Глава 189

Тридцать седьмой министр магии, которую звали Гермиона Грейнджер-Уизли, была, пожалуй, самым справедливым человеком на этой должности, но, определенно, и не самым сильным политиком в целом. Честолюбивая и серьезная госпожа министр давно уже не была той честной девчонкой, которая в свои девятнадцать вышла из камина в атриуме министерства и с горящими глазами отправилась вершить общее благо, но до сих пор не утратила наивной веры в то, что все должно твориться справедливо и по регламенту. Эта наивная вера теплилась в ней и долгие годы спустя, но уже назло всем и системе, которая таких честных и светлых людей нещадно перемалывала в прах под ноги тем, кто реально управлял министерством.

Такие люди, как Гермиона, были одновременно и созданы для политики, и нет. Так она начала свой путь в отделе регулирования и контроля за магическими существами, и так там всех достала своей доктриной защиты домовых эльфов, что не рады были сами угнетенные эльфы. Справедливой и честной волшебнице было понятно все в этом мире, кроме некоторых устоев. Как, например, с этими домовиками – откуда маглорожденной молодой чиновнице знать, что домовые эльфы были скорей привязаны к своим семьям, чем угнетены ими? Добровольно выпросить у хозяев одежду и плату, отпуск и свободно покинуть родные стены и семью в случае чего? Да большего горя для порядочного эльфа не сыскать. Гермиона упрямо этого не понимала и не принимала, веря в промытые мозги домовых эльфов и поголовную жестокость всех, на чьей кухне крутились эти маленькие трудолюбивые создания, чем порядком утомила все министерство и снискала славу упрямой активистки.

Это лишь начало ее карьерного пути и одна из множества идей, в которые Гермиона Грейнджер-Уизли верила всем сердцем, пока не вскрылась угнетающая закулисная истина: чем выше по карьерной лестнице, тем сильнее эту лестницу расшатывает вихрь устоявшейся системы. Чудовищной системы, несправедливой и вопиющей, которую нужно было ломать и как же это было очевидно! Гермиона Грейнджер-Уизли была наивна в своих ожиданиях сломать то, что существовало в министерстве веками. То, что не смог сломать ни слабый Фадж, ни сильный Скримджер, ни справедливый Бруствер, министр Грейнджер-Уизли сломать считала своим долгом. Но закончился первый срок ее пребывания на главенствующей должности, шел второй, а миссис Грейнджер-Уизли все чаще думала – она проиграла системе.

Система заключалась в том, что реальную власть в министерстве веками делили четыре древние чистокровные семьи. Валентайны, Тервиллигеры, Селвины и Малфои – менялись лишь имена наследников, и больше не менялось ничего. Они опутывали министерство своим влиянием и интригами, нашептывая министру ультиматумы и держа в охапке нужные им отделы. Они расчертили министерство будто шахматную доску на четверых, нередко объединялись в союзы и надо ли говорить, что защищали интересы не государства, а лишь очень обособленной его части населения.

Министр Грейнджер-Уизли кипела. Такая бешеная несправедливость заставляла ее сердце сжиматься от ярости. Как жить простому люду и в какую сторону раскручивать карусель государственного курса решали не волшебники, избранные за свои заслуги и качества, а те, кому просто повезло родиться в нужной семье и продолжить древний род своими сомнительными свершениями. Система, которая сложилась, была неправильной, ее нужно было ломать, но Валентайны владели золотом, Малфои – землями, Тервиллигеры – знаниями и печатью, а Селвины – связями. Властного слова министра Грейнджер-Уизли было недостаточно для того, чтоб поставить на место четыре благороднейших и древнейших семейства.

Министром магии оказалось быть тяжелее, чем ожидалось, и это притом, что госпожа министр никогда не строила воздушных замков. Эта четверка изводила ее своими фокусами: «здесь» предлагая помощь или совет, она тут же очерчивала «там» ультиматум. Их нельзя было вытравить, как тараканов, нельзя было игнорировать и сменить указом. Казной и финансами заведовали Валентайн, международным сотрудничеством – Тервиллигер, правопорядком и юстицией – бессменный Драко Малфой (удивительно, но наиболее лояльное звено системы, которое, не давило на министра чаще, чем нужно было, чтоб та привыкла). Но когда после громкого скандала и ареста лорда Селвина по обвинению в шпионаже должность главы отдела магических происшествий и катастроф занял волшебник с той же фамилией и того же происхождения, министр Грейнджер-Уизли впервые ощутила полное бессилие. Наверняка она слишком устала за последние годы, раз Селвины стали теми, кто заставил ее едва ли не опустить руки.

Селвины... чертовы Селвины. Шестерки с замашками королей, они умело вертелись и утерлись после падения режима Волан-де-Морта, сумев первыми из обвиненных в пособничестве свести с рук Черные метки. Эта семейка династийно раскрадывала казну и становилась позорищем, диктовала условия и раболепно кланялась Малфоям – уж слишком боялась Люциуса Малфоя, знавшего слишком много секретов семейки еще с тех самых пор, как стоял рядом с тремя братьями и невесткой Селвинов в рядах Пожирателей смерти.

Чертовым Селвинам не хватало ни богатства Валентайнов, ни влияния Тервиллигеров, ни хитрости Малфоев, но они брали свое иным способом. Ведь на каждом ярусе министерства сидел какой-нибудь Селвин, брат, зять или племянник, или невестка, или дочь, или кто угодно вообще, потому что благороднейшее и древнейшее семейство Селвинов было конвейером по рождению будущих наследников и сложной схемой по налаживанию важных связей посредством брачных союзов. У них были родственники везде: в каждом отделе, в каждой структуре, в каждой стране, и родственные связи их крепчали с каждым годом. Селвины плодились и размножались, как кролики-паразиты, грозясь однажды вытеснить своими сынами и дочерями всех из министерства магии. Это был клан, где сын сменял отца, внук сменял сына, а на лавке запасных ждало еще двадцать племянников и кузенов, готовых по щелчку влиться куда нужно и продолжать стратегию рода по укреплению связей.

Это было настолько бредово, что министр Грейнджер-Уизли хотелось смеяться – она не знала, как приструнить этих людей. Селвины были объективно слабым звеном в четверке, но их невозможно было выдернуть с их места на пьедестале и отдать занимаемые ими должности действительно достойным волшебникам... просто невозможно! Вот никак! Никаким указом министра! Потому что только министр Грейнджер-Уизли издаст такой указ, как сразу же будет смещена с должности, как только четверка аристократов договорится и устроит ей импичмент. После которого, надо ли говорить, ничего в системе не изменится.

Система истощала. Пытаясь сделать все, как нужно, министр Грейнджер-Уизли была скованна по рукам и ногам. Она слишком устала, и все чаще считала, что второй срок – это не лучшее в ее жизни решение. И даже задумывалась над тем, что лучшим министром магии, абсурд, но, возможно, был Люциус Малфой, имевший наглость выставить свою кандидатуру сразу же, как поутихли разговоры о длительных судебных процессах над приспешниками темных сил. Честными или нет путями, но он не превратил государство в руины с мерцающими в небе Черными метками, не распустил головорезов в Азкабане и не казнил грязнокровок на площадях. Старший Малфой был... сложно представить, но справедлив. А еще сложнее представить, чтоб привилегированная троица аристократов что-то пыталась нашептывать ему на ухо – Малфоя побаивались.

В то ноябрьское утро, как и в каждое утро последних месяцев, министр Грейнджер-Уизли появилась в министерстве магии уже заранее усталой. Разница была лишь в том, что изменяя своей привычке появляться в министерстве четко в одно и то же время, чтоб начать день с изучения списка дел в ежедневнике, госпожа министр спускалась на лифте на самое, если так можно выразиться, дно подземного министерства. Без свидетелей и секретарей, почтенно здоровающихся служащих и смущенных, вечно путающихся в этажах и коридорах стажеров, она спустилась на девятый уровень министерства, по прибытии на который прохладный женский голос объявил:

– Отдел Тайн.

О сверхсекретном отделе, открытом лишь для очень немногочисленного круга волшебников, обладающих соответствующими пропусками и обладающих безграничным доверием высшего руководства, всегда сплетничали шепотом. Министр Грейнджер-Уизли регулярно получала отчеты из самого сердца секретного отдела, но даже с тем не могла уверенно сказать точно, сколько комнат было на девятом уровне, сколько проектов разрабатывалось и чем конкретно занимались невыразимцы. Когда известия из Отдела Тайн приходили в одно и то же время и были однообразными и спокойными, отчитывающимися о полном соответствии и темпам поставленных задач, это было хорошо. Но когда министр сама спускалась в Отдел Тайн на уровень девять, после того, как прочла срочный отчет, значить это могло лишь одно – что-то было не так.

– Я очень попрошу вас не подходить ближе.

Большая темная комната, окруженная невыразимцами, была министру Грейнджер-Уизли знакома. Единственный раз она была здесь, страшно признаться, полвека назад, но с тех пор это место не изменилось ничуть. Комната казалась огромной и будто бесконечной – в повисшей вокруг едва заметной дымке не было видно стен. У центральной площадке расходились ступени, ведущие к возвышению, на котором стояла древняя и ведущая в никуда арка. Арка была будто занавешена текучей водой или чем-то невесомым, струящимся, но и близко не журчала, как причудливый фонтан, на который походила при должной фантазии. В комнате звучал тихий, не различимый на слова шепот тысячи едва слышных голосов.

В комнате было тревожно. Темно, тяжело дышалось, вдобавок этот шепот и зловещая арка... Министр Грейнджер-Уизли оглядела комнату еще раз, но не заметила ничего, что бы выглядело не так. Даже желание покинуть это место было нормальным.

– Подождите еще минуту, – прошептал на ухо хранитель комнаты, старый и безымянный маг, который выглядел таким дряхлым, будто в был старше всего министерства, его девятого уровня и этой самой арки.

Невыразимцы и министр застыли в тишине, которую разрывал шелестящий шепот вокруг. Невыразимцы явно чего-то ждали. Взгляды были устремлены в одну точку. И вдруг стены зарокотали, а струящаяся в зашатавшейся на постаменте арке полупрозрачная завеса выгнулась дугой, будто от удара гигантского кулака. Шепот зазвучал более резко, отрывисто и походил больше на какофонию лая и стонов, а от арки разошлась такая сильная волна магического импульса, что дрогнул даже защитный барьер, которым министра и невыразимцов предусмотрительно оградили у входа в комнату. Ступени к постаменту треснули и разъехались, с потолка посыпался песок, а гул, с которым мелко дрожала арка, постепенно стихал. И снова зашептали голоса что-то обманчиво понятное, нехорошее.

– Что это было? – прошептала министр Грейнджер-Уизли, во все глаза наблюдая за тем, как каменные ступени к постаменту с тихим скрипом «съезжались» обратно.

И повернула голову. Но не знала, как зовут хранителя Комнаты Смерти – помещения, в котором случилась этим ранним утром двадцать пятого ноября что-то непонятное и из ряда вон выходящее.

– За сто десять лет верной службы, – прохрипел хранитель, подняв на министра угрюмый взгляд. – Я не видел ничего подобного, госпожа министр.

Чем бы это ни было, это нужно было держать в секрете.

Еще долго министр Грейнджер-Уизли, даже когда двери Отдела Тайн, содрогнувшийся снова, закрылись, а лифт поднимал ее обратно в атриум, не могла стряхнуть с себя тяжелый и липкий, будто пропитавший мантию насквозь, страх. А из головы не могла вытряхнуть давнее воспоминание глупого яркого мультфильма, в котором входная дверь дома от стука злого гостя на пороге выгибалась дугой так же, как это делала завеса в арке самой зловещей комнаты министерства магии.

Все утро, отложив неотложное, госпожа министр посвятила тому, что засела за книги и старые записи. Что не приблизило ни ее, ни старого хранителя комнаты к разгадке того, что происходило с загадочной аркой. Комната Смерти была самым непонятным помещением в Отделе Тайн. И постоянно закрытым – туда не совались даже невыразимцы за ненадобностью. В Комнате Смерти никогда не проводились никакие эксперименты, ничего не разрабатывалось, а откуда взялась эта арка и вовсе отследить было невозможно. Ответ «она была там всегда» министра Грейнджер-Уизли не устроил. Она слишком хорошо знала историю, чтоб знать наверняка и то, что министерство магии было построено на этом самом месте в тысяча семьсот восьмом году, а значит арка появилась уж точно не раньше, чем вокруг нее выстроили это подземное здание и его девятый уровень под названием «Отдел Тайн».

В Комнате Смерти никогда ничего не случалось, настолько ничего, что работа престарелого хранителя до сегодняшнего дня могла считаться бесполезной. Однообразные отчеты из двух строчек не менялись десятилетиями и содержали одну фразу: «Ничего не происходит».

– Мистер Элдридж, – отложив очередной свиток, произнесла госпожа министр. – Что по ту сторону той арки, как по-вашему?

