тело богини извивалось над развалинами, толкаясь в схватке с огненной фигурой. Раскаленные цепи на ее кандалах вытянулись и оплетали огненные руки, толкающие ее прочь от здания университета. Богиня билась, резко разворачивалась и сучила хвостом. В очередной раз оттолкнутая назад, она резко взмыла вперед, потянув за собой огненную фигуру за оплетающие его руки цепи. Огненная фигура теснила ее, толкала и рывками отбрасывала прочь от главного корпуса, и Эл, пригнув голову, когда над ней в стену ударил обрывок цепи, свернула за угол и едва успела распахнуть двери, чтоб на один короткий миг увидеть магистра Миттернахт.

Старая ведьма спускалась со ступеней своей пустой аудитории, никуда не спеша и ни от кого не убегая.

– Ах, это опять вы, милочка. – Магистр повернула голову.

Но тут же исчезла из виду, когда классная комната вместе с больше частью этажа обвалилась и рухнула вниз. От этажа остался коридор и хлипко оттягивающая его влево часть очередной аудитории. Точки на карте, которые были рядом, погасли, и Эл недоуменно огляделась.

Все вокруг горело и было разрушено, и она снова осталась одна. Опора под ногами тряслась и сыпалась, подгоняя бежать по обломкам лестницы. Салем рассыпался над ней, под ней, вокруг нее, и Эл, зажмурившись, прыгнула вперед, надеясь животом упасть на тот край ступеней, что ускользал от нее, когда парадная лестница треснула и рассыпалась. Вдруг ее, невесомую и мысленно упавшую в разлом, едва успело подхватить что-то гигантское и горячее, обжегшее моментально, но быстро опустившее на дрожащую землю. Эл, открыв глаза и бросившись бежать дальше к миганию красных точек на сгорающей в ее руках карте ликвидатора, не знала, показалось ей или нет, что вокруг нее разжался и вновь вспыхнул огнем обугленный дочерна огромный палец.

Первое, что она успела увидеть, прежде чем прижалась к обломку камня в попытке спастись от битвы двух гигантов, это чудо. С которым ее напарник Даггер едва успел задержать в воздухе груду тяжелых камней, на которые взорвался рядом с ним, остатками отряда и двумя пригибающими головы студентами первый этаж университета.

– Еще восемь красных точек! – крикнула Эл мракоборцам что есть сил, но карта ликвидатора уже рассыпалась пеплом в ее руках. – Там! Обсерватория!

От отряда ее отделяли горы руин, с которыми обвалился главный корпус, и вряд ли Даггер услышал ее крик. Вместо этого он закричал сам, но Эл раньше увидела, как над ней козырьком нависает стремительно приближающая тень. Не глядя вверх, ведь и без того в тени различались очертания гигантской ладони, Эл бросилась наутек по подпрыгивающей от дрожи земле под ногами.

И, упав вперед, едва откатилась от гигантской ладони, хлопнувшей оземь так, что потерявшая равновесие Эл подпрыгнула на дрогнувшей земле, как на батуте. Вдруг громко засвистело что-то, стремительно приближающееся. Это Матиас, лихо развернув метлу в крутое пике, едва ли не у самой земли замахнулся явно позаимствованной там же, откуда и чужая метла, битой. Он с силой послал резвый мяч-бладжер вверх, в искаженное яростью лицо богини-змеи. Бладжер был ничтожно мал, но богиня взревела и отшатнулась, когда он прицельно угодил ей прямиком в распахнутый желтый глаз.

Под рев, от которого по Салему пронеслось раскатистое эхо, Эл схватилась за крепкую руку и вмиг оказалась на узком древке вновь взлетевшей вверх метлы.

– А дальше что? – кричала Эл, вцепившись в Матиаса мертвой хваткой, но все равно едва не сползая с метлы.

Метла на такой скорости облетала кампус по кругу, то ныряя вниз, то взмывая вверх, что Эл крепко зажмурилась и не могла смотреть по сторонам. По щекам хлестал ледяной воздух, в ушах свистел ветер, а разъяренная, но уже одноглазая богиня, и думать забыв про крушение и хаос, махала руками словно в попытках сбить назойливую мелкую мошку.

– У-у-у, сука, сюда подошла! – Матиас вошел в раж и уже замахивался на богиню битой.

– Что ты делаешь?! – орала Эл, пытаясь выровнять метлу, потому что главный наездник разжал на древке руки и вовсю дрался не то с воздухом, не то пугал древнюю богиню могучими угрозами сунуть ей биту под хвост.

И, мало того, летел прямо богине в лицо!

– Тебя спасаю, – бросил Матиас, обернувшись. И, спохватившись, сжал метлу.

– Спасибо. А дальше что?

– Пока хуй знает, но я в процессе. Спокойно, капитан, щас что-то будет.

Они снова резко вошли в пике, ускользая от пальцев богини.

– По мне неочевидно, но открою тайну, – признался Матиас, ободряюще. – Это я обычно спокойный и рассудительный, но, когда на адреналине, я – пиздец конченый...

– Никогда бы не подумала.

– Спокойно, капитан. Ну и это, – черные глаза скосили на Эл насмешливый взгляд. – Ты так не прижимайся, а то у меня кровь сверху вниз отливает, и вообще не те чакры подпитывает... Щас все запорем из-за твоих подкатов, соберись, Эл...

Эл хотела было столкнуть его с метлы прямо в разинутую пасть богини. Как вдруг огненная рука цепко сжала змеиный хвост и отшвырнула богиню прочь от руин. С высоты такой, что фигуры людей внизу казались крохотными муравьями, Эл видела, как кто-то добрался до музея ведьм и тут же исчез. Те спасшиеся из Салема, которым по каким-то причинам было не суждено воспользоваться заготовленными порталами сразу и на месте, мигом трансгрессировали, а впереди, за линией Маглоотталкивающих чар, у Салемского университета собралась толпа маглов. Эл чуть не застонала в голос, от досады крепче сжав кулак на куртке Матиаса. Маглы, глупые маглы, знать не знавшие ни про университет у себя под носом, недоумевали, откуда дым и что грохочет. Там, где была палатка мракоборцев, у сквера, была перекрыта дорога полицейскими машинами.

«Неужели маглы не видят?» – гадала Эл сокрушенно. – «Неужели не чувствуют?»

Крик женщины-змеи так громко разлетелся по округе, будто ответ на вопрос. Его было слышно, казалось, за чертой города.

Метла описала круг, и пошла на снижение у бездны каменного круга, где Эл, не дождавшись мягкой посадки, спрыгнула вниз и обернулась.

Салем рушился сам, будто богиня одним удачным ударом разбила его слабое место. Женщина-змея раскатисто кричала, билась в сжимающих ее плечи огненных руках, опутывала гиганта своими цепями и похожими на дьявольские силки волосами. Казалось, она уступала в силе необузданной стихии пламени – огненный гигант оттеснил ее от развалин главного корпуса, уже непохожего на древний собор.

Огненная голова, оттолкнув богиню, повернулась в сторону одной из немногочисленных уцелевших строений и вдруг застыла. Безглазое лицо, сотканное из пламени, приоткрыло рот. Рядом была Великая Обсерватория. Ее огромный стеклянный купол был покрыт трещинами, а за ним на помосте на битву гигантов и разруху глядела крохотная, но навязчиво-сладко пахнущая фигурка. А богиня-змея, вырвавшись из захвата обмякших огненных рук, резко вздыбилась и хлестко ударила по куполу обсерватории тяжелым хвостом. Великая Обсерватория Салема разбилась, как снежный шар – стеклянный купол крыши лопнул, стены рухнули, и от здания осталась лишь горстка руин, на которую дважды подряд опустился ударом тяжелый хвост, прежде чем на нем сомкнулись огненные руки.

Богиня закричала и забилась в агонии. Ее хвост чернел и рассыпался пеплом, обнажая ужасающего вида змеиный скелет со множеством тонким костей. Скелет гремел и ударялся о землю, хрустел под сильными пальцами огненного гиганта, сминающего богиню едва ли не в узел. Ее человеческая часть тела билась на земле, царапая руками землю и разбрасывая каменные глыбы. Раскатистый крик срывался на визг, обезумевшая богиня горела и пыталась выползти из захвата фигуры, которая казалась еще больше, еще мощнее, будто росла ввысь и вширь от крика поверженной богини. Исход казался предопределенным, но вдруг огненный гигант дрогнул и, рассыпавшись на искры и дым, исчез. Его исполинское тело просто опало, и женщина-змея измученно поползла в сторону своей подземной тюрьмы на месте солнечных часов, где и скрылась, нырнув, как в нору, грохоча по тоннелю бездны оголенными костями змеиного хвоста.

А скрытый густой завесой дыма гость, оглядев руины, выпрямился и, тяжело дыша, жадно попытался принюхаться к знакомому сладкому запаху. Которого уже не было.

– Шелли, – прошептал он, не веря, прежде чем дрожащая рука ощупала руины того, что осталось от Великой Обсерватории.

***

Гиганты исчезли, и кампус Салема, напоминающий выжженную пустошь, затих. Главный корпус, от которого осталось меньше половины, сыпался каменными обломками вниз. С грохотом обвалилась крыша общежитий, у которых тишину застала оглядывающая знаменитый старинный Салем покрытая пылью и копотью капитан Арден.

Пылали обугленные деревья. Вокруг были руины и виднелись тела – подняться, отряхнуться и бежать успели в отряде, защищающем Салем, не все. Мелко дрожала земля, а где-то из ее недр, будто прямо под ногами, звучал приглушенный вой. Грузные тела троллей горели и источали вонючий дым. На земле поблескивали в солнечных лучах бесцветные обрывки мантий-невидимок, больше всего похожих на застывшие полупрозрачной ледяной коркой лужицы.

Территория была огромной, казалось, скрытый от маглов кампус волшебного университета занимал треть города, не меньше. Эл видела вдали несколько фигур, которые так же, как она сама, стояли и оглядывались, видя, наконец, не мелькающими отрывками перед глазами, а целиком, панорамно, так сказать, что произошло здесь утром двадцать первого декабря.

Рядом сиял Патронус, принявший форму крупной пумы, но Эл не слышала, что он сказал. Она шагала вперед, не уверенная, в какой стороне были когда-то ворота. У нее под ногами, под подпрыгивающей кочками землей, извивался гигантский червь – это дула на ожоги и рыдала над увечьями змеиного хвоста растревоженная древняя богиня.

