Глава 190

Если бы в давние допирамидные времена молодая и наивная Сильвия знала, что высшее общество МАКУСА постоянно что-то отмечает в роскошных залах и под софитами, то давно бы уже приворожила какого-нибудь сенатора, выгуливала бы на мероприятиях свои наряды-бриллианты, а преступностью и аморальщиной занималась чисто для души.

Влиться в высшее общество оказалось на удивление просто. Достаточно было один раз сопровождать нужного человека, запомниться паре-тройке людей, и навеки влиться в списки приглашенных, как «загадочная женщина в потрясающих нарядах». Такое реноме самовлюбленную Сильвию вполне устраивало и даже льстило стать не просто приглашенной гостьей, а загадкой. Кто она, чем занимается, наверняка очень богата, откуда ее лицо могло быть знакомо – поддерживать ореол интриги вокруг своей личности было даже интересно.

Не прошло и месяца с тех пор, как благотворительный вечер был испорчен выходкой Лейси и закончился массовым стиранием памяти всем приглашенным, как в графике ежегодных мероприятий уже был намечено и подготовлено еще одно торжество. Так первого декабря Школе Чародейства и Волшебства Ильверморни исполнялось четыреста двадцать лет, и ничто не должно было помешать волшебникам отметить данное событие со всеми полагающимися церемониями.

Впрочем, рано обрадовавшаяся выходу в свет Сильвия быстро поняла – с этого праздника отца ее будущих детей похитить и увезти в багажнике на процедуру зачатия не удастся. Размах почтенной публики вечером в парадном зале Ильверморни был не таким, как на благотворительном вечере. Совсем не таким.

– Где здесь Рогатый змей? – голосом, похожим на кваканье, интересовался старичок, такой сгорбленный и низенький, что доходил своими двумя клочками седых волос Сильвии до ключиц.

Каждый вздох старичка сопровождался странным присвистом, очевидно от механизма у него под мантией, прилепленного к жилетке и тонкими трубками тянущегося к горлу через пышное жабо.

– Здесь была статуя Рогатого змея в конце семидесятых, – вещал старичок, выбрав Сильвию своей спутницей на этот вечер по невесть каким признакам. – Как сейчас помню, в те годы я работал здесь профессором чар...

Рука старика дрожала так, что вместе с ней дрожала на каблуках вся Сильвия, так сильно старый угодник вцепился в нее, меленько топая вперед.

На празднование годовщины основания Ильверморни были приглашены учителя, в том числе и давно оставившие свой пост, ученые и выдающиеся выпускники. Очень разношерстная публика присутствовала на торжестве. Престарелые академики и бывшие профессоры, ученики Ильверморни в одинаковых сине-клюквенных костюмах школьной формы, спонсоры и попечители школы. Праздник стариков, зануд и школьников, которых вырядили в парадную форму и отправили развлекать гостей, почтенно здороваться и всячески создавать впечатление о том, что новое поколение волшебников достойно принять великое наследие своих предшественников.

Роковая хищница понимала, что готовилась зря – здесь полезных знакомств не будет. С одной стороны – столетние старики припоминали былые времена. С другой – какая-то непонятная компания волшебников, которых прежде на вечеринках Сильвия не видела. Наверняка попечители школы, и им интересно лишь друг с другом, в насиженной компании таких же безвкусно одетых мамаш и их мужей-мелких чиновников, обсуждать успехи своих чад, сплетничать и переживать о том, как сложно сейчас поступить в достойное место после школы:

– ... мы с Бертом уже не рассматриваем Салем, после того, что случилось в Хэллоуин.

– Но если речь о зельеварении и гуманитарных науках – это только Салем.

– Только Салем.

Судачили и соглашались друг с другом в этой компании озабоченных мамочек и их молчаливых мужей.

И третья каста приглашенных – школьники, которые явно на данное мероприятие не рвались. Не вся школа, что примечательно, учеников тридцать, не больше, представляло надежду нового поколения. Невесть какой конкурс устроила в начале учебного года администрация Ильверморни, чтоб отобрать этих достойнейших чести не опозорить школу на очередной годовщине. Эта идиотская школьная форма: у мальчиков – нелепые брюки до щиколотки, как подстреленные, а у девочек – дурацкие плотные колготки в сине-алую полоску, просто костюм Арлекина, а не одежда молодой волшебницы. Сильвию аж передернуло – колготки на девочках были ужасными, слишком ужасными.

Да уж, закрытая вечеринка, она такая. Оставалось лишь посочувствовать ученикам, которых заговаривали воспоминаниями прошлого преподаватели, которых эти знали разве что по портретам из зала славы. Но не быть незаметной – Сильвия пришла сюда совсем не для того, чтоб слиться с толпой и поздравить Ильверморни.

Радоваться тому, что за четыреста двадцать лет ее альма-матер Ильверморни опять чего-то достигла, Сильвия не собиралась даже за очень большие деньги. Это место никогда не было милосердным ни к ее посредственным успехам, ни к бедности, ни к ломанному английскому, который она долго хорошо понимала на слух, но не могла сказать ни слова в ответ. Нет, Сильвия пришла не гештальты закрывать – закрывать она предпочитала ячейки своих банковских хранилищ и крышки гробов тех, кто мешался у нее под ногами. Просто так, случайно или нет, совпало, что вместо традиционных сине-клюквенных цветов школы, в которые в знак уважения облачились гости, на ней были мгновенно выделяющие из толпы ослепительно-белый пиджак и такого же цвета обтягивающая ноги струящимся шелком юбка. Она эффектна, богата и очень харизматична, но она не пожертвует этой школе денег даже на чернильницу, и будет весь вечер говорить со своим акцентом и этой раздражающей всех вокруг звонкой и твердой «э-р-р», не пытаясь походить ни на в доску свою в парадном зале, ни даже на американку. Даже если вечер обещать быть очень скучным, Сильвия развлекалась тем, что любовалась собой в отражении всего, чего только можно: от зеркал в холле, и до начищенных до блеска рыцарских доспехов в зале.

Парадный зал выглядел великолепно. Темные синие стены и потолок, под которым сияли тысячи парящих свечей, придавали залу сходство с ночным небом. Высокие окна с искусными витражами заключенных в гордиев узел символов факультетов, были обрамлены алыми стягами.

Без всякой ностальгии оглядывая зал и тянущийся за распахнутыми дверями коридор, ведущий к лестнице на верхние этажи, Сильвия ждала и скрашивала откровенную скуку тем, что разглядывала огромный портрет основательницы Изольды Сейр. Ее портрет, известный тем, что изображенная на нем ведьма, похожая на ворону своим острым лицом и угольно-черными волосами, раздавала советы в весьма расплывчатой форме афоризмов, скользнула по презрительно глядевшей вверх рамы Сильвии и произнесла:

– Порой бежать от призраков прошлого лучше всего им навстречу.

Сильвия отвернулась и снова оглядела зал.

«Ну и где?» – она начинала злиться.

Вернее нервничать и с трудом сдерживаться, чтоб не пристукивать тонкими шпильками по полу – на сей раз ее юбка не была длинной настолько, чтоб скрыть этот предательский нервный жест.

Впрочем, затея, в которую влезла Сильвия, была настолько рискованной, что такая мелочь, как с первых минут отклонение от плана была ничтожной по сравнению с последствиями.

– Вот вы где, милочка. – Еще и противный старикашка, которого она случайно потеряла где-то возле кладовых, доцокал тростью и все же упорно отыскал свою спутницу на этот вечер, невесть за кого приняв Сильвию. – Идемте, я представлю вас Деметриусу Шинглтону. Великий мастер трансфигурации, вы должны прочитать его последнюю статью... он будет говорить речь сразу после президента Локвуда. Великий человек.

– Президента Локвуда? – Сильвия «проснулась».

Уже интереснее. Возможно, стоит присмотреться к президенту еще раз, кто знает, может в прошлый раз он казался не очень таким только из-за освещения и того идиотского галстука.

Что в понимании Сильвии было «идиотским галстуком», судить сложно. Но в этот вечер галстук президента Локвуда, как раз оказавшегося неподалеку и беседующего приветственно с учениками школы, был точь в точь как форменные колготки школьниц: сине-алый и такой яркий, что невольно напоминал о карнавальном костюме. Президент Локвуд, и как это его раньше не заметил наметанный глаз опытной хищницы, был облачен в синий пиджак с алыми лацканами, и брюки с такими же алыми лампасами – дань уважения великой Ильверморни, но наряд походил на клоунский. Впрочем, моложавому улыбчивому Тео Локвуду он шел: костюм был сшит по фигуре, отлично сидел и подчеркивал веселый свойский нрав президента.

Пожелав студентам хорошего вечера и прославлять Ильверморни и дальше, президент Локвуд улыбнулся и замер на миг перед прессой, подняв ладонь в приветствии, и повел под руку вглубь зала первую леди. Она, в отличие от мужа, выглядела в точности как в печатных изданиях, будто только что сошла с глянцевой обложки. У нее были просто идеальные волосы песочного цвета: блестящие, здоровые, не пережженные ни завивкой, ни зельями, которые помогают красавицам целыми неделями щеголять с идеальными укладками. Уложенные в аккуратные легкие локоны, из которых не выбивалась ни одна лишняя волосинка, они делали овал лица точенным. Синее платье с красными манжетами, острым воротником и тонким пояском на талии, также отдавало дань уважения Ильверморни своей цветовой гаммой и строгим кроем.

– ... ты же не запнешься снова, когда будешь выступать с речью? Не надо, чтоб все думали, что ты заикаешься. Ты ведь умеешь нормально говорить, пожалуйста, чтоб не было как обычно, если уж нужно чтоб ты выступила. Хорошо? Мне не будет за тебя стыдно, да? – донеслись обрывки шепота президента Локвуда, едва не прижимающего свое озабоченно перекошенное в полуулыбке лицо к кивающей ему молчаливой супруге.

Светло-серые глаза первой леди оглядывали все вокруг, губы то и дело тянулись в сдержанной полуулыбке. Чета прошла мимо, Сильвия, проводив их долгим бесстрастным взглядом, снова глянула на часы.

«Да ты издеваешься» – и раздраженно сжала пальцы на маленькой сумочке.

А спустя буквально пару мгновений, почувствовала к плечу робкий тычок серебряного подноса. Обернувшись и смерив взглядом учтиво склонившего голову официанта, на ладони которого тяжелел уставленный бокалами поднос, Сильвия молча кивнула. И только потянулась к бокалу, как мальчишка-официант ей вдруг совсем неуместно подмигнул.

В принципе, этого прежде было достаточно, чтоб забрать к себе юношу, отмыть, причесать, беспардонно воспользоваться, а утром вернуть к маме домой по адресу, но Сильвия на миг даже застыла, высматривая в лице незнакомца что-то с первого взгляда не такое приметное.

– Ты могла предупредить, – едва слышно прошипела Сильвия. – Я тебя выглядываю битый час.

– Не могла я просто заявиться в Ильверморни, я думала, это очевидно, – шепнула в ответ Роза Грейнджер-Уизли, которой и костюм, и облик официанта шли куда больше ее собственного лица. И указала рукой, обтянутой белой перчаткой куда-то за дверь и налево, якобы поясняя спросившей ее даме, где найти уборную.

Сильвия, уверенная, что за ней следят этим вечером едва куда пристальнее, чем в прошлый раз, сняла с подноса бокал за тонкую ножку. А Роза, снова кивнув в немом почтении роковой гостье, крепко прижимала ко дну подноса то, что раздобыла из кармана пальто Сильвии, оставленном в гардеробе на первом этаже. Клочок бумаги с адресом одного небоскреба и ключ-карту, разрешающую лифту движение вверх к самому верхнему этажу, где располагалось жилище одного анонимного, но уже ненадолго, богача.

– Зачем тебе оставаться здесь? – прошептал официант.

Не зная точно, подозревают ли ее в чем-то люди, которые работали на анонимность Лейси, или это стандартная процедура в рамках обеспечения безопасности приближенных к богачу лиц, читают ли ее почту и отслеживают ли всех, кто приходит на порог ее квартиры. Сильвия оглядела зал.

– Все, что происходит сейчас и здесь, – и произнесла одними губами. – Мое алиби.

