Глава 187

Медленно и вкрадчиво приближался ноябрь, как напоминание того, что два месяца осени уже прошли, и снова мимо меня.

Вторую половину октября и три первых дня ноября я провел далеко за пределами Дурмстранга, в родительском доме и ощущением неправильности и подвоха от внезапно свалившегося на меня отпуска. Это был отпуск ленивого овоща, в котором я спал, хорошо кушал и снова спал – моим бедным родителям я почему-то показался истощенным и измученным настолько, что, клянусь, видел своими глазами, как мама подмешивала мне в безумно сладкий горячий шоколад ярко-зеленый рябиновый отвар.

Если бы я только мог видеть в зеркале свое отражение и хотя бы понять, каким предстал той осенью пред родителями! Оставалось догадываться. Я приехал в Годрикову Впадину простуженным, но не настолько, чтоб меня откармливали, отпаивали, дважды намекали на посещение больницы и боялись лишний раз выпускать на сквозняк. Из того, что я мог заметить без зеркала – я немного похудел, потому что на мне свободно болтались старые джинсы. Но это, во-первых, не было тревожным звоночком того, что я умирал, а, во-вторых, и вовсе было нормой для разумного вампира в определенные дни, когда пить кровь по календарику еще рано, а симптомы голода уже напоминают о себе. Серьезно, попробуйте плотно покушать, с зажарочкой и с майонезиком, когда вас тошнит просто от запаха воздуха. Нет, ваш максимум, предрекаю, это вода, жидкий супчик и сухари из позавчерашнего хлеба, и то с большой долей вероятности вы это не переварите.

Первое правило разумного вампира, которому, к сожалению, меня никто не научил раньше – нельзя потакать голоду. Если при первых же позывах искать, в кого вонзить зубы, не удивляйтесь, что организм начнет требовать необходимое ему питание все чаще и чаще. Заведите себе календарик или, ну чего уж там, установите в конце концов это приложение для отслеживания месячных, перетерпите пару дней и договоритесь со своей сущностью, и только так не потеряете себя в пользу вечно голодного дикого существа, которое действительно опасно для соблазнительно пахнущего кровью окружающего мира. Совет актуален всегда, вампиры, читающие меня, внимайте и не жрите бесконтрольно, а то будет жопа.

И, казалось бы, это недомогание, которое наверняка отражалось на лице, точно понял бы самый главный мракоборец МАКУСА, с которым я, пользуясь моментом и наличием связи, часто созванивался. Но стоило один раз, первый и последний, перевести звонок в русло видеозвонка, как я услышал озадаченное:

– Ох ты ж... Когда ты в последний раз спал?

Вот знаете, ждешь, ждешь человека, и слышишь это. Нет, ну я знал, что выгляжу не как Афродита в морской пене, и вообще единственная пена, которой могу похвастаться – это от пива, но чтоб прям настолько все плохо было с моим лицом...

Когда я в последний раз спал? Да дней пять назад. А как вообще можно уснуть, когда в блаженстве отпуска и безделья неумолимо приближался на календаре виккан тот самый опасный и зловещий Самайн?

Чем ближе Самайн, тем беспокойнее становились моим мысли. Весь мой отпуск был посвящен поиску информации, изучению викканского всего, вплоть до такого откровенного бреда, по сравнению с которым верования Луны Лавгуд были просто оптом рациональности этого мира. Форумы, документалки, книги... так, в сорок пять лет я впервые узнал, где на территории Магической Британии находится самая главная библиотека. В Шотландии, под видом старого комиссионного магазина, и я засел там надолго.

Компанию мне составляла маленькая Селеста – видимо с этой ее ипостасью я находил общий язык лучше всего. Она не мешала, но порой отвлекала меня от погружения в помешательство еще глубже. Так мне приходилось время от времени отрываться от изучения информации о Триединой богини, которую почитали виккане, когда Селеста «чудила». То шумела, то чихала, то лезла к розеткам, то пугалась паука – маленькая провидица раз за разом своими детскими выходками возвращала меня в реальность. И я выныривал, оттягивая ее, хнычущую, в очередной раз от шкафа, дверцей которого она прищемила пальчик.

Я начал понимать, что маленькая провидица являлась не за тем, чтоб меня мучить. Она не только подавала знаки, которые я научился читать, но еще и, напоминая о себе, раз за разом возвращала меня из помешательства в реальность. Так я, отвлекаясь на нее, спохватывался и понимал, что уже за полночь, а я до сих пор изучаю тонкости верований викка или тридцатую версию того, где в мире еще мог быть каменный круг, который точно мог оказаться тем самым святилищем.