Старенький хранитель, кажется, задремал у камина. И, услышав вопрос, встрепенулся и оглядел кабинет министра магии, в котором побывал, кажется, впервые за все свои сто десять лет верной службы.

– Навряд ли кто может знать, госпожа министр. Когда еще этой комнатой занималось куда больше человек, чем сейчас, то они считали, что арка – это проход между миром живых и миром мертвых. А что она такое на самом деле – этого уж никто не знает.

Чем бы ни была арка и что бы из нее не рвалось наружу к живым и перепуганным невыразимцам, которые повидали в своем сверхсекретном отделе все, но не это, это нужно было держать в секрете. Так министр Грейнджер-Уизли повторила себе еще раз – никому, кроме служащих Отдела Тайн нельзя было знать о том, что происходит в Комнате Смерти, иначе уровень паники, который захлестнет министерство, а потом и всю страну, будет соизмерим с катастрофой.

– Смею напомнить, – тоном человека, который всех десять раз предупреждал, а его не послушали, протянул лорд Генри Тервиллигер. – Пока Отдел Тайн был в моей зоне ответственности, никаких чрезвычайных происшествий там не происходило от слова «совсем».

– Как же хорошо, что вы напомнили об этом, сэр Генри, а то мы уже начали забывать, как прекрасно вы справлялись с невниканием в систематическую утечку информации с этого этажа, – процедил прохладным и чуть насмешливым тоном Драко Малфой, отложив пергамент.

В секрете, да. Держать в секрете! Что вообще можно было держать в секрете, когда невыразимцами в Отделе Тайн служило трое волшебников с фамилией Селвин? Министр Грейнджер-Уизли хотела рвать на себе волосы, ведь не успела она расспросить хранителя комнаты подробнее, как четверка кардиналов министерства магии уже была в курсе произошедшего и была готова немедля приступать к обсуждению и решению проблемы.

Министр магии хотелось отхлестать всех четверых свитком, как надоедливых мальчишек. Пожалуй, произошедшее стоило обсудить только с Селвином, ведь происшествия и катастрофы – его сфера контроля, а случившееся в Отделе Тайн наверняка можно приравнять если не к катастрофе, то уж точно к происшествию. А заодно еще раз напомнить Селвину, что у него слишком много болтливых родичей по всему министерству. Но этот Селвин за пятнадцать минут переговоров не выдавил из себя ни единой мысли. Впрочем, Тервиллигер справлялся и без его помощи – как однажды верно подметил Драко, Тервиллигер достойный человек, но при первой же возможности не погнушается подставить подножку министру за то, что та смела увести из под его носа такое ведомство, как Отдел Тайн.

– Как мне кажется, – произнес Юстас Валентайн, поправив пенсне на горбатой переносице. – Лучшее, что стоит сделать в сложившейся ситуации, это наблюдать и не вмешиваться. Госпожа министр не может не согласиться с тем, что у министерства есть дела поважнее, чем караулить у древней арки.

– Я совершенно согласен с вами, – кивнул Селвин. – Добавлю лишь, что будет нелишним позаботиться о том, чтоб информация из Отдела Тайна оставалась в стенах Отдела Тайн.

– Тогда может стоит перевести из Отдела Тайн ваших кузенов куда-нибудь уровнями повыше? – вскинула брови министр Грейнджер-Уизли.

Селвин угодливо рассмеялся, взгляд же его говорил о том, что лучше бы министру магии в ближайшие пару дней схлопотать несчастный случай.

Министр Грейнджер-Уизли понимала с какими целями эта четверка лезет туда, где их зона ответственности не распространена, но не понимала по какому праву они могли позволить себе это делать. Далеко не впервые эта четверка лезла туда, где без их мнения и действий можно было обойтись, но давно министр Грейнджер-Уизли так не злилась на свою фактическую беспомощность.

Она давно успела подметить особенности поведения этих волшебников. Похожие друг на друга по некоторым повадкам, выдающим происхождение, и полной уверенностью в собственной незаменимости, они, впрочем, отличались не только должностями и лицами. Так Селвин, что его предшественник, что этот проныра на его месте, лебезил перед Валентайном и всегда поддерживал его слово. Тервиллигер держался всегда спокойно, но ему не нравилась министр магии, что скрывать было сложно. Так же сложно, как бледное лицо Драко Малфоя едва ли скрывало неприязнь к самому Тервиллигеру – министр готова была поклясться, что давно переросший юношеское бахвальство, Малфой, казалось, будто искал повод, чтоб уколоть Тервиллигера словом. Таким образом обсуждение, на которое эту четверку не приглашали, быстро превратилось в арену для колких комментариев и делению полномочий, а также весьма непрозрачных намеков вернуть Отдел Тайн под покровительство древнейших чистокровных семей «как было заведено веками и неспроста», когда тяжелые двери пустого зала заседаний Визенгамота распахнулись. Служащий в серой мантии жестом пригласил войти того, кого, как оказалось, все ждали, и о чьем визите на сверхсекретное обсуждение позабыли предупредить министра магии.

– А вот и он! – воскликнул сэр Генри Тервиллигер, повернувшись. – Господин Государственный Переворот!

– Да, – гулко шагая по широкому проходу меж амфитеатра сидений, произнес Скорпиус Малфой. – Это я. Молитесь, сэр Генри, громко, чтоб я слышал. Потому что я если я смотрю вот так вот, то в моей голове уже зреет план революции.

Негромко поздоровавшись со всеми присутствующими и почтенно склонив голову пред министром магии, крайне удивленной этим визитом. И виду не подав, что человек, скользнувший по нему взглядом и коротко пожавший руку являлся ему родным отцом, Скорпиус оглядел присутствующих.

– Не знаю, насколько имею право здесь и сейчас находиться, – признался он. – Этот уровень министерства, как я знаю, закрыт для посещения посторонних. И раз уж у меня нет ни пропуска, ни разрешения на пребывание на этом уровне формы «А-81», заверенной службой безопасности с личной печатью министра...

– Мистер Малфой, – оборвала министр магии.

Ее взгляд скользнул по любезно заткнувшему поток душного нудения Скорпиусу.

– Нам вас не хватало. – Она улыбнулась уголками губ.

Министру магии нравился наследник Малфоев. Совершенный придурок в юношестве, безнадежный и избалованный, если судить по рассказам детей, он вырос в дотошного, строгого и пробивающего стены лбом профессионала в любой сфере своей деятельности. От разбирающего почту секретаря и до дипломата, на которого молилось британское консульство, он умел все.

– И раз уж по вашему зову, сэр Генри, любой проходящий мимо бродяга может попасть на министерский этаж без пропуска и досмотра...

А еще он, явно впитав мудрость дедушки-старого змея, умел ставить этих типов на место, за что министр Грейнджер-Уизли улыбнулась ему еще раз.

– Будьте любезны объяснить, ради чего мне пришлось развернуть фестралов у границы Франции, чтоб по первому зову явиться с вами поздороваться, – Скорпиус облокотился на пустующий стол, за которым полагалось восседать судье.

Судя по тому, что лишь Тервиллигер не выглядел удивленным, о визите Скорпиуса он предпочел не сообщать остальным.

– Напомню, – произнес сэр Генри и провел пальцами по подбородку, будто приглаживая и без того аккуратную бородку. – Что в былые времена, когда основным курсом министерства магии было спасение угнетенных домовиков...

Министр магии возмущенно раскрыла рот, но тонкая ладонь Драко Малфоя, сделавшего вид, что поправлял лезшие в глаза волосы, поднялась на уровень ее рта и прервала тираду простым жестом, даже и близко не касаясь губ.

– Бога ради, Грейнджер, ты не в школе, – прошептал он, скосив взгляд. – Ты министр. Чем тише скажешь, тем лучше услышат.

– ... мистер Скорпиус Малфой был сотрудником ныне расформированного департамента международной магической безопасности под моим началом, – продолжал Тервиллигер. – И в Отделе Тайн этот приятный юноша проводил времени больше, чем на этаже департамента.

– Не по той ли причине, Генри, что вы отослали меня на уровень девять сами? – напомнил Скорпиус.

– Последним, кто когда-либо заходил в Отдел Тайн и в ту самую комнату, кроме хранителя и невыразимцев, были вы, Малфой.

– Какую комнату?

– Комнату Смерти. С аркой.

Ухмылка сползла с лица Скорпиуса, как потекший грим.

– Да, Малфой. С той самой аркой, – возликовал Тервиллигер. – В которой вы спрятали философский камень.

И оглядел присутствующих с торжественной усмешкой.

– Я видел эту выходку собственными глазами. Вы не доверились ни мне, ни министерству, ни самым надежным хранилищам, видимо, посчитав, что имеете права собственности на артефакт государственного достояния...

– Которой создали я, Луи Уильям Уизли и Альбус Северус Поттер. Да, полагаю, у меня есть право собственности, потому что на той кухне в моей квартире, сэр Генри, ни вас, ни министерства, насколько я помню, не наблюдалось, – холодно отрезал Скорпиус. – После того, как камень едва не попал в руки Натаниэля Эландера, и ни он, ни его мать, ни МАКУСА, не получили никакого предупреждения о том, что так поступать не следует, я посчитал защиту камня министерством несовершенной. Был ли я не прав? Нет, боюсь, что нет. Философский камень защищен и не тронут лишь потому, что я спрятал его в той арке. Живому не сунуть в нее руку, а мертвым камень и не нужен.

– Вы были последним, – проговорил Селвин, мигом поймав нить разговора. – Кто заходил в Комнату Смерти, помимо невыразимцев.

– Нет.

Голос Скорпиуса звучал спокойно.

– И хотя мне льстит слава о том, что я способен сломать Отдел Тайн, находясь в другой стране за сотню километров, – произнес он. – Вынужден напомнить что после меня в Отдел Тайн нередко захаживал лорд Селвин, ваш, Огастас, достопочтенный дядюшка, в те времена, когда Отдел Тайн принадлежал вам, сэр Генри. Кажется, тогда был этот скандал со шпионажем в пользу МАКУСА...

– Вы даже не поинтересовались, что произошло, а уже нашли лазейку.

– Очевидно, конец света случился, раз вы снова рады меня видеть.

Подозревать Малфоя-младшего в абсурде вроде «сломал Отдел Тайн, испортил арку» было глупо. Министр Грейнджер-Уизли отнюдь не считала вечного юношу ангелом – он был обманчиво обходителен и спокоен, но уж чего не отнять – он был очень умен и расчетлив. Дураку понятно, что Скорпиусу в министерстве уготовлена карьера. Он был рожден для этого, придет лишь время, и он заткнет умников за пояс. Рушить плацдарм собственной победы, «сломав Отдел Тайн» – это глупо, очень глупо. И, к тому же, безосновательное обвинение.

Обвинять Малфоев просто так... Тервиллигеры что, бессмертны, а мы этот момент упустили?

Но что не укрылось от внимания министра, так это то, что приближаться к Комнате Смерти Скорпиус Малфой не хотел. То ли помня регламент и запрет спускаться на девятый уровень всем, кто не работал конкретно там, то ли побаиваясь того же, что и не понимающие ничего волшебники, коротко рассказавшие о сути дела. Впрочем, это не помешало ему напомнить то, о чем так волновался Тервиллигер:

– Конечно. – Скорпиус протиснулся вперед, потеснив отца и Валентайна. – Я проверю, в сохранности ли философский камень.

Вот и причина, помимо голословных обвинений, почему в тот же день Скорпиуса Малфоя немедленно вызвали в министерство магии. Ценнейший артефакт, о котором так заботился Тервиллигер до сих пор, был слишком надежно спрятан его создателем – кроме Скорпиуса Малфоя вряд ли во всем министерстве найдется тот, кто рискнет сунуть руку в Арку Смерти.

Впрочем, Скорпиус тоже не особо рвался. Казалось, едва он перешагнул порог комнаты, как арка снова зарокотала. Ее невесомая пелена выгнулась, а стены содрогнулись от импульса, когда Скорпиус приблизился и шагнул на ступеньку к постаменту. Напряженно наблюдали все собравшиеся и столпившиеся у входа: министр магии, четверо осточертелых советников и все сотрудники Отдела Тайн, покинувшие свои рабочие места, чтоб увидеть своими глазами. Размытый шепот вокруг звучал резче, беспокойнее и совсем не походил на отрывистые слова, скорее на треск и шелест, тихое завывание и скрежет. Похожая на текучую воду завеса заметно потемнела, а стоило длинным пальцам Скорпиуса вытянуться навстречу и самими кончиками притронуться к невесомой дымке, по завесе пробежали тонкие алые вкрапления. Арка дрожала, грозясь обвалиться, ступеньки под ногами затрещали, а за спиной раздалось заставившее вздрогнуть:

– Мистер Малфой! – окликнул сэр Генри Тервиллигер. – Мы не понимаем, что здесь творится, но единогласно советуем вам поспешить.