Ведь чем бы ни закончилась попытка Розы Грейнджер-Уизли упросить Лейси на грандиознейшее в ее карьере интервью, Сильвия не будет за это отвечать. Ведь весь этот вечер она была здесь, роковая женщина в белом, медленно расхаживала от компании к компании, фотографировалась со стариками и слушала об успехах молодежи, позравляла Ильверморни с ее четыреста двадцатой годовщиной и знать не знала, что происходит за стенами парадного зала. Может ведь у нее быть, в конце-то концов, личное время во всем этом дурдоме с препятствиями?

Теперь, когда операция «Интервью с дебилом» началась и проходила слишком далеко, чтоб на это можно было повлиять, Сильвия, намотав шагами крюк от указанного официантом направления уборной и обратно в зал, позволила себе попытку насладиться этим пока что очень пресным вечером.

Тем более что случай, наконец, представился, когда под гром аплодисментов и приглушенное звучание гимна Ильверморни, на постамент у красочных витражей поднялся моложавый Тео Локвуд, привычным жестом демонстрирующий открытую ладонь в приветствии и улыбаясь во весь белозубый рот. Встав у кафедры, украшенной клевером и клюквенными ягодками, он пару секунд беззвучно подпевал гимну старой школы, дирижируя себе пальцем, и рассмеялся вместе со всеми, когда музыка стихла.

– Как будто снова на пятом курсе, – усмехнулся президент Локвуд. Его голос, усиленный заклинанием, пронесся гулко по всему залу.

Он начал свою речь. Простую и проникновенную, то и дело отождествляя себя с теми молодыми волшебниками в сине-алой форме, которые беспечно наслаждаются жизнь от семестра до семестра, и еще не подозревают, какой трамплин для свершений и побед дает им это место, эти стены... Хорошая речь, но долгая. Сильвия заскучала, а там, где собрались скучающая женщина, публика и желание подковырнуть шилом раздутый пузырь чьего-то самомнения, шансов на благоприятный исход для жертвы авантюры не оставалось. Так эффектная дама в белом, выбрав себе удобное место в зале поближе к постаменту и среди темных цветов мантий и костюмов, замерла, кивая в такт каждому слову речи президента. На короткий миг сомкнув веки, сдвинула аккуратные брови и причмокнула губами, будто разминая мимические мышцы, и широко распахнув глаза, уставилась на открывающийся то и дело рот произносившего речь президента Локвуда немигающим взглядом.

– ... традиции наших предков – нашей молодежи... – Оп. Не прошло и минуты, как президент Локвуд запнулся, но, быстро улыбнувшись, продолжил.

Ненадолго. Сложно не смотреть на единственное белое пятно в зале – на фоне синих и алых одежд облаченная в ослепительно-белое Сильвия была сигнальным маяком. Вдобавок она стояла так далеко, чтоб предположить, что она смотрит совсем не на президента, но одновременно и так близко, чтоб президент Локвуд чувствовал ее тяжелый темный взгляд. Когда взгляды невольно встретились, глаза Сильвии расширились, чуть дрогнув длинными ресницами.

– Это не просто большая честь стать свидетелем еще одной годовщины нашей школы, – всеми силами пытаясь не глядеть на белое пятно в толпе слушавших его, сообщил президент Локвуд. – Но и невероятная радость. В этих стенах каждый из нас чувствует себя дома. И неважно когда мы закончили Ильверморни: десять лет, двадцать, тридцать, сто лет назад, а может не закончили и вовсе, до сих пор гордо нося школьную форму и думая, как бы незаметно списать на уроках профессора Горена... Ха...

Снова шутейка, снова зал усмехнулся вместе с Тео Локвудом, и снова Тео Локвуд не сдержался и глянул на не сводившую с него взгляда женщину в белом. Та как раз сделала маленький глоток своего напитка и медленно, опустив бокал, провела нижней губой по его тонким стеклянным стенкам, чуть размазывая багряную помаду.

Зал отсмеялся, а президент снова запнулся, и речь продолжил после заметной неловкой паузы. Полистав карточки с речью явно подрагивающими от волнения руками, президент Локвуд снова улыбнулся. Сильвия тоже улыбнулась, мысленно посылая сигнал, что этот экземпляр мужской несостоятельности она уже завалила на пол и трижды надругалась.

Загадочная женщина, душа компании, ничего не сказать.

Президент Локвуд, пролистав несколько карточек с заготовленным текстом, явно решил свою проникновенную речь заканчивать быстрее. Лоб его блестел испариной – очевидно, в зале было жарковато. Конечно, жарковато – окна ведь были напрочь запечатаны заклинаниями от проникновения в зал сквозняков и даже свежего воздуха. В зале пахло каминами, хвоей и смесью удушливого парфюма. Сильвия, как никто понимая, как здесь душно и нечем дышать, совсем не думала снова, в третий и уже слишком неловкий раз тормозить речь президента Локвуда, когда расстегнула пуговицу на пиджаке и принялась медленно обмахиваться его левым лацканом. Открывая при этом нехитром движении взору уж багрового и выронившего свои карточки президента секрет о том, что под пиджаки предпочитала ничего не надевать.

Чем закончилась речь президента, к которому даже его охрана со всего зала начала стекаться, явно подозревая, что Локвуда пытаются сглазить, Сильвия не знала. Закончив недолгую демонстрацию намеков на то, что она одинока и беспринципна, она застегнула пиджак и зашагала подальше от сцены с лицом праведницы и ликованием нашкодившего полтергейста. И даже не повернула голову, чтоб смерить ответным прожигающим взглядом первую леди, так крепко сжавшую руки на своей маленькой сумочке, что от напряжения натянувшихся мышц едва не треснул ободок обручального кольца.

– Вот вы где, милочка! – Сильвия чуть не споткнулась, услышав неподалеку голос противного старикашки, опять выцепившего в толпе.

Старикашка, принимая ее не то за свою давнюю подругу, не то за молодую спутницу, которую снял на этот вечер в прокуренном кабаке за шоколадку и «ну пожалуйста», явно вознамерился перезнакомить Сильвию со всеми своими не менее древними знакомыми в этом зале. Утомленная компанией престарелых академиков, в одном из которых даже узнала своего школьного учителя по зельям, она выхватила с подноса официанта бокал и как раз подмешивала в него незаметно клофелин, чтоб бойкий дедок отдохнул до конца мероприятия, когда оказалось, что президент Локвуд, улыбаясь и поворачиваясь к публике, попрощался и покинул зал в сопровождении своей охраны и помощника. И только Сильвия, проводив взглядом его и его свиты, исчезнувших в зеленых языках пламени огромного камина, подметила, что ставшие причиной покинуть мероприятия срочные дела, не касались первой леди, как почувствовала тихое покашливание за спиной. В толпе отыскав женщину в белом в секунду после того, как рука президента Локвуда выскользнула из ее цепких пальцев, первая леди МАКУСА пришла, по виду, поприветствовать загадочную гостью, а, по ощущениям – бить ей морду.

– Рада познакомиться.

– Большая честь.

Женщины нарочито мягко пожали друг другу руки. Первая леди, холеная и похожая на раннюю весну, улыбнулась вежливо уголками губ. Всем видом показывая, что она – учтивая Мисс Совершенство на празднике великой Ильверморни, и что очень далека сейчас от того, чтоб вспомнить детство на ферме в Орегоне и не вытащить женщину в белом за волосы на улицу, чтоб разбить ей надменное хлебало до кровавых соплей. Женщина в белом, почтительно склонив голову, тоже всячески пыталась не вспоминать свою детство в сиротском приюте, а потому расцепила рукопожатие прежде, чем рефлекторно стянула незаметно с пальца первой леди обручальное кольцо.

– Как вам вечер? – полюбопытствовала первая леди. – Наслаждаетесь?

Сильвия жеманно улыбнулась.

– Да, отличный праздник. А вы отлично выступили только что с речью. Очень правильные и трогательные слова о нашей школе. Старая добрая Ильверморни заслужила такую проникновенную речь и того, чтоб ее произносили от сердца и души, а не с карточек и с запинками через слово.

Большие карие глаза Сильвии чуть расширились, прежде чем подмигнуть первой леди, застывшей с приоткрытым ртом.

– Порой, чтоб высказать уважение, нужно промолчать. Иначе бы каждый в зале поднялся произнести речь, и мы бы застряли здесь до Рождества, – ухмыльнулась Сильвия и, вытянув шею, оглядела зал. – Как не вовремя я наконец-то потеряла здесь своего кавалера, он бы с удовольствием высказал вам свое почтение...

И снова скользнула по лицу первой леди взглядом, в котором с каждым мгновением, проведенным в ее компании, таяла вежливость. Но намек на то, что чинную беседу ни о чем надо заканчивать и разойтись по разные стороны Ильверморни, первая леди явно не понимала – так и продолжала глядеть и кивать. Сильвия, решив за них обеих, что разговор закончен, направилась прочь, лишь обернувшись, чтоб подытожить:

– Без обид, – И мирно подняла ладони. – И посягательств. Я предпочитаю мужчин, которые умеют уважать женщин. Я совсем не хотела никого обидеть. Это просто шутка, должна же я как-то развлекаться, если мероприятие так-то унылое.

Сильвия с тоской проводила официанта взглядом.

– Еще и безалкогольное. Подавать клюквенный сок в бокалах для вина – это предпосылка для личного котла в аду.

– Клюквенный сок – это традиционный напиток Ильверморни.

– Да кому не плевать, достаточно, – закатила глаза Сильвия. И недовольно поджала губы. – Наверняка у студентов в общежитиях этот праздник проходит веселее. В мое время за болотами жила семейка деревенщин, у которых за галлеон можно было купить ведро самогона. Если мешать его потом с этим клюквенным соком, то не просыхать всем факультетом можно было целый семестр.

– А если мешать с чаем, получался неплохой бренди, но чаще мы не мешали и пили чистый...

Сильвия повернула голову и оглядела первую леди с ног до вспыхнувшего румянца на щеках.

– Теперь и я чувствую ностальгию по школьным годам, – вздохнула Сильвия. – Ильверморни.

– Ильверморни.

– Поднимем за ее стены по бокалу сока.

И на этом было прощание, но, снова обернувшись на тихое покашливание, Сильвия снова удостоила первую леди вниманием, уже нетерпеливым.

– Мэм, еще раз. Я не претендую на вашего супруга, и мне очень жаль, что...

Первая леди сжала губы и опустила взгляд. Но не себе под ноги, как когда обещала не запинаться во время речи, а на свою маленькую вечернюю сумочку. Пальцы сдвинули массивную пряжку в виде золотого бутона розы, открыв тем самым торчавший из крохотного отверстия в сумочке маленький пластиковый кран.

Брови Сильвии поползли вверх. К такому ее жизнь не готовила.

– Какая вы загадочная, мэм, – пробормотали багряные губы.

Быстро спрятав краник обратно за пряжку, первая леди подхватила у мимо проходившего официанта с подноса бокал и молча направилась прочь. И на ходу быстрым движением вылила клюквенный сок в камин.

Человеку, додумавшемуся запихнуть в вечернюю сумочку галонный тетрапак красного вина, надо было дать не только право произнести торжественную речь, но еще и какой-нибудь орден за находчивость. И, очевидно, научную степень, потому что первая леди МАКУСА оказалась очень глубокомысленным собеседником, в речах которой чувствовалось влияние античной философии на мировоззрение, а также писателей-классиков на богатство речи.

– ...И ситуация настолько вот уже все, что просто никак, а ты ничего... сил нет, ничего нет... А потом так оглянешься, и такая: «И нахуя?». А уже поздно.

– Потому что никто не ценит. Себя надо ценить, ты у себя одна, понимаешь, одна... потакать, прощать – нельзя этого делать, если он гандон, то не надо раздувать из него воздушный шарик, ебало треснет... Гандоны идут или в мусор, или нахуй, запомни это, никаких исключений.

По ощущениям самих участниц этого высокодуховного разговора, между ними происходила просто полемика Сократа с софистами, по факту же две проспиртованные тигрицы, всосав по две бутылки на каждую, устали делать вид, что их не развезло от галлонов выпитого «клюквенного сока». Судя по тому, что охрана первой леди не перерыла всю Ильверморни, кажется, никто не удивлялся из приближенных президентской четы, что Джанин Локвуд может засесть в уборной и там задремать на пару часов. Так, теряя сумочки и туфли по территории Школы Чародейства и Волшебства Ильверморни, дамы отправились проветриться на поле для квиддича, поразившее их своими величественными масштабами и, что немаловажно, формой идеального круга трибун.