Салем казался пустым. Университет и город. Эл шагала прочь по тому, что от него оставалось, когда, задрав голову, увидела, что над пустошью снова тянется и смыкается поблескивающий защитный купол.

«Кажется», – подумала Эл, глядя перед собой. – «У нас большая проблема с маглами».

Проблема, по сравнению с тем, что случилось сегодняшним утром, была ничтожной. Но даже когда до наскоро восстановленной изгороди, оставалось еще прилично шагать, был слышен гул взволнованных голосов. Единственная из немногочисленных построек, что уцелела, был мрачный и зловещий Музей Ведьм – визитная карточка Салема. Его смотрители и два экскурсовода, крайне странно выглядевшие, видимо, от последствия мощного Конфундуса, что-то вяло объясняли полиции и зевакам о том.

– Это на той стройке что-то... баллон, да...

– Я думаю, это баллон.

Срочно, срочно нужна была помощь умельцев-стирателей памяти, потому что то, как наскоро, в перерывах между спасением выживших и поддерживанием маскировочных чар, попытались уладить ситуацию ликвидаторы проклятий, это было плохо. Они обнесли территорию высоким забором из всего, что попалось под руку, и заколдовали парочку маглов, которые рассеянно убеждали полицию уезжать, а зевак – разойтись. А когда это не возымело эффект, начали стрелять Конфундусом во всех, кто приближался к Музею Ведьм, за которым под видом вечной стройки был скрыт от непосвященных в таинства магии глаз Салемский университет. В итоге возле музея началось шествие неадекватных людей – слишком много Конфундуса, слишком много. И хоть они не лезли поглазеть, что там, но и совсем не думали расходиться.

На месте солнечных часов зияла в земле бездонная дыра. Из нее тянуло холодом и гнилью, и в темноте было слышно возню – Эл слишком ясно представила себе, как в узкой подземной темнице сплетается в кольца длинный хвост женщины-змеи.

Эл, приблизившись к краю ямы, глянула вниз, но, ничего там не увидев, выпрямилась. Затем ее взгляд скользнул вверх, когда вдруг послышался свист рассекающего воздух полета, и увидел в небе Матиаса, который снова оседлал метлу и понесся куда-то в сторону развалин – в совсем противоположную сторону от выхода. Проследив за ним, Эл снова повернулась к бездне перед собой, но вдруг увидела, что уже заглядывает в нее не одна. Напротив нее, по ту сторону бывших солнечных часов, кутаясь в мантию Тени поверх пальто, вниз глядел и нервно скрежетал зубами Лейси. Его голова парила в воздухе, а туловище, скрытое мантией-невидимкой, подрагивало – это было заметно.

– Это все? – шептал себе под длинный нос Лейси, не сводя глаз с темного дна бездны. – Эй...

Он поковырял носком ботинка землю у края.

– У меня есть еще просьбы...

– Эй, бастрад, – окликнула Эл глухо.

Лейси замер и медленно поднял голову, отрывая взгляд от бездны. Кажется, он даже не заметил, что ветром с его бледного и по-детски наивного лица сдуло капюшон мантии-невидимки. Его тонкие губы приоткрылись.

– Авада Кедавра, – произнесла Эл, и палочка воина выстрелила зеленым светом смертоносного проклятья прежде, чем, казалось, заклинание сорвалось с губ.

Тело, как безжизненная тряпичная кукла, упало в бездну, но прежде, чем Эл спохватилась, Лейси завис над подземной тьмой, и вниз сорвался лишь бесполезный респиратор. Обмякшее тело поплыло к краю. Кончики длинных белоснежных волос цепляли размокшую грязь, и Лейси, не рухнув в объятия богини очередной жертвой, мягко опустился поодаль солнечных часов. Бездна зарокотала, края ее потянулись в круг навстречу друг другу, земля вытягивалась и твердела, покрывалась плотными темными наростами и застывала, застилая подземную тюрьму новым каменным диском святилища. Богиня получила свою жертву, исполнила сделку и почти сумела сравнять это место с землей, но решила не продолжать, когда ее адепт-идиот, как это всегда бывает с теми, кто решил поиграть напоследок, проиграл игру в богов.

И святилище затихло. В тишине был слышен негромкий звон маятников. А Эл, слушая тихие шаги позади себя, подумала о том, что ее, возможно, не самый умный, но определенно один из самых необдуманных поступков возымел опасных свидетелей. Будут последствия, но это будет потом, и это такая мелочь, на самом деле. Эл с готовностью принять любую свою судьбу и любой приговор, бесстрастно обернулась.

На нее так же бесстрастно глядел мистер Сойер. Он прошел мимо и, остановившись у тела Лейси, тяжело присел на корточки и накрыл его мантией-невидимкой, низко надвинув ее глубокий капюшон на синюшно-бледное лицо мертвеца с остекленелыми светлыми глазами.

– Иди, Арден, – бросил мистер Сойер.

Эл открыла было рот.

– Арден, – но мистер Сойер обернулся, опустив на невидимый холмик трупа руку. Указательный палец, поблескивающий острым перстнем-когтем, оставил на нем царапину, из которой вверх потянулась струйка темного дыма. – Иди.

Его лихой зеленый глаз, чуть прищуренный от рассекающего его давнего шрама, подмигнул.

Эл, не оборачиваясь больше, зашагала прочь, лишь чувствуя, что дымом за ее спиной запахло сильнее. Но зашагала не к выходу, где было людно, а обратно к руинам, где было тихо, и где минутой ранее исчез, невесть куда развернув метлу, Матиас.

Его метлу и куртку она нашла у руин того, что осталось от Великой Обсерватории.

Покрытое копотью и красноватыми ожогами тело казалось изможденным больше, чем когда-либо. Оно заметно исхудало за одно лишь утро, будто с каждым тяжелым выдохом, вместе с которым изо рта вырывался дым, тело теряло силы. На сгорбленной спине было видно вереницу позвонков, а руки, тяжело упиравшиеся в гору каменных завалов, предательски дрожали. Черные следы клятвы, оплетающие тело, казались оковами, быстро и беспокойно меняющими свое местоположение. Черные следы вытягивались и скручивались, сжимая напряженные до вздутых вен руки судорогами. Тяжело дыша, гость встретил взгляд таких же черных и чуть раскосых глаз, как у него, но не прищуренных от усталости и боли, а, напротив, распахнутых в ужасе. Матиас, выдохнув изо рта не дым, потому что горел изнутри, а пар, потому что мерз, клацнул зубами и сомкнул предательски дрогнувшую челюсть, крепко сжал дрожащую на горячем камне руку, обвитую следами клятвы. Взгляды не моргали, разглядывая лица, непохожие друг на друга, и гость, тяжело выдохнув, снова зажмурился, прежде чем опять откинуть каменную глыбу там, где под завалами виднелся крохотный блеск припыленных розовых волос.

Камни летели и скрежетали обломками, когда вспорхнувший в вытянутую руку волшебный посох обратил завалы в горы каменной пыли. Руки, вытянув из нее невесомое и сероватое тело, бережно придержали безжизненно склонившуюся голову. И крепко обняли Шелли спустя четыре месяца обещания не видеть ее больше никогда, но ее руки не обняли покрытую черными следами клятву спину в ответ. Нос втянул запах волос на плохо прокрашенной макушке, но волосы не пахли ни краской, ни жизнью.

Вдруг черные глаза расширились, а руки выпустили Шелли, которая мягко упала в груду пыли. Пальцы сжали футболку Матиаса, за оттянутым воротом которой на груди виднелась и колыхалась подвеской о легкую ткань длинная цепочка.

– Запонка, – прошептал гость. – Запонка у тебя? Сейчас?

Матиас растерянно приоткрыл рот, обнажив торчавшие заостренные зубы, и вздрогнул, когда сильная рука рывком дернула цепочку с его шеи на себя. Красный камешек в нелепой вычурной запонке слабо блеснул – камень не был красивым, и походил скорей на мутную стекляшку, чем на драгоценный материал.

– Это просто запонка, – прошептал Матиас рассеянно.

– Ты думаешь, – задыхаясь, прошептал гость, продемонстрировав покачивающуюся на цепочке запонку. – Я получил укус инфернала за «просто запонку»? Отдал тебе «просто запонку»? Это – философский камень, придурок, и он все это время был у тебя на шее.

Матиас выронил посох.

– Философский камень? Ты отдал мне философский камень?! И не сказал об этом? Все это время у меня был философский камень? О Боже, – Матиас заморгал, так разнервничавшись, что прижал руку к горячему лбу. – А че такое философский камень?

Несмотря на то, что нет ситуаций, в которых глянуть на Матиаса, как на придурка, будет неуместным, гость воздержался. И, явно зная больше, но не зная достоверно что делать, прижал запонку к едва теплому лбу Шелли, который рассекала полоска счесанной докрасна кожи.

– Что ты делаешь?

– Я пытаюсь...

– Слушай, – выдохнул Матиас. – Мы должны кого-то позвать...

– Кого мы должны позвать? – прорычал гость, прижав обломок философского камня уже к груди Шелли.

– Кого-нибудь! Врачей...

– Каких врачей?! Она мертва.

– Блядь, кого-нибудь позвать! Что-нибудь сделать!

– Я и пытаюсь, заткнись! Заткнись, – выдавил гость сквозь стиснутые зубы.

Но единственное, что получилось из области чудес, так это превратить маленькие пуговицы на кофте Шелли в капли чистейшего золота. Гость, тяжело дыша, снова изменил местоположение запонки – вложил ее в безвольную маленькую руку и с силой сжал ладонь в кулак.

– Я понял! – ахнул Матиас. – Мы ее воскрешаем!

– Какой ты молодец, Господи, умничка, два года раздумий принесли плоды, – на одной ноте прошипел гость, похлопывая Шелли по бледным щекам.

Но лишь оставляя на них пальцами красноватые следы легких ожогов – чуда не происходило.

– А так можно? – не унимался Матиас, нависнув над Шелли со стороны головы.

– Не знаю. Пока не получается...

– А ты видел, как это делали раньше?

– Не видел.

– Но знаешь, что это сработает.

– Да знаю!

Гость обессиленно вздохнул и воззрился на Матиаса с предупреждением того, что агрессия – это совсем не та эмоция, в отличие от любви и заботы, которую он умеет хорошо скрывать.