Скорпиус снова повернулся к арке и погрузил в нее руку по предплечье. На бледном лице не отражалось ни единой эмоции – кажется, соприкосновение с неизведанным содержимым арки и ее опасно потрескивающей завесой, не было нестерпимым. С пару секунд стоя без движения, Скорпиус слепо шарил за завесой в попытке нащупать неровные сколы увесистого философского камня. Как вдруг его резко дернуло вперед – вытянутую руку затянуло в арку по самое плечо.

Волшебники позади ахнули и отшатнулись к двери. А Скорпиус, уперев свободную ладонь в каменный свод арки, рывком выдернул увязшую в завесе руку.

– Шучу, – и, отклонив голову, улыбнулся.

– Скорпиус, не время и не место! – проскрежетал его отец за всех собравшихся.

Скорпиус тихо рассмеялся, растянув тонкие губы в короткой улыбке, и медленно вытянул руку из завесы. На его ладони тяжелел увесистый темно-алый минерал, и в половину не блестевший так ярко, как описывалось в древних трактатах и книгах фантастов.

– Камень в сохранности, – произнес Скорпиус. – Думаю, всем будет спокойнее, если я верну его туда, где он остается неприкосновенен.

– Это не вам решать, Малфой.

– И не вам, Генри. Госпожа министр? – Скорпиус повернул голову и вскинул брови.

Министр Грейнджер-Уизли, не сводя с великого артефакта, кивнула. И прежде, чем госпожу министра со всех сторон засыпали вразумлениями советники, Скорпиус отправил камень обратно за завесу.

– Если на этом все, – проговорил Скорпиус, шагая прочь от постамента к выходу. – И демонстрации сохранности камня было достаточно, не вижу причин задерживаться в министерстве.

Волшебники покидали комнату.

– И что происходит с аркой, вы, разумеется, тоже не знаете?

– Разумеется, не знаю. Вас послушать, сэр Генри, так всю свою недолгую министерскую карьеру я провел в этой самой комнате. У вас есть хороший шанс доказать госпоже министру свою незаменимость, как некогда контролирующего Отдел Тайн. Если могу чем-то помочь, буду рад получить от вас письмо...

Скорпиус вдруг осекся, услышав в звучавшем, казалось, отовсюду, шепоте, тихое звонкое чириканье. И замер на пороге, медленно повернув голову. Крохотная золотая пташка, выпорхнувшая прямиком из зловещей арки, под его остекленелым от нескрываемой тревоги взглядом, вмиг обернулась галлеоном и с громким звяканьем упала на пол и покатилась куда-то за ступеньки.

Обернувшись, Скорпиус поймал взгляд серых глаз отца, бесспорно видевшего то же, что и он сам. А, возможно, и понявшего чуть больше, чем недоуменно хмурившиеся невыразимцы и не успевший покинуть комнату Юстас Валентайн.

– Никогда не знаешь, какие фокусы подкидывает Отдел Тайн, – протянул Скорпиус, зашагав прочь. – Хоть бы кто-нибудь объяснил, для чего вообще нужна эта комната...

Попросив своего помощника разворачивать обратно к выходу всех, кому до конца дня вдруг понадобится глава отдела магического правопорядка, Драко Малфой расчертил палочкой крест у закрывшейся двери, заглушая все посторонние звуки чарами. И опустился в кресло напротив стола, за которым сидел и скучающим взглядом обводил ничуть не изменившийся за последние двадцать лет кабинет, Скорпиус.

– Теперь, когда нас не слышат, – произнес Скорпиус, закинув ногу на ногу. – Мы можем как-то намекнуть Тервиллигеру впредь раскрывать рот в сторону нашей семьи осторожней?

– Да, – кивнул Драко. – Если нам нужно превратить министерство в базарную площадь для выяснения отношений.

Скорпиус усмехнулся.

– Нет, ты его слышал? Он всерьез думает, что я что-то мог сделать с этой аркой.

– А ты мог?

– Из Франции? Наверняка, но зачем? Да, может показаться, что я живу сейчас скучной жизнью, но не настолько, чтоб ломать Отдел Тайн. – Скорпиус цокнул языком. – Тервиллигер меня ненавидит. И если раньше он хорошо это скрывал, пока я подтирал Бартоломью сопли в консульстве, то сейчас причины со мной любезничать у него отсутствуют.

– Будь выше этого. Тервиллигер ненавидит каждого, чью жену не тягала половина Англии. Тем не менее, – произнес Драко. – Я хочу взять с тебя слово, что ты не станешь упражняться в грязных интригах против семьи Тервиллигеров за вашу сегодняшнюю встречу.

– Ты лишаешь мою жизнь последних радостей, – проворчал Скорпиус. – В любой другой раз я бы попытался выбороть себе право хотя бы проклясть его детей, но все, чего я хочу сейчас, это вернуться во Францию.

Мистер Малфой скользнул непроницаемым взглядом.

– Я бы хотел, чтоб ты задержался на пару дней дома.

– Что-то случилось? – Скорпиус удивленно вскинул брови.

– Ничего не случилось. Я пригласил в пятницу министра Грейнджер на ужин, и очень надеюсь, что ты поприсутствуешь.

– Что?

Лицо Скорпиуса вытянулось.

– Зачем звать ее на ужин? У нее сломалась плита?

Драко коротко улыбнулся, впрочем, взгляд его говорил о том, что ничего смешного в задумке с ужином не было.

– Министр Грейнджер... Грейнджер очень высокого о тебе мнения. Пора бы наконец этим воспользоваться, а не просиживать штаны в старом особняке, дыша вековой пылью и плесенью. Я понимаю. – Драко поднял ладонь, предчувствуя возражения. – Это был непростой период, и ты должен был как-то его пережить...

– Пожалуйста, – протянул Скорпиус. – Избавь меня от этого.

– Но ты не можешь прятаться во Франции вечно. Твоя работа в министерстве, а потом и в консульстве, сделала тебе репутацию. Дружественные отношения с МАКУСА выстроились только благодаря тебе, а не тервиллигеровскому придурку, на которого без слез не взглянешь.

– Отчасти отношения с МАКУСА были и уничтожены благодаря мне, поэтому...

– Министр хотела видеть тебя на должности начальника отдела происшествий и катастроф, ты отказал, и это место снова занял очередной Селвин. Не надо разбрасываться такими шансами, особенно когда судьба подкидывает тебе их снова и снова.

Драко опустил локти на устланный многочисленными пергаментными листами стол и переплел пальцы.

– Грейнджер в непростой ситуации. Сложно не заметить, как ее раздражают старые традиции и четыре благородные семьи, сующие носы туда, где она сумела бы обойтись и без их экспертной оценки. У нее нет ни могущественных союзников, ни козырей в рукаве, нет ничего, кроме ума и веры в свои силы.

– Этого достаточного для победителя.

– Не в министерстве магии. Напомнить, что сломало твою карьеру?

– Тервиллигер и история с похищением философского камня?

– Самоуверенность и нежелание искать союзников там, где ты считал себя на все сто процентов правым. Грейнджер честолюбива и грешит тем же. Она внимательно следила за твоими действиями и карьерным продвижением, и не осталась разочарованной, даже наоборот.

– И министр снова готова предложить мне хлебную должность, только потому, что я ей нравлюсь?

– Вопрос не в том, что министр готова тебе предложить, а в том, что Малфои готовы предложить ей, – произнес Драко.

– И что же?

– Лояльность.

Драко оттянул ворот рубашки и, скосив взгляд в сторону камина, махнул в его сторону палочкой, поубавив силу, с которой потрескивало пламя.

– Грейнджер в действительно непростой ситуации. Вакантная должность, о которой идет речь, это место первого заместителя министра. Нынешний – одной ногой на пенсии, дорабатывает последний месяц, прибирает кабинет и уезжает на юг, разводить фазанов. Претендентов на это место больше, чем на любое другое.

– Опять Селвины?

– Пятнадцать Селвинов, если точнее. Интересно, поубивают ли они друг дружку за это кресло, или... Но не только они. Юстас Валентайн готов передать свое место кому поближе, и пробоваться в заместителях министра. Тервиллигер-старший вряд ли покинет свой пост и вряд ли отправит Бартоломью позорить семью под бок министра магии, но младшая дочь, Марго, уже на подхвате, – заверил Драко. – У нее отличные рекомендации, которые она собирала по всему министерству, где успела отстажироваться и проявить себя, как достойная наследница Тервиллигеров.

– Она совсем еще ребенок.

– Этот ребенок перегрызет глотку любому, кто перейдет ей дорогу. А теперь посуди сам. Грейнджер окружают эти люди. Всегда. Усадить одного из них в свои заместители – все равно, что сунуть ногу в капкан, уже не говоря о такой мелочи, как ее принципы. А с другой стороны – Уизли.

– Причем здесь Уизли?

– У нее великое множество родственников, и кто-нибудь может наверняка воспользоваться высоким положением тетушки и напроситься по старой памяти на работу.

Скорпиус мотнул головой.

– Нет.

– Нет? Помнишь идиота Перси? Дотошного неудачника в смешных застиранных мантиях, мигрировавшего в отдел образования? Он будет первым, кто начнет клянчить должность заместителя министра, ведь однажды уже занимал ее и наверняка прекрасно справится снова. А вся семейка прожжужит бедной Грейнджер все уши помочь по-родственному старине Перси побаюкать свои амбиции на старости лет, а не перекладывать бумажки и написывать от руки списки первогодок Хогвартса. Не хотел бы я сейчас оказаться на месте Грейнджер. На нее давят с двух сторон, иметь в это непростое время поддержку и лояльность настоящих друзей – просто необходимо.

– И крепкое плечо друга – это, конечно, твое плечо?

– Наше плечо.

– Бред, – отмахнулся Скорпиус. – Первый заместитель министра – это не секретарь и не личный помощник. Это второе в министерстве лицо. Это серьезный чиновник. На эту должность не может быть конкурс среди родственников и знакомых.

– Ты это понимаешь, и Грейнджер в этом тоже уверена. Поприсутствуй на ужине, и незачем даже говорить о перспективах. Грейнджер сама сделает тебе это заманчивое предложение, уж слишком ты хорошо отсекал сегодня нападки Тервиллигера с порога.

Скорпиус упер ладонь в подлокотник кресла и поднялся на ноги.

– Рад был повидать тебя, – и недвусмысленно попрощался, направляясь к двери. – И, если это все...

– Нет, не все. Птица, которая вылетела из арки, это ведь канарейка или...

Скорпиус обернулся.

– Если тебе нечего скрывать, тебе незачем и бежать, – произнес Драко, не сводя взгляда с переносицы сына. – Но если есть что, хорошо бы иметь в этом здании союзников, пока смехотворные подозрения Тервиллигера не стали основной версией, что случилось с той комнатой в Отделе Тайн.

– Мы пытаемся битый час говорить о лояльности, но о какой именно лояльности речь, если мой собственный отец сам не знает, в чем меня подозревать, а потому подозревает в какой-то чуши?

– Я ни в чем тебя не подозреваю, но предупреждаю. Тервиллигер не успокоится, пока не выскажет версию о том, что случилось в Отделе Тайн – он хочет вернуть себе над ним контроль не меньше, чем выбить своей семье право охранять и этот философский камень. Ты, Скорпиус, не просто бывший сотрудник его департамента. Ты – наглядный пример того, как лорд Тервиллигер совершил ряд ошибок, начиная от отсутствия реакции со стороны министерства на кражу Эландером камня, и заканчивая идиотом Бартоломью, который со своей высокой должности изо дня в день позорит министерство за границей. Если ты решишь вернуться в министерство, уверен, сэру Генри будет неспокойно даже в собственном кабинете.

– Именно поэтому я покинул министерство. Личной неприязни сэра Генри стало слишком много, чтоб это не мешало работе.

– Но ты можешь вернуться уже далеко не под крыло сэра Генри.

– Тем не менее, – произнес Скорпиус, сжав пальцы на мантии у шеи. – Я хочу вернуться во Францию. Я пытаюсь привести в порядок резиденцию, и единственная сфера моих интересов сейчас – найти хороших кровельщиков, пока крыша не упала мне на голову.

Драко развел руками, более не споря.

– Останься хотя бы до утра. Дай фестралам отдохнуть, вы сделали большой крюк, чтоб добраться сюда.

Со спокойствием человека, в чемодане которого игралось со скуки зажигалкой и баллоном освежителя воздуха телесное воплощение древнего бога огня, Скорпиус Малфой сидел в гостиной родного поместья с бокалом вина и гадал, как ярко горит и полыхает его бывшая комната этажом выше.

«Бред, Господи, какой же бред!» – и лихорадочно думал о том, что судьба над ним уже не насмехалась, а откровенно и злорадно ржала.