Виртуозно сунув руку в крохотную сумочку, явно расширенную заклинанием под тайник ее маленьких слабостей, Джанин поправила стремительно опустевший пак вина, чуть наклонив его, чтоб из краника текло в бокалы лучше. И, повернув голову в сторону видневшихся за высокими соснами острых крыш Ильверморни, вдруг замерла и округлила глаза.

– Как я скучаю по этому месту.

Не разделяя ни восторга первой леди, ни горькой ностальгии по школьным годам, Сильвия скривилась.

– Когда я вспоминаю о том, как сама здесь училась, то не верю, что все это осилила, – мечтательно протянула Джанин. В ее светлых глазах, кажется отражалась полная луна. – Только здесь мы понимаем постепенно, кто мы и на что способны. Здесь я была гораздо счастливее, чем когда-либо.

С тоской глядя вдаль, она поджала губы и вздохнула.

– Я возвращалась в то время, когда мои дети учились здесь, и будто училась вместе с ними... хотела бы я, чтоб они ценили это место так же, как я, но...

Джанин развела руками.

– Для одних попасть в Ильверморни – исключение из правил, для других – должное. Понимаешь?

Сильвия понимала, но даже попыталась сменить безразличие на милость и поблагодарить школу в день ее рождения за детство, навыки и тепло чувство дома. Ее новая знакомая оказалась очень тонкослезой, и, кажется, была одной из немногих, кто действительно пришел сюда наслаждаться праздником, пусть и в броской сине-алой гамме платья, такого похожего на школьную форму образца приличной женщины, но все так же волнуясь перед своей речью, как у доски, отвечая домашнее задание. Некоторые люди просто не умеют взрослеть, но эта мысль так и осталась в голове отблеском здравого смысла, потому что первая леди снова наполнила бокалы, коварно не давая Сильвии трезветь.

В последний раз Сильвия так чувствовала себя при пробуждении, когда распахнула глаза на холодном металлическом столе морга и приподняла тяжелую простреленную голову, чтоб многозначительно сказать собирающемуся сделать первый разрез патологоанатому свое возмущенное: «Э!»

Комната, в которой она проснулась, с третьей попытки была опознана, как ее собственная спальня. Лежа поперек кровати, и с трудом удерживая на безжизненной шее тяжелую голову, Сильвия была уверена, что умерла во второй раз. От запаха собственных духов ей было дурно, ноги ныли, видимо на своих шпильках она вчера обошла весь штат, не меньше. Причиной пробуждения стал вибрирующий под щекой телефон, который оставил на щеке заснувшей на нем Сильвии явный прямоугольный отпечаток.

– Да, – простонав таким голосом, будто ее вытягивали на дыбе, «проснулась» не открывая глаз Сильвия.

– Привет, как вы сегодня? Это Дайан, агент по недвижимости из «Харди Люкс Эстейт», есть минутка? Супер. Я нашла в Сан-Франциско несколько отличных вариантов квартир и один люксовый лофт. Да, я помню, что в ваших пожеланиях к будущему жилищу лофт мы сразу отсеяли, но просто взгляните на это, вы влюбитесь в планировку. Я сбросила вам на почту все варианты, пожалуйста, изучите, и мы можем созвониться позже. В одиннадцать, нормально? Да, в одиннадцать будет отлично, я наберу...

– Алло, – пробормотала Сильвия, прижав гудящую голову к холодной поверхности прикроватной тумбочки. – Это кто?

– Это Дайан.

– Не надо сюда звонить, Дайан, дайте мне поспать.

Мысли не успевали ни за стрекотом пригрузившей ее информацией женщиной, ни за тиканьем минутной стрелки на часах. Потребовалось секунд сорок, чтоб вспомнить, что она, Сильвия, вообще-то собиралась переезжать как можно быстрее.

– Фу Боже.

Как можно быстрее, но не прям сейчас.

Телефон снова пиликнул уведомлением. Не с первого раза сумев навести резкость взгляда, Сильвия глянула на экран и мгновенно проснулась. Телефон оповещал не только о том, что Дайан отправила варианты квартир на электронную почту, но и о трех пропущенных вызовах от Максвелла – заместителя директора того самого ведомства. Который, если снизошел до использования телефона и рискнул выдать свое не совсем чистокровное происхождение, явно был вне себя. Что-то случилось.

Вспомнив детали вчерашнего вечера, к которому не один день готовилась отнюдь не только примеряя наряды и подбирая оттенок помады, Сильвия на секунду окаменела. Вчера вечером Роза Грейнджер-Уизли должна была взять самое грандиозное в своей карьере интервью. И если ее поймали, что наверняка, у богача Лейси, или сам Лейси, не пожелав секретничать и на уловки не купившись, быстро подмешал ей в чай один из своих ядов, расследование быстро могло вывести на след Сильвии. А та, хоть и всячески подчистила следы и организовала себе хорошее алиби, с самого начала знала, что затея держится не так на ее опыте контролировать неконтролируемое, как на чистом риске.

Роза могла быть уже мертва. Или заперта в лабиринте Мохаве, или где-нибудь еще, где под воздействием людей из того самого ведомства, уже десять раз могла выдать организатора интервью. Выдохнув пару раз медленно и откашлявшись, Сильвия пару раз произнесла что-то, придирчиво оценив свой голос и постаравшись звучать спокойно, прежде чем набрала номер, который так настойчиво пытался до нее дозвониться ночью и утром.

– Доброе утро, – Сильвия даже улыбнулась невесть кому.

– Доброе, – послышалось в ответ из телефона.

Судя по звуку, который едва слышно раздавался вместе с голосом, Максвелл мешал ложечкой кофе. То есть, беда бедой, катастрофа катастрофой, но завтрак в его расписании оставался твердой строкой.

– Все в порядке? Увидела пропущенные.

– А, – голос хмыкнул. – Я перезванивал. Вчера ты очень настойчиво пыталась до меня дозвониться двадцать семь раз.

– Правда? – Сильвия моргнула.

У нее была слишком бурная фантазия, чтоб в секунду представить десять вариантов того, чего так настойчиво хотела от Максвелла этой ночью: от желания похвастать, кто испортил жидкую удачу и отравил сенатора до требования немедля оплодотворить ее, пока ее репродуктивная функция еще была относительно живой.

– Да, когда я перезвонил и спросил, что случилось, ты сказала мне идти нахуй и сбросила вызов.

Сильвия звонко закрыла лицо рукой.

– Извини. Столько всего навалилось, что нервы ни к черту.

– Ничего страшного, – из телефона негромко рассмеялись. – Вечер в Ильверморни прошел хорошо, как я понимаю?

– Ох, прекрасно. Такие теплые воспоминания.

Утренний разговор, похожий на балансирование на острие ножа, был в целом любезным и беззлобным, и не продлился долго. Не выпытав ничего, кроме того, что вчерашним вечером ей было катастрофически важно послать заместителя директора одного важного ведомства в увелкательное путешествие по направлению абстрактно-взятых гениталий, Сильвия напряженно зацокала по телефону пальцами. Ни степень пристальности, с которой за ней наблюдали, ни случилось ли что-то из ряда вон выходящее в то время прошлым вечером – ничего не было ни в словах, ни в тоне голоса Максвелла, чтоб предугадать возможные последствия и придумать поспешный план действий.

От Розы за ночь не пришло ни единой весточки. Оставалось лишь гадать, чем закончилась ее попытка взять интервью у Лейси. Проникнув в его жилище взломщицей.

Доковыляв до ванной и простояв под кипятком душа, Сильвия надела приятно холодивший кожу халат и наивно надеясь помолодеть на сорок лет, намазалась какими-то кремами в три слоя, когда вдруг услышала странный хлопающий звук откуда-то за дверью. Не сомневаясь, что идея с разгромным интервью провалилась, Роза была схвачена и в три секунды сдала организаторшу махинаций, которую специально обученные люди уже ждут в ее собственной гостиной, чтоб пожелать ей доброго утра убивающим заклятьем в лоб, Сильвия выпрямилась у зеркала и прислушалась к тишине. Проверять грани смерти и испытать, убьет ли ее убивающее заклинание, она не собиралась и при лучших обстоятельствах, а потому достала из верхнего ящика небольшого шкафчика укромно спрятанный за упаковками тканевых масок для лица пистолет.

И чуть это пистолет не выронила себе под ноги, когда тихо пробралась из ванной на шум и увидела, то, что увидела.

Во-первых, абсолютно каждая поверхность была уставлена тарелками, на которых едва умещались горы горячего печенья – до этого момента Сильвия понятия не имела, что у нее столько посуды. И, во-вторых, за столом застыла, вжавшись в холодильник, таращившая глаза первая леди МАКУСА, напряженно разменивающая деревянной лопаткой в большой миске смесь из масла, муки и шоколадных капель.

– Что ты делаешь? – опешила Сильвия. – Джанин?

И, спохватившись, сунула пистолет за большую диванную подушку. Джанин, сжимая лопатку в миске с тестом, как последний в этой жизни оплот.

– Я думала, ты актриса, – проговорила Джанин, косясь на диванную подушку.

– Я? А, ну да, это бутафорский. Кстати о бутафорском... что это за, – Сильвия задумчиво оглядела предмет на столе. – Что это за деревянный конский дилдо? У меня такого нет.

Джанин приоткрыла рот.

– Это скалка.

– А, – Сильвия глянула еще раз. – Ну скалки у меня тоже точно нет, откуда... Ладно.

Голова слишком болела, чтоб ломать ее в догадках, почему ее чистейшая, ни разу не оскверненная готовкой кухня превратилась в кондитерский цех. Но Сильвия, оглядев масштабы выпечки еще раз, не могла не поинтересоваться:

– Что ты делаешь?

Джанин глянула в миску с тестом.

– Я решила испечь немного печенья.

– Немного?

Сильвия огляделась и развела руками.

– Я могу продавать его на развес, немного... – И задумалась. – Хотя на что я жалуюсь...

– Я всегда делаю печенье, когда немного нервничаю, – сообщила Джанин, улыбнувшись так, что выглядела скорей не как первая леди, а как хозяйка титула «Мисс Неврастения».

Ее рука колотила лопаткой тесто в миске, а глаза, совсем светлые от освещения низких ламп, придавали волшебнице вид умалишенной. В том же синем платье с алыми манжетами, босая и с остатками на холеной прически на собранных в хвост волосах, первая леди МАКУСА выглядела напряженной и взвинченной, но, кажется, пистолет под подушкой ее новой знакомой был последним в списке неприятностей.

– Что с духовкой? – скривилась Сильвия от удивления.

Джанин обернулась и, оглядев три партии бесконечного печенья, румянившегося внутри, нахмурилась.

– А что с ней?

– Она что, работает?

– Д-да, – протянула Джанин не очень уверено. – Там у нее сзади есть такой провод...

– Ага.

– Его надо воткнуть в розетку.

– Вот оно что.

– И просто выбрать режим.

– Даже у глупой духовки есть режим, а у меня – нет, – вздохнула Сильвия, сев на высокий стул у стола, заставленного тарелками с печеньем. – Ну ладно, я никогда не пыталась пользоваться этой печкой, чтоб потом не отмывать.

И вскинула брови, наблюдая за скованной, как смирительной рубашкой, Джанин. Та, потеснив печенье, поставила перед Сильвией чашку со свежесваренным кофе и тарелку с яичницей в форме улыбающейся сосиской на месте рта рожицей. И не успела Сильвия оторвать взгляда от глядевшей ей прямо в душу яичницы своими глазками-помидорами, Джанин опустила, наконец, миску с тестом на тумбу и произнесла с нотками истерики в голосе:

– Мы вчера увлеклись и наделали глупостей...

Лишь сделав глоток кофе, Сильвия закашляла и сгорбилась.

– Мы что, переспали? – сипло уточнила она.

– Что? – вспыхнула первая леди. – Конечно нет! Мы немного напились.

Очевидно, Джанин как-то неправильно понимала значение слова «немного».