Селеста помогала, наталкивала, но возвращала в реальность. Я научился не бояться ее появлений – да, звучит по-идиотски, но она не вредила мне. И уже свыкся с тем, что ее никто не видел. Просто представьте, как странно на меня глядела мама, когда я выковыривал из своей утренней яичницы желтки и сдвигал их на край тарелки, глазея при этом на пустое место рядом с собой. Все было до банального просто – девочка была малоежкой и не ела массу всего: яичные белки, хлебные корки, яблочную кожуру, вареную морковь, картошку и еще кучу всякой всячины. Ее невозможно было покормить за столом в Дурмстранге, и с трудом удавалось сделать это дома. Правда, я не уточнял, надо ли было кормить вообще галлюцинацию, но конфеты она топтала просто как не в себя.

Присутствие Селесты я прямо связал с приближением Самайна. И ждал от нее знак о большой беде. Впрочем, и без всяких знаков было ясно – ничего хорошего в ночь на первое ноября ждать не придется. Каменный круг Стоунхенджа и каменный круг, а вернее то, что от него осталось, на территории Хогвартса были в ожидании появления кого-то просвещенного, может, не очень умного, но верящего в бога под землей, которому можно в обмен на чисто символический ритуал загадать любое желание. Представьте, что будет, если люди вдруг узнают, что кто-то вот так вот, по щелчку пальцев и в тот же миг может исполнить любое желание. Не знаю, что рисовало ваше воображение, мое же – длинные очереди желающих у каменных кругов. Каждый миг во мне вскипало осознание того, что я могу и должен что-то сделать с этими знаниями, чтоб предотвратить катастрофу, и я с каждым днем, не продвигаясь в поисках, опаздывал все сильнее, рискуя проморгать тот момент, когда какой-нибудь просвещенный придурок принесет каменному кругу жертву в обмен на выигрышный лотерейный билет. Навязав себе ответственность, которую не тянул, я за последние десять дней октября погрузился во все это настолько, что в редкие промежутки недолгого сна эти каменные круги мне уже снились.

Но знаете, бывает в жизни вот это мерзкое ощущение, когда пытался сделать хорошо, но вышло в итоге так, что лучше б ты ничего не трогал и будь как будет? Я – знаю. Я жил так уже сорок пять лет, и, очевидно, жизнь не учила меня ничему.

В то время как единственное, что предприняло министерство магии в преддверии Самайна, это выпустило буклет, посвященный технике безопасности на празднование Хэллоуина (напоминая не брать сладости из рук незнакомцев и не шутить с мелкой нечистью), я проделал, как мне тогда показалось, грандиозную, но все еще недостаточную работу. Оценив шансы чужаков проникнуть к развалинам каменного круга в Хогвартс, который все еще носил титул самого защищенного места в Британии, я вплотную взялся за Стоунхендж – дедукция и семь таблеток «Прозака» подсказали мне, что в ночь на первое ноября страшное случится именно там. Тогда мне показалось это все гениальным, но когда я поделился этим позже с мистером Роквеллом, он долго молчал, тяжело вздыхал и пообещал добиться судебного запрета на использование мной интернета.

Короче говоря, отыскав Стоунхендж и окружающие его места на картах, я принялся обзванивать все находящиеся в непосредственной близости гостиницы и мотели. Ведь планирующим пробуждать бога негодяям как минимум требовалось где-то остановиться на ночлег, а, как максимум, прибыть к месту заранее, изучить маршруты и отыскать подходящую для ритуала пробуждения подземного бога жертву. Каково же было мое удивление, когда сбор информации не дал ничего – насколько я смог узнать, обзвонив в близлежащих к Стоунхенджу городах, казалось, все, где были телефоны, отели совсем не ломились от наплыва туристов. Более того, как оказалось, что несмотря на круглогодично циркулирующие туристические маршруты до знаменитого Стоунхенджа, конец октября-начало ноября – совсем не сезон для ознакомления с гигантской постройкой друидов. Всему виной погода: ветер, ливни и грязь вокруг. Трястись в автобусе, чтоб потом дрожать от холода и мокнуть под дождем, пять минут от силы гуляя вокруг гигантских камней...скажем так, со временем желающих пойти на такие жертвы ради экскурсий значительно поубавилось.

Я уж было совсем сник и почти отправился через отца узнавать, что вообще министерство себе думает, как вдруг свезло так свезло! В соседнем к Стоунхенджу Солсбери, все в тех же загадочных интернетах, я наткнулся на группу виккан. И несмотря на то, что их группа в социальной сети выглядела странно, пестрящие пентаграммы и атмосферные картинки сразу дали понять – ребята были серьезные. И я любыми способами обязан был затесаться к ним в ряды посвященных, особенно когда узнал, что в конце октября викканами из Солсбери планируется некая сходка для таинственного ритуала. И хотя меня немного смутило, что ритуал назначен не на ночь первого ноября, а на двадцать седьмое октября, потому что в другой день всех вместе не собрать, я отправился в неизвестность, вооруженный благими намерениями и двумя заряженными пушками.