Скорпиус уже в десятый раз не радовался, что согласился развернуть дилижанс по первому зову Тервиллигера, чьей настойчивое требование явилось в виде немедленно отправленного письма. Подобные письма, находившие адресата сами по себе и в ту же секунду появляющиеся у него в руках были отсылать было дурным тоном, что стало первым сигналом приключившейся беды – легче было заподозрить сэра Генри в том, что именно он сломал Отдел Тайн, чем в намеренной бескультурщине.

Умело изображая спокойствие, Скорпиус был напряжен. Сердце его раз за разом пропускало удары с тех пор, как он покинул Отдел Тайн. Оставаться в стране было страшно, покидать ее... еще страшнее, ведь оказавшись далеко и вне курса событий, он никак не сумеет повлиять на то, что может произойти, если это вдруг произойдет.

Напасти сменяли одна другую. Кажется, время и вселенная поставили себе стратегическую цель – уничтожить Скорпиуса Малфоя, не жалея изощренных способов.

«По крайней мере», – думал Скорпиус, заверяя себя, чтоб хоть как-то сжавшуюся пружину внутри отпустило. – «Хуже уже некуда. Просто некуда»

Не успела эта мысль пронестись в затуманенной тревогами и опасениями голове, как глаза Скорпиуса расширились, а немигающий взгляд уставился в сторону длинного коридора. По которому, оставляя на полу мокрые следы, шагал в сторону лестницы и на ходу распутывал руками чистые волосы гость, облаченный в одно лишь полотенце на бедрах.

– Как здоровье дедушки? – спешно поинтересовался Скорпиус, наркыв ладонью руку отца, не дав ему обернуться и увидеть... это.

– Неплохо, в последнее время он «умирает» не чаще двух раз в месяц, но всякий раз «воскресает», когда его сиделка вытаскивает из духовки кексы. Я навещал их в начале ноября. Люциус почти вменяем.

– Почти?

– Не больше, чем обычно. На сей раз у него новая форма слабоумия – никого не подпускает к семейному древу, приказал домовику завесить его тяжелыми портьерами. Мол, «так нужно, Драко, неужели это так сложно сделать хоть раз что-то правильно и не трогать руками чертовы портьеры», – закатив глаза, произнес Драко. – Что ж, это безобидная странность...

Слушая вполуха, Скорпиус не сводил взгляда с того, что творилось за спиной ни о чем не подозревающего отца. Гость, вылезший из чемодана, такое ощущение, что не нашел ванной комнаты ближе, чем в другом крыле поместья, и теперь, возвращаясь обратно, явно заблудился. Он дергал то одну дверь, то другую, шагал то в один коридор, то потом возвращался обратно и сворачивал в другой. Потерявшись окончательно и понятия не имея, где комната, из которой он вышел изначально, гость замер у балконного ограждения второго этажа и вопросительно раскинул руки. Махровое полотенце упало на пол, когда пальцы перестали поддерживать его тугой узел.

Скорпиус скорбно закрыл глаза и моргнул

– ... грозится снова переписать завещание, но это пустая угроза, – вещал Драко, которого сама судьба берегла от недоумения, не давая обернуться.

Скорпиус, кивая в знак того, что слушал и внимал, крепко сжал в кулак левую руку. Черные следы клятвы на бронзовой коже гостя вмиг заалели и он, тихо выругавшись, направился невесть в какой коридор прочь, блуждать по поместью в поисках своего чемодана-убежища. Зато в свой свадебный портрет к недовольному Абраксасу вернулась молодая несчастная Фелиция, суетливо скрывая за свадебной вуалью кокетливый пунцовый румянец.

– Насчет ужина с министром.

– О, снова? – протянул Скорпиус. – Я думал, мы все обсудили.

– Я все равно приглашу Грейнджер на ужин, будешь ты присутствовать или нет. Нам нужно доказать ей свою лояльность, а от тебя лояльностью и не пахнет. Просто, почему я снова об этом заговорил, – произнес мистер Малфой. – На этот ужин я также собираюсь пригласить не только министра с ее дражайшей половиной, но и Доминик. Что-то не так? Я снова произнес ее имя неправильно? Мне казалось, раз она наполовину француженка, то ее имя следует произносить с ударением на последний слог...

– Спустя столько лет ты запомнил, что у нее есть имя – это знаменательное событие действительно нужно отметить званным ужином с министром магии и живой музыкой, – сказал Скорпиус. – Но суть не в том. Зачем Доминик понадобилась тебе?

– Затем, что она не заложница Малфоев, и не живет в Австрии, прикованной за ногу к кухне. И я хочу это подчеркнуть, устроив тетушке и дядюшке встречу с милой племянницей в своем доме. Уверен, у Грейнджер достаточно в голове мозгов осталось со школьной скамьи, в отличие от многих Уизли, чтоб не считать свою племянницу продавшейся в рабство за пару золотых монет в месяц.

– Не понимаю.

– А Уизли не понимают ее. Если бы ты не пропадал во Франции в старой резиденции, то наверняка знал бы те же слухи, что и я, и читал в желтой прессе для идиотов то же, что читал я. Уизли не понимают ее выбор и не принимают ее образ жизни. Как оказалось, очень многие не понимали никогда, как могла их девчонка спутаться с Пожирателями смерти. Наверняка ее удерживают Империусом и запугиваниями.

– Это кромешный бред! Кто может так думать?

– Большинство и те, кто его слушает. И ждет, когда несчастная девчонка наплачется, покается и начнет подтверждать все те ужасы, которые она пережила с нами. Но выбирая между большинством и честью, твоя лучшая половина сделала неочевидный выбор и осталась верна той семье, стать частью которой было ее свободным выбором. Мы все достойны запомнить, что у нее есть имя, которое она заслуживает, – произнес Драко. – И нам всем есть за что ее поблагодарить. Один вечер за хорошим столом, в компании тетушки, которая наверняка не настроена к ней, как к безмозглой мученице – сущая мелочь, правда?

– Но какая важная, если тебе нужна... как ты сказал? Лояльность?

– Никому хуже не станет, если две умные женщины хорошо проведут вечер под крышей этого дома.

Драко наполнил свой бокал снова.

– Я намерен пригласить леди Малфой на выходные. Не сомневаюсь, что она мне не откажет, а Люциус уж как-нибудь тяжело, но переживет ее недолгое отсутствие. Но вот только небольшая проблема.

Скорпиус вскинул брови.

– В твоей идеальной многоходовке? Быть не может.

Пропустив колкое замечание мимо ушей, Драко продолжил:

– Леди Малфой, разумеется, мне не откажет, но я знаю, что ей в этом доме всегда было нелегко. Особенно после происшествия с драконом.

Скорпиус внимательно проследил за выражением лица отца.

– Что ты помнишь о драконе?

– Ничего, я был тогда в отъезде, но Доминик помнит, и это совсем не теплое воспоминание. Всякий раз, как она сопровождает Люциуса сюда, сложно не заметить, как ей самой здесь некомфортно. Другое дело, если бы рядом с ней был действительно близкий человек, способный ее поддержать и, если потребуется, защитить...

– Это запрещенный прием.

– Да, я знаю. Напомню, что учитель по запрещенным приемам у нас с тобой был один. Давай не будем меряться хитростью, пока не услышал портрет твоего дедушки, не вмешался в соревнование и не выиграл его, а просто представим, как было бы неплохо для вас обоих позабыть на одни выходные о своих заботах и просто прогуляться по Дартмуру. Погоду, кстати говоря, обещают чудесную. – Драко поднял бокал и отпил. – Или крыша в резиденции настолько плоха, что, продержавшись три столетия без единой латки, не продержится еще пару дней? Подумай сам, конечно, если все действительно настолько плохо – не смею упрашивать, но также и подумай, когда еще выдастся возможность повидать леди Малфой.

Недолгий отдых пошел фестралам на пользу. И хоть бытовал слух о том, что эти существа не знают усталости и способны перевозить колоссальные грузы, ночь, проведенная в покое после долгого путешествия, сказалась на фестралах. Они летели ровнее и не пытались стряхнуть со своего следа старый лязгающий дилижанс, который на рассвете второго дня направляли прочь из Англии. Ни привлекательная должность, ни встреча с любимой женщиной, ни возвращение домой наследником, а не изгнанником, не стали для Скорпиуса Малфоя достойным поводом перестать ломать собственную жизнь.

Жизнь ломалась – ее мелкие осколки утекали сквозь пальцы. Разглядывая руку, обтянутую перчаткой, Скорпиус, кажется, впервые готов был признать свое поражение.

– Значит, ты решил уехать, чтоб сопроводить меня в горы? – елейный голос гостя заставил его вздрогнуть. – Приятно.

Гость склонился над маленьким столиком, разделяющим в дилижансе два сидения.

– А что для тебя страшнее? Уехать из поместья и бояться, чтоб это не вызвало подозрений или остаться там на один вечер и бояться, что этого времени будет достаточно, чтоб я снова сжег твой дом вместе с твоей женой в нем? М-м?

Скорпиус поднял взгляд.

– Ты этого не сделаешь.

– Конечно не сделаю, просто уточняю, почему мы так быстро уехали. У меня голова даже не высохла. Если меня продует, кто меня будет лечить? Ты. Оно тебе надо?

– Я не буду тебя лечить.

– Ты всегда так говоришь. А потом «окей, Гугл, открытый перелом крыла, что делать, чем мазать», – рассмеялся гость.

Скорпиус даже не улыбнулся. Гость вздохнул и перестал тянуть рот в оскалистой усмешке.

– А если серьезно. Ты ведь знаешь, что мог и не уезжать? Это больше похоже на побег, чем на неотложность дел.

– А ты бы дал мне спокойно провести этот вечер?

– Нет, – признался гость. – Но если бы ты приказал мне сидеть в комнате и не высовываться, я бы не мог нарушить приказ. Максимум, не сидел бы тихо. Но если бы ты попросил меня не высовываться, и принес бы из библиотеки пару книг, а из кухни – че-то покушать, то спокойно мог бы остаться на месяц – ты бы меня не видел и не слышал. И ты это знаешь. Ты знаешь, что со мной можно договориться. А я знаю, что могу договориться с тобой.

Гость скрутил влажные волосы в тугой узел и заправил его за ворот куртки.

– Если ты вспомнишь, я никогда в жизни не пытался навредить Бет. И когда у меня была возможность сжечь твой дом еще раз, вместе с твоей женой и тобой самим, я этого не сделал. Не потому что я на самом деле хороший парень, нет. Просто мы оба знаем, что можем друг с другом договориться, ведь, оглянись. Кроме меня у тебя здесь нет больше никого. Я тебе нужен.

– К чему ты это говоришь?

– К тому, что мы можем развернуть фестралов и вернуться.

Скорпиус откинулся на обитую бархатом спинку.

– Ты ненавидишь меня настолько, что забываешь, кто ты такой. – Черные глаза гостя блеснули. – Однажды мучить меня было важнее, чем заботиться Бет. А сейчас ненавидеть меня и всякий раз ждать подвоха важнее, чем получить должность и встретиться с женой, которую ты любишь больше жизни... но меньше, чем ненавидишь меня, очевидно. Не потому ли клятва лживая, что ни одна из сторон не выигрывает?

Щелкнув пальцами, гость прижал кончик указательного к сигарете, которую Скорпиус сунул в рот. И глазом не моргнув, Скорпиус сделал затяжку и выдохнул дым в покрытое изморозью окно.

– Ты талантливый политик, муж и отец. И ты лишился всего этого не из-за меня, а потому что не видел больше ничего, кроме меня. Подумай.

– И дай тебе свободу? – усмехнулся Скорпиус.

– И не трогай моих любимых, а я сделаю в ответ то же самое. И живи свою жизнь, а я не буду тебе мешать. Могу даже все время носить намордник, но ты сам не выдержишь – больше тебе говорить не с кем, а я иногда говорю вещи, которые попадают прямо в цель, правда?

– Да, – признал Скорпиус. – Ты умен.

– А знаешь, почему?

– Потому что постоянно что-то читаешь?

– Нет. Потому что я стар. Но не старше тебя. Возраст требует от людей, и нас с тобой, определенной мудрости, иначе мы слабоумные маразматики, ни на что не годные старики. Разве это о тебе? Твоя мудрость ставила на колени непреклонных, если я верно помню историю.

– Верно, как для того, кто не помнит большую часть жизни из-за культа.

– И вот ты бежишь из-за стола, в ночь, в развалюху-резиденцию, потому что... там крыша старая, – нахмурился гость. – Было бы неплохо, если о твоей мудрости помнили бы не только мы с тобой. Потому что из дома отца ты сбежал полоумным идиотом. На его месте я бы заподозрил, что ты что-то принимаешь. Или чего-то боишься... но чего бояться тому, кого сама судьба толкает на светлое будущее. Первый заместитель министра, величественный наследник с красавицей-Доминик рука об руку...

– Надень свой намордник.

Гость сомкнул челюсти и послушно сунул руку в во внутренний карман куртки. Его рука вытянула за ремешок плотную коричневую повязку. Которую, прижав ко рту так, чтоб ее твердые края впились под скулы, туго затянул на затылке.