– Просто напились?

– Немного.

– О, – протянула Сильвия, хмыкнув. – Тогда мы все сделали правильно.

Джанин опустилась на стул и суетливо заправила за уши выбившиеся из хвоста локоны.

– Я давно не чувствовала себя такой живой, как вчера вечером...

– ... а я – такой мертвой, как сегодня утром, – кивнула Сильвия. – Все хорошо.

– Просто хочу объяснить, что я не какая-нибудь легкомысленная алкоголичка...

– Ни в коем случае.

– Просто иногда, когда все так наваливается, я могу немного расслабиться...

– Совсем чуть-чуть.

Джанин выпрямила спину и поджала губы.

– Я буду тебе очень признательна, – произнесла она. – Если вчерашний вечер останется только между нами, и ты никому о нем не расскажешь. Я поддерживаю определенную роль в обществе и репутацию, и...

Сильвия опустила чашку на блюдце и, вскинув брови, подперла впалую щеку рукой.

– И у меня в руках сейчас флеш-рояль компромата на президентскую семью? Твое неидеальное поведение может подпортить твою идеальную, в больших кавычках, семейную жизнь, а желтая пресса ждет не дождется, чтоб написать еще больше гадостей и опозорить твоего Мистера Красного Флага больше, чем твои запинки во время произнесения речи? Что же мне со всем этим делать, может быть поторговаться, кто заплатит больше: «Золотой Рупор» за подробности вчерашней вечеринки или администрация президента Локвуда за молчание?

Лицо Джанин посерело. Сильвия хрипло рассмеялась.

– Не переживай. Считай, что ты купила мое молчание печеньем.

– Ты никому не расскажешь?

– Обещаю.

Джанин недоверчиво нахмурилась.

– Мы сможем заключить Непреложный Обет?

Сильвия закатила глаза.

– Тогда мне придется что-то попросить у меня взамен. И поверь, врагу не пожелаешь стать моим должником. Придется поверить просто так. И, если тебе станет легче, то после того, как ты каблуком расковыряла пак, чтоб выдоить последние капли вина, я уже не помню ничего.

Скосив взгляд на пиликнувшую таймером духовку, где подоспела очередная партия печенья, Сильвия пожала плечами и снова подняла чашку.

– Расслабься. Ты видишь меня в последний раз в жизни, и я не собираюсь напоминать о себе.

Джанин слабо улыбнулась и кивнула.

– Да. – И огляделась в поисках своей мантии. – До... прощай. Спасибо.

– Ты можешь трансгрессировать отсюда.

Первая леди, соблюдая правила хорошего тона, уже машинально двинула к двери, но остановилась, не успев переступить порог.

– Да. – Она снова скованно улыбнулась. – Конечно.

«Боже, какая конченая», – покачала головой Сильвия, когда первая леди со звонким хлопком исчезла.

В привычной тишине квартиры, Сильвия долго пила кофе и подводила итоги.

Во-первых, надо было что-то делать с печеньем, которое было просто везде. Гадая, откуда на ее кухне взялись мука и масло, Сильвия подцепила ногтями печенье в форме звездочки. Печенье будет даже полезным, если собрать его все в коробку, отнести в лабиринт Мохаве и угостить домашними сладостями работяг, лаборантов и охрану маленького предприятия, крутившегося, пока что, вокруг Лейси и его зелий. Лейси свою роль уже выполнил, и когда не станет ни его, ни Максвелла, ни препятствий, Сильвии понадобятся умелые люди, чтоб схема продолжала работать, а рецепты талантливого зельевара-полудурка приносили пользу. Набирать новый штат на такое секретное дело не хотелось бы, а вот прикормить действующий лучшими условиями, чтоб работали на совесть и не болтали... Инвестиция в виде бесплатного печенья – отличный первый шаг. Итог: печенье – меньшая из насущных проблем.

Во-вторых, надо будет что-то делать с Максвеллом. Он производил впечатление неприметного и простого, даже в чем-то приятного своей нормальностью человека, но оказался непробиваем. Сильвия не нащупала ни единого слабого места за почти что год. Подозревал Максвелл или нет ее в чем-то, кроме сверхответственности в работе и незаменимости в вопросах... любых – этого Сильвия тоже не знала. Была ли слежка атрибутом ее собственной безопасности в людных местах, или же весь Лэнгли читал ее почту, историю браузера, маршрут передвижений и каждое сказанное слово – и этого она тоже не знала. Итог: нужно что-нибудь придумать, и убрать препятствие в виде Максвелла и его свиты чьими-нибудь уже запятнанными руками. Ведь что-то Сильвии подсказывало – в случае лобового столкновение на поддержку того, кто завербовал ее изначально, рассчитывать не придется.

В-третьих: Роза Грейнджер-Уизли до сих пор не дала о себе знать.

Сильвия долго крутила в руках телефон, гипнотизируя взглядом экран. Иллюзорная уверенность в том, что сейчас телефон пиликнет сообщением, не продержалась долго, а проводить день в предположениях, мертва Роза или сейчас под пытками уже диктует третий абзац их с Сильвией плана, было некогда – нужно было жить этот день так, будто ничего не произошло.

Работать вопреки тому, что произошло страшное, Сильвия умела лучше, чем что-либо. В сейфе ожидала свежая стопка счетов, с которыми нужно было разобраться. Подумать только! Бумажки с подписями и печатями были даже там, где речи о легальности предприятия и не шло. Если внимательно изучить их, то сделку на закупку редких ингредиентов для зелий из Южной Африки заключал с поставщиком не Анонимный Зельевар-Нарковар Лейси, разумеется, ни заместитель директора одного очень спорного в своей деятельности ведомства, и даже не какая-нибудь по факту не существующая организация, а знаменитая...

– «Уотерфорд-лейк»?

Схема оказалась куда запутанней. Впервые подобные документы попали к Сильвии, потому-то та и задержала пытливый взгляд на реквизитах покупателя. Наверняка раньше эти платежки не проходили дальше рук Максвелла, что случилось, если тот доверил их и эту ценную информацию Сильвии? Доверие? Проверка?

«Придурок», – Сильвия откинулась на диван и съехала на подушках. – «Ты сам-то понял, во что ввязался, когда поверил в то, что калека-Нейт своей таблеткой от смерти сможет оживить твою драгоценную собаку? Сколько миллиардов баблища ты влил в эти чудовищные опыты, а сколько – в карманы исследовательского отдела? И судя по тому, что собаку ты так и не вернул... какой же ты идиот, Вэйланд»

Следующая мысль, которая ее осенила, разогнала в крови адреналин.

«Максвелл, а ты знаешь, кто убил Натаниэля Эландера? Если да, то...»

Сильвия глянула на документы еще раз. Наверняка эта информация была полезна, если не бесценна. Она могла быть уликой, могла быть средством. Но сейчас важнее было вести себя хорошо и просто наблюдать за тем, как из игры шаг за шагом выбывает слабое звено – Лейси.

Работа продолжалась и шла туго – Сильвия то и дело поглядывала на телефон. Но уже под вечер, когда стемнело, как обычно в это время года, рано, она вздрогнула и чуть не подавилась выдохом, когда по квартире пронеслась тонкая трель дверного звонка. Быстро сунув документы в первый же ящик и повалив ими пузырьки парфюма и тюбики кремов, Сильвия бросилась к двери и предусмотрительно глянула в дверной глазок.

На пороге стояла ее домработница Клодин – приятная молодая девушка, кажется, студентка, которая свою работу делала на совесть и заслуживала каждый заработанный ею доллар. И даже больше – за вычищенные добела швы меж плиткой в ванной комнате в тех местах, куда не заглядывают даже самые придирчивые хозяйки, Сильвия и сама не жалела ни доллара, оставляя щедрые премиальные. Клодин приходила дважды в неделю без опозданий и в строго оговоренное время, когда хозяйки квартиры дома не было. Она приходила по вторникам и пятницам, но сегодня был четверг, Сильвия находилась дома, и это уже две нестыковки привычного графика, которые стали причиной не заподозрить неладное, а распахнуть дверь и пригласить домработницу войти.

Подмена вскрылась моментально, стоило домработнице переступить порог. Во-первых, настоящая Клодин всегда завязывала свои рыжеватые волосы в тугой пучок, чтоб те не мешали ей во время уборки. И, во-вторых, она никогда не начинала с Сильвией разговор с фразы:

– А че с ебалом?

Очевидно, имея знания и неиссякаемый запас Оборотного зелья, Роза Грейнджер-Уизли к вопросам маскировки подходила не до конца тщательно. Сильвия, все поражаясь и поражаясь граням ее наглости, всплеснула руками.

– Ты ушла вчера вечером и исчезла! Че с ебалом, спрашиваешь?

Роза пискнула, когда маленький кулачок вдруг так быстро и сильно схватил воротник ее стеганной куртки.

– Если ты выбралась живой и незамеченной, как минимум это повод сказать мне об этом! – прорычала Сильвия.

Роза оттолкнула ее и обошла диван. Сильвия, раздраженно дыша так, будто гналась за Розой три квартала, скрестила руки на груди.

– Ну и? – И нетерпеливо выплюнула. – Как все прошло? Прошло ли вообще, судя по тому, что ты невредима?

– Прошло, – ответила Роза, хмыкнув. – Отлично прошло, он сам помог мне выбраться незамеченной мимо охраны.

– Что-о-о?

Просто представив себе обдолбанного в сопли Лейси, помогающего репортерше, которой было уготовано стать косвенно причиной его скоропостижной смерти, карабкаться по узким карнизам небоскреба мимо бдительной охраны, Сильвия схватилась за голову. От градуса абсурда перед глазами на миг поплыло.

– Он дал тебе интервью?

Роза самодовольно кивнула.

– Подробнейшее.

«Придурок, Господи, как придурок», – хотелось простонать в голос.

К нему в апартаменты прокрадывается с копией ключа и на чистом энтузиазме самая скандальная репортерша страшно представить какого уровня, готовая и уже даже начавшая ломать десятилетиями существующий уклад анонимности и огромного секрета, и что ты делаешь, Лейси? Любезно соглашаешься на интервью и отпускаешь ее живой?

– Я нашла нужные слова, – похвасталась Роза. – Хорошо изучила его до того, как прилететь сюда. Ты же не думаешь, я что просто залезла к нему в пентхаус и понадеялась на удачу? Нет, я еще хочу пожить.

Она плюхнулась на диван и закинула ногу на ногу. На лице милой девушки-домработницы засияли узнаваемые черты самодовольной Розы, которая добилась своего и настрочила в своем блокноте просто бомбу замедленного действия.

– Вэйланд Вернер, он же малфоевский бастард под фамилией приближеннейшего к Люциусу Малфою помощника, очень жаждет признания своего происхождения, своего таланта и достижений... и я сумела убедить его в том, что большое интервью с откровениями брошенного под порог приюта первого наследника древнего волшебного рода и талантливейшего зельевара – это крик всей его жизни.

– Он не переживет эту огласку.

– Он вряд ли переживет этот год. И его условием было, чтоб я оповестила его заранее, когда его большое интервью выйдет в печать. Так у него будет принять последнюю сверхдозу, и уничтожить свои рецепты, лабиринт и всех, кто в нем работает на правительство.

Сильвия и глазом не моргнула.

– Надо же, – протянула она. – Решил уйти громко.

Роза глядела в упор.

– Что?

– Вы удерживаете человека в заложниках, – процедила Роза.

– Что-о-о? – протянула Сильвия, едва не расхохотавшись.

Но Роза, судя по интонации и выражению чужого лица, не шутила.

– Лейси рассказал, как живет все эти годы. Он заложник своего прикрытия. Он назвал имена, и твое тоже. Твое – единственное, о котором он отозвался даже с каким-то теплом, мол, все плохие, а вот Сильвия, Сильвия не такая, она хорошая, она его понимает и поддерживает...

– И?

– И что-то я готова голову дать на отсечение, что ты – главный манипулятор и тюремщица Лейси. Я знаю кто ты. Я много собрала о тебе информации, когда хотел написать книгу о Ренате Рамирез. Ты никогда ни на чьей стороне, только на своей, а особенно если речь об огромных деньгах. Однажды, давно, я уже задавала тебе вопрос, и интересно, изменился ли твой ответ, – произнесла Роза едко. – Сколько денег тебе нужно для счастья, чтоб ты уже вздохнула и сказала, типа все, мне хватит, я довольна?