Каково же было мое удивление, когда просвещенными викканами из Солсбери, чьи социальные сети пестрили познаниями и эстетикой всего этого дела, оказалась группка молодых людей, средний возраст которых был что-то около двадцати пяти, и это притом, что это – вместе с сорокапятилетним мной! Это еще хорошо, что я выглядел как эти школьники, а потому быстро сошел за своего, иначе бы ситуация из бредовой переросла в пугающую. Так я, спасая мир, был вынужден затусить со школьниками в темном парке, и близко не напоминающем древний языческий жертвенник. Сначала эти ребята долго фотографировались, потом коротко погадали на куриной печени из супермаркета, потом за одним приехала мама, и мы остались без верховного жреца, а потом, видимо в качестве ритуала, все начали пить слабоалкогольный энергетик со вкусом вишни, в котором единственное от вишни – цвет рвоты, что полилась из всех спустя полчаса в так рычащей из переносной колонки музыки. Я до последнего пытался выяснить у этих виккан, что они знали о каменных кругах, Триединой богине и вообще викка, но вся эта затея оказалась скорей безрезультатной, чем просто неплохой.

Не знаю, как после того вишневого энергетика я вообще выжил, потому что по ощущениям ночью мой организм отторгал внутренние органы. Мало того, еще и простыл под моросящим дождем. Короче, герой из меня такой себе: шел спасать мир, но в итоге отравился энергетиком и чуть не умер еще до того, как случилась беда. В свое оправдание могу сказать, что мне кажется, я был, в принципе, близок к истине.

– А мне кажется, – вздохнул мистер Роквелл, которому я два часа распинался в телефон о своих злоключениях. – Что на тебе порча. Ты можешь... можешь просто посидеть дома?

Конечно мог. Раздосадованный тем, что ничего не получилось, я решительно сложил с себя все полномочия и остался на следующие пару дней в бездейственном ожидании неминуемой трагедии.

Надо сказать, что в Британии к колесу года и возможной опасности определенных мест и дат относились чуть пассивнее, чем никак. И если МАКУСА в преддверии Хэллоуина застыл в ожидании нехорошего, как тот же самый Институт Дурмстранг, директор которого настоял на этих внезапных осенних каникулах для всех, то у нас... у нас было спокойно. Я не мог винить министерство магии за отсутствие мер предосторожности. Культ, древние боги, капища и все то, что обсуждалось из года в год на съезде конфедерации магов, были бесспорно, животрепещущей темой, но вряд ли на слуху у тех, кто жил в стороне от всего этого.

Вечером тридцать первого октября мне было вверено дело, куда как более незамысловатое, чем бдения вокруг каменных кругов. И не высшими силами, а мамой.

– Раздавать конфеты на Хэллоуин? – Я глянул в большую миску, полную сладостей. – Бесплатно? Я?

Да вы издеваетесь. Нет, я даже был не против, чтоб в то время, как темницы заточенных под землю богов были как никогда уязвимы для всяких там темных ритуальщиков, страна праздновала любимый всеми Хэллоуин. Но не надо заставлять меня принимать в этой бесовщине участие!

В детстве я не любил Хэллоуин, как не любил его любой ребенок, который хотел нарядиться трансформером, но у мамы был костюм утенка, поэтому «закрой рот, поправь хвостик и улыбнись на фотографию для бабушки!». И не любил Хэллоуин, как любой ребенок, у которого был старший брат, он же неиссякаемый источник насмешек и конечный потребитель всех сладостей, которые ты весь вечер собирал по соседям. Хэллоуин был неплох в Хогвартсе, когда накрывали праздничный ужин, но не более – даже тогда, далеко от дома и улиц моего позора, за гриффиндорским столом сидел Джеймс и всячески напоминал мне то о костюме утенка, то о том, как я испугался соседскую собаку и плакал всю дорогу, как папа нес меня, бьющегося в истерике, домой. Десятилетнего. Ну короче эти истории из цикла «Альбус Северус: гений, храбрец, душа компании».

Но это были детские травмы, посвященные Хэллоуину. Взрослые травмы, посвященные Хэллоуину были куда осязаемей. А именно – цены на конфеты в Англии. Нет, серьезно, чтоб наполнить эту миску, которую мне вручила мама, надо прийти в магазин, оставить там свою зарплату, а уйти с пакетиком карамелек, пустым кошельком и саднящим горлом, потому что цены на конфеты тебя в рот выебут, вот что такое взрослый Хэллоуин. А одними же карамельками ряженую орду Бэтменов не накормишь, надо же разнообразие, шоколадки там всякие... да проще уж соседским детям биткойны отсыпать, почему нет, с такими ценами мы как раз к этому стремимся.

– Это еще хорошо, – и пробурчал недовольный перспективами вечера . – Что я из кондитерской на днях вынес два пакета чернослива в шоколаде.

– В смысле «принес»?

Я моргнул, поймав взгляды родителей.

– Да.