В дилижансе повисла такая тишина, что было слышно, как дребезжат на ветру поводья фестралов и с громким лязгом грозится отвалиться от повозки очередная деталь. Но продлилась тишина едва ли дольше получаса. Затушив очередной окурок о дно хрустальной пепельнички, Скорпиус сделал жест ладонью, который гостем был мигом понят. Гость склонил голову, позволив длинным пальцам расстегнуть на своем затылке тугой ремешок.

Подвигав челюстями весьма устрашающе, гость потер скулу, на которой отпечатались контуры намордника, и откинулся на спинку сидения.

– Ладно, – и произнес так, будто их и не прерывали полчаса вынужденной тишины. – Так, что за дела с Отделом Тайн?

– Что ты знаешь об Отделе Тайн? – поинтересовался Скорпиус.

– Только как туда проникнуть, чтоб вынести тебе пару документов. Остальное – ничего.

Скорпиус уставился в окно. Но за ним, покрытым изморозью, было темно. Стекло было в мелких каплях – наверняка дождило там, снаружи.

– Я давно хотел тебя спросить, – протянул гость негромко. – Но все не было подходящего случая.

Повернув голову, Скорпиус впился в него бесстрастным взглядом.

– Где оригинал?

Тонкие бледные губы дрогнули.

– Его заменить оказалось куда сложнее, чем ожидалось, да? Подмены не заметил только ленивый, хоть выглядеть вы должны плюс-минус одинаково?

Вопреки ожиданиям, что следующая фраза, которая последует, будет о том, чтоб гость снова надел свой намордник, Скорпиус промолчал. Его обтянутая перчаткой ладонь, прикрывая рот, нервно забарабанила пальцами по впалой щеке.

– Просто, думаю, если однажды он явится, чтоб уточнить, что ты сделал с его жизнью, мне придется от него избавиться, прежде чем ты объяснишь, где и зачем припрятал маховик времени.

– У меня никогда не было маховика времени. Но я бы многое отдал за то, чтоб получить его, когда узнал, в какой именно год отправилась Бет и насколько промахнулась.

Взгляды встретились.

– Что ты сделал после того, как все закончилось?

– Закончилось? Ничего не закончилось.

– Я имею в виду, после того, как Хогвартс превратился в могильник?

– Почему ты думаешь, что мы проиграли?

– Потому что будь хотя бы два процента на иной исход, ты бы не отпустил Бет в такое приключение. Ты больной человек, но никто не обвинит тебя в том, что ты не любишь свою дочь. Так что ты сделал после?

Скорпиус скомкал рукав мантии.

– Вернулся в министерство, – произнес он, подняв взгляд. – Как ты сказал, я – талантливый политик. Тогда я не готов был смириться, что потерял Бет навсегда, но не потерять государство – единственное, что мне оставалось. В один из дней я спустился в Отдел Тайн.

На лице гостя не дрогнул ни один мускулю

– Я давно понял, что арка из Комнаты Смерти – не только интересный артефакт, но и лучший в мире тайник. Я наивно надеялся найти в нем маховик времени. И наверняка бы нашел. Чего я только не прятал в этой арке за пятьдесят-то лет. Если не больше. Больше, да. Гораздо больше.

Скорпиус вздохнул.

– Там было столько хлама, что Смерть однажды выставит мне счет за хранение всего этого. Найти во всем этом маховик, которого могло и не быть, это хуже иголки в стоге сена. Однажды, продолжая поиски, я услышал из арки, далеко в проходе, голос не только своей жены и хор не только этих шепотов, которые там постоянно зазывают пройти дальше. Я услышал свой голос где-то далеко, будто по ту сторону, но очень четко. Я узнал слова, которые говорил однажды, говорил их в той самой комнате, когда прятал философский камень от тех, кто не имел на него прав, но уже давно раскрыл на него рот. – Скорпиус слепо глядел перед собой. – Я не понимал, как это, но позвал в ответ. Ничего не произошло, но тот, чей голос я узнал, возвращался к арке еще не раз...он тоже слышал свой голос оттуда, из той завесы, но тоже не мог понять, как это, что это. У меня не было времени понимать, достаточно того, что я вспомнил примерное время, когда мог быть возле этой арки. И я начал заманивать его, себя, дальше, глубже вперед. В его годы я был больше авантюристом, чем мыслителем, я знал, что он попытается разобраться. А когда он подобрался достаточно близко...

– Ты затянул его еще дальше и вышел с его стороны вместо него.

– Я не мог иначе. От Бет меня отделяли уже не годы, а ничтожные километры. Это подарок судьбы, невозможное совпадение... я никогда бы не подобрался ближе.

Гость закрыл лицо руками. Если бы на его пути не встретилась Шелли Вейн, ее занудство и горы книг о хронометрии, он бы не смог сделать те пугающие выводы, которые сами напрашивались.

У этого времени не оставалось шансов тикать по-правильному, как нужно. Не только Селеста сломала ход вещей, как было положено ее в том винить.

– А оригинал? – спохватился гость. – Он до сих пор в арке или вышел из нее в Отделе Тайн, но в нашем времени?

– Я не знаю.

– Что?!

Гость вытаращил глаза. Казалось, даже фестралы, чудом услышав это откровение, резко затормозили в небе, будто налетев на невидимый барьер.

Скорпиус выглядел изможденным – об этой тайне, хоть и очевидной и раскрывающей обман с первых строк, он молчал около бесконечно долгих семи лет. Ничто с точки зрения вечности, но какое же изнуряющее с точки зрения правды.

– Но я недооценивал его... себя в том возрасте. Кажется, он нашел, как выбраться. И если... когда он выберется...

– Тебе конец.

– Нам обоим.

– Вам с ним?

– Нам с ним, и мне с тобою. Что бы со мной не случилось, я утяну тебя за собой, – пообещал Скорпиус. – Поэтому если ты вдруг знаешь, как можно сломать эту арку, буду рад любой идее. А если не знаешь...

Он глянул на гостя, широко распахнув глаза.

– Не мешай мне своими фокусами думать, что делать дальше.

Гость мирно поднял руки вверх.

– Один вопрос.

Скорпиус вскинул брови.

– Значит, это все было ради Бет?

– Как и все, что я делал. Это наверное сложно, да? – Скорпиус усмехнулся. – Представить, просто представить, что мне не нужно ни мировое господство, ни тайные знания, ни высокий чин. Я просто хотел семью, ребенка и лужайку за окном, это так сложно представить?

– Нет.

– Ну ты-то наверняка можешь понять?

– Наверняка могу.

– Ты бы хотел завести детей?

– Да.

– Почему не завел?

– Вампиры нефертильны.

– А культ об этом знал?

– Узнал. Но не сразу. Мы ничего не знаем о вампирах на самом деле, и они тоже.

– И как тебе это? Если бы ты мог зачать, если бы твой ребенок сделал свой первый вдох в этом мире, как бы тебе было знать, что ему уготовано стать частью какой-то чертовщины, каких-то верований и идей культа, каких-то чертовых богов? Как бы твое мировоззрение, верило бы в жрицу и ее голос, если бы на кону ее собственной веры был твой ребенок?

– Ты думаешь, если бы я смог дать жизнь ребенку, хоть какой-нибудь угрожающий ему культ и бог продолжали бы существовать с нами в одной плоскости?

– Видишь, – произнес Скорпиус, кивнув. – Ты понимаешь меня лучше, чем хочешь признавать.

Гость кивнул.

– Еще вопрос.

Скорпиус тоже кивнул.

– Если это все было ради Бет, – протянул гость задумчиво. – Может, мы поищем ее под сидением или в багаже? Потому что снова, и снова, и снова, рядом с тобой я, а не она. Я говорю с тобой, а не она. Ты говоришь, объясняешь, просишь понимания, со мной, мне, и у меня, но Бет здесь опять не мелькает. Если все было ради нее, но она с каждым годом на шаг от тебя дальше, подумай, может, ты делаешь что-то не так?

Взгляды встретились. Глаза Скорпиуса были такими усталыми, такими сонными и не готовыми по первому свисту сверкать лихим предупреждением.

– Надень свой намордник, – бросил Скорпиус и, отвернувшись к окну, до конца путешествия не проронил ни слова.

***

Мантия-невидимка – для хитреца. Воскрешающий камень – для одержимого. Бузинная палочка – для воина.

Эл не раз читала эту сказку и, по правде говоря, из цикла сказок Барда Бидля ей больше нравилось про фонтан Феи Фортуны, чем про трех братьев и Смерть. Сборник сказок Барда Бидля ей подарил крестный на Рождество, когда ей было около девяти. И хотя Эл в те годы давно переросла наивные сказочки, издание было хорошим: твердый переплет, блестящие золотом буквы, красивый рукописный шрифт и акварельные иллюстрации, плотные страницы и тканная закладка из переплетенных в замысловатом узоре нитей. Такую красоту не грех было перечитать, и даже несмотря на то, что безалаберный крестный снова промахнулся и посчитал, что его крестнице было четыре-пять лет, с подарком он тогда угадал. Впервые Эл почувствовала наслаждения от самого процесса чтения – вот настолько тот сборник был хорош.

В принципе не представляя себе ситуации, в которой она добровольно согласиться перечитать знакомые с детства сказки, Эл была удивлена, когда судьбой в ее руки снова попал сборник. Точно такой же красивый и красочный, с акварельными иллюстрациями и рукописным шрифтом с завитками она нашла в книжном магазине, когда битый час шаталась по волшебному кварталу в поисках подарка. Сыну мистера Сойера в начале декабря исполнялось два года, и Эл долго думала, должна ли она и будет ли вообще уместным подарить что-нибудь двухлетнему гражданину МАКУСА, чьи родители, толком не зная саму Эл, любезно обозначили ей место за их столом в любой вечер и при любых обстоятельствах.

– Да, Эл, Господи-Иисусе, да, трижды да, ДА-А-А!!! – заверила Селеста, отбросив все сомнения.

Она была до того счастливая не то от того, что Эл нашла себе друзей и в кой-то веки вливалась в этот мир, не то от того, что та пожелала посоветоваться с ней, что над хмурым городком в штате Вашингтон засияло в конце ноября теплое весеннее солнце, а маленький неприметный дом под защитным куполом почти не было видно под распустившимися чайными розами. И хотя Эл разбиралась в маленьких детях чуть меньше, чем в методах и принципах асфальтоукладки, беспомощная попытка попросить Селесту помочь выбрать для ребенка нормальный подарок, так и осталась благоразумно невысказанной. В конце ноября мальчику, которого родила Селеста, должно было тоже исполниться два.

Время летело быстрее, чем за ним успевали тикать часы.

И хотя Селеста никогда не откровенничала, и в целом вела себя так, словно то мрачное время напрочь вылетело из ее безмозглой головы, Эл никогда не рисковала расспрашивать ни о чувствах соседки, ни о том, как умер новорожденный. При тяжелых родах или же после того, как Селеста, посчитав его мертвым, покинула временное убежище и ушла, куда глаза глядят – пожалуй, лучше было не знать и не напоминать, пока на хмурый городок в штате Вашингтон не грянула буря.

Так или иначе, раздобыв сборник детских сказок и невольно его перечитав, Эл покручивала в руке свою новенькую, все еще непривычно тонкую волшебную палочку и гадала, что такого необычного в бузинной древесине. И почему ее предок, умнейший человек, по крайней мере пока его исторически не свалил с ног старческий маразм, не додумался сделать палочку из бузины самому себе, раз уж так верил в детскую сказку и превосходство палочки из определенного материала.

«Палочка не выбирает волшебника. Глупости», – думала Эл, перелистнув страницу. – «Это ведь просто палочка»

К примеру в МАКУСА очень скептически относились к такой присказке. Волшебные палочки в магазинах были разложены на огромных, во все стены, полках, поблескивали, начищенные до блеска, за витринами, и волшебники сами себе выбирали ту, которая так или иначе приглянется. Эл и сама выбирала так палочку в магазинах дома Бове. Выбор был непростым, потому что от огромного количества палочек вокруг кружилась голова, но они все же отличались: цвет, длина, рукоятка, материалы. Первогодкам выбирали родители что попрочнее, а любители покрасоваться смотрели на изящные гравировки и искусные рукоятки, а многие, заходя в магазин, даже не глазели по сторонам, требуя лишь палочки с определенной сердцевиной. Никакого выбора палочкой хозяина не случалось, если только не копаться в теориях и не надумывать, что выбор своей палочки – и есть заложенный некой магией выбор, но совсем не волшебника.

О чем говорить, если свою первую палочку Эл не выбирала, и уж точно палочка не выбирала Эл – та волшебная палочка была подарена ей на шестой день рождения. И служила долгие годы потом ничуть не хуже и не лучше, чем каждая из купленных потом палочек дома Бове.

«Ты знал меня два дня, почему решил, что мне подойдет палочка из бузины, если так свято веришь в то, что палочка выбирает волшебника?» – ломала голову Эл уже не один день.