Сильвия глядела на нее, не веря тому, что слышит.

– Ну давай, пожалей его, – процедила она презрительно. – Бедный брошенный Вэйланд, никому не нужный и такой ранимый, непонятый, доставайте платочки. Ответный вопрос, и я тебе тоже его задавала: тебе важнее правда или чтоб читатель рыдал от драмы? Помнится, ты и жрицу жалела. Бедная Палома, чертов МАКУСА, не дают покоя бедной женщине, сломали ее дух, чертово общество...

– Я вижу чуть дальше официальной версии, вот в чем дело, – бросила Роза. – Не бывает одностороннего зла...

– Сходи к Гарри Поттеру в гости, пожалей Волан-де–Морта. Он тоже сирота, вырос в приюте, непонятый и отвергнутый, поплачете вместе, если не будешь послана нахуй в первые пять секунд, Роза. Ты...

«Ты тупая!» – хотелось вопить, топать ногами и крушить мебель.

Как она, глупая репортерша, не могла понять? Или все понимала, но рейтинги и провокация читателей была важнее умозаключения, которое лежало на поверхности.

Она ведь провела расследование сама, она шла на интервью, зная, что за человека скрывает тайна за семью печатями. Это надо иметь или выдающийся талант, или выдающуюся тупость, чтоб делать выводы, которые на голову не натянуть! Обелить злодея, оправдать чистое зло, пожелать безжалостного – Роза, что с тобой? Почему снова?

«Ты думаешь, что узнала его за пару часов проникновенной беседы? Как там твои уши, еще не трещат от тяжести навешанной лапши? Лейси подробно и с удовольствием рассказал о своих тягостях, а о том, что его шлюхи не живут дольше месяца? О том, что он отравил людей больше, чем можно сосчитать сломанных твоими газетками судеб, Роза? О том, как отправил мракоборцам в коробке нунду? О том, что финансировал, финансирует эксперименты над беспомощными пациентами «Уотерфорд-лейк»? Он бы убил по своей дурости Эл Арден, если бы я не подменила проклятое ожерелье безобидным «вдовьим подарком» в последний момент, об этом ты, разумеется, от Лейси откровений не услышала? Только о несчастном детстве и жизни в заложниках или как он там сказал?» – Сильвия аж зажмурилась, надеясь в темноте сомкнутых век успокоиться и перестать дышать, как разъяренный бык.

– То, что вы творите – бесчеловечно!

– Да Господи, – ахнула Сильвия. – Не верю своим ушам... ты вообще в тот пентхаус залезла со своим блокнотом?

– Он не распоряжается своими деньгами, не может перемещаться свободно, работает под землей, в бывшей подземной тюрьме, которая в принципе непригодна для того, чтоб там находились люди – она может обвалиться в любой момент! Без нормальной вентиляции и человеческого графика, – парировала Роза. – Ты могла бы сдать его Роквеллу сразу же, но нет, запахло деньгами, огромными деньгами, и ты втерлась к Лейси в ближайшие помощники, друзья и наверняка любовницы. Далеко не впервые эта схема незаменимой Сильвии, профессионала и энтузиаста, работает, да?

Она аж раскраснелась от праведного гнева и раздражения.

– Ты могла остановить это. Но нет. Ты выдоила до последней монетки все, что могла, и сейчас, когда ты слила мне Лейси, значит, что он становится лишним, правда? Ты привязала его к себе, закрутила вокруг себя его дело, и, готова поспорить, ты будешь первой, кто громко ахнет, когда выйдет интервью, и избавится от Лейси руками его покровителей. Вот почему ты здесь, вот кто ты.

– И кто же я?

– Такая же продажная двуликая сучка. Люди не меняются, особенно те, кто видят мир через призму ценников. Просто интересно, за сколько ты продала жизнь Альдо Сантана, и не потребовала ли доплаты за то, что сама случайно оказалась с ним в одной машине и...

Голова едва устоявшей на ногах Розы мотнулась, как у тряпичной куклы. Чужое лицо милой домработницы обожгла пощечина, оставившая на щеке красный след ладони. Сильвия, опустив руку, сжала дрогнувшие пальцы в кулак.

– У тебя есть час, чтоб покинуть страну, – сказала она негромко и бесстрастно. – Мне плевать есть ли билеты или их нет, куда эти билеты и насколько длинная очередь на регистрацию. Если через час я узнаю, что ты не прошла таможню и не покинула страну, твой разобранный по частям труп я продам Лэнгли как спасение анонимности Лейси и нас всех, бессердечных мерзавцев. Есть сомнения, что я блефую или ты действительно хорошо меня знаешь?

– Погоди, да че началось, ты что-то новое о себе услышала...

– Время пошло. Час.

Не сводя взгляда с Сильвии зашагавшей прочь в другую комнату так, будто ее квартира уже опустела, Роза Грейнджер-Уизли глянула на часы. И, оправдывая свою репутацию неглупой так же, как порой дурную славу неоправданно рисковой, молча трансгрессировала.

***

Зима всегда подбиралась к Дурмстрангу, на пару месяцев обгоняя календарь. Этот год не стал исключением. Когда начался декабрь, уровень снежного покрова вокруг замка стабильно держался на уровне «плюс-минус выше колен», а потому приближения зимы никто бы и не заметил, если бы утром первого декабря я не напомнил об этом сонной школе с присущим мне энтузиазмом. Так еще до завтрака я, бодрый, умытый и готовый, толкнул двери учительской и, оглядев укутанных в теплую одежду коллег, попивающих растворимый кофе, возмущенно раскинул руки.

– А че мы сидим?

И перевел возмущенный взгляд на директора Харфанга. Директор, замерев с кружкой у рта, глянул на меня, так, будто гадал, из какого учреждения закрытого типа сбежал его историк магии прежде, чем напросился на работу. Как обычно глянул, короче.

– Поттер, я тебе еще в ноябре раз сказал и во второй повторять не буду, – пробурчал Харфанг. – Елки к Рождеству в лес никто наряжать не пойдет, пока, медведи не впадут в спячку. В прошлом году мы, кажется, не досчитались троих пятикурсников... Но это не точно, но риск есть риск.

– Какие елки? Потом елки! Есть дела важнее, куда важнее, принципиально важнее, чем капище гирляндами обвешивать. Опять один я думаю о школе, опять мой горб тянет это ярмо.

Ну как жить, когда ты опять за все ответственный, а эта шайка уличных проходимцев, коллег моих драгоценных, вообще не понимает основ всего!

– Съезд конфедерации магов, вот-вот начнется, что вы сидите, директор, собирайте котомки и надо выдвигаться! – в подтверждение серьезности своих намерений я указал на свой собранный рюкзак.

– Поттер, окстись, съезд конфедерации через три недели! – гаркнул Харфанг.

– Я подумал, надо пораньше приехать, чтоб не в последний момент. Чтоб заселиться успеть, там, подарочки взять, пока не разобрали... а вдруг в дороге что? Не-не-не, надо заблаговременно.

– Три недели, Поттер.

Я сжал губы.

– Хорошо.

Я человек рассудительный, неконфликтный, я, знаете ли, лбом ворота сносить не собирался, чтоб втолковывать очевидное. Лишь скрестил руки на груди и тяжело вздохнул.

– Правильно, – и кивнул. – Нечего там делать. За пятнадцать минут до заседания прибудем. И это я еще покурить схожу на десять минут. Потом пока заселимся, пока туда-сюда, придем на заседание с опозданием на полчаса, и скажем миру: «Драсьте». Мало того, что нищеброды с бесами в лесу, так еще и опаздывают, прерывают чью-то речь, вообще нихуя никакого уважения к международному сообществу.

Харфанг оглядел меня раздраженно и устало, будто я его, видите ли, каждый день доставал с этим съездом.

– В этом году тебе совершенно необязательно отправляться на съезд, Поттер.

– В смысле? – опешил я. – Вы в одиночку ящик подарочных блокнотов не унесете. Это во-первых.

Нет, вы поглядите-ка, я еще должен был что-то объяснять!

– А, во-вторых, вдруг вы постеняетесь говорить прямо? Или вдруг вас там будут бить? А я тут как тут, на подхвате. Нет, надо отправляться вдвоем, поодиночке сейчас ходить опасно, а я тем более на опыте, всех там знаю. Вдобавок, такие аргументы накидывать могу, что над нами конфедерация еще и извинится в конце. Ну ведь да?

Я оглядел коллег по учительской в поисках неоспоримой поддержки.

– Да, – закивала Сусана.

И, оглядевшись, ткнула Ингара локтем в бок.

– Да, – кивнул Ингар с постным лицом человека, который ничего не понял и никого не узнавал.

Только на таких как мы надежда в этой школе! Сразу видно – мудрая цыганка и тормознутый викинг понимали всю глубину проблем коммуникации отдаленного Дурмстранга с мировым сообществом.

Не проникшись идеей того, что на такое важное мероприятие, как съезд конфедерации магов, надо явиться заблаговременно, директор Харфанг погнал меня из учительской, что-то буркнув о том, что у Поттер слишком много свободного времени. Категорически с ним несогласный, я угрюмо потащил собранный рюкзак обратно в восточную башню до лучших времен.

Не думаю, что вообще нужно объяснять, почему я так рвался в Копенгаген на этот съезд, который традиционно проходил в конце декабря и заканчивался обычно к Рождеству (впрочем, когда особо горячие обсуждения не стихали, затягивался и на дольше).

На поверхности лежала причина – съезд конфедерации, все тот же отель и Копенгаген так вышло, что стали для нас с мистером Роквеллом местом встречи, о которой мы не договаривались заранее, но ждали примерно с того момента, как взлетал и покидал пределы бостонского аэропорта мой ежегодный августовский рейс. Не знаю, по чему я скучал больше: по самому человеку или по ощущению самого себя рядом с ним. Конечно по второму в большей степени. Шесть месяцев в учебном году я ходил простуженным и с недосыпом, промерзшим и раздраженным от растущего на глазах кома всех этих дурмстрангских проблем. Нищета, отсутствие перспектив, промозглый до костей холод, министерские проверки, горы домашних заданий на проверку, рушившийся замок, ревущее бедой капище, подземные боги – каждый год я пробивал все новую грань того, как я не выдерживал это все. И хоть выступать с докладом перед публикой я боялся больше, чем подземных богов, а в первый свой съезд конфедерации разнервничался за пару дней до обострившейся язвы желудка, эти пару дней в Копенгагене стоили того, чтоб их ждать. Ведь кода в следующий раз я смогу проспать двенадцать часов в теплой постели, потом покушать за троих, потом еще поваляться, а потом найти в магазине слойку с вишней, разогреть ее в камине и тоже съесть. А главное, во всех красках описать распорядок этого дня мистеру Роквеллу, который вернется вечером усталый со своего совещания, и будет хвалить за то, какой я молодец, когда во всех красках услышит о моем насыщенном дне.

С сентября из Бостона я получил два письма, и еще столько же, наверное, болтались где-то в пути. С наступлением холодов с почтой случались беды еще большие, чем, казалось бы, вообще было возможно. Я не сомневался, что получу письмо, отправленное в ноябре, под конец зимы, и даже не был уверен, доходили ли мои письма, которые я наивно отправлял каждую субботу и, только выпуская сову в полет навстречу хмурому небу, уже выискивал на горизонте филина с ответом. Уж не знаю, что так замедляло сов больше: непогода и порывистый ветер или, как говорила Сусана, нехороший фон над островом, который, вместе с мощнейшими чарами, скрывающими его от посторонних глаз, сбивал почтовых сов с толку.

Я не представлял, каково было учиться в Дурмстранге на самом деле. В его холоде, мрачности, да еще и с редкими весточками из дома. Как сюда приходили посылки от родителей, открытки, подарки на дни рождения и Рождество? Чем дольше я оставался в Дурмстранге, тем больше вскрывалось его неприглядных сторон. Нет, я никогда не очаровывался этим местом, в первый же свой вечер поняв, куда попал. Даже привык ко всем его фокусам, но от того легче не становилось. Особенно в этот год – он был тяжелым, каким же он был тяжелым!