Хэллоуин в мои пять и в мои сорок пять отличался. Прежде его праздновали зрелищнее, охотно выряжая детей и украшая дома просто чтобы хорошо провести время, а не для фотографий в социальных сетях. Вдобавок изменились не только лишь времена, но и сама Годрикова Впадина. Это было маленькое уютное поселение, где молодежи делать было нечего – до ближайшего города два часа на машине, такое себе условие для карьерных перспектив, по крайней мере для маглов. Ребята, с которыми я ребенком когда-то давно собирал конфеты, уже растили детей и внуков, и, надеюсь, в Годриковой Впадине уже не жили – не хотелось бы столкнуться с кем-нибудь и мычать что-то в оправдание, почему мне навечно девятнадцать.

Но дети все же в Годриковой Впадине были, и их родители, несомненно между собой крепко общающиеся, как соседи, выгнали вечером в Хэллоуин своих ряженых в костюмчики чад на улицу, долго их фотографировали, заливисто смеялись и, кажется, распивали глинтвейн за столиком у кофейни, пока «бдительно» следили за тем, как их дети, не очень понимающие, что от них требуется, отправились по соседям за конфетами.

И это еще хорошо, что Годрикова Впадина была спокойным до скуки местом, где детям, шатающимся по темноте от дома к дому ничего не угрожало, а самым странным и страшным соседом был я.

– ... найду тебя и сломаю нахуй ноги, ты поняло меня, онлайн-казино? Секунду. Че? – рывком распахнув дверь, опустив телефон, я сверху вниз глянул на мальчишку в виднеющемся из-под курточки костюме пирата.

– Кошелек или жизнь?

– Где?

Мальчик растерялся.

– Кто?

– Оружие, которым ты будешь выбивать из меня одно или другое. Иди, и без хотя бы палки не возвращайся, не умеешь угрожать – не ходи по чужим домам.

Мальчик ушел. Я уж было подумал, что на этом все, но соседские дети почему-то выбрали дом Поттеров аттракционом невиданной щедрости.

– Ну? – Я снова открыл дверь и глянул на группку детей. – Где колядка?

– Ал, колядки поют на Рождество, – прошептала мама проходя мимо на кухню.

Я моргнул и глянул на детей.

– То есть, петь вы не будете?

Дети покачали головами.

– До свидания. – А я захлопнул дверь.

В которую опять постучали вскоре, несмотря на то, что я отключил дверной звонок еще утром.

– Можно конфет? – прямо спросил паренек, протягивая пакет.

– Конечно можно, два фунта штука, шесть – на десятку, – протянул я, прислонившись к дверному косяку с вожделенной миской сластей. – Это карамельки...

– Альбус! – снова прикрикнула мама из кухни.

– Да все, все, – крикнул я в ответ оскорбленно. И снова повернул к соседскому пареньку. – Есть уценка по фунту. Шоколадные – от шесть фунтов за сто грамм.

Мальчик сунул руку в карман.

– У меня только три.

– У меня тоже три. Ходки в тюрьму округа, две из них – за крысиный яд в конфетах, отвязные раньше были праздники, не то что сейчас...

Стараешься, стараешься, сыплешь праздничным настроением со всех щелей, а все равно найдутся тобою недовольные!

– Ну и зачем ты распугал всех соседских детей в округе? – спросила мама, когда мы ужинали. – Сегодня же праздник.

Я недоуменно фыркнул, попивая разбавленный водой тыквенный сок.

– Пока у всех праздник и хиханьки-хаханьки, я не пугаю детей, а учу их не брать конфеты из рук незнакомых типов. Это полезный, актуальный круглый год навык. Куда полезней, чем уметь вырезать летучих мышей из цветной бумаги в Хэллоуин.

И так прошел страшный канун Самайна, и еще одна ночь, в которую я, ожидая ужаса, не сомкнул глаз. На Хэллоуин в Магической Британии не произошло ровным счетом ничего, а значит никем и никак не были предприняты попытки проникнуть к каменным кругам со зловещим умыслом поглядеть, что там, под землей. Мои попытки выяснить, что вообще обо всем этом думает министерство, порядком утомили папу, в конце концов посоветовавшему поменьше читать всякие ужасы и побольше спать, пока есть такая возможность.

Но когда вечером первого второго папа вернулся из министерства, то глядел на меня совсем иначе, чем на городского сумасшедшего. Вернулся он со свернутым номером американского «Рупора» за вчерашний день.

Я трижды перечитал длинную статью о том, что случилось в Салеме на тот злополучный Хэллоуин. И в самом городе, и в его знаменитом магическом университете. Если верить новостям, не обошлось без жертв. Жертвой газетчики назвали, не печатая имени известный своей великолепной учебной, выдающимися интеллектуальными способностями студент, многократный участник выставки научных достижений Салемского учебного совета... Не скажу точно, в какой момент у меня едва не остановилось сердце: когда я читал этот короткий обезличенный некролог или когда дважды не смог дозвониться до Шелли.

И хотя все обошлось, а единственное, чем для Шелли обернулся чертов Самайн – выговором за трансфигурацию студентов в черепашек (что вообще?), меня еще долго не покидали мысли о том, что лучше бы Шелли покинуть Салемский университет.