Потому что странно было признавать, но палочка из бузины, смастеренная специально для нее, отличалась от всех ее прежних волшебных палочек. Она выстреливала заклинаниями быстрее, чем Эл успевала их договаривать до конца, реагируя на первые нотки чар так стремительно, что ее хозяйке порой казалось, что за своей палочкой она не успевала. Но при этом была «с характером». Так она оказалась совершенно бесполезной, когда Эл попыталась завязать с помощью заклинания шнурки на ботинках. А стоило Эл по привычке сунуть волшебную палочку в задний карман джинсов, как палочка, взбунтовавшись от такого бесстыдного неуважения, так заискрила и оставила на правом полушарии ругающейся баронессы болючий ожог.

Попытки примириться с новой палочкой Эл предпринимала, чтоб привыкнуть к скорости ее реакции на чары. Но попытки примириться продлились недолго и закончились быстро. После того, как Эл в очередной раз попыталась приманить к себе заклинанием ложку из подставки у раковины, взмах роковой палочки приманил к ней всю подставку, посудный ящик, а также весь кухонный гарнитур, который, вспорхнув навстречу и оборвав какой-то провод, прижал Эл к противоположной стене. Тогда-то Эл осенило – все это было шуткой старого змея, который наверняка потешался одним лишь мыслям о том, как его самодельная волшебная палочка изводила строптивую девчонку.

Эл почти уверовала в эту истину, и даже наметила себе не тянуть с покупкой нормальной палочки, как эта противная бузинная щепка на первом же задании оказалась идеальной – да, стоило признать, такую ни в магазине доме Бове, ни на барахолках не купить. Вместе с адреналином Эл захлестывало позабытое чувство эйфории – ей казалось тогда, что она непобедима. Быстро выстреливающие точные заклинания не было нужды договаривать, а рукой – выводить необходимую формулу движения палочкой. Эл успевала мгновенно оборачиваться и отбивать проклятье за проклятьем, лишь слышала вспышку или выдох за спиной. Кто кого вел, она палочку рукой, или палочка ее руку вслед за своими рваными взмахами, сказать было сложно, но двор, в котором произошла схватка при задержании, за считанные минуты превратился в руины, а банда оказалась раскиданной и в большинстве своем обездвиженной.

– Акцио, – произнесла Эл, когда в ушах зазвенела тишина закончившейся схватки, а один из преступников, сидящий у побитой заклятьями стены, вытянул руку, чтоб дотянуться до своей волшебной палочки.

Волшебная палочка поверженного хлестко взмыла навстречу, а Эл, выдернув из пня топор, швырнула его вперед. Лезвие вонзилось в стену у уха дрогнувшего преступника в тот самый миг, как пальцы Эл сжали мокрую от грязи палочку, приманенную чарами.

И только Эл сменила гнев на милость, и признала, что поход за новой палочкой в магазин отстрочит на неопределенное время, как палочка из бузины, которую рука за неимением достойных ножен, по привычке сунула в задний карман, снова обожгла свою недалекую хозяйку сквозь плотную ткань джинсов.

Так, то ругаясь с палочкой, то примиряясь, Эл дожила до конца ноября, когда в ее руки попал сборник старых детских сказок, уготовленный стать подарком. В перечитанной сказке о трех братьях ожидаемо не оказалось ни подсказок, ни сцен, которые прочитав во взрослом возрасте, можно было принять за пропущенное ранее откровение. И хотя у Эл были вопросы к автору, вроде, почему старший брат, получив из рук Смерти самую могущественную палочку, не попытался в тот же миг убить Смерть в одно проклятье, хорошо что в штаб-квартире мракоборцев был тот, кто всегда знал ответы на все вопросы, и чье мнение считалось истиной в последней инстанции.

– Почему старший брат не убил Смерть, если Смерть сама дала ему палочку, способную убить Смерть?

– Почему ты еще не у психотерапевта, Арден? – спросил ответно мистер Роквелл, как раз отправляясь после рабочего дня домой.

Эл хмуро уткнулась в книгу.

– Читаешь про Дары Смерти? – полюбопытствовал мистер Роквелл, заглянув в книгу. – Что, хочешь вершить мировое господство?

– Нет, сэр. Просто сказка.

– Сказка на то и сказка, чтоб скрывать истину, – туманно произнес мистер Роквелл, вытянув из шкафа пальто. – Ты ведь в курсе, что есть еще четвертый дар, который Смерть оставила себе? Хотя, о чем это я... наверняка в курсе. До завтра.

И зашагал к выходу.

– Что? – Эл подняла голову над книгой. – Четвертый дар?

Мистер Роквелл обернулся.

– А ты не знала? – и удивился.

Эл покачала головой.

– Как же так? Я-то думал ты эрудит... Четыре дара Смерти. Это же азы. – Мистер Роквелл вернулся к столу недоуменно моргавшей Эл, вытянул из стопки чистых листов один, взял с подставки карандаш и принялся чертить. – Бузинная палочка.

И нарисовал черточку.

– Воскрешающий камень, – нарисовал кружочек. – Мантия-невидимка...

Заключил черточку и кружочек в треугольник. А затем под ним нарисовал еще один кружочек, над ним – еще один, поменьше, и еще два – по бокам маленького кружочка.

– И хомяк.

– Хомяк?

Эл потупила взгляд, глядя на рисунок.

– Да, – с честным лицом знатока ответил мистер Роквелл. – Хомяк – четвертый дар. До сих пор не найден. Вот и подумай теперь, Элизабет, какой из даров действительно самый могущественный и какой бы ты выбрала, будь такой выбор.

– А что Хомяк Смерти делает?

Чувствуя, как в ухо пыхтят рвущимся наружу невысказанным, Эл медленно повернула голову и встретила взгляд склонившегося к ней мистера Роквелла.

– Вы меня обманываете!

– Не прошло и часа, Арден. Тест на наивность опять провален, – строго проговорил мистер Роквелл, выпрямившись. – Хомяк Смерти. Подпишу тебя так в телефоне.

Он зашагал к двери и у выхода снова обернулся, чтоб смерить Эл непроницаемым взглядом.

– Ты меня пугаешь все больше, Хомяк Смерти. Это какой-то проклятый стол, надо будет тебя пересадить поближе к окну.

– Почему стол проклятый? Очередная ваша проверка на наивность? – вмиг раскусила Эл. – Хотите, чтоб я поверила, будто в этом столе живут демоны?

– Нет. За этим столом раньше сидела Делия Вонг, постоянно ела свиные уши, чавкала хрящами и смотрела на меня в упор. Немного страшное зрелище. Особенно если думать, что потом эта безухая глухая свинья придет на этаж мстить. Все, ушел. До завтра, капитан.

И хотя пристыженная Эл проводила мистера Роквелла тяжелым взглядом, искренне желая ему спотыкнуться по пути домой раз пятнадцать, свои мстительные мольбы она мигом взяла обратно, когда в полдень следующего дня вернулась в штаб-квартиру с кипой бумаг и поняла – что-то случилось. Позади хлопнула дверь, мигом защелкнулась надежно на все замки и исчезла в стене – общий зал был закрыт, покинуть его не давала объятая белым свечением вязь защитных рун. Но даже причина этих мер предосторожности, запечатывающих все входы и выходы, была не первостепенной мыслью. Первым, что мелькнуло в голове растерянной Эл – она задыхалась.

В общем зале не было воздуха. Казалось, вообще. Сильно пахло камином: углями, сажей и поленьями. Удушающе воняло смесью зелий и трав из шкафчика, где находилась аптечка, да так воняло, будто какое-то лекарство пролилось. Из шкафа на пол струйкой вытекало что-то, и Эл, распахнув дверцу, увидела, что колбы и пузырьки превратились в сплошное месиво из осколков, а все содержимое пропитывало картонный короб и стекало вниз.

Обернувшись на стол, усыпанный осколками расколотой кружки, Эл увидела, что похожий на волчок вредноскоп не разрывался писком на весь небоскреб лишь потому, что был кем-то предусмотрительно оглушен. Едва слышно скрипя на столе, он почти просверливал в нем от бесчисленно количества оборотов дыру, как сверлом. По большим окнам, скрипевшим так, будто неведомой силой их выдавливало из рам. По стеклам пробегали глубокие трещины.

– Какого... – Эл тяжело дышала ртом, оглядываясь по сторонам в попытке понять, что произошло с этажом.

Было жарко, очень жарко. Шипел в камине медный чайник, из которого выкипала вода. В ушах звенело, а голова шла кругом. Стены казались такими высокими и какими-то неправильно наклоненными, давящими... Эл на секунду почувствовала, что ее голова сейчас просто взорвется, как вдруг почувствовала позади рывок. Это напарник, дернув ее за локоть, затянул за небольшой, растянутый вокруг стола защитный купол, за которым жались друг к другу, толкались и перешептывались четверо оставшихся в это время на этаже мракоборцев. Лишь оказавшись за куполом, который, не опуская волшебную палочку, держал сидевший за столом мракоборец, даже не отрывавшийся от документации, Эл почувствовала облегчение. Под защитным куполом было прохладно, и она с наслаждением сделала вдох.

– Что здесь такое? – и негромко спросила у всех, но скорее у одного только Мориарти.

Тот стоял и внимательно слушал тишину, наверняка сквозь нее слыша то, что не слышали остальные. Но не успела Эл получить ответ, как вдруг бумага на столе сложилась сама по себе в самолетик, и трое мракоборцев, посчитав это знаком, выскользнули из купола и направились в сторону переговорной номер два – небольшой комнатки, находившейся недалеко от кабинета директора мракоборцев.

Дверь в переговорную забороздила глубокая трещина. И распахнулась дверь прежде, чем мракоборец успел опустить ладонь на ее ручку, да так сильно хлопнула, ударившись о стену, что заставила всех невольно вздрогнуть.

– ... не имеешь права, – донесся в общий зал хрипловатый и подрагивающий голос. – Никакого права!

Эл хотела было броситься на подмогу, потому что буйные задержанные, напрашивающиеся на успокоительный апперкот – ее зона ответственности, как не смогла сдвинуться с места. Ноги будто вросли в пол, когда Эл увидела, как из переговорной, где дымили взорвавшиеся вредноскопы, выводят злостно оборачивающегося назад и пучившего ясные синие глаза, пророка Гарзу.

Он стал все больше похож не на чудного мыслителя, а на сумасшедшего бездомного. Его одежда была вся неаккуратных латках и оборвана по краям, явно давно не стирана и точно не видавшая ни утюга и простых, разглаживающих складки и заломы чар. Грязные волосы пророка отросли, но вместе с тем и поредели, сделав залысину на макушке еще более заметной. Пышная борода была нечесаной, в ее волосках топорщились мелкие крошки чего-то запутавшегося: то ли еды, то ли грязи, то ли... Эл подумала почему-то о вшах, и ее передернуло. Что бы с пророком, еще кажется совсем недавно покорившего мир своими целительскими чудесами и проникновенными речами, в последнее время его дела явно были плохи. Его кожа была сухой и землистой, обвисшей на исхудалом теле, а глаза, словно огромные синие лампы, сияли безумием и неподдельным страхом.

– Мистер Даггер, мистер Андерсон, – произнес директор мракоборцев, не слыша ни угроз в свой адрес, ни мольбы. – Сопроводите господина пророка куда нужно для установления Надзора.

Гарза, только на его плечах сжали руки мракоборцев, вздрогнула и обернулся на мистера Роквелла снова.

– Ты ответишь не передо мной, – прошептал он сквозь зубы. – Перед всеми, когда крыша этого здания упадет тебе на голову...

– Да иди уже, – бросил мистер Роквелл. Он выглядел таким измотанным, что на последние проявления вежливости силы не тратил.

Пророк, едва переставляя ноги, будто от сущего произвола у него вмиг отказало все, что только можно поплелся, что-то бормоча себе под нос. И поднял взгляд из-под нависших на лицо волос, когда в стене снова появилась и щелкнула, открывая все свои замки, дверь на выход. Это капитан Арден стерла со стены руну, разбив защитную вязь, и, обернувшись на пророка, встретила его взгляд своим – немигающим, бесстрастным, но тяжелым. Таким тяжелым, что застыв и дернувшись в руках конвоиров у двери, пророк Гарза, глядя в ее лицо, медленно вжал шею в сутулые плечи. И не оборачивался больше, когда блеклые зеленые глаза проводили его взглядом до тех самых пор, пока дверь в общий зал не захлопнулась.

И только дверь захлопнулась, как от ее совсем негромкого хлопка со стены упали полки и рухнул, тяжело скрипя всеми креплениями, огромный шкаф для документов, едва не прибив всем своим немалым весом несчастного Мориарти. Мориарти, даже не дернувшись, лишь подергал чайный пакетик в наполненной кипятком вновь починенной кружке.

Мистер Роквелл развалился в кресле и задрал голову.