Этот год казался особо долгим, будто растягивающим свои изощренные издевательства. Не изменились ни школьная программа, ни учебники, вызубренные мною наизусть, ни количество работ для проверки – те же стабильные горы. Изменилось мое ощущение на этом острове. Я чувствовал себя уже не чужаком на этой недружелюбной земле, не своим парнем и даже не заложником. Я чувствовал себя пустым, дожидающимся здесь, в снегах и во льдах, весенней оттепели, а вместе с ней и чуда, что все вдруг возьмет, и изменится.

Все чаще я думал о лете. Летом я обещал и даже хотел переехать в Бостон. Но от того ощущал все большую безнадежность, хотя думал так с самого начала – по сути, не изменится ничего. Следующей осенью я снова отправлюсь сюда на весь год, с той лишь разницей, что на сей раз смогу закрыть за собой дверь своим ключом.

Дурмстранг истощал тем, что ясно давал понять – ничего не изменится в лучшую сторону. Это было во всем. В неизменно наступившей зиме, морозной и суровой, превратившей остров в бесплодную белую пустошь. В пробежавшей по стенам только-только починенной восточной башни новой глубокой трещине. В чихающих и кашляющих учениках, с трудом досиживающих до конца уроков и дрожавших в своих теплых мантиях и в гриппозной горячке. В большой беде, ждавшей своего часа в лесной чаще – там, где обманывая спокойные маятники, мешало мне спать по ночам гудящее от опасности капище.

Я чувствовал его даже в восточной башне, когда кутался в одеяло с головой и давал себе слово уснуть, не смотря ни на что. Но не мог не слышать того, как ревел остров. Днем, когда замок полнился топотом сотен ног, скрипом лестниц, звоном колокола и еще тысячами звуками, которые издавал школа магии, все казалось спокойным, но только шум затихал к ночи... Мне не повезло иметь острый слух и слишком бурное воображение. В шуме ветров, плеске волн о заледенелый берег, треске ветвей и вое такого же измотанного, как я, зверья – все это будто сливалось в единый звук и походило на гулкий стон острова, так и желающего сбросить со своей земли зловещую цитадель Дурмстранга.

Чтоб не прислушиваться к звукам и не вздрагивать, а потом не будить всю башню воплями о том, что наступил очередной конец света, я продолжал переписывать попавшие мне в руки мемуары Годелота. Ветхое рукописное старье, написанное темных магом Годелотом, а позже дополненное его многочисленными потомками, о странствиях по далеким землям и зле, обитающем в их самых опасных уголках. Часть рукописи, понятная и поддающаяся переводу, была бравадой о превосходстве чистой крове и необходимости искоренять порождения грязнокровок, которых автор сравнивал едва ли не с прокаженными, а маглов – с грязными свиньями, годящимися лишь на тяжелый труд и насмешки. Ну просто настольная книга Малфоев, одним словом. Такими вот были некоторые страницы, которые я с большим трудом дочитал: лучше бы этот Годелот верил в орфографию, а не в превосходство темной магии и свои чистокровные идеи.

Но затем начиналось интересное. Так Годелот, подробно документируя каждый свой шаг, писал о том, что его корабль держит курс на остров, которого нет на картах. Писал о том, что путь изнуряющий и ведет не к неизведанным берегам, а в могилу: корабль сбился с курса, а в море бушуют гигантские сельмы. Потом Годелотом или рукой того, кто реставрировал оригинал его рукописи, был зарисован похожий на шестерню каменный круг с кривыми узорами и столбиками истуканов. Таившее в себе нечто зловещее и великое, оно стало объектом интереса темного мага и причиной, почему его рука оставила последнюю запись: «Я должен понять, что это такое». И на этом все, что можно было прочитать и понять, обрывалось – неизвестно, что понял и чем закончилось путешествие Годелота, но дальнейшие записи делал его сын на языке, который не понимали ни я, ни расшифровывающие чары. Харфанг говорил, что рукопись зачарована – даже те кто в течение многих столетий ее бережно реставрировали, не могли разобрать написанное. А написано было много. И рисунки каменных кругов пестрили еще не один раз.

– Есть темный маг Годелот, который искал приключений и лишнее подтверждение того, как велика «темная сторона силы», – битый час бормотал я, расхаживая по учительской. – Одно из его путешествий было нацелено на этот самый остров, и путь выдался непростой. Тем не менее, он попадает на остров, находит в лесу капище, решает в научных интересах потыкать в него палкой и... И дальше мемуары продолжает сын Годелота, на непонятном языке, в основе которого, я хуй знает, то ли латиница, то ли синдарин.

– Кто? – нахмурился директор Харфанг, который, как оказалось, не задремал в кресле, убаюканный моими умозаключениями.

– Синдарин. Типа эльфийский.

Но, увидев, как у Харфанга расширились глаза, я махнул рукой.

– Проехали.

А то бедный старикан уверует еще и в эльфов.

Одно из издевательств Дурмстранга надо мной – эти мемуары Годелота. Бесценная вещь, провокационная и бесспорно попадающая под запреты цензуры неспроста – того, что можно было понять при прочтении, вполне хватило, чтоб проникнуться омерзительной и бесчестной идеологией Годелота. Долгие годы рукопись хранилась в богатой библиотеке Дурмстранга, пока новый курс министерства магии не вознамерился очистить от темного наследия каждый угол. Хитрый Харфанг, не желая расставаться с некоторыми особо ценными вещицами (уж не знаю из каких побуждений), припрятал их в сундук, который отдал на хранение русалкам в горном озере, периодически оплачивая тем услуги по хранению вином и сладостями. И когда мне открылась эта тайна, когда я понял, что разгадка тайны капища и каменных кругов совсем близко, судьба осадила жестко – в мемуарах Годелота действительно было множество информации о каменных кругах, великое множество которых отыскали, судя по разным рисункам, его потомки по всему миру, да только вот этот странный нечитабельный язык!

– Главное, Поттер, заклинаю тебя, – говорил Харфанг всякий раз, как я приходил к нему повозмущаться. – Держи рот на замке. За эту рукопись можно получить в Нурменгарде срок, который ни ты, ни я, до конца жизни не отсидим.

– Да за кого вы меня принимаете? – возмущался я. – Будто бы я не понимаю! Знаете, это ваше ко мне недоверие вечное, больно ранит... Мы, экстрасенсы...

– Начинается.

– Мы, экстрасенсы, такие вещи понимаем. Не обо все надо знать обычным людям, знаете ли, некоторые тайны должны оставаться тайнами.

Так я поклялся-побожился сохранить тайну заначки Харфанга в русалочьем озере и не рассказывать посторонним о мемуарах Годелота, но, тут важный момент, кого считать «посторонними».

– Я тебе так скажу, – важно произнесла Сусана и, прикусив трубку, повернула голову. – Это не цыганский.

– Нет?

Травница покачала головой, отчего ее крупные серьги, похожие на подковы, звякнули. И вернула мне ветхую рукопись, раскрытую на одной из страниц, написанных на непонятном и незнакомом языке.

– Что ж, – дымя сигаретой, задумался я. – Круг сужается.

Мы курили, как положено, за теплицами, с драгоценной рукописью, тогда почему-то совсем не соображая, что будет, если на старые сухие страницы попадет искорка, или порывом ветра державшиеся на обветшалых нитках и честном слове страницы разнесет по всему острову. Мы, походу, закаленные Дурмстрангом, были непугаными до последней нервной клетки.

– Слушай, – проговорила травница, выдохнув колечко дыма. – Может, есть смысл эту рукопись вернуть туда, откуда взял, и бросить это дело?

И я был с ней согласен – мемуары Годелота, на которые я так понадеялся, не приоткрыли завесу тайны каменных кругов. Я сумел прочитать лишь о завоевательских бреднях средневекового маразматика, помешанного на своем превосходстве и идеях, за которые сейчас можно попасть в списки лиц, за которыми пристально следит министерство магии. Каменные круги с их пестрящими рисунками, остались загадкой, и пусть они не давали покоя потомкам Годелота так же, как и мне, непонятный язык изложения сводил все попытки вникнуть в бессмысленную трату времени и сил.

Но я оставил рукопись и продолжал ее переписывать, просто копируя эти непонятные слова. Монотонная и изнуряющая затея: что-то можно было различить, что-то нельзя – чернила были затерты или куски страниц обветшали настолько, что рассыпались, оставляя лишь подшитый нитками огрызок с частью текста. Возникшая поначалу мысль переписать мемуары, а на каникулах, когда вокруг окажется возможностей чуть больше, чем холодный лес и скалистые берега острова, прогнать записи через интернет-переводчик с определением языка. В эффективность этого я верил до последнего, и даже имел запасной вариант. Если не получится с магловским методом, получится с волшебным, и я залезу в богатейшую библиотеку Салема. Там, уверен, наверняка найдется в какой-нибудь на семь замков запертой особой секции, и биография этого Годелота, и словарь этого необычного языка.

Я верил в это, но в прошел месяц, и от этой веры почти ничего не осталось, кроме мыслей о том, на что я трачу свою жизнь. Переписывать непонятное под свечкой, по ночам, лишь баюкая свою бессонницу было утомительно и бессмысленно. В конце ноября я был в шаге от того, чтоб вернуть рукопись Харфангу. Но в один из дней, вернувшись после уроков в восточную башню и едва не убившись на намерзших ступеньках винтовой лестницы, я привычно толкнул дверь в свою комнатку, и увидел, как на моей кровати, весело болтая ногами в смешных колготках с кошачьими мордочками на коленках, лежала скучающая девочка-галлюцинация. Она листала бесценные и ветшайшие мемуары Годелота с таким видом, будто вместо них напротив ее обрамленного темными волосами лица был скучнейший учебник по математике.

– Так! – гаркнул я. – А ну сдриснула от рукописи!

Потому что эта рукопись была не так темной и страшной, как старой и рассыпающейся буквально от вздоха на нее. Я бережно забрал мемуары Годелота и, замотав их в наволочку, спрятал высоко на шкаф, чтоб всякие мелкие паразиты в виде красных колпаков и любознательных девочек до них не добрались.

Уже позже я начал всерьез думать о том, о чем порой думал и тогда. Надо было не тайны каменных капищ разгадывать, а повзрослеть и научиться отвечать за свои решения, а не перекладывать ответственность на гороскопы, расклад подруги, ретроградный Меркурий и знаки, которые я видел в каждом появлении моей маленькой подруги. Я решил себе, что Селеста и ее внезапные появления играли для меня роль направляющей подсказки, и, в очередной раз истолковав ее появление не своими проблемами, а знаком продолжать делать то, что делал, я не вернул Харфангу рукопись.

Поздним вечером первого дня зимы, когда оказалось, что отправляться на съезд конфедерации магов за три недели – это рано (ну не знаю, не согласен), простуженный и сонный, но снова не сумевший уснуть из-за звуков ада, которые издавал дребезжащий за окном карниз, я снова сидел в пустом классе истории магии над этой рукописью. Класс истории магии был, пожалуй, самым большим в Дурмстранге, а также самым холодным. Греясь у камина и кутаясь в теплую овчинную накидку поверх куртки, я продолжал переписывать непонятные слова в блокнот. В один момент, пытаясь расшифровать каракули, я вглядывался в сухую страницу пергамента, подпаленного по краям, когда вдруг услышал утробный рокот, с которым хлопнули главные двери в холле.

Выглянув в пустой коридор, освещенный редкими факелами, я бесшумно закрыл дверь класса истории на ключ и двинул в холл. У лестницы парил и хныкал призрак плакальщицы Тамары, выяснить что-либо у которой всегда было бессмысленной идеей. За прибитыми к стенам щитами шебуршали не то мыши, не то мелкая нечисть, где-то гремели в своих укрытиях многочисленные боггарты. В коридорах гулял ветер, хлопая ставнями и зловеще завывая. В Дурмстранге никогда не было тихо, но звук хлопнувших тяжелых дверей главного входа сложно было с чем-то спутать. Эти двери на вековых петлях скрипели и хлопали от сквозняка так, что этот звук пугал нечисть похлеще любого заклинания.