– Все-все, че началось, спокойно! – И только я об этом заикнулся, причем так, знаете, издалека, как от негодования и скороговорки аргументов «против» аж захрипел динамик моего многострадального телефона. – Просто послушай...

Шелли Вейн была на зависть спокойной и вдумчивой девочкой, но в том, что касалось умаления ее достижений – все, это не человек, это Лернейская гидра: ты ей на один аргумент отвечаешь, а она тебе десять новых накидывает, а сверху шантажом полирует!

– Нет, не надо беременеть от сифозного наркомана, это не лучше, чем Салем! И попасть в тюрьму на пожизненное – это тоже не лучше, чем Салем! Салем неплох, но там опасно, ты слышишь, что я говорю? – заверил я, уже сам кипя так, что экран запотел. – А хоть бы и в Дурмстранг, полы мести... Ну что на этом Салеме, мир клином сошелся и больше нет для тебя ни работы, ни перспектив?

Вообще-то сложно сказать, она – астроном, а объявлениями «Срочно требуется на работу астроном!» МАКУСА не пестрил.

Конечно я понимал Шелли. Салемский университет не был центром Вселенной, но был центром ее Вселенной. Она мечтала о нем со школы, усиленно готовилась и училась, добивалась и проваливалась, работала, не покладая рук, и сейчас, получив долгожданное место аспиранта, была на низком старте выдающейся карьеры ученого. Бросить все это из-за трижды чертовых солнечных часов было издевательством, плевком во все, что она уже прошла на своем пути. Шелли – фанатичная звездочка, упертая и мечтательная. Она мечтала о великих открытиях раньше, мечтала о них и сейчас, а Салемский университет был тем самым местом, где все это могло стать реальностью, достаточно лишь приложить нечеловеческие усилия и рваться вперед сквозь толпы завистников и недоброжелателей. Бросить Салем и свое в нем место ради незавидной перспективы пилить ногти в пригороде Нового Орлеана или еще более незавидной карьеры учителя на далеком севере в полуразваливающемся Дурмстранге? Ради этого все было?

На том мои вынужденные каникулы закончились, и я, отмахиваясь от мамы и ее просьб подумать о другой работе, где-нибудь в почтовой досягаемости и вдали от языческих святилищ, отправился обратно в Дурмстранг.

Что сказать... Спасибо, конечно, за каникулы на две недели, но зачем вы это сделали?

Дурмстранг в ноябре – это как самый лютый январь, который вы способны себе представить. Вчера еще я был в Годриковой Впадине, и из теплой кухни, пахнущей печеньем, наблюдал в окно последние хризантемы у дорожки. И вот я уже за концом географии, пробираюсь сквозь замерзшие пласты снега по самые бедра к крутому ледяному скату, в который превратились ведущие к мрачной цитадели ступени в скале. Метель, мелкий снег в лицо, лязгающие от ветра ворота, всполошенные непогодой гигантские лошади, каркающее на замерзших ветках воронье, а на карнизах и козырьках – чудовищная наледь из сросшихся сосулек, так и обещающая свалиться кому-нибудь на голову. Громко лязгали на пристани тяжелые цепи, которыми были прикована флотилия кораблей-призраков, а некоторые из них, самые полуразвалившиеся и заледенелые, аж клонились к воде, покачиваясь на сильном ветру.

Институт Дурмстранг походил на филиал зла. Огромный замок, будто выросший из острых черных скал подпирал чугунно-тяжелые тучи высокими шпилями и башнями. Из маленьких бойниц виднелся свет, будто горящие глаза огромного чудовища, огибающего гребнем из каменных стен скалы. Но достаточно было не вмерзнуть в снег и подобраться ближе к его величественным постройкам, чтоб увидеть – филиал зла был, так сказать, подгулявшим. Ворота были кривоватыми и скрипучими, тяжелая наледь оттягивала трещавшие на глазах карнизы, а две башни, восточная и западная, что рухнули, как подкошенные, под нехорошим взглядом пророка Гарзы, были окружены подпорками. Очевидно, что все работы по возвращению Дурмстрангу плюс-минус первозданного вида были закончены, но подпорки убирать не рисковали – вот и гадай теперь, баюкая паническую атаку от перспективы снова ночевать в восточной башне, почему.

У замка, спешно переправляя какие-то грузы с повозок внутрь, мерз коренастый угрюмый конюх Саво Илич. Завидев меня, он замахал рукой, зазывая пошевеливаться, пока ветром не сдуло окончательно. И я ускорил шаг, натягивая капюшон гриффиндорской толстовки как мог низко, в надежде, что это меня спасет от обморожения морды.

– Лютует остров? – полюбопытствовал я, отряхиваясь от снега.

В замке было тепло. Теплом тут же обдало до боли замерзшие руки и уши.

– Да где там, – буркнул Саво, направляя парящие по воздуху тюки в сторону подвала.