– Может, – прошептал Матиас дрогнувшим голосом. – Может, мы должны помолиться?

– Может, ты уйдешь отсюда?

– Я ее не оставлю! Ни если у тебя получится, ни тем более, если нет!

– Ты, – произнес гость устало. – Сейчас упадешь в обморок.

– Не упаду.

– Ты уже глаза закатываешь.

Матиас послушно зарядил себе звонкую пощечину.

– Мне страшно.

– Мне тоже.

– Ну давай помолимся, хоть что-то должно быть под контролем!

Гость, прижимая обе руки к рукам Шелли, в которых с силой зажимал запонку, плюнул в сторону Матиаса огнем. И тут же зашелся хриплым кашлем и выплюнул следом за огнем какой-то мерзкий осклизлый комок. Комок поднялся на тонкие ножки и, встрепенувшись уродливым мокрым птенцом, принялся клевать рукав кофты.

– А может, – Матиаса осенило. – Надо чтоб она эту запонку проглотила?

– Малой, лучше молись. Молча, – не сводя с лица Шелли взгляда, проговорил гость.

Философский камень, из-за которого закрутилась такая спираль неприятностей, казался бесполезным. Но в один миг пальцы Шелли чуть дрогнули под ладонью гостя, тут же низко склонившегося к ее лицу и жадно вдыхающего запах, перебиваемый щекоткой каменной пыли и сладким зовом, который тянулся от нависшего рядом Матиаса.

Взгляды тревожно встретились, когда тонкий слух обоих уловил тихий удар сердца. Бледные губы приоткрылись и выдохнули, но тут же Шелли зашлась хриплым кашлем, выплевывая каменную пыль.

– А я тебе говорил, получится! Уйди нахуй, негативщик! – оттолкнув гостя, вскричал Матиас и рывком прижал к груди кашляющую и слепо утирающие глаза от пыли и земли Шелли. – Мы ее теряем, мы должны кого-то позвать... Бога позови, безбожник херов.

Шелли, задыхаясь, продолжала кашлять и содрогаться. Ее рука судорожно сжимала футболку Матиаса, а лицо, бледное и перепачканное пылью, выглянуло из-за его плеча на тяжелый, обдавший макушку жаром выдох. Повернув голову, Шелли дрогнула .

– Ща, погоди, не мерзни, – спохватился Матиас. – У меня там была куртка...

Он, выпустив Шелли, съехал с горы каменной пыли в которую превратил руины обсерватории. Бело-серая пыль взмыла облаком в воздух от резкого движения, но Шелли не зажмурилась, когда глаза снова защипало. Рука, шаря в поисках твердой опоры, чтоб подняться на затекшие и, кажется сплошь покрытые синяками под брюками ноги, нашарила тихо чирикнувший комочек.

– Воробушек. – Повернув голову, Шелли осторожно накрыла птицу ладонью.

– Рошель, – выдохнул гость в который раз. – Это не воробушек.

Он вымученно улыбнулся. Губы Шелли снова дрогнули. Она уперто, как и всегда, подняла птицу и прижала к груди, когда взгляд уцепил тяжелые золотые пуговицы на расшитой узорами кофточке. Гость, внимательно и осторожно наблюдая, помог Шелли подняться. И она, утопая в каменной пыли, огляделась. Даже в короткий миг смерти ее лицо не было таким безжизненно-пустым, как исказилось, когда Шелли Вейн увидела то, что осталось от ее Салема: цели, надежды и мечты.

Матиас, отряхивая куртку, глядел вслед капитану Арден, ставшей невольной свидетельницей того, что случилось на руинах Великой Обсерватории. Капитан Арден бежала прочь. Матиас не знал, что она успела увидеть и как долго безликой тенью наблюдала за ними.

Эл Арден не знала, как сложить в голове и жить с тем, что она увидела. Прошлое и будущее в этом сломанном времени не просто встретились вопреки всем законам – чертовой трижды проклятой запонке, из-за которой началось это ее великое приключение, никогда не было на том могильнике. Она все это время была у того, кому предстояло сломать Эл Арден жизнь.

***

Это был очень долгий день, утро которого никак не заканчивалось, как лишнее подтверждение тому, что время было сломано окончательно и бесповоротно. Эл никогда еще не чувствовала себя такой оторванной от реальности, в которой была вынуждена существовать и что-то еще делать. Эл была пустой измотанной оболочкой, которой не давали прохода. Все что-то хотели и спрашивали, но их не было ни слышно, ни понятно. Сливались краски вокруг и события в голове, образуя, что снаружи, что внутри, непонятное размытое месиво событий и образов, а потому Эл, долго разглядывая свои руки под струями горячего душа, решила все структурировать в голове попунктно. А после даже записала, отыскав клочок пергамента и карандаш. Пять лет спустя капитан Арден, найдет этот список в старых вещах за сутки до того, как отправится на верную смерть – тогда он заставит ее улыбнуться.

Первое в списке: сегодня она впервые потеряла некоторых из тех, с кем бок о бок проходила ее служба мракоборцем. Странная штука – Эл не была наивной, и всегда знала, что так может произойти однажды, но никогда не была к этому готова. Из того, что она знала, было известно, что в Салеме погибло пять ликвидаторов проклятий, а также двое мракоборцев, Андерсон и Кеннет, так и не успевшие понять, откуда появился этот удушливый оранжевый туман. У Смерти было изысканное чувство юмора, и она выбрала себе в тот день интересных жертв: рыжеволосый Андерсон очень скептически относился к теории богов под каменными кругами, а умник Кеннет и вовсе крайне редко участвовал в миссиях, ведь его зоной ответственности были судебные дела. Ни один, ни другой не были Эл близки, и она не понимала, можно ли назвать скорбью чувство пустоты, которое ее наполняло. Она представляла, что бы чувствовала, если бы потеряла в Салеме напарника, пыталась вспомнить, что почувствовала, на секунду поняв, что мистер Сойер был мертв. Ступор и страх, наверное, это было константой чувств, которых Эл могла выжать из себя, когда в графе опыта своей карьеры воочию познакомилась с потерей.

Второе в списке: сегодня она впервые убила человека, да еще и заклятьем, которое по легенде, разбивает душу, но пока не чувствовала ничего, кроме уверенности в своей правоте и удивления, насколько легко далось это решение. Эл думала, что она совестливая. Оказалось, что нет.

Третье: причина ее появления здесь, в чужом месте, в чужом времени, в чужом некогда доме ради поисков чертового осколка философского камня в запонке – все это изначально было херней. Они бы никогда не нашли ту запонку. И отец Эл, заваривший это все, не мог этого не знать – запонка была добыта его чудищем раньше, чем несмышленые девчонки успели оглядеться в новом дивном мире. И отца Эл, кажется, не волновала судьба артефакта, что стоил сломанного времени и сломанных судеб путешественниц, ведь запонка, которую все так искали, преспокойно провисела на шее того, кому уготовано было выбрать не ту сторону.

Эл молчала и замкнулась, обдумывая все. Все вокруг думали, что это шок или отравление теми парами, но Эл не была ни в шоке, ни отравлена. Все, о чем она могла думать, это о том, как над ней зло подшутили с этой запонкой.

Эл пыталась представить, какой бы была ее жизнь там, где она должна была быть. Она часто представляла себе эту утопию, но никогда еще с такой горечью.

Стажировка мракоборцем в Англии провалилась, не успев толком начаться. Эл была бы дома, и ее бы звали леди Бет. Скорей всего, она бы уже вышла замуж за кого-нибудь из оставшихся потомков «Священных двадцати семи». Она бы играла на фортепиано, баюкала хилого белобрысого наследника, читала книги и газеты, лишь по ним зная, какой вокруг творится конец света. Из ее окна не было бы видно ни инферналов, ни каменных кругов, а безмозглые подруги из благородного бомонда стали бы единственными, с кем было бы порассуждать, это все какие-то приколы с этим культом, или страшная реальность.

– Да ну нахуй, – Эл поежилась, как от ледяного сквозняка по спине, лишь представив перспективу стать благочестивой женой, счастливой мамой болезного солнышка и подружкой светских леди.

– Что «да ну нахуй», пей свое зелье, все уже проблевались по три круга и улеглись спать, одна ты сидишь, целителей напрягаешь...

И в той жизни не было бы мистера Роквелла, да. Слишком весомый аргумент в пользу неправильного времени.

Голос мистера Роквелла вывел из задумчивого ступора быстрее, чем из взболтанной бутылки шампанского вылетает пробка. Так Эл, завертев головой в поисках источника его голоса, огляделась по сторонам и сумела, наконец, понять, что произошло после Салема.

После Салема она и ее отряд оказались в больнице, которую, иронично, но раньше всех покинуть отпустили только мистера Сойера, от оторванной головы которого остался к вечеру лишь новый шрам на шее. Пострадавших было много, в том числе и студенты, которым не удалось выбраться порталами. Сломанные кости, ожоги и ушибы были сплошь и рядом, некоторые мракоборцы попали в отделение «тяжелых», так и не очнувшись от отравления оранжевым туманом. Эл была из тех немногочисленных, кому сильно повезло – раздевшись в душевой, она с удивлением не обнаружила на себе ни единого синяка. Впрочем, целители не были столь оптимистичны, и отказались отпускать ее раньше времени вместе с теми, кто был так же относительно бодр. Эл подумывала о заговоре «Уотерфорд-лейк», пока вскоре, и не одна она, не почувствовала такую усталость, что тяжело было даже лежать и моргать. Неизвестно, какими диагнозами одарили едва доволокших ноги до палат мракоборцев, но ночь предстояло провести в больнице, а также проглотить по безоару и пить очень много воды.

Если бы вечером Эл могла бы думать о чем-то, кроме размытых образов горячечного бреда, она бы наверняка думала о Лейси. О том, что убить его надо было раньше. Из-за одного придурка случилась трагедия, и самым минимальным ее последствием было ощущение во рту привкуса этого оранжевого дыма. Проглотить безоар, который являлся ценным и мощным противоядием от большинства ядов, оказалось той еще задачкой. Вдобавок, даже в лихорадке и не в себе, Эл была готова просвещать неуков:

– Безоар – это не камень. Не горная порода, – монотонно произнесла она, когда вместе с мракоборцами глядела на принесенное им противоядие. – Вы же знаете, да, что безоары – это комки из плотно свалянных волос или волокон растений, которые достают из разрезанного желудка еще теплого жвачного животного?