Снова валил снег – зима будто собиралась побить собственный рекорд и поднять уровень сугробов к окнам первого этажа. Скрипели на ветру подвесные фонари, фырчали жаром из конюшни огромные абраксанские лошади, а по тропе, с трудом казавшейся расчищенной накануне, за стены Дурмстранга спешили четыре укутанные в алые мантии фигуры старшекурсников. Они, кутаясь в свои форменные одежды, делавшими студентов всегда зрительно мощнее и шире за счет подкладки и широкой меховой оторочки у плеч и ворота, качались от ветра и кренились в сугробы, но упорно шагали в сторону ворот, которые вдруг резко захлопнулись, когда до них оставалось меньше десяти шагов.

Старшекурсники вздрогнули. Один споткнулся на льду и ухватился за деревянный столб, а трое остальных храбро выхватили волшебные палочки и огляделись в поисках опасности. Но тут же подняв головы на свист сверху, уставились, как нашкодившие котята, на стоявшего на торце стены меня, опирающегося боком на кованную дугу, венчающую ворота.

– А...

Я, скрестив руки на груди, вскинул бровь.

– Побег?

Спохватившись и узнав во мне не шныря, которого в принципе легко можно было сбить со стены в один тычок посохом, а учителя истории магии, студенты мигом вытянулись и перестали дрожать даже от холода.

– Побег, спрашиваю?

– Нет, профессор.

Я спрыгнул вниз и приземлился на тропу напротив четверки ночных кутил.

– А че за херня тогда? Во сколько отбой?

– В девять, профессор, – проговорил звонкий женский голос.

Я задрал рукав куртки и хмуро глянул на часы. Половина первого.

– Повторяю вопрос про херню.

Внятного ответа тотчас же не поступило. В глазах одного из студентов красноречиво читалось то, что он до последнего аргумента убеждал остальных оставаться в общежитии. Студенты зашагали обратно в замок за мной, попыток побега не предпринимая. Под ногами хрустел снег, шмыгали за спиной простуженные носы, а я шагая первым обратно в замок, недоуменно хмурился. Кто в здравом уме вылезет из прогретых общежитий ночью, в метель? Мой сын Матиас, конечно, знаменитый дурмстрангский нудист, но мы же сейчас говорим о нормальных детях. Холод был таким, что получить обморожение было легче, чем хорошее впечатление от прогулки.

Огромные двери в холл снова захлопнулись с утробным скрипом. Я завел студентов в пустой обедний зал, мгновенно вспыхнувший всеми факелами и свечами, стоило переступить его порог, и обернулся, обернувшись у длинного стола.

– Итак, двух минут пути сюда достаточно для того, чтоб я услышал единогласную причину, почему после полуночи в пустых коридорах школы завоняло человеком?

Восьмикурсники, ребята семнадцати лет, были красными от мороза, но вмиг чуть побледневшими. О том, что историю магии преподает вампир, в школе загадкой не было ни для кого – в свой первый год в Дурмстранге в учительскую пришло по этому поводу столько гневных писем от родителей и министерских чиновников, что в два слоя можно было обклеить первый этаж главного корпуса. Несмотря на это, я быстро сумел быстро убедить всех, пожалуй, кроме чиновников, которые часто использовали этот факт, когда прочие аргументы против Дурмстранга заканчивались, в своей полной безопасности. Ученики меня не боялись, но так или иначе, а напоминание о том, что я могу перекусить зубами шейные позвонки, было одной причин, почему подростки до сих пор не сели мне на шею. Я выглядел так же, как они, не был требовательным и строгим, часто вел беседы, а не высказывал приказы, но, знаете ли, метод пряника и еще одного пряника с детьми, особенно чужими, работает не всегда. Так одного рыка во весь широко открытый рот обычно хватало классу, чтоб понять – если я задаю прочитать параграф в качестве домашней работы, то его надо, блядь, прочитать, если не хотите, чтоб ваши родители читали с ваших гробов эпитафии, а судья мне с листочка – приговор.

Дурмстранг – мы держимся на плаву, лишь держа окружающих в ужасе.

Восьмикурсники мялись. Но не мямлили.

– Может, мне разбудить директора Харфанга и доложить ему о нарушителях? – Я прищурился. – До которых с пятнадцатого повторения о том, что ночью мы не шаримся за стенами школы, не доходит.

Услышав о перспективе оправдываться не перед историком, с которым можно договориться на первое предупреждение, а с директором Дурмстранга, гнев которого часто сопровождался родовыми проклятьями, ученики мигом сдались.

То, что я услышал, повергло в такой шок и ужас, что ноги подкосились.

– Дети, – громко прервал я хор четырех голосов. – Если у вас есть какие-то мысли или догадки, то, во-первых, идти с ними надо не ночью на капище, а к учителю. И, во-вторых, прежде чем это делать, хорошо бы придумать, как оправдаться за то, что лазали в хранилище запрещенной литературы.

– Но зимнее солнцестояние скоро, в прошлый раз...

– Послушайте, – я перебил бойкую девочку с длинной косой волос льняного цвета. – Как учитель, я вас отправлю на всю неделю к поварихе в закрома, перебирать лук. Но в то же время, как учитель истории, я хочу вас похвалить за то, что интерес к этой самой истории не ограничивается учебниками, а мозги в голове работают неплохо. Это здорово, что вы полезли, узнали про эти праздники, прочитали легенды, прикинули синус к косинусу и смекнули закономерности. Это отлично, что вы нашли какой-то суперзащитный заговор, выучили его и нашли в себе смелость не ссыкануть... переводчик барахлит, зараза... то есть, не побоялись попробовать защитить капище. Но.

Я оглядел всех четверых строго, насколько мог.

– Запрет не соваться в лес на то и запрет, и он издан не потому что все в учительской душные и злые. Лезть на капище, ночью, пусть и с самыми благими побуждениями, это верх глупости. Даже если до солнцестояния двадцать дней, что если бы вам встретился медведь? Голодные волки? Что если бы лес заманивал вас дальше, чем нужно, и вы заблудились и замерзли? Не подумали? Нет?

Альбус, им по семнадцать, они прочитали две книжки сверх школьной программы – эти ребята уверены, что могут теперь все. Конечно, они не подумали, что так в жизни бывает, мол, шли сражаться со злом, но споткнулись, упали в канаву, сломали ноги и там замерзли, припорошенные снегом.

– Я вас уверяю, ребята, что для страха нет причин. И очень сомневаюсь, что даже в самых продвинутых книгах существует хоть какой-нибудь вид защитной магии, которым не владеет госпожа Сигрид. Мы знаем про приближающееся солнцестояние и не будем надеяться на то, что пронесет. Капище под защитой, и о любой беде из леса мы узнаем прежде, чем эта беда надумает случиться, – заверил я. – Поэтому попрошу вас и ваших друзей или еще каких энтузиастов, не заниматься самодеятельностью. Поверьте, шансы получить обморожение и набрести на медвежью берлогу в тысячи раз выше, чем спасти Дурмстранг ночью, зимой, на капище. Намек на то, что в первый раз прощается, а во второй, если поймаю, отведу на суд директора, понятен?

– Да, профессор.

Студенты стояли неподвижно, понуро опустив головы.

– Тогда бегом в общежития. И никуда не сворачивать, я каждого вынюхаю по группе крови.

Дважды повторять не пришлось. Восьмикурсники потопали прочь, и я выглянул из обеднего зала, провожая их тяжелым бдительным взглядом вверх по лестнице на четвертый этаж. И только звук шагов стих, а на четвертом этаже тихо закрылись двери, я съехал по стене, закрыв лицо руками.

Конечно, я соврал ученикам. Ничего не было под контролем школы на самом деле. Мы понятия не имели, как защитить замок и как пережить еще один особый праздник. Все, что происходило в Дурмстранге, происходило наобум и в надежде на удачу. Да, нам посчастливилось, что артефакторику до сих пор преподавала Сигрид – самый холодный ум на острове. Бывший мракоборец и потрясающий знаток всевозможных чар, в том числе и непростых, основанных на совершенном владении магией древних рун, она наверняка снова обнесла капище щитами и ловушками, но вряд ли даже у нее была четкая уверенность, что это поможет. А я, ожидая и пакуя вещи на съезд конфедерации, совсем забыл, что через двадцать дней не только наступит день жарких встреч в Копенгагене, но еще и зимнее солнцестояние – один из восьми особых дней, когда подземные боги чувствуют себя гораздо уверенней в своей истончившейся подземной темнице.

Конечно, ученики все замечали и все понимали. Понимали, что случилось с Радой Илич, и куда увел лесной бог ее из поля зрения близ полуразрушенного Дурмстранга. Понимали, почему Харфанг расщедрился на осенние каникулы, удивительно выпавшие на Самайн. Понимали, что запрет ходить в лес связан не только с дикими животными, особо опасными в это время года. До зимнего солнцестояния оставалось ничтожно мало времени, а двадцать дней улетят как один миг в тщетных попытках понять, что тревожит покой бога, уже получившего свою жертву и, казалось бы, готового заснуть на долгие годы, до первого ритуала идиота, который додумается разбудить его снова.

Разгадки не было. Вернее, может быть, она была там, на страницах древних мемуаров Годелота и его потомков, наверняка понявших в своих странствиях, что за чертовщина творилась под каменными святилищами. Да только вот это было изложено чужим нераспознаваемым языком, а значит – скрыто прямо под носом читающего.

Вспомнив о рукописи, оставленной в классе истории, я помчался за ней. Остатки желания рухнуть в подушку и уснуть как рукой сняло. Надо было что-то делать, ведь опасения, которые так хотел развеять директор Харфанг, выбрались далеко за пределы учительской. Единственное, что я мог делать сейчас, вот прямо сейчас, немедленно, это продолжать бессмысленно переписывать рукопись в блокнот, в надежде, что сумею ее перевести, когда выберусь из Дурмстранга на каникулы. Что я и продолжил делать, потому что делать что-то, даже самое идиотское, было всегда для меня лучше, чем не делать ничего.

Так я следующий час переписывал каракули букв, сложенные в некие слова, пока не наткнулся на внезапное. Нет, не на прописную истину, которую я мгновенно понял и с возгласом «ага!» меня вдруг осенило. Два тончайших пергаментных листа оказались намертво склеены внизу чем-то, напоминающим жвачку.

Я съехал вниз по стулу. Кто мог выплюнуть жвачку на страницы бесценной темномагической рукописи? Явно не я, боявшийся даже резко дышать над этим старьем. Но Селеста, чьи ручонки листали мемуары не так давно, постоянно грызла конфеты, а особенно любила всякие тянучки, которые, когда появлялась погостить, постоянно таскала из вазочки в учительской...

– Поздравляю, лапонька, мы обосрались, – вздохнул я сокрушенно. – Нам пизда.

Вернее, это мне этот приговор. Потому что директор скорее поверит, что это мои кривые руки налепили жвачку на страницы, чем в невидимую девочку, в руки которой случайно попали мемуары Годелота.

Как тот, кто знал, что нет того трупа, который нельзя спрятать, я попытался избавиться от улик. И попытался отклеить страницы. Но жвачка была задубелой, как кусок цемента, и склеила страницы так прочно, что в попытке их разлепить, я быстро понял, что рву пергамент. Колдовать над ветхой рукописью было страшно – а ну как вспыхнет и осыплется на стол пеплом. А потом на следующее утро я, предварительно составив завещания, отправился к директору сдаваться.

Удивительно, но Харфанг не испепелил меня на месте, хотя слипшиеся от жвачки страницы дурмстрангского достояния едва не стали причиной его инфаркта.

– Вот же засранец, – бурчал директор. – Ты посмотри... намертво.

Все утро, пропустив завтрак, мы крутились над мемуарами, пытаясь отодрать задубелую жвачку с бесценных ветхих страниц. Не колдовал над ними я предусмотрительно – Харфанг аж свой посох к стене подальше отодвинул, боясь лишней искры. Так я пытался осторожно пилить засохшую жвачку тонким лезвием ножа для конвертов, что в итоге и получилось. Я распилил сероватый ком жвачки надвое, мы бережно разлепили страницы, и теперь на каждой из них, прямо на размазанных чернилах исписанных строк, красовалось по две плотные лепехи размером с пуговицу.

– Клянусь Богом, это не я.

Я снова попытался заверить ругающегося себе под нос Харфанга. Тот лишь отмахнулся.