Судя по тому, что в меня врезалась огромная тыква, а из дырки в одном из мешков посыпалась шлейфом картошка, грузы предназначались для кухни.

– Раньше зима была настоящей, – проговорил Саво с непонятной ностальгией в голосе. – Не то что сейчас.

Не став уточнять у него, что же такое настоящая зима, я выхватил из большой корзины пару яблок и направился в учительскую. Отряхнув теплые рукавицы от снега, Саво, хромая, зашагал за мной.

– Как здесь было за эти две недели? – спросил я, скосив на конюха взгляд.

Ведь Саво Илич никогда не покидал остров, будучи привязанным к нему хоть и не духом предка-конунга, но козами, собакой и прочим хозяйством в маленькой сторожке на лесной поляне.

– Тишина, – ответил Саво. – Но так и я носа из дома не высовывал. Щитами вокруг все застелил, и засел, дальше сарая не ходя.

– Почему?

– Тодор сказал, раз уж я решил остаться.

– Вот как.

Кажется, я не ошибся, что директор Харфанг устроил этот разгул невиданной щедрости в виде внезапных каникул лишь затем, чтоб очистить остров от его обитателей на время опасного Самайна. Самайна, который на острове не праздновали.

Загадка загадочная. Я аж шаг ускорил, в нетерпении поговорить с директором.

Харфанг, очевидно, и сам прибыл недавно. У закопченного камина стоял его старый, перетянутый веревками чемодан. Куда мог уезжать директор Дурмстранга и был ли у него вообще где-нибудь дом и жизнь за школьными стенами – этого не знала даже сплетница Сусана.

– О, Поттер, – произнес директор, оглядев меня с ног до головы. – Ты еще жив.

– Взаимно, – кивнул я.

И оглядел учительскую. Так.

Холодно, воздух еще не прогрелся – растопили камин недавно. Старые столы расчищены от бумаг и журналов, на них виднелся тонкий слой пыли. Ни теплой одежды на вешалке, ни чемоданов, ни трех десятков сумок травницы, которая, как муравей, тягала на себя вещей больше, чем весила сама. Воду для чая не вскипятили, вино на огне не подогрели, а значит, судя по всему, я добрался до Дурмстранга первым.

Хорошо зная, что когда прибудут остальные учителя, начнется настоящий бедлам, а поговорить с Харфангом наедине черт знает, когда в следующий раз получится, я решительно сел на устланную теплой шкурой лавкой и повернулся к директору.

– Надо поговорить.

Еще учеба не началась, а директор глянул на меня устало.

– Если надумал увольняться, то не раньше, чем к концу года, – пригрозил Харфанг. – Не то я заберу твою душу на вечную каторгу. Контракт помнишь?

– Да помню, помню. Я не увольняюсь.

Из сухой руки Харфанга развернувшийся свиток с контрактом исчез так же быстро, как и внезапно появился.

В попытке прямо выяснить у Харфанга, какую чертовщину он пытался предотвратить, отправив всех по домам за две недели до Самайна, я успехов добился не сразу. Старый черт юлил, как на суде.

– Отстраивали башни, – бросил Харфанг, быстро утомившись от расспросов. – Незачем здесь кому-то шнырять, пока шли работы.

– А реальная версия событий? – допытывался я. – Слушайте, я же ни в чем вас не подозреваю, вы хотели снова защитить это место и людей здесь. Но от чего? От падения кирпича на голову? Да не верю, у нас когда потолок на учеников обвалился, вы их отряхнули от пыли и увели обратно на урок

Харфанг махнул рукой. И, скосив взгляд, недовольно начал раскрывать карты.

– На всякий случай. Уж больно пророк этот... натворил.

– В каком смысле?

– В каком смысле? От его одного лишь взгляда рухнули башни. Ты себе представляешь, что надо сделать, чтоб обрушить этот замок?

– Ну типа... сильно чихнуть?

Харфанг глянул на меня с яростью тысячи чертей. Нет, ну а в чем я ошибался? Дурмстранг разваливался, вот уж действительно каламбур, но прямо на глазах. Он трещал по швам и сыпался. В нем от времени и разрухи ныло все: от окон и до последней дверной ручки, которая с большой долей вероятности останется у вас в руке при попытке отворить рассохшуюся дверь.

– Это место окутано древней магией.

И плесенью на стенах.

– Не будь на этих стенах ее защиты, замок был бы давно уничтожен суровым климатом, – уперся Харфанг. – Это место куда сильнее и крепче, чем может показаться, и оно простоит еще не одну сотню зим, несмотря на ваше с министерствами дружное нытье об обратном. А тот, кто пришел сюда и назвался пророком...

Харфанг нахмурился.

– Очень сильный волшебник. И недобрый волшебник, раз с одного взгляда сумел обрушить башни. Добрые люди разруху после себя не оставляют. Вот я и решил перестраховаться, мало ли на что еще глядел и оставлял невидимые трещины этот человек.

– Вы думаете...