Взгляды, которые устремились на ее бледное лицо, не предвещали ничего хорошего.

Несмотря на неприятную текстуру и происхождение, о котором лучше было не думать, безоар оказался безвкусным. Он тяжело опустился в горле, чуть его оцарапав, но начал действовать моментально. Так Эл вскоре зашлась долгим хриплым кашлем, от которого думала, что задохнется, пока наконец не выплюнула в раковину большой сгусток слюны с прожилками того самого ненавистного оранжевого цвета.

В лихорадке и ознобе, в периодических засыпаниях и вскакиваниях, в двух теплых одеялах и с бутылкой воды проходила эта ночь.

– Я хочу понять одно, – произнес мистер Роквелл, который, казалось, пределов больницы ни разу за тот день не покинул. – Каким образом студентам в Салеме не хватило порталов, которых мы заранее создали с расчетом, что порталов будет больше, чем людей?

На эту загадку ответов не было. Мистер Роквелл устало опустился на стул в палате и закрыл лицо рукой. Казалось, за одни только сутки он постарел на двадцать лет – Эл готова была поклясться, что на его лице появилось три новых морщины просто за то время, что он заглядывал в палаты и проверял, что осталось от штаб-квартиры мракоборцев. Еще Эл думала, что мистер Роквелл нарочно не хочет покидать больницу: и дома, и уж тем более в Вулворт-билдинг его застанут последствия неудачной миссии. Смерть двоих мракоборцев и пяти ликвидаторов, пятеро погибших и трое раненых из студентов и профессоров Салема, уничтоженный университет, пробужденные боги, и все это на глазах у маглов. А еще Лейси. Эл пыталась представить, какие последствия несет его убийство, но до конца представить не смогла. Лейси защищало правительство.

Вдобавок, дежурство в резервации пикани тоже не прошло гладко. Мистер Роквелл и сам отделался больничным: часть его лица, и шею аж до правого плеча рассекал пять глубоких бороздок порезов, которые остро пахли зельем и постепенно светлели, затягиваясь. А два пальца и часть правой ладони были будто отсечены и крепились на месте темнеющего воспаленного стыка с раной тонкими металлическими скобами.

– Больно? – полюбопытствовала Эл, спохватившись, когда вертела и рассматривала рану, покручивая изувеченную руку уже несколько минут.

– Нет, – сказал мистер Роквелл, тоже глянув на ладонь. – Почти не чувствую, на самом деле. На скобах заживет быстро.

Эл недоуменно подняла взгляд.

– В смысле?

– Глубокие раны и если оторвало что-то, целители стягивают скобами. Они из какого-то особого металла, как-то заговоренные, пропитанные, не вникал. Под ними рана затягивается быстрее, а потом скобы поддевают кусачками, ломаю и вытягивают.

В лихорадке острого отравления Эл тогда показалось, что это – вершина инженерной мысли всего. Она несколько раз засыпала, потеряв в памяти тот момент, когда усталость брала верх, а глаза закрывались, но быстро просыпалась то от приступа кашля, разрывающего саднящее горло, то когда ее будила противная ведьма в униформе старшей колдоведьмы отделения, и гнала в женскую палату.

– В мое время, – подгоняя дрожащую от озноба капитана, которая в стене дверь найти могла не сразу. – Пристойные девушки такого себе не позволяли.

– А в мое время, – огрызнулась Эл, шлепая по коридору. – Тебя бы сбросили со скалы в младенчестве.

Женская палата находилась в конце коридора, и была светлее, но меньше. В ней было четыре огражденных ширмами кровати, две из которых были уже заняты зеленовато-бледными школьницами лет двенадцати, пренебрегшими техникой безопасности на уроке зелий. Девчонки тут же замерли, когда к ним подселили соседку с отравлением неопределенным веществом высокой степени токсичности, и долго пялились на Эл, когда та пыталась уснуть.

– А у вас есть позывной? – А еще девчонки, осмелев минут через двадцать, донимали вопросами.

– Нет, но у меня есть наследственный дворянский титул, – ответила Эл с самыми честными глазами.

И, вскоре поняв, что надо ретироваться от соседок, пока по простоте душевной и в состоянии больном не сболтнула детям всю подноготную своих секретов, вернулась в палату к парням. Когда в следующий раз в палату вернулся мистер Роквелл с упаковкой бутилированной воды, Эл услышала из первых уст, как зимнее солнцестояние прошло в резервации.

– ... каждые час-полтора мы ловили прорывающихся в резервацию людей разной степени вменяемости, – сообщил мистер Роквелл мрачно. – К рассвету у нас не осталось в Вулворт-билдинг свободных камер.

– Кто это были? От культа?

– Я скорей думаю, что эти чудаки к культу отношения не имеют. Скорей начитались газет и погнали загадывать желания к каменным кругам. – Мистер Роквелл облокотился на кафельную стену. – Культ появился сегодня после полудня. Я не мог отдать приказ разворачиваться и всем направляться в Салем, поэтому отправил к вам утром подмогу из пятерых. А к полудню к резервации начали лазать эти...

Он неопределенно клацнул пальцами.

– Женщины в черной слизи. Двоих отбили, одна где-то в окрестностях лазать будет до самого конца этого дня. В резервации остались дежурить Броуди и Мориарти, к ним только что подоспел Сойер, и я одной ногой здесь, другой там, поэтому говорить о том, что все закончилось, рано.

Мистер Роквелл глянул на часы.

– До полуночи, технически, расслабляться нельзя.

Мракоборцы слушали и невесело вздыхали.

– У нас ночь была, как штиль, – протянул мракоборец, вытянув на табуретку сломанную ногу. Его брови и ресницы на обожженном лице были опалены. – Не сказать, что легко, погодка не радовала, а еще Тени...

Вялые мракоборцы встрепенулись. Мистер Роквелл, выслушав наперебой рассказы о том, как наемники-невидимки устроили бойкот сначала скотским поведением, а потом – сбежали прежде, чем стихло эхо взрыва, качал головой.

– «Серые Тени» как охранная организация стали очень разрекламированы в стране после Великой Чистки двадцатых годов. Но по факту, это хорошая охрана для магазина в безопасном районе или дома на улице, где с малой долей вероятности может что-то случится, – произнес он. – В остальном их услуги – бесполезная трата денег.

О том, сколько пострадало, сколько погибло, и что делать теперь, они не говорили. Отчет мистер Роквелл сказал, что напишет сам, и отказался принести в палату сегодняшнюю газету.

– А я считаю, и готов за свое мнение отвечать хоть перед всем Капитолием, – произнес Даггер, закрутив на бутылке минеральной воды крышечку. – Что кроме террориста, который взрывчатку с токсичным газом кинул через забор, виновата еще и бабка.

– Какая бабка?

– Старая алхимичка, новый ректор, перед которой мы месяц с бубнами плясали.

– Миттернхат, – протянула Эл.

Даггер закивал. Его лицо от недовольства и презрения исказилось в гримасу. Сев удобнее в кровати и откинувшись на подушки, он добавил:

– Месяц мы ее упрашивали защитить университет. Она согласилась выставить серьезную охрану, нанять троллей. Но, сука, мир, наверное, схлопнулся, если бы бабка согласилась на сутки перенести экзамены! Ну, скажите, может я тупой, не спорю, но неужели нельзя было экзамены с двадцать первого просто сдвинуть на двадцать второе, когда солнцестояние пройдет, и мы все разойдемся? Я не понимаю...

Даггер цокнул языком и опустил сломанную ногу на стопку жестких подушек.

– Так, даже если бы появился придурок с бомбой и разбудил бога под камнем, мы бы все прочь из кампуса, и пусть себе крушит пустые здания. А так мы туда побежали, искать этих студентов...

– Я с тобой согласен на все сто, Даггер, – подтвердил мистер Роквелл. – Но ты ведь понимаешь, что озвучить кому-нибудь эту правду, значит в лице всего мира сбросить ответственность на великого алхимика Веру Миттернахт, которая до последнего вздоха умирала за свой Салем?

– Я понимаю. Просто вместо с этой алхимичкой за Салем погибали еще и наши ребята. И мы никому не докажем, что месяц плясали над этой бабкой, но ей надо было провести экзамены именно в день повышенного риска.

– Слушайте, – сиплым голосом проговорил молчаливый ликвидатор проклятий, который долго и придирчиво разглядывал под лампой пузырек с зельем, которое ему принесли. – Есть мысли, что это была за огненная чертовщина? Откуда она взялась?

Разговоры вмиг стихли. Общее состояние температурящих и периодически бегающих в туалет с приступами тошноты не было настроено на то, чтоб строить теории и искать истину. Но вопрос интересовал всех, и застал врасплох каждого. Каждый, кто был в то утро в Салеме, видел эту огромную огненную фигуру, вставшую между пробужденной богиней и университетом.

– Это было то же самое, что в Сент-Джемини. Точно.

И это тоже. Ответы были у Эл, которая всеми силами пыталась изобразить на лице такое же недоумение, но боявшаяся, что взгляд мистера Роквелла, скользнувший по ней, гласил о том, что ее мысли уже прочитаны и правда – установлена. Эл никогда не говорила о том, что у дракона, убившего ее мать, было человеческое обличье.

Эл точно знала, что это было, что дало отпор и загнало богиню обратно в ее тюрьму. Кажется, она видела это раньше, лет в пятнадцать, когда в их далекую резиденцию пришли с обысками. Наутро ей показалось это кошмаром. Эл понимала, что это была за сила, но не понимала, откуда она у недоучки-сквиба.

Кажется, эта сила была тем козырем, о котором говорил ее отец накануне.

Эл молчала и слушала. Теории были одна невероятней другой, но ни в какую не переплюнули газетную версию. Кто-то из высшего руководства отдела образования подсуетился прежде, чем тревожный выпуск «Рупора» успел выйти рекордным тиражом, и теперь все думали, что огненный гигант – это особая и секретная защитная мера, которую напоследок предпринял Салемский университет.

Полночи ждали все, кто не уснул. Когда день зимнего солнцестояния наконец закончился, а в больницу не поступило ни новых пациентов, ни плохих новостей, промелькнул первый луч надежды – все закончилось. Снова оказавшись в палате со школьницами, когда ее погнала прочь бдительная дежурная сестра, Эл накрылась одеялом по самые уши и была уверена, что сегодня заснуть уже не сможет. Но провалилась в сон даже под надоедливое шушканье соседок по палате, которые в шелестели упаковками со сладостями.