– Нет, ты посмотри, – и возмутился снова, ткнув пальцев в отчетливые коричневые круги на пергаментных страницах, которые листал быстро дальше. – Ах ты ж... ты посмотри!

На старом пергаменте местами были явные следы от грязных чашек. Знаете, эти затертые кружки разной степени четкости, которые покрывают ваше излюбленное место для чаепития, а иногда так сильно въедаются, что приходится тереть их губкой? Вот эти следы, мы увидели на страницах рукописи.

– Погодите, – вдруг спохватился я. – Вы что, давали рукопись еще кому-то?

Потому что в мою сторону не полетело вместе с проклятием обвинение в вопиющем свинстве.

– Конечно давал, уж не думал ты, что самый особенный здесь, свалился нам на голову?, – буркнул Харфанг, явно трижды пожалевший о том, что вообще когда-либо согласился достать со дна озера свой тайник с бесценной запрещенкой.

– Что? Кому?

В голове тут же замелькали варианты. Сусане – да в жизни не открыл бы свой тайник, слишком хорошо знал сплетницу и то, что уже через неделю вся цыганская диаспора Восточной Европы будет знать, где искать сундук и что в нем хранится. Ласло – первый, кто секреты растерплет, ведь мужик он незлой, но к спиртному слабый. Ингару запрещенка нафиг не нужна, библиотекарь Серджу – мнительный до того, что трижды перекрестится, а к сундуку и близко не подойдет. Сигрид, пожалуй, мог тайну открыть, да только зачем? Она из темных магов, но тех, что на рукопись Годелота скривятся и посоветуют сжечь. Дядька Саво, самый приближенный к директору на острове и давний друг, отплюется – Саво люто презирал темные искусства. Магда отплюется, ее тьмой не удивить, скажет ее таким не тревожить еще и потребует ей формы для хлеба нормальные купить, а то с нынешними она еще в средние века самому Годелоту небось в этом замке на стол накрывала. А вот Рада, удивительно не опозорившая школу во время Турнира Трех Волшебников, и ставшая любимой ученицей, на темные силы была падкой... Я почти сложил все в голове, когда Харфанг недовольно ответил и сломал все итоги моего рассуждения.

– Михаю Дарвашу давал рукопись, в научных целях. Знаешь такого?

Кому-кому? На моем лице, очевидно, отразилось недоумение.

– Поттер, кто автор учебников истории магии с первого по пятый курс? – мрачно полюбопытствовал я.

– А-а-а! Я понял. А че он здесь делал, автор?

– Работал историком магии до тебя, – сообщил Харфанг. – Выдающийся человек, светило. Но в быту – неряха редкостный. То пирожок жирный в чье-то сочинение завернет, то по полгода с одним пятном на мантии ходит, а уж грязных чашек на его столе...

Но дальше я уже не слушал. Потому что меня вдруг затопила мощнейшая волна осознания – вот зачем нужно было продолжать бессмысленно изучать эти чертовы мемуары! Чтоб долистать до страниц, склеенных жвачкой, пойти каяться к Харфангу, чтоб в процессе узнать о том, что мой предшественник на этой работе, знаменитый историк со всемирным именем (которое я не сразу вспомнил) тоже изучал эти мемуары. А может и сумел перевести. А может мемуары Годелота попали к нему в руки совсем неспроста, и неспроста директор Харфанг согласился отдать ему свой тайник? Не потому ли, что знаменитый Михай Дарваш, историк с мировым именем, в своих научных трудах был близок к тому, чтоб разгадать тайну воющего в лесу капища?

Близко, так близко! Я не знаю, как в ту пятницу вообще вел уроки, потому что все мое нутро подпрыгивало от каждого прокручивания мысли в голове. Михай Дарваш. Я учил в Дурмстранге историю магии сам, а потом учил истории магии школьников по его книгам. Историк с мировым именем, член многочисленных гильдий и профессиональных объединений. Он жил в моей комнате до меня, учил детей в этом классе до меня, сидел за тем же столом в учительской, и был озабочен тем же капищем. Но если меня оно тревожило и пугало, как психопата, то его – будоражило и вдохновляло на открытия, как ученого. Он мог узнать кто его построил и когда, что за бог дремлет под землей и что тревожило его в последние годы. У него могли быть все ответы, и от этих ответов меня отделяло одно письмо или одна личная встреча.

Я мыслил глубже. Даже понял причину, по которой Дарваш в конце концов покинул Дурмстранг. Дарваш – историк с мировым именем, и наверняка ему ежегодно поступали более выгодные предложения работы, с куда более достойным окладом и лучшими условиями. Он мог стать одним из многочисленных частных преподавателей, а мог стать лектором где-нибудь в университете или перекочевать в Шармбатон. А мог уйти на покой без нужды работать, и сейчас наслаждался жизнью где-нибудь в Будапеште, попивая глинтвейн в комнате своих наград и вспоминая промозглые вечера в Дурмстранге, как страшный сон. Единственное, что могло держать такого человека на острове – капище и исключительный к нему научный интерес. Разорвал ли Михай Дарваш с Дурмстрангом контракт, когда поставил в своих исследованиях точку, или же покинул остров, когда капище в последние годы из загадочного строения превратилось в неустанно пульсирующий комок темной энергии?

За ответами я отправился в «бюро информации и коммуникаций с местным населением». На курилку, за теплицы.

– Что стало с Дарвашем? – полюбопытствовал я у Сусаны после ужина.

Моя подруга, моя лучшая подруга, с которой мы поспорили на бутылку, кто из нас быстрее выйдет замуж, с который мы на барахолке в Румынии, посреди рыночной площади, за шторкой на картонке выбирали ей спортивный костюм на прошлую Пасху, с которой мы, в принципе, можем штурмовать вдвоем крепость, особенно если там заточены мужики, глянула на меня с подозрением.

– А чегой-то ты спрашиваешь?

Я тоже прищурился в ответ.

– А че вы с ним сделали?

– Мы? – ахнула Сусана.

– Че, прикопали деда за школой, вакансию открыли на его место и договорились всей учительской это больше не обсуждать?

Так же, как это было с профессором Волстормом.

Сусана насупилась. Конечно, травница была не из тех, кто людей за школой прикапывает, но из тех, кто потом на могилке ромашки высадит и лопату с мылом помоет.

– Хочешь, завтра портал выпросим и проведаем Дарваша?

Я ликовал.

– А можно? Да, конечно!

Оставалось дожить до субботы. Казалось, ночью я прорепетировал наш будущий разговор со знаменитым историком с учетом всех возможных развилок и событий. А утром Сусана, тепло одетая в длинную шубу, оповестила за завтраком, что Харфанг разрешил покинуть остров на пару часов. Сам факт этого, покинуть остров, сменить картинку, уже это будоражило, как долгожданный праздник.

Я представлял себе жилище Дарваша. Большой загородный дом, изысканная классика, забитые книгами шкафы, баюкающие тщеславие награды и грамоты, запах бергамотового чая и хорошего бренди. За ночь и за короткое время, что утром субботы мы шагали к пристани, чтоб отправиться порталом в гости, я в мельчайших подробностях представил себе эту встречу. И даже представлял, как говорить с этим историком – с ноткой нескрываемой лести, чтоб расположить на откровенный разговор о капище, ставшим объектом его научного интереса.

И как же я обломался, когда порталом нас выкинуло в тихое до звона тишины фойе, пол и стены которого были отделаны черно-белой шахматной плиткой, очень зарябившей перед глазами. Я оглядел эти стены, и вставшую из-за стойки ведьму в светло-серой мантии, больше всего напоминающей униформу.

– Это Нурменгард? – прошептал я идиотскую мысль.

Но нет. Не успела Сусана ответить, как я понял сам – в тюрьме вряд ли пахло так, как пахло здесь. Пахло больницей.

– ... раньше приходила дочь, но не больше пару раз за все пять лет, что он здесь, – сообщила ведьма, крохотным ключом открыв заслонку на дверном окошке. – Директор Харфанг проведывает его каждый год, наверняка надеется забрать его обратно... не знаю, на что он надеется.

– Так, – протянул я глухо, не веря своим глазам и тому, как хлестко и жестоко обошлась со мной судьба снова. – Когда вы говорили, что предыдущий историк попал в дурку, это была не шутка?

– Да какая уж шутка, – прошептала Сусана. – Такая беда.

Дверь палаты нам не открыли, но в окошко я увидел того самого Дарваша. Это был мирного вида старичок с пушистыми седыми волосами, в синей полосатой пижаме и мягких тапочках. Старичок сидел в кровати и увлеченно разгадывал кроссворд из старой газеты. Ни на лязгнувшую заслонку дверного окошка, ни на заглядывающих в палату посетителей он не обратил ни малейшего внимания.

– Мистер... мистер Дарваш, – позвал я запнувшись.

Тот поднял взгляд, моргнул, и снова уставился в свой кроссворд. Я повернул голову, и Сусана, встретив взгляд, пожала плечами.

– Он не буйный, пугливый просто очень.

Я перевел взгляд на целительницу.

– Можно с ним поговорить?

– Он не разговаривает, – отрезала целительница.

Надолго мы не задержались, было незачем. Дарваш не заметил нашего ухода так же, как остался равнодушным к визиту. Я шагал по коридору, оглядывая на дверь его палаты, четвертую от стены, и, наклонившись к Сусане, шепнул ей в ухо.

– Можешь отвлечь целительницу?

Сусана обернулась на меня.

– Нет времени объяснять, мне нужно поговорить с Дарвашем, – взмолился я.

Смерив меня пытливым и неодобряющим взглядом, Сусана сунула руку под шубу и украдкой сжала один из многочисленных кулонов на шее. Глаза недобро прищурились и тот самый лихой взгляд, который в народе назывался не иначе как «глазливым», впился в спину целительницы. Напомаженные губы забормотали что-то беззвучным шепотом, и не успел я в недоумении сосчитать до десяти, как целительница вдруг замерла на миг. И, пробормотав что-то, не то прощание, не то извинение, стремглав бросилась в конец коридора, к двери, которая, судя по табличке, являлась входом в уборную.

«Не зли цыган – не сдохнешь, так обосрешься», – вспомнил я мудрость преподавателя практической магии.

Я бросился обратно к палате Дарваша и, подцепив пальцами заслонку окошка, выдернул ее вместе с креплениями.

– Эй, – позвал я, едва не носом ткнувшись в решетку. – Мистер Дарваш. Я – новый историк в Дурмстранге, я знаю про капище...

Дарваш вдруг глянул на меня. И, поднявшись со скрипнувшей кровати, вдруг так быстро прильнул к решетчатому окошку, что я вздрогнул и отпрянул, когда колючая борода историка защекотала щеку.

– Убирайся оттуда, – голосом, похожим на шорох бумаги, заговорил Дарваш. – Это не просто календарь. Однажды проснувшись, бог не уснет снова, пока ему не дадут уснуть. Не будет ни ему покоя, ни живым жизни на земле, которая принадлежит мертвым... Уходи оттуда!

Слепо глядя в плетеный из ивовой лозы трикветр, болтавшийся на нитке поверх его пижамы, я слушал бормотание своего предшественника. И сам вздрогнул, когда вдруг хлопнул ладонью по двери в палату, прибив назойливую, так и льнувшую к лампе над входом, мошку. Слова историка, будто зациклившись в голове, прозвучали снова, а я, отняв ладонь, мягко опустил ее обратно. И снова, пока негромкое похлопывание не зазвучало рваный ритм.

Я вспомнил, что видел и чувствовал на капище этой осенью, что так испугало и обратило в бегство пророка Гарзу.

Кажется, я понял, что не давало уснуть богу растревоженного леса. С тех самых пор, как пятьдесят лет на Самайн Тодор Харфанг принес капищу первую жертву.

– Мне кажется, – произнес я в учительской поздно вечером, обратив на себя внимание коллег. – Только дослушайте, пожалуйста.

Сигрид, как самый рациональный человек на острове, уже нахмурилась.

– Мне кажется, мы должны по-человечески захоронить останки всех, кто погиб на этой земле пятьдесят лет назад.

Словами передать не могу, какие взгляды встретило мое, пылающее багряным волнением лицо. Лишь директор Харфанг, тяжело опустившись в кресло, закрыл голову руками и тяжело, очень тяжело вздохнул.