– Не знаю, Поттер. Ушел-то он нехорошо. Лучше было перестраховаться и проверить замок, пока здесь никого не было. Ласло вернется, сам глянет, но я как посмотрел, поискал, опасного ничего не нашел.

Я задумался о том, был ли директор до конца честен. А потому настойчиво гнул свое:

– И Самайн здесь ни при чем?

– Самайн? Здесь его не отмечают, – отрезал Харфанг. – Не наша культура.

– А Белтайн? Вы называете его здесь Вальпургиевой ночью, но отмечаете в точности так же.

– Глупости какие.

Директор встал из-за стола, а я резко обернулся ему вслед.

– Сусану выбрали королевой мая, когда она здесь училась. Королева мая, майское дерево и все остальное – это в точности по заветам викканских праздников колеса года.

Харфанг снова махнул рукой.

– Вальпургиева ночь, Поттер, это просто забавка для молодежи. Безобидные и в целом хорошие традиции.

– А чьи традиции? – не унимался я. – Откуда здесь эти традиции? Откуда это взялось?

– Да не знаю я, Поттер, – гаркнул директор, обернувшись. – Эти традиции были здесь до меня, и будут после меня. Так заведено и все тут.

Ну как же он не понимал! Я почти взвыл, бросившись за ним прочь из учительской.

– В том и суть. Сотни, тысячи лет назад эти традиции откуда-то здесь взялись, точно так же, как и кем-то и зачем-то было построено в лесу капище. Рада знала, когда будить бога под землей – ночь летнего солнцестояния или Лита, как она называется у кого? Правильно, все тех же язычников-виккан. Рада знала про особые дни, когда ослабевает то, что держит бога спящим и спокойным, и знала, что они совпадают с праздниками колеса года. И это знаете вы. Вы разбудили бога первым, вы рассказали об этом Раде и вы выгнали всех с острова сразу после того, как здесь появился недобрый волшебник Гарза, а на календаре стремительно приближался Самайн!

Я перегнал директора и перегородил ему путь.

– Год мы думали, что капище затихло, когда бог получил свою жертву. Появление «пророка» что-то изменило, что-то спящий бог там заерзал. И вы тоже это почувствовали, и я почувствовал, потому и погнал Гарзу из леса к ебени матери. Мало ли что Гарза здесь растревожил одним своим появлением, если он башни взглядом ломает. И что теперь? Окей, Самайн пережили, замок на месте, но дальше что? Конец декабря – Йоль. Второе февраля – Имболк. Март – Остара, май – Белтайн или, ладно, Вальпургиева ночь.

Я закатил глаза.

– Колесо года, восемь праздников, восемь опасных дней, когда спящий под капищем бог спит не так крепко. И что теперь? Всякий раз за две недели на всякий случай распускать всех по домам, чтоб на капище не шарились и бога не дразнили? Вы представляете, что это будет за учеба?

Харфанг протянул руку и толкнул дверь классной комнаты, к которой, казалось, решил закрыться от назойливого меня. Но не захлопнул дверь, когда зашел в пыльный и холодный класс и пристукнул об пол посохом, и разжег чарами камин. А я вдруг задумался. Если Харфанг знал про колесо года, хотя делал вид, что не верил в это, а роспуску школы на две недели предшествовал побег пророка Гарзы, перепуганного и всклокоченного чем-то, что он видел в ночном лесу у капища так же ясно, как и я в ту ночь...

– Вы разбудили бога в Самайн, – осенило меня. – Пятьдесят лет назад, когда пожелали избавить остров от захватчиков, вы принесли капищу жертву именно в Самайн! Вот почему вы испугались и решили перестраховаться, потому что я рассказал вам накануне, что видел той ночью. Тогда было снежно, но снег здесь выпадает очень рано, и это была не зима, это было в ночь на первое ноя...

И тут спохватился, поняв, торжественность момента своей правоты и того, как лихо сходился пазл.

– Погодите. Вы подумали, что мое... то, что я видел и рассказал вам, это знак? Или...

– Может быть и так, – Харфанг, выдвинув учительский стул, уселся и вытянул ноги к камину.

У меня аж челюсть отвисла.

– За кого вы меня принимаете?

Я рассказал директору о том, что видел ночью, с одной лишь целью – чтоб мне поверили, мол, не специально я пришел на то капище снова! Чтоб меня банально не уволили. А старый черт взял и уверовал, перепугался и школу на две недели закрыл после моих откровений. То есть, поняли, да? Когда первый этаж ученикам по самые брови затопило – это ничего страшного, когда учитель трансфигурации несколько дней в ледяном море на картонке дрефовал – это хер бы с ним, учимся дальше, а когда Поттеру че-то приснилось, это все, закрываем школу, вешаем сигнализацию, запираем коз и сидим тихо, не гневим судьбу.

А что самое смешное – Харфанг был серьезен.

– Саво думает, – уклончиво протянул он. – Что ты из этих...

И возвел глаза вверх.