Ей снились разрушенные стены и ускользающие вглубь стенок пустых шкафом шнурки, на которых издевательской приманкой болтался темный красный камешек. Захлопывались вокруг двери и вздрагивала земля под побитыми плитами старого мраморного пола, трещали потолочные балки под весом тяжелых гроздей гниющего от жары винограда, изъеденного осами. В капающей кислым соком грозди мелькнул золотой блеск ободка запонки, чей камень был похож на одну из ягод, средь которых так хитроумно спрятался. Тонкие пальцы потянулись к ней, но лишь коснулись, как жужжащий рой то ли ос, то ли мух вырвался навстречу из зарослей гниющего винограда прямо в едва успевшее отвернуться лицо.

Глаза, распахнувшись в следующий раз, когда не ощущали щекотку лапок насекомого на веке, увидели крестного так близко, что Эл вздрогнула и отклонила голову. От него остро пахло алкоголем, а рука коротко и легко сжалась на плече Эл. Рядом щеку щекотала темная пелена гладких волос Селесты, знакомо пахнущих вишневыми духами. И на плече Селесты сжималась рука крестного, только Селеста смотрела на него серьезно.

– Если я в чем-то сомневаюсь, – негромко проговорил крестный. – То я хер его знает, что делать, по ходу разберетесь.

Эл проснулась с ощущением того, что мир и она сама сделали все для того, чтоб этот жестокий розыгрыш с поисками запонки случился и сломал ей жизнь. Потому что последнее напутственное слово того, кто перепутал годы, звучало в реальности именно так.

Сев в кровати, Эл закрыла лицо руками.

«Да не-не, все нормально, он вменяемый. Просто ты слишком много слушаешь тех, кто в этом сомневается, и слишком в упор присматриваешься», – говорила Селеста, когда Эл, еще не крутанув маховик, начала понимать, что затея была такой себе.

«Ну, да-да, он ошибся, а что теперь делать? Просто давай делать что-нибудь, поэтому ты пойдешь на эти вступительные в Брауновский корпус и просто попробуешь, потому что... а почему нет?» – говорила Селеста потом, когда согласилась вслух признать, что они застряли в тупике.

В палате было тихо, лишь соседки-школьницы посапывали. Поднявшись на ноги, Эл размяла шею. Голова не кружилась, и даже давящее ощущение тошноты в саднящем горле притупилось, но мышцы ныли, как после беспощадной тренировки. Накинув куртку поверх майки, Эл выглянула в пустой коридор.

В больнице ночью было тихо. С самого верха пандуса было видно дежурную сестру приемного покоя, что-то лениво диктующую самопишущему перу. Эл не хотела ни искать приключений, ни попадаться кому-то на глаза – она хотела размять ноющие ноги и стряхнуть остатки сна. Но, с ее счастьем, не прошло и десяти минут ночных хождений, как на третьем яруса пандуса, куда она спустилась, увидела двух целителей, которые сдвинули засиявшую белыми узорами дверь, появившуюся в глухой стене, и открыли проход куда-то в запретное крыло.

Проход закрылся за целителями, узоры потухли, и стена снова стала стеной. Эл, не прячась, лишь глядела в пустую бледно-зеленую стену.

– Мы не пойдем туда с разборками ни сегодня, ни даже завтра, – прозвучал негромкий голос за спиной.

Эл резко обернулась. Мистер Роквелл стоял, прислонившись к стене, и глядел в пустую стену в другом конце коридора. Потухшие свечи около него снова вспыхнули, слабо освещая темный угол и край таблички «Только для персонала!» у кладовой с ингредиентами для зелий.

– Вы следили за ними?

– Шел проведать парней в реанимации, заблудился и случайно наткнулся на теорию заговора, – протянул мистер Роквелл. – Не скажу, что удивлен. Крыло исследователей официально прикрыто, но они продолжают что-то там изучать.

Эл приблизилась и тоже прислонилась к холодной стене.

– Таблетка от смерти? Или «Обличитель»?

– «Обличитель»?

Эл поняла, что болтнула лишнего.

– Так называется этот белый свет, который они пускают через... – Спохватившись, Эл задрала голову.

Но в швах меж потолочных плит не сиял этот едкий белый свет. Мистер Роквелл скользнул по Эл заинтересованным взглядом, но не стал интересоваться, откуда у его капитана такие глубокие познания в терминологии из секретной документации.

– Нет, насколько я смог слушать их через этаж, сквозь весь окружающий шум, сейчас все бегают с другим. Пытаются понять природу того яда, который вас отравил в Салеме. Наверняка это что-то авторское, но в том коридоре сейчас кипит работа команды зельеваров. Пусть разбираются, а к тому времени, как им для опытов понадобится кто-нибудь одинокий и неизлечимо-больной из пациентов, руководство больницы уже будет знать, что я внимательно наблюдаю за всем, что здесь происходит, – буднично произнес мистер Роквелл, и так резко прижал ладонь ко лбу Эл, что та испугалась. – Ты зря вскочила, возвращайся в палату. Что?

– Вы хоть бы предупредили, – выдохнула Эл. – Мне показалось, вы меня сейчас ударите.

– Что? Почему? А-а...

Мистер Роквелл отнял руку от ее лба.

– Это было резко, да?

– Слишком резко.

– Да, такое иногда случается. – Мистер Роквелл сжал руку в кулак. – Идем.

Они направились обратно к пандусу, и, когда вышли на яркий свет сотни подвешенных в воздухе свечей, лицо мистера Роквелла уже не показалось Эл таким острым, как в полутьме коридора на третьем этаже. Она даже почти готова была поверить, что его тянувшийся до самых скул оскал, чуть меняющий произношение, ей показался из-за жара и игры теней.

Сжав руки на ограждении пандуса, Эл глянула вниз. По пандусу сама по себе, но вероятно толкаемая невидимым домовым эльфом, катилась нагруженная стопками чистого постельного белья.

– Кто на дежурстве в штаб-квартире сейчас? – полюбопытствовала Эл.

– Коэн, – ответил мистер Роквелл. – Прислал уже шесть Патронусов. Говорит, в Вулворт-билдинг сейчас дурдом. Дурачье, которое всю ночь лазало к резервации, разом вспомнило о своих правах и начало требовать немедленно их отпустить.

– Что им будет?

Мистер Роквелл отмахнулся.

– Гипноз культа это или врожденное отсутствие мозга, а у меня нет желания это прямо сейчас выяснять и отпускать их всех под честное слово. Пусть пока сидят и боятся неизвестности.

Эл сжала губы и согласно кивнула.

– Как вы? – Она повернула голову.

Вопрос охватывал слишком много всего, но мистер Роквелл лишь задумчиво пожал плечами.

– Мне не впервые терять тех, кто работал со мной в команде. Но впервые они так молоды, – признался он, в подробности своих мыслей и ощущений не углубляясь. – А как ты?

Эл не знала, что сказать.

– Порядок, сэр.

– Может быть, – протянул мистер Роквелл. – Ты хочешь мне что-нибудь рассказать? Пока мы оба не в форме, не на службе и просто разговариваем.

Пальцы Эл сжались на ограждении пандуса так, что ее костяшки побелели.

– Если читаете мысли, будет честным научить нас всех оклюменции, – холодно ответила она, не видя смысла отнекиваться.

Мистер Роквелл фыркнул.

– Я не читаю мысли, Арден, – и заверил в сто первый раз. – Жаль, не имею привычки носить с собой зеркало. Глянула бы на себя и все поняла. Ложь – это вообще не твоя сильная сторона, поверь, за все время, что мы знакомы, я научился в секунду понимать, когда ты мне врешь еще до того, как ты придумала, что соврать.

– Говорите, как мой отец, – буркнула Эл.

– Никогда не садись за покерный стол и не ври присяжным, Элизабет, по крайней мере, пока не научишься контролировать этот взгляд честной белки-летяги, когда врешь.

Эл сконфужено отвернулась.

Она, пожалуй, себе не доверяла так, как мистеру Роквеллу – слепо и безоговорочно. Но и никого так не опасалась, как его, потому что он знал слишком много, но не имел очевидных причин всегда оставаться на ее стороне. Эл не хотела признаваться, и даже не знала, коробило ли ее случившееся или нет, или беспокойство, страх – все это придет позже. Эл не знала. Ни что надо чувствовать, ни что делать с последствиями. Наивное ожидание, что если не думать и не вспоминать, все исчезнет само собой, было тем, что в первые сутки случившегося баюкало ее нерастревоженный реальностью разум.

– Я убила Лейси, – едва слышно призналась Эл.

И получила красноречивейшее подтверждение того, что вопреки опасениям, мистер Роквелл не читал ее мысли двадцать четыре часа в сутки. Его лицо вытянулось, а полупрозрачные глаза расширились в изумлении, которое подделать невозможно.

– Твою мать, – выдохнул он в ладонь, которой закрыл рот. И зажмурился.

Эл отвернулась и тупо уставилась в парящие свечи над пролетами пандуса.

– Я не думала... нет, я все же подумала, – произнесла она. – Все произошло из-за него сегодня. И не только сегодня. И он снова ни за что не ответит, как не ответил ни за отравление детей в приюте, ни за нунду в посылке... его снова прикроют и спрячут, потому что он нужен, пока он знает свои рецепты наизусть и может варить. Он не пожалеет о том, что сделал, и безнаказанность – это же толчок к тому, что сделать еще что-нибудь похуже, потому что можно, потому что...

Эл выдохнула, когда саднящее горло заколол кашель.

– Для него нет наказания, но должна быть справедливость. Я посчитала это справедливостью, я и только я виновата в том, что вынесла этот приговор, и мне не жаль.

Мистер Роквелл молчал, не глядя на нее.

– Его ищут? Лэнгли?

Он кивнул. Эл слабо улыбнулась.

– Палочка или другое оружие?

– Палочка.

– Раздобудь новую, проверить палочку несложно.

Эл закивала.

– Моей палочки нет в реестрах. Она самодельная.

– Хорошо, – протянул мистер Роквелл, не уточняя. – Это хорошо. Кто-то мог тебя видеть?

Он изменился в лице, прочитав по взгляду Эл сокрушающий ответ.

– Кто?

– Сойер.

– Ясно, – мистер Роквелл вздохнул, как показалось, с облегчением.

Эл ожидала приговора. Но мистер Роквелл молчал, пристукивая пальцами по полированному ограждению пандуса.

– Я отвечу за это.

Мистер Роквелл повернул голову. И, вздохнув, облокотился на пандус удобнее.

– Ненавижу эту больницу, – вдруг сказал он.

Эл удивленно вскинула брови.

– Здесь, когда объявляют, что вам жить осталось сутки, добавляют следом: «Вы, главное, не волнуйтесь». А запах гниющих язв и лекарств я чую даже через пять слоев освежителей воздуха, – негромко признался мистер Роквелл. – Мрачное место, сколько его ни припудривай. Мы еще с тобой знакомы не были... безмятежные времена... когда здесь, лет эдак восемь-десять назад, случилась катастрофа. С этого самого пандуса, где мы сейчас стоим, но ярусом повыше, сорвался великий Натаниэль Эландер.

Мистер Роквелл скорбно вздохнул и хлопнул по пандусу.

– Мне хватило пяти минут на месте, чтоб понять, что Эландер упал не сам, а потом хватило еще меньше суток, чтоб понять, кто и почему его толкнул вниз. И знаешь что? – Мистер Роквелл глянул в блеклые зеленые глаза Эл. – Я решил ничего не делать с этой информацией, и не жалею об этом по сей день. Потому что Натаниэль Эландер, кроме того, что был гением, был еще жестоким ублюдком, не видящим границ своей вседозволенности. И тот несчастный случай, что произошел с ним – я считаю это справедливостью.

Эл приоткрыла рот. Ладонь мистера Роквелла, ощутимо сдерживая резкое движение, опустилась на ее дрогнувшую спину.

– Мне жаль, что тебе пришлось это сделать. Но будь у меня шанс после сегодняшнего, самый малый, поймать Лейси до того, как его найдут и спрячут его покровители, я бы посчитал это справедливостью. Давай, не накручивай себя и соберись. Поступила глупо, но правильно. И раз уж мы с тобой обменялись нашими справедливыми секретами, давай не станем больше в них никого посвящать.

– А Сойер?

– О-ой, – протянул мистер Роквелл, отмахнувшись. – Не бойся.

– Вы доверяете Сойеру? – спросила Эл без тени иронии.

Мистер Роквелл глянул на нее в ожидании уточнения сомнений.

– Не скажу, что доверил бы ему свою жизнь. Он не раз говорил, что из моих глаз можно сделать хороший оберег–отпугиватель василисков. Но в остальном я считаю Сойера надежным. Мне очень легко с ним работать, и несмотря на то, что во время одного из задержаний, он разбил моим лицом окно конвойной кареты... меня ничего не смущает двадцать лет спустя.

– Я кое-что видела сегодня, – сообщила Эл, снова понизив голос. – Не знаю, может, из-за тумана, он ядовитый и мало ли, привиделось...

Она замялась.

– Он стоял к этой бомбе ближе всех, ему осколком разрубило шею, он был мертв. – Но убедить себя в том, что показалось, не вышло. – Его голова висела на клочке мышц и коже, я видела. А потом он пришел в себя и успел в последний момент спасти нас от... того существа.

– Он был мертв или тебе показалось, что он был мертв?

– Я не знаю.

«Матиас сказал, что он не пахнет человеком», – всплыло в памяти прежде, чем Эл больно ущипнула себя в негодовании от того, что вспомнила ненавистное имя.

– Идем, – сказал мистер Роквелл. – Целитель делает обход, только что хлопнул дверью и через пару минут увидит нас.

– Я не хочу снова в палату.

– Идем на улицу, куплю нам поесть. Кажется, та неблагонадежная лавка китайской еды работает круглосуточно.

– Вы не идете домой?

– Не хочу, там писем – до замочной скважины. Иди в палату, оденься, я тебя жду.

Бесшумно проникнув обратно и натянув поверх майки свитер, Эл застегнула сверху куртку и выскользнула в коридор. Дежурный целитель, за которым тянулся длинный свиток и парящие пузырьки лекарств, встретился ей у пандуса.

– Я пойду, – сконфуженно ответила пойманная на побеге Эл.

Целитель зыркнул вниз, на дежурную сестру в приемном покое.

– Только тихо. – И, не имея никакого желания обхаживать лишнюю пациентку, отправился дальше.

– Что касается Сойера...

Эл подняла взгляд, сжимая в озябших руках горячую коробочку, в которой вкусно пахла залитая густым соусом лапша. Мистер Роквелл сунул руки в карманы пальто и задумчиво, будто подбирая нужные слова, нахмурился.

– Он человек необычный. Откуда и когда он появился – никто толком сказать не может. Из того, что знаю я, когда он активно разыскивался, мы наводили справки, где могли, и такой человек, как Маркус Сойер в последние восемьдесят лет в Ильверморни не учился.

– Это может значить, что ему больше восьмидесяти лет.

– Или что он учился в Хогвартсе или на дому. Или в Дурмстранге, что вероятнее, учитывая, что он темный маг, – вразумил мистер Роквелл. – Биография у Сойера сомнительная, да. Но.

Он выразительно посмотрел на Эл.

– Прежде чем Сойер попал на штатную службу, я выслушал тысячи сомнений и протестов: от Октавии Монро до верхушки конфедерации магов, которая так боялась этого ведьмака-Сойера, гоняющего бесов по Центральной Америке, что аж ни черта не делала, чтоб его поймать в конце концов. И я триста раз сомневался сам и проверял-перепроверял, но всякий раз приходил к выводу, за который поручусь и сейчас. Сойер борется со злом. По своим причинам и своими методами, и делает это отлично, а мы живем в то время и в тех условиях, что его опыт нам нужен – думаю, без преувеличений, он один из самых сильных волшебников в мире. Я не знаю, кто такой Сойер, в том смысле... да, он действительно не пахнет человеком, ничем не пахнет, – признал мистер Роквелл. – Но я закрываю глаза на его секрет, а он не пытается разгадать мой. И тебе я советую делать то же самое. Сойер не представляет угрозу для тех, кого не тяготит его общество. Так что, Арден, ты не шарахайся от него так уж очевидно.

И скосил насмешливый взгляд.

– А то мне, когда ты только пришла в штат, полгода потребовалось, чтоб его переспорить в том, что ты не страдаешь аутизмом. А то ходила по архиву, нелюдимая, ни с кем не разговаривала, папки в горку по цветам складывала... бедный Сойер полгода тише мыши по этажу ходил, дверями хлопать боялся, чтоб тебя не пугать.

Эл насупилась.

– Почему вы раньше не говорили?

– Должен же я с чего-то смеяться наедине. А если шутки в сторону, то я осторожно поговорю с Сойером о том, что он видел сегодня. Впрочем, если я его действительно хорошо изучил за то время, что мы по одну сторону баррикад, он сделает вид, что не видел ничего, и не знает, куда пропало тело Лейси.

– Почему он прикрыл меня?

– Спросишь у него однажды сама, когда эта история забудется.

Вымученно фыркнув, Эл проводила взглядом пронесший по дороге автомобиль, из которого так громко орала музыка, что голос мистера Роквелла растворился в оглушающем шуме. Несколько минут они шли молча, неспешно и даже прогулочно, будто забыв о компании друг друга, прежде чем мистер Роквелл заговорил снова.

– Я должен поговорить с тобой еще кое о чем.

Эл повернулась и с опаской вскинула бледные брови.

– О чем же?

Об огненной фигуре? О запонке и Шелли Вейн, которая не попала ни в списки пострадавших, ни в счет погибших в Салеме, и Эл об этом умолчала? О волшебной палочке из бузины, которой не было в реестре?

– Я хочу спросить, намерена ли ты продолжать службу мракоборцем.

Эл, опешив, даже споткнулась на заледенелой дорожке у входа в магазин.

– Что? – сиплым голосом спросила она. – В каком смысле?

– Сегодня мы потеряли людей. Салемский университет уничтожен. Я совру если скажу, что ситуация с культом и этими каменными кругами, к которым теперь может, спасибо газетам, залезть каждый, под контролем. Поэтому и спрашиваю.

– Вы меня увольняете?

– Господи, – мистер Роквелл мученически вздохнул. – Ну конечно я тебя не увольняю...

– Тогда почему вы спрашиваете?

– Арден, это протокол. Я делаю то, что предписано моей должностной инструкцией, и я обязан разъяснить подчиненным ситуацию и услышать четкие ответы, а не приказывать выйти завтра на службу несмотря ни на что.

Эл нахмурилась.

– Вы всех об этом спрашиваете?

– Должен всех, да.

– Если это протокол, почему вы подбираете слова?

Мистер Роквелл скосил строгий прищуренный взгляд.

– Я тобой доволен, и ты мне нравишься, Арден, но у тебя есть полное право после сегодняшнего происшествия написать рапорт и уйти со службы. Выбрать для себя другую жизнь, более спокойную, безопасную.

– Я не уйду, – отрезала Эл.

Мистер Роквелл, определенно, не был удивлен, услышав это. Но и, кажется, не был рад услышать очевидное.

– Есть время подумать.

– Я подумала.

– Хорошо подумать. Взвесить все.

– Я остаюсь, – процедила Эл, остановившись и подняв на мистера Роквелла тяжелый взгляд.

Мистер Роквелл тоже остановился и с пару секунд тяжело глядел в ответ, прежде чем мирно кивнул.

– Хорошо.

В его согласии ликования Эл не услышала. На душе снова заскребли кошки, и она, уверенная что только что не то завалила, не то прошла какую-то хитроумную проверку, зашагала навстречу холодному ветру снова.

***

Даже сквозь крепкий сон Шелли Вейн чувствовала, что ей, пожалуй, никогда еще не было так плохо.

Шелли была выносливой. Она всегда была сильнее нехороших ситуаций, в которые влипала в последние годы с незавидной частотой. Так она могла ругаться и проклинать, но взять себя в руки и в нужный момент протянуть заклятому врагу свой бесценный конспект лекций. Она могла рвать на себе розовые волосы и сокрушаться в том, что больше не повернет и гайки, но потом собраться и запустить маховик времени снова. Она могла каждую ночь перед сном прокручивать в голове гадкие слова, что рычал ей на прощание острозубый рот, но забыть их все в один миг, когда увидела того, кто ей их говорил, живым. Но в тот день, половину которого она неспокойно проспала, она не чувствовала, ничего, кроме уверенности в том, что вместе с Салемским университетом разрушена и уничтожена ее собственная жизнь.

Последнее, что видела Шелли в месте, которое стало для нее жестоким, но все же домом, это как обрушились обгорелые части конструкции, которые некогда были похожим на собор главным корпусом. Вместе с ним, ее мечтами, целями и смыслом обрушилось и что-то внутри самой Шелли, которая, жмуря мокрые от непрошенных слез глаза, провела вечер за тем, что не хотела просыпаться.

Но проснуться пришлось к позднему вечеру. Тело уже не могло лежать. Открыв опухшие глаза, тут же сощурившиеся от света парящего над кроватью ночника в форме Сатурна, Шелли уставилась на торчавшие рядом с кроватью уши. Услышав скрип матраса, когда Шелли перевернулась на бок, огромная пятнистая кошка вытянулась. И, усевшись у кровати, пригнула голову, чтоб опустить ее на матрас и взглянуть на Шелли большими глазами особо жалостливо. Кошка издала сиплый звук, очень отдаленно напомнивший мяуканье.

Шелли вздохнула и подумала, что в следующий раз не желая видеть ни одну человеческую душу, надо изъясняться точнее. И придвинулась ближе к краю матраса.

Кошка принюхалась, вытягивая шею. Мокрый нос тронул нос Шелли, прищурившейся, когда щеку легонько защекотали усы.

– Ну ладно, держи свои чипсы, – вздохнула Шелли, вытянув руку на другую сторону кровати и нашарив шелестящую упаковку. – Все равно кусок в горло не лезет.

Крупная пятнистая кошка, похожая на маленького леопарда больше, чем на милого домашнего любимца, тотчас же вытянулась вверх, жутковатым зрелищем обретая человеческий силуэт. Выпрямившись на секунду, Матиас спохватился и обратно присел на корточки у кровати.

– Ты так и не научился трансфигурировать одежду вместе с собой?

– Когда как, – он пожал плечами и сунул руку в полную упаковку чипсов.

И, с тревогой подметив, что Шелли на них так и не соблазнилась (что было верным признаком конца всего), нахмурился.

– Ну покушай. Сыр с луком. Чистый эстроген в эти темные времена.

– Эндорфин.

– Я так и сказал же. На.

Шелли покачала головой и отвернулась от хрустящего кружочка. Матиас сжал губы.

– Я суп сварил, идем. Ну хотя бы из жалости. Я твоей бабуле сорок минут объяснял, что мне нужна кастрюля, а не дрель, пианино и посевная конопля. Хотя последнее было кстати, зашло, как в сухую землю.

– А где бабушка? – Шелли приподнялась.

– Взяла ведро костей, арбалет, елочную гирлянду, и сказала, что ушла на работу.

– А-а.

– Она волнуется за тебя. Мы тоже. Давай, похавай. Ты знаешь, что если не есть час, то откажут надпочечники? – серьезно спросил Матиас. – Да-да, я не вру, это серьезное исследование проводили. Типа если не похавать, то инсулин падает, надпочечники отлетают, а желание жить вообще на ноль нахуй.

Матиас, повернувшись и благоразумно не привставая, дабы светить только эрудицией, а не интригой ниже пояса, сел на пол и откинулся на кровать спиной.

– Слушай, ты живая, и это главное. Хер с ним, с этим Салемом. Ну что ты себя больше никуда не приткнешь?

Шелли горько вздохнула, сосредоточено вытягивая из мягких кудрей на макушке Матиаса короткую золотистую шерсть.

– На университете жизнь колом не встала. Ты же умная, ты собираешь такие штуки, до которых в Салеме не каждый пятый мог додуматься. Неужели ты реально думаешь, что за пределами Салема у тебя нет будущего?

– У меня ничего нет.

– Да в смысле, блядь?

– Ты линяешь.

Шелли протянула ладонь, полную короткой золотистой шерсти. Матиас задумчиво почесал затылок.

– Я пока еще учусь. Слушай. – Он задрал голову, глянув на Шелли, севшую в кровати, снизу вверх. – Не стать салемским магистром – это не значит осесть в гетто, жить на пособие и рожать каждый год по тройне.

– Я не умею больше ничего, кроме как хорошо учиться...

– Ты собрала маховик времени.

– ... и пилить ногти.

– А че, не профессия? Если тебе станет легче – я тоже ничего не умею, кроме как получать деньги за красивый пресс. Но у меня есть цель, и у тебя есть цель. Похуй на промежуточное, встаешь и делаешь, пусть и херню, но каждый день, шаг за шагом, так и доходишь. Я хочу уничтожить культ, и я карабкаюсь, пусть и через милф на своем пути, а ты хочешь признания академика, и у тебя есть для этого все, даже пилилка для ногтей. Да это прям очень извилистый путь, но, а кому сейчас легко? Легко только срать на горшке, и то с возрастом все сложнее, потому что проблемы и тернии растут вместе с нами.

Матиас вдруг изменился в лице и выпрямился.

– Сука, ну я, конечный, умный. – Непонятно, в кого только, ученик Сократа.

– Конечно, суп и искрометные афоризмы про говно сподвигают на подвиги, – пробормотала Шелли. – Но я не знаю, что мне делать.

– Пойти и покушать. Я всегда так делаю, когда не знаю, что делать, а не знаю я в этой жизни...о-о-о, дай Боже сколько. Типа когда ты ешь, зубные мышцы жуют, работают, пошел отток крови от чакры в мозг, нейроны ползают быстрее и в голове сразу вспышки идей, решений. Это так и работает, серьезно, научный факт. Давай, вставай, и иди хавать, – бросил Матиас. – Салем не отстроят быстрее, чем остынет суп, логично? Логично. Поэтому надо делать что? Правильно, идти и хавать. Диалектика.

– Ты знаешь, что такое «диалектика»? – улыбнулась Шелли, свесив ноги с кровати.

– Конечно знаю, это слова «диализ», это про здоровье.

– Мудрый Кабанчик, верховный хряк...

– Иди нахуй, – буркнул Матиас, отклонив голову, но ладонь Шелли все равно потрепала его по волосам.

Одернув смятую футболку, Шелли собрала взлохмаченные и пахнущие дымом волосы в неряшливый высокий хвост.

– А где, – и поинтересовалась голосом нарочито будничным, крайне гротескно сочитающимся с ее опухшими глазами и осунувшимся лицом. – Э... старший?

– Кто? – нахмурился Матиас.

– Ну, – сконфуженно и до сих пор не придумав, как различать, протянула Шелли. – Матиас.

И отвернулась к зеркалу, рассматривая синяки под глазами, в тот самый миг, когда за окном вспыхнуло пламя до самой крыши, на короткий миг озарив полутемную спальню Шелли ярким светом.

– В магазин пошел, – и глазом не моргнув, соврал Матиас. – Щас вернется.

Шелли вышла из комнаты, безжизненно волоча ноги и скользя теплыми носками по полу, а Матиас, глядя ей вслед и принюхиваясь до тех пор, пока та не скрылась на лестнице, бросился к окну.

– Ты че там делаешь? – и прошипел, высунувшись.

Гость, тяжело дыша и поливая себя бензином из канистры, задрал голову

– А на что это похоже? – и прохрипел негромко, не заглушая звук, с которым вспыхнуло пламя, в котором он горел.

– На то, что ты ебанулся.

Матиас вытянул руку, в которой тут же оказался вмиг отыскавший хозяина из другой комнаты волшебный посох, и, коротко пристукнув по полу, приманил на пол свою благоразумно сложенную перед превращением. Оделся наскоро, вылез из окна и спрыгнул вниз. Потоптавшись по обугленным остаткам обугленной травы, никогда и близко не напоминавшую аккуратную лужайку, он огляделся с неподдельной тревогой. В окнах соседских домов вокруг горел свет, а кто-то парковал автомобиль метрах в трехсот от места, где высокая фигура гостя растирала как от жирного крема объятые огнем руки. Догорали и падали нижние ветки дерева, до сих пор полыхала далеко от жилого квартала незастроенная коттеджами пустошь – вдали виднелось алое зарево пожара, а остры слух слышал сирены пожарных машин. Гость благоразумно держался от дома Вейнов подальше – неизвестно, что бы вспыхнуло раньше: чиненная-перечиненная проводка или старый деревянный пол и еще более старая прошловековая мебель. И сумев приблизиться лишь к позднему вечеру, когда от его вздохов и касаний не горело все окружающее, гость не стал объяснять, что это было.

Но он, потратив полдня на самосожжение, и полчаса на охоту, очень изменился. Когда он плеснул в лицо воды из ржавой дождевой бочки, его кожа задымилась и зашипела, как раскаленная сковорода. Но за слоем копоти, покрывавшей его тело, кожа оказалась здоровой и гладкой, туго обтягивающей рельеф мышц. На ней не было ни следа страшных ожогов, ни обугленных дочерна увечий. Ни царапин, ни синяков, ни ссадин – ни следа битвы. Ни морщин, ни мешков у распахнутых глаз – ни следа привычной изможденности. Тело окрепло, казалось мощным, сильным, каменным. Лишь старые шрамы и черные следы клятвы никуда не исчезли. Они казались блестящими и туго натянутыми на коже. А на груди зиял глубокий ровный порез, края которого темнели от запекшейся крови.

Гость обернулся на звук, с которым Матиас приблизился. Лица, в кой-то веки похожие друг на друга меньше, чем для поиска десяти отличий, уставились друг на друга.

– Как ты это сделал? – пролепетал Матиас.

– Что? – вскинул бровь гость, откинув за спину волосы, которые лоснились и пахли бензином, но сияли, как в рекламе. – А-а...

И задумчиво оглядел полыхающий пламенем горизонт Нового Орлеана, в котором было объявлено предупреждение о повышенной пожарной опасности

– Пожалуй, я не могу это объяснить.

Впрочем, вопросов к гостю, как и всегда, было множество. Скосив взгляд на окно дома, в котором горел теплый неяркий свет, Матиас произнес, но не задавая вопрос, а настойчиво требуя:

– Мы должны ей сказать.

Лучшее, что мог сделать гость – это не делать вид, что он не понял, кому и что они должны объяснить.

– Не должны.

– Н-да?

– Да.

Матиас протяжно цокнул языком.

– Только попробуй что-то ей ляпнуть, и твое будущее пройдет в инвалидном кресле, – прорычал гость.

– Ты реально считаешь, что мы не должны говорить ей о том, что она умерла на несколько минут? – Матиас предусмотрительно понизил голос до шепота.

– Мы этого не знаем.

– Что-о-о?

Гость направился к гаражу и рывком распахнул его тяжелую дверь. Количество хлама, растыканного в свободном пространстве вокруг ярко-зеленого, изрисованного цветами, фургона Вэлмы, грозилось вывалиться.

– Мы этого не знаем, – терпеливо пояснил гость, шаря по ящикам в поисках старой одежды. – Шелли может и не умерла, мы просто привели ее в чувство.

– Да ты гонишь, у нее сердце не билось, ты не мог не...

– Мы никому ничего не скажем.

Матиас, кипя так, что аж кулаки стиснул, не верил своим ушам.

– Ты решил от нее скрыть такую маленькую детальку, как то, что она умерла в своей обсерватории? Ты щас серьезно?

Гость зажмурился и глубоко вздохнул. Из его рта вырвался дым – вот кто кипел по-настоящему на самом деле.

– Никому нельзя знать о том, что она... могла умереть. И самой Шелли в том числе. Как ты представляешь, сказать живому человеку, что она умерла? Она сойдет с ума. К тому же, я видел людей, которых вернул философский камень. Они люди, – прошептал гость. – Нормальные люди. Они должны есть обычную еду, спать свои восемь часов в сутки, могут рожать детей, Сатану в зеркале не видят – разницы нет.

– А что будет лет через двадцать, когда она поймет, что че-то не то, одноклассницы постарели, а она – нет?

– Не знаю, – отрезал гость. – Но пока надо оставить все как есть, и не пугать ни ее, ни самим не думать о том, что случилось. Никому нельзя знать, что у тебя есть эта запонка. Только Шелли узнает, что ее вернуло – она тут же захочет это разобрать, изучить и воссоздать.

– И че?

– А то, что автор этой запонки будет очень против такого вмешательства.

– Кто автор этой запонки?

– Тот, кто связал меня этой клятвой. Как ты думаешь, он пожалеет любопытную Шелли, если она сунет нос в артефакт вечной жизни?

Матиас, закрыв лицо рукой, опустился на коробки со стопками старой пыльной посуды.

– И что делать?

– Я тебе три раза сказал. Молчать и забыть.

– И никому не рассказать? Даже Шелли.

– Особенно Шелли.

– Даже Алу?

– А ты ему прям все рассказываешь?

– Блядь, да! Слушай, – проговорил Матиас. – Окей, допустим, мы заставим Шелли и самих себя думать, что она чудом выжила под развалинами обсерватории. Окей, мы думаем, что это прокатит на ближайшие лет «–дцать»... хотя ее бабуля прям горячий вулканище, так что может прокатить, как хорошая наследственность. Не, ты видел эту бабулю?

Гость зарядил ему звонкий подзатыльник, возвращающий к изначальной мысли. Зашипев, Матиас прищурился и потер голову.

– Окей, допустим... все прокатит, – подытожил он. – Но, момент. Все, кто были в Салеме сегодня на экзаменах – пофамильно в списках у мракоборцев. Погибшие и пострадавшие, думаю, уже тоже. Есть шанс, что МАКУСА просечет, что Шелли просто исчезла из развалин, и не попала ни в один список. И надо как минимум предупредить ее об этом.

– Нет, не просчет. Она могла использовать портал, как большинство.

Матиас задумчиво насупился.

– Что? – прищурился гость. – Что у тебя с лицом?

– Оно прекрасно.

Гость приблизился и угрожающе упер лоб в лоб Матиаса.

– А че у твоего прекрасного лица так глазенки забегали?

Матиас отклонился назад брезгливо вдыхая запах бензина, которым разило от гостя больше, чем зовом.

– А че это они забегали?

Гость изменился в лице.

– Ты что, засранец, – прошипел он. – Уже растрепал кому-то про запонку?

– Что? – оскорбился Матиас, оттолкнув гостя так, что тот едва не повалил рулон смотанного ковра в гаражном хламе. – Да кому я мог растрепать?! Ты за кого меня принимаешь?!

– Да ты ж папина корзиночка, тебе волю дай, так ты уже пятнадцать сов и триста сообщений на север отправишь! А еще деду настучишь и по соседям пойдешь рассказывать про чудо-запонку...

Матиас скрестил руки на груди.

– Я столько лет хранил эту запонку и никому не рассказал! Чего ж ты мне ее отдал, когда мне было пятнадцать, раз я такое трепло?

– Потому что пятнадцать лет – это совсем не возраст нашего интеллектуального зенита, поверь.

– Пошел нахуй, – обиделся Матиас. – Делай что хочешь, а я пошел рассказывать все Шелли.

Гость дернул его за руку.

– Никуда ты не пойдешь. Че ты завелся?

– А че ты на меня кричишь?

– Я не кричу.

– ТЫ КРИЧИШЬ! – пророкотал Матиас так, что в соседнем доме задрожала посуда в кухонных ящиках.

Гость, вздрогнув и, кажется, оглохнув на левое ухо, тряхнул головой.

– Я просто... ну если предположить, – уклончиво протянул Матиас, скосив взгляд на забитый старыми кассетами ящик в углу гаража. – Что нас, Шелли и запонку могли увидеть в обсерватории уже после того... Не прям точно, но если предположить.

– Нас видели? – гость посерьезнел. – Тогда?

– Возможно, это не точно.

Гость запустил руку в волосы, прочесав у лба бороздки. И, напряженно расхаживая там, где позволяли залежи хлама, бормотал себе под нос:

– Там никого не было, это далеко от ворот... мы бы почувствовали запах, услышали...

– Да че ты сразу в негатив, нормально все, – протянул Матиас, правда, не очень уверенно. – Может и показалось, но это свой человек...

– Нет своих, когда речь о том, что кто-то видел, как запонка возвращает к жизни мертвеца, – бросил гость раздраженно.

– Да ладно, нормально все.

– И кто же мог нас видеть, если все нормально? – иронично полюбопытствовал гость.

– Капитан Эл Арден, – протянул Матиас не очень уверенно.

– КТО?!

У соседей затряслись не только тарелки в серванте, но и поджилки от громового вопля из гаража дома Вейнов. Гость изменился в лице. Черные следы клятвы на его теле заизвивались так, будто, перепугавшись, хотели спрятаться под кожу. Не найдя ничего конкретного, чтоб немедленно сломать в один удар кулаком, гость опустился на короб, ссутулился и застонал рычанием в руки, которыми закрыл лицо.

– А че, а че такого? – недоумевал Матиас.

Гость воззрился на него снизу вверх.

– А я типа виноват, что Эл Арден за нами проследила? – не унимался Матиас.

– Эл Арден?

В пылу спора они не услышали, как дверь, ведущая из дома в гараж, приоткрылась еле-еле, наткнувшись на коробки, и внутрь захламленного помещения заглянула Шелли. Она, помешивая ложкой содержимое в глубокой тарелке, принесла в гараж запах супа и ценнейшую информацию.

– Кабанчик влюблен в нее.

– ЧТО-О–О–О–А?! – проревел гость, вцепившись в свои волосы.

– Вернись в депрессию и закрой дверь с той стороны, – рявкнул Матиас. – Нихуя не смыслишь в многоходовках, так иди и пили ногти.

– С того Хэллоуина мы, когда видимся, сорок процентов времени ругаемся, а остальные шестьдесят – обсуждаем, какой капитан Арден ужасный человек, – закатила глаза Шелли.

– Ты если за мыслью проследить не можешь, то не вякай, – ощерился Матиас. – Я все просчитал. Я втрескаю в себя капитана Арден, чтоб пробиться по карьерной лестнице в Вулворт-билдинг. Один раз ее засосал в темноте, и че? И меня уже берут в штат ликвидаторов проклятий. Схема рабочая, еще три прикорма, три котлеты, и можно баллотироваться президенты...

Гость выглядел так, словно, по иронии судьбы, пережив культ, Лживую клятву и саму Смерть, был близок к тому, чтоб умереть от разрыва сердца. Погнув трубу, о которую трижды стукнулся лбом, не веря и сокрушаясь. И, дабы втолковать очевидное неразумному Матиасу, судорожно затряс у его лица пальцем, грозя.

Матиас нахмурился.

– Че такое?

– Красный флаг! Красный флаг! – вразумил гость, замахав скрещенными руками. – Фу! Нельзя! Отмена!

– Нельзя? Ты кто такой вообще здесь? – Матиас оттолкнул его плечом с пути, несмотря на то, что покинуть гараж ничего не мешало. – Давайте, эксперты, сами у себя разберитесь, че можно, че нельзя, а потом я суну нос и тоже поэкспертничаю.

Совестливая Шелли, смутившись, окликнула его по имени, но Матиас, покинув гараж, уже пристукнул посохом по горелой траве и со звонким хлопком исчез в окружившем его густом алом дыме. Шелли моргнула и перевела взгляд на того, кто обернулся на окликнутое ею имя. Рука ее так и застыла, не нажав на выключатель света, и старая лампа без абажура продолжала опасно мигать в и без того напряженной тишине.

***

Еще не светало, но раннее утро было близко, когда мистер Роквелл наконец вернулся домой. Открыв дверь ключом и переступив через доходившую ему до колен гору писем, он, всячески игнорируя встрепенувшиеся Громовещатели, бросил ключи на тумбу. Почта требовала немедленного внимания – Громовещатели потрескивали, их алые конверты потихоньку дымились, но мистер Роквелл взялся не за перо и чернильницу первым делом, а за мобильный телефон и стакан. Который, слушая однообразные гудки, наполнил янтарной жидкостью из бутылки, в ожидании, когда взываемый абонент удостоит его ответом в этот не столь подходящий для телефонных звонков ранний час.

Мистер Роквелл знал, что абонент в эту ночь глаз не сомкнул, поэтому элементарной вежливостью себя не утруждал.

– Лейси мертв, – негромко произнес он, не дав абоненту сказать ему недовольное «алло».

Воцарилась тишина.

– О-о... – выдохнул томный женский голос в телефон. – Ясно.

Из множества вариантов ехидных шуток произнесла она.

– Кто знает?

– Ты. Считай, что я выполнил свою часть сделки. И предупредил, – сказал мистер Роквелл, отпив из стакана. – Увози свои три конверта. И не забудь мой, четвертый, как мы с тобой и договорились.