– В переговорную не ходить. Там фонит на восьмерку Тертиуса, не меньше.

– Да как он это делает? Гарза не обскур, он же недолго учился в Ильверморни, – произнес мракоборец, откинувшись на спинку кресла. Перо само по себе заполняло какие-то бумаги, которые потом отлетали назад и в недоумении кружили вокруг поваленного шкафа.

Мистер Роквелл развел руками, всем видом демонстрируя, что хватит на сегодня с него пророков, городских сумасшедших и их непонятной разрушительной силы.

– Нет, это не было запланировано. Ликвидаторы притащили его час назад, – пояснил он, водя волшебной палочкой и наблюдая за тем, как становится на место шкаф и снова прикручиваются к стене полки. – Нам очень повезло, что Сойер сумел сделать карту резервации пикани в Монтане. Уж не знаю, как исхитрился туда проникнуть... но я не очень подробно расспрашивал, если честно. Так вот, сработала сигналка...

– Сигналка?

– Одни из заклинаний, которыми ликвидаторы пичкают свои карты, чтоб максимально упрощать себе жизнь. У Сойера таких карт в башне штук двести, и все на разные местности. Все подробно не отследить. Так вот, – продолжил мистер Роквелл, помогая возвращать по папкам растерянные после падения шкафа документы. – Сработала сигналка на карте резервации. На местных сработать не могла, сработала на незначительный скачок шкалы Тертиуса. Присмотрелись к картам, увидели, что одна точка спокойно продвинулась в резервацию мимо охраны пакваджи, быстро запечатали барьером выход, и трансгрессировали на место, к резервации. И вытянули оттуда за бороду нашего пророка, который уже облепил местных и начал заговаривать им зубы прямо у каменного круга.

– Как он прошел мимо пакваджи? – недоумевала Эл. – Я читала о пакваджи. Их называют гордым народом-покровителем и совершенной защитой. Если пакваджи выберут себе людей, которых посчитают достойными, чтоб защищать, то обойти эту защиту практически невозможно.

– Гарза? Усыпил, да так, что пакваджи даже не заметили незаметного Сойера и отряд ликвидаторов. Арестовывать за то, что «ходил у каменного круга и улыбался», к сожалению, мы не можем, а то Мориарти уже бы сидел пятую ходку. – Мистер Роквелл не мог не скосить взгляд в сторону заместителя своей любимой наложницы. – Но протокол разрешает накладывать на подозрительных личностей Надзор, при условии, что действия личности несут угрозу национальной безопасности. Надзор, конечно, не домашний арест, но зато теперь у пророка появится на всех картах лично подписанная точка.

Спустя полчаса на этаж мракоборцев из своей башни спустился мистер Сойер, чтоб наглядно показать на карте именную точку Иезакииля Гарзы и доложить о том, что пророк не только под Надзором, но и, по ходу, под колпаком.

– То, что он к тотему в резервации поперся – даже умно, официально мы за резервацией не наблюдаем, – протянул Сойер, когда мистер Роквелл что-то подписывал в конце протянутого свитка. – Только вот какого черта он сейчас поперся... дата вроде неприметная. Ну да ладно, теперь он под Надзором.

– А если он снимет Надзор? – полюбопытствовала Эл. – Теоретически это возможно мощным Конфундусом.

– Тогда я сниму с него кожу, – пообещал мистер Сойер. – С другого места, для симметрии и сговорчивости.

– В смысле?

– А ты думала, почему он пальчик прячет? Потому что стесняется? – Оглядев мракоборцев, Сойер добродушно хмыкнул. – Шучу. Да, Мориарти?

И хлопнул вытянувшегося, как струнка, парня по спине.

– Молодец. Хороший парень, только нервный, не нервничай, нормально все.

Смотав протянутый мистером Роквеллом свиток в трубочку, Сойер махнул рукой и отправился к себе. А Эл вдруг, до конца не веря, что справедливость хоть немножечко восторжествовала, сумела рассеянно улыбнуться.

О природе магии пророка Гарзы и раньше ходили слухи по этажу мракоборцев. И хоть большинство мракоборцев верили, что Гарза был скорее шарлатаном, чем провидцем или кем там себя считал, абсолютно все давно убедились – магия этого чудного человека была странной. И нехорошей. Она въедалась в стены и ощущалась вокруг тягучей плесенью, медленно обволакивающей пространство. Она давила и дарила нехорошее скребущее ощущение, смутно похожее на ожидание чего-то плохого. Она отравляла. Так после Гарзы и комнату проветрили, убрав его крайне неприятный запах, и весь этаж с детекторами темных сил обошли, и стены рунами исписали, а все равно в штаб-квартире мракоборцев витало уныние. И усталость. Будто отряд простуженных бедолаг, мракоборцы, те, которым в тот день не повезло остаться в штаб-квартире, а не бегать по заданиям от портала к порталу, едва находили в себе силы моргать. Всем хотелось спать, тяжело было сидеть прямо и передвигаться по зданию, руки никак не хотели держать перья и писать разборчиво. Процесс заваривания чая оказался долгим и сложным, сортировать бумаги и разбирать почту – вообще немыслимая пытка, за которой Эл чуть не спятила, когда перед глазами расплывались подписи и печати. В час дня с совещания вернулся жующий ибупрофен, как карамельки, мистер Роквелл, оглядел сонное царство в общем зале и беспощадно погнал всех прочь из Вулворт-билдинг, на холод, обедать промозглый парк, совсем в конце ноября и в такую погоду не предназначенный для пикников. А сам, когда общий зал опустел, заклинанием отправил всю почту и все бумаги сплошным ворохом в шкаф, открыл все окна и в считанные секунды в штаб-квартиру ворвался ледяной ветер.

Наверняка это помогло выветрить незримое уныние, магию или черт знает, что это было, но мистер Роквелл не предусмотрел кое-что. Что, очевидно, пророк Гарза проклял его лично, потому что иначе не объяснить, почему с директором штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА во второй половине этого ужасного дня случилось это.

– Нет, – проговорил мистер Роквелл глухо, мотая головой. – Только не вы.

Демоны суеты и хаоса спустились на подземную парковку Вулворт-билдинг по грешную душу самого главного мракоборца. Тот даже хотел захлопнуть металлическую дверь, которая вела из Вулворт-билдинг на подземную парковку, но Матиас успел просунуть за дверь волшебный посох и крепко дернуть дверь на себя.

– Драсьте, – поздоровалась за них обоих Шелли Вейн, чьи тускло-розовые волосы, растрепанные ветром походили на сладкую вату.

Но мистер Роквелл вряд ли ее услышал. Он был занят – он щурил взгляд в угрожающем предупреждении не приближаться и покинуть немедленно-быстро-прямо щас его территорию, пока группа захвата не выбежала на подмогу и не сделала с Матиасом то, что обещал сделать мистер Сойер, если поймает его на каком-нибудь святилище еще раз. Матиас, предупреждение поняв исключительно как вызов, тоже прищурился.

Мистер Роквелл прищурился сильнее, не сводя с Матиаса ледяного взгляда полупрозрачных глаз. Матиас сощурился еще сильнее, сдаваться не собираясь – этот тип в дверях его напрягал всегда, но особенно сейчас. Мистер Роквелл, ответно сверля ему прищуром душу через лоб, не шелохнулся.

– Перестань, ну что за детский сад? – бросила Шелли, звонко хлопнув Матиаса по спине, когда тот сузил орлиный взор в такую едва-едва щелочку, что наверняка выколол себе глаза ресницами, если бы это идиотское соревнование затянулось еще на секунду.

Матиас зашипел, потирая плечо. И повернулся к мистеру Роквеллу, вскинувшему брови.

– Она, - Матиас указал пальцем рядом с собой, игнорируя компанию всеми силами. – Сказала, что нажалуется Алу, если я еще раз...

Шелли резко двинула его локтем.

– То есть, – прошипел Матиас, отодвинувшись на безопасное расстояние. – Мы посоветовались и решили оказать МАКУСА содействие.

– И поделиться...

– И поделиться всей информацией о каменных святилищах, которая у меня есть. И у нее тоже. Немножко.

Мистер Роквелл опешил так, что пропустил момент, когда у него отвисла челюсть. И, моргнув, глянул на часы.

– Это отлично, ведь подразумевает, что вас обоих перестанут находить на святилищах случайные люди.

– Не обещаю, – протянул Матиас, глядя куда-то вдаль.

– Но не уверен, что сегодня у меня будет время. Можем перенести нашу встречу, например, я могу навестить вас, мисс Вейн, на неделе...

Мистер Роквелл сделал вид, что не заметил, как изменилась в лице побледневшая Шелли, в голове которой уже пронеслась вся опись запрещенной литературы из Терновника, чертежи маховика времени и сам маховик.

– Или поговорить с вами на перемене между лекциями в Брауне, – хитрый взгляд скользнул в сторону Матиаса.

– Ага, удачи меня поймать на лекциях, встретимся у каменного круга в Йоль, – фыркнул Матиас.

Слабым звеном, очевидно, была Шелли – вон как синела в цвет формы мракоборцев, уже себя накрутив на худшие исходы и арест за создание нелегальных артефактов. Не то чтоб мистер Роквелл хотел кого-то запугивать... просто обозначил рамки. Не признаться же, что ему даже понравилось приструнить этих малолеток, которые порядком потрепали его нервы за последние годы. Оба. И если один раз мистер Роквелл помог спрятать во время обыска маховик времени, и не припомнил дело о ядовитых грибах, когда один буйный абитуриент намылился покорять Брауновский корпус, это совсем не значит, что на его шее расположилась удобная лавочка, на которую можно сесть и свесить ножки.

– Вообще-то, сегодня вторник, без пяти два. С двух и до четырех дня по вторникам у вас время приема граждан, – напомнила Шелли деловито. Перестав бледнеть и нервно икать, она вдруг начала разбрасываться козырями.

– Да? – немало удивился мистер Роквелл.

Шелли молча продемонстрировала ему свой телефон, обтянутый массивным чехлом в форме кексика. И цокнула лиловым ногтем по экрану, на котором красовался снимок с информационной доски у штаб-квартиры мракоборцев.

– Я сфоткала, когда вы опрашивали нас после Хэллоуина.

Мистер Роквелл сжал губы.

– Ладно. Но придется немного подождать, у нас там...

Мистер Роквелл не смог быстро объяснить, почему его кабинет сейчас опечатан до тех пор, пока защитные руны не вытянут всю нехорошую магию после того, как в соседней комнате допрашивали пророка Гарзу. Но объяснять не потребовалось. Матиас сунул в уши наушники, а Шелли скорбно произнесла:

– Я студентка на бюджете, пятый месяц жду, когда научный руководитель подпишет аннотацию к моей научной работе. Я умею ждать.

Когда же дверь кабинета закрылась, а руна, оповестив о полной безопасности помещения, тем, что погасла на стене и исчезла, мистер Роквелл сцепил руки в замок и приготовился внимать.

– Итак.

Шелли расстегнула сумку, сунула в нее руку по самое плечо и принялась выгружать на стол бумаги и распечатки статей из интернета и чего-то куда более древнего, рукописного и едва читаемого в ксерокопии. Явно, но это лишь предположение, копии чего-то, украденного из Терновника.

– Это – календари, – коротко произнес Матиас.

Мистер Роквелл нахмурился.

– Смысл всех каменных кругов – их строили в качестве календарей. Так предки знали, в какой день быть осторожными или наоборот, чествовать бога под камнем, задолго до того, как схему колеса года можно было найти на первой странице поисковика. Поэтому все эти святилища похожи между собой. И дело не в колесе года, чисто кельтской теме, а в положении небесных тел в определенные дни, которые в колесе года отмечены праздниками. Все капища объединяет не одна религия, а способ определения дней поклонения богам. И Триединая богиня – во многих религиях это образ женщины, соответствующий трем стадиям жизни и трем фазам Луны. Типа дитя-дева-бабка и молодая Луна-полнолуние-старая Луна... Можно говорить «старая луна»? Звучит тупо.

– Можно, это научный термин.

– Все равно звучит тупо.

Судя по тому, что Шелли замерла, двигая к мистеру Роквеллу высокую стопку бумаг, только что Матиас озвучил все их расследование, только очень и очень коротко.

– Календари, значит? – Мистер Роквелл оставил и подчеркнул в блокноте заметку.

Матиас и Шелли кивнули.

– И под каждым таким – бог-покровитель места, которому можно загадать любое желание в обмен на чисто символическое кровопролитие или... как это назвать нормально?

– Оргия с девственниками.

– Точно.

– Ребята, а у вас нет других хобби? – не мог не поинтересоваться мистер Роквелл.

Матиас моргнул.

– Нет, – и произнес честно. – А знаете, чего у нас еще нет? Отца, его из семьи уве...