– А, ну это да, – кивнул я проницательности дядьки-конюха. – Не то чтоб я это афишировал. Но говорят, по мне видно.

– Из провидцев, дурень.

– А-а... Че?

Еще вещи не разобрал по приезду, а уже такой градус офигевания от жизни поймал, что хоть ищи скрытую камеру в старом волшебном замке. Вдруг это шутка какая.

– Предсказателей, прорицателей, ведунов... кто как называет, – пояснил Харфанг.

– Вы сейчас шутите?

Чтоб вы понимали о моей экстрасенсорике, я даже в беспроигрышной лотерейке вместо телефона, компьютера и путевки на Багамы выигрываю обычно пакет.

Я пытался понять, а что вообще директор, как ему это бредовое подозрение старого конюха.

– Что сказать, – Харфанг пожал плечами, на которых тяжелела его косматая шуба. – Отрицать существование таких людей нельзя. И нелюдей тоже. Кентавры, говорят, хорошие предсказатели... Опять же, вельва Фригг – ее предсказания нельзя толковать дословно, но общую суть дел она всегда предрекает в самую точку.

А-а-а, вельва Фригг! Это та гадалка, которая профориентацию в Дурмстранге периодически проводит. Приходит, жути наводит, руками водит, давит из себя предзнаменование, а мой Кабанчик бедный потом три года усирается, решив, что он теперь обязан стать мракоборцем!

Не то чтоб я не верил в дар ясновидения у каких-то людей, но знал статистику: на один истинный дар – пятьдесят шарлатанов. Нет, гадания на таро на мужиков – это святое, но если говорить обо всем этом с тем серьезным лицом, с которым говорил директор Харфанг, можно было всерьез подумать, что происходит какая-то шутка, в которую меня никто не посвятил.

– И вы серьезно верите в то, что я такое умею?

– Так думает Саво. А я не знаю, как иначе объяснить, откуда ты можешь знать вещи, которых знать не должен. Откуда ты узнал, что случилось в ночь на первое ноября пятьдесят лет назад? – темные глаза Харфанга блеснули недобрым огоньком. – Да так ярко, подробно... Про лаз на кухне, висельников и цепи, пленника на капище? А?

– Я же говорил вам, что не знаю, просто...

– Увидел?

– Не знаю! – Я начал злиться от бессилия доказать то, что не мог объяснить, притом что люди поверили во что-то другое. – Это из-за капища. Оно не дает мне спать нормально с моего первого здесь месяца. Постоянно какая-то херня происходит. Этот гребанный каменный круг сводит меня с ума и изводит этот остров. Все, что случилось этой осенью в лесу, с этим пророком – это действительно знак, но не того, что Поттер может вести факультатив по ясновидению, а того, что капище было уничтожено, но бог под ним – нет. Он может проснуться снова, и разнести к хренам эту школу, выстроенную на его святилище.

Я плюхнул свой толстый блокнот на стол и упер в него ладонь.

– Это происходит не только здесь. Поэтому я пытаюсь найти эту связь, понять, что это такое, с чего и кем началось. Потому что мы сейчас все, не только вы, я, Сигрид, но и люди далеко за пределами этого острова, пытаются защититься от силы, которую не знают и понимают. Мы думали, что уничтожили все, когда сломали капище. И че мы, правы оказались? И че мы, знаем, что делать теперь?

Сглотнув ком в пересохшем горле, я выдохнул:

– Вы знаете, что я прав, и вас это пугает. Но я лез в секреты Дурмстранга, я пытаюсь не сойти здесь с ума и нормально работать. Вы знаете про колесо года. И представьте теперь: восемь раз на восемь праздников распускать всю школу в течение года. Что это за учеба? Ни одной проверки не выдержит такое решение, и нас разгонят быстрее, чем мы соизволим разобраться, как успокоить капище. Я не пытаюсь раздразнить капище, я не пытаюсь даже понять, почему оно меня мучает. Все, чего я хочу, это понять, что надо сделать, чтоб оно перестало мешать мне нормально и по-человечески работать сраным учителем страной истории магии!

Неужели это действительно надо объяснять? Что у меня нет ни цели прикоснуться к доселе невиданной истиной, ни азарта поиграть с богом в догонялки, ни наглости загадать любое желание. Все, чего я хочу, все, что пытаюсь делать на этом острове – это свою чертову низкооплачиваемую работу, мою первую и единственную нормальную, постоянную и уважаемую работу учителя, и впервые мне мешает что-то делать не оправдание, а какая-то неизведанная лесная поебень. И если понадобиться раскопать то капище до ядра земли чайной ложечкой, я это сделаю, вытащу подземного бога за рога, и так, что он меня с любого языка поймет и не перебьет, спрошу: «ЧЕ ТЕБЕ БЛЯДЬ НАДО, С-СУКА?!»

Моя душа орала. Вы представляете, как меня вся эта история вывела? Нет, вы не представляете! Этот остров раз пятнадцать чуть меня не убил. Он мучил меня