И зашипел оскорбленно, когда Шелли под столом пнула его в ногу. Насупившись, Матиас откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Я видел, как проснулся бог в Дурмстранге. И был на святилище, когда его будили. Кроме того, что с богами нельзя играть, их нельзя еще и обманывать. И будить просто так, – протянул он. – Они неуязвимы ни для магии, ни для оружия. Бог с капища успокоился только когда в итоге все же получил свою жертву. Если жрица разбудит парочку по стране, благо количество святилищ позволяет, и загадает свое желание против МАКУСА, нам всем пиз...

– Угрожает большая опасность, – пришла на помощь Шелли.

– Да.

Косясь то на одного, то на другую, то на стопку занятных записей, мистер Роквелл задумчиво поинтересовался:

– И как работают эти календари, раз древние по груде камней точно могли определить день и праздник?

– Нет! – ахнул Матиас.

– Нет! – спохватился и мистер Роквелл, поняв, что разбудил древнее зло.

Но Шелли уже поднялась на ноги и, как никогда чувствуя себя в своей стихии, взяла у грифельной доски мелок.

– Если коротко, – это вряд ли, потому что Шелли уже быстро рисовала что-то, царапая мелком доску. – То вот эта кривая, условно напоминающая по форме скрученную ленту Мёбиуса, называется аналеммой. Она описывает последовательные положения Солнца на небе в течение года, если фиксировать его положение ежедневно в одно и то же время суток...

На ходу вытирая руки влажной салфеткой, потому что невкусный острый соус чувствовался до сих пор не только во рту, но и на руках, когда ее обед решил потечь после первого же укуса яичного рулета, Эл коротко постучала в кабинет директора штаб-квартиры мракоборцев.

– Вы меня звали?

Судя по тому, что мистер Роквелл звал ее с обеденного перерыва дважды Патронусом, а потом и вовсе высунувшись из окна предпоследнего этажа небоскреба Вулворт-билдинг и на всю гудящую улицу пророкотал, распугав голубей на карнизе: «ЭЛИЗАБЕТ!!!», за время отсутствия капитана на месте случилось страшное. Мистер Роквелл, приободрившись, когда капитан зашла в кабинет и закрыла за собой дверь, в последний раз потер виски и поднялся из-за стола.

– Вот это все, – он жестом указал на изрисованную чертежами доску и развернутый до самого пола свиток. – Пожалуйста, расскажите ей. Капитан.

Он повернулся к Эл.

– Потом коротко и внятно доложить мне. Ясно?

– Да, сэр, – растерянно нахмурилась Эл.

И, скосив взгляд на доску, вдруг увидела рядом со смутно знакомым чертежом что-то розовое на фоне черной грифельной доски.

– О, – Эл заморгала, смутно узнав аспирантку и от того почувствовав себя неловко и скованно. – Здравствуй.

И оглядела исписанную доску, усталую, но взволнованную выступлением перед даже маленькой аудиторией Шелли, кабинет директора мракоборцев и изображения каменных святилищ на его столе. Это все вместе было так странно, в одну картину не складывающуюся.

«Что ты можешь знать о каменных кругах... а, ну конечно», – Эл едва не закатила глаза. – «Ты до сих пор ходишь на сходки тех задротов в сарае, наверняка в своем познании уже докопали до ядра земли, ведь смерть одного придурка в Самайн вас, естественно, ничему не научила»

Мистер Роквелл вышел в общий зал, забрав с собой записную книжку и, на всякий случай, кошелек, ведь людям нужно доверять, но гены – не сопли, в платочек не высморкать. Эл снова уставилась на чертежи, не понимая, что не так и что от нее требовалось.

– Что ты здесь делаешь? – возможно, прозвучало сварливо, но всяко лучше, чем если хоть кто-нибудь в Вулворт-билдинг заподозрит, что капитан Арден может брататься с гражданскими лицами.

– Вообще-то, – произнесла Шелли. – Мы пытаемся помочь и будем благодарны, если кто-нибудь в этом здании посчитает нас... меня, не тупицей с раздутым самомнением.

– Мы?

Уточнила было Эл, но тут же спохватилась, когда ледяная рука ужаса сжала ее внутренности в охапку.

«Нет», – забилось в голове. – «Пожалуйста, нет».

Эл медленно обернулась, повторяя про себя единственную молитву, которую знала, но развалившийся в кресле Матиас все равно узнал ее и со спины, и в профиль. И, мгновенно сменив приоритеты со спасения мира на бессердечное издевательство, медленно помахал рукой в беззвучном приветствии.

Не глядя на то, как коллеги с этажа не успели заскочить в лифт, Эл клацнула по кнопке и отправила лифт вниз, не отрываясь от просверливания взглядом переносицы в упор глядевшего на нее лица.

«Почему ты помогаешь?» – недоумевала она. – «Снова»

Но это было не так важно, как обставить его внезапную смерть под несчастный случай. Впрочем, предстать пред судом за избавление мира от чудовища, Эл тоже была вполне готова.

На тридцатом этаже ожидаемо распахнулись двери лифта – там всегда набивалась полная кабина служащих. Служащие забили лифт едва ли не до перегруза, потеснив пассажиров и заставив умолкнуть Шелли, все еще вслух рассуждающую о понимании древними народами основных принципов астрономии и поиске закономерностей между определенными особо магическими днями, ставшими в итоге великими праздниками. Прижавшись спиной к холодной стенке, Эл все так же уперто не отводила напряженного взгляда, глядя с вызовом снизу вверх в оказавшиеся совсем близко черные глаза. Слишком близко – Эл невольно втянула живот, чтоб не соприкоснуться в тесноте набитого под завязку лифта.

– Почему, – не сдержалась Эл прежде, чем успела прикусить себе язык, поняв, что произнесла эту глупость вслух. – Ты так выглядишь?

Кажется ее идиотский вопрос услышал весь лифт и обернулся. Высокая фигура Матиаса скрывала от обернувшихся предательски пунцовеющее от глупости бледное лицо Эл, которая уже хотела выбить люк в потолке и выбраться из переполненной кабины по тросам.

– Как выгляжу? – спросил Матиас, когда они спустились на подземную парковку, оборвав надежды на то, что о глупом вопросе позабыл.

Эл не хотела говорить, и не знала, что ответить. Как объяснить то, что она видела, и что это совсем не походило на то, что она помнила? Особенно при дневном свете и в такой непозволительно близи.

Эл помнила его похожим на тень, высоким и большим, крупнее Матиаса, диковатого вида, но вместе с тем совсем силой не пышущего. Изможденным и съедаемым изнутри неизвестным не то проклятьем, не то болезнью, навеки запечатавшей под глазами морщины и синяки. Его лицо помнилось резким, а явно не раз сломанный нос походил на клюв хищной птицы и казался на исхудалом лице со впалыми щеками крупнее, чем нужно. Возможно, он болел, и отец не раз говорил Эл не приближаться, а возможно был извечно голоден – а потому его глаза и глядели на нее так: дико, загнанно, как на кусок тухлого мяса, попавшего в вольер зверя.

Его прототип, недоуменно глядевший на Эл, был не таким. Он казался не просто здоровым – пышущим молодостью, будто поцелованный солнцем и искупавшийся в источнике вечной жизни. У него была гладкая бронзовая кожа без шрамов и отметин, шапка блестящих черных кудрей, стянутых резинкой низко на затылке, так и рвалась раскинуться по плечам, глаза большие, раскосые и хитрые, как у кошки, сияющие довольно. Рот то и дело норовил растянуться в самодовольной лыбе, ничуть не боясь ни обнажить угожающе-острый оскал острых зубов, ни вызвать у свидетелей усмешки ряд вопросов.

Он был то ли моложе, то ли живее – Эл не понимала, каким именно. Но каким-то не таким. Она узнала в этом лице то, которое помнила прежде с первого же взгляда, но, чем дольше всматриваясь, пусть и так невежливо в упор, даже начала сомневаться в том, что не ошиблась, так скоропалительно узнав.

– Что ты пялишься? – спохватилась Эл, скосив взгляд.

Матиас моргнул.

– Ты страшная при свете, пиздец.

Палочка из бузины в ножнах на поясе требовала немедля вмешаться и решить бессмысленный диалог смертоносной дуэлью.

– Но что-то в тебе есть, – протянул Матиас, хитро прищурившись и оглядев Эл с ног до головы еще раз. – Определенно что-то есть.

– Ярость, ненависть и нож в кармане, – процедила Эл.

– Стандартный набор одинокой женщины.

– Идем, – Шелли потянула Матиаса, нагло лыбящегося на прощания, прочь. – Мне надо успеть в обсерваторию.

– Увидимся, капитан, – махнул рукой Матиас.

– Прощайте.

– ... ищи меня в Йоль у каменного круга... У любого, я везде успею...

– Идем уже, кабанчик.

Матиас вспыхнул и выдернул рукав из пальцев Шелли.

– Не называй меня так!

– Глянь на него, расхрюкался...

Эл, слушая перепалку, тупо гоготнула с «кабанчика», прежде чем металлическая дверь едва не сплюснула ее нос. И зашагала обратно в штаб-квартиру, где, как оказалось, кипело обсуждение. Мракоборцы внимательно рассматривали снимки каменных святилищ и горячо обсуждали, где в зимнего солнцестояния ожидать новую напасть культа.

– Резервация. Недаром Гарза уже попытался там затесаться и протоптать дорожку.

– А может уже и нет. Когда его пугнули и повязали. Но и в Салем они не сунутся, там каждый квадратный метр кампуса под защитой после той ночи.

– Культ не раз перемещался незаметно и быстро мимо наших пунктов таможни даже через границу. Может и в Мексике вспыхнуть, у святилища бога огня.

– А я думаю, – протянул Мориарти, высунувшись с телефоном в окно. – Надо по часовым поясам отслеживать, где раньше в мире ночь на солнцестояние наступит...

Мистер Роквелл в обсуждении участия не принимал. Он сидел в кресле и внимательно разглядывал снимки последнего обнаруженного ими святилища.

– С календарем, конечно, интересная теория, – протянул он, отложив бумаги. – Проводила до выхода?

Эл кивнула. И, облокотившись о край стола, повернула голову.

– Вам не кажется подозрительным, что он постоянно трется возле каменных кругов и знает больше, чем мы?

– Кто? Матиас?

Эл вздрогнула. Имя, произнесенное вслух, заставила пробежать по спине холодок. Понадеявшись, что мистер Роквелл не заметил, как она дернулась, Эл крепче вцепилась в край стола.

– Да.

– Это наследственное, – вздохнул мистер Роквелл.

– Кто? Пытливость?

– Шило в одном месте и неуемная тяга к приключениям. Нет, Арден, я не думаю, что это тайный план культа подкинуть нам на порог своего агента, который будет подрывать наше расследование, – в голосе мистера Роквелла прозвучал смешок. – Парень он дурной, но незлой.

– Вам откуда знать? – буркнула Эл.

– Я помню его в его... тринадцать кажется. Уже тогда давал МАКУСА так просра... тоже шебутной был, уже тогда. Его чуть не закрыли исследователи в своем коридоре, и из этого потом раздулся грандиозный процесс. Отчасти, с этого началось очень многое: рейтинг президента Эландер, рассекречивание исследовательского крыла в больнице, эксперименты Натаниэля Эландера... много чего.

Мистер Роквелл отложил бумаги.

– Но придется привыкнуть к нему. После Рождества Сойер берет его в штат.

Хрясь. Под рукой Эл хрустнул край стола. Мистер Роквелл отклонил голову, чтоб недоуменно глянуть на трещину.

– Что? – глухо просипела Эл.

«Нет, этого не может быть!»

– Но почему?!

– Потому что он хорош. Дурной, но хорош, а ликвидаторов у нас вечный недобор.

Мистер Роквелл снова натянул на переносицу очки и склонился над снимками.

– И вы согласились? – не унималась Эл, не веря, что надежды не осталось.

– Не возражал.

– Но почему?

– Потому что он хорош.

– Но...

– Арден, – Мистер Роквелл поднял взгляд и глянул на капитана поверх очков. – Однажды я совершил крайне необдуманную глупость, выдернув тебя с лекции и переодев в форму мракоборца. Ты попала на этот этаж при точно таких же обстоятельствах – твою бледную физиономию я видел на каждом месте преступления, и не успел я обрадоваться, когда тебя депортировали, как ты все равно извернулась, угнала фестрала и вернулась капать мне на нервы дальше.

Эл потупила взгляд.

– Это совсем другое.

– Я не могу найти десять отличий. Поэтому если считаешь, что Сойер сделал неправильный выбор, пригласив того, кто имеет неплохие навыки и всех уже достал своей активностью, в штат, то возможно и мне стоит начать сомневаться в правильности своего решения тоже сделать ставку на одно дурное создание.

Под беззлобным, но не терпящим продолжения бессмысленных торгов взглядом, опустошенная и вместе с тем кипящая от злости Эл прикусила язык. И, не проронив больше ни слова, отправилась разбирать уже пылью покрывшуюся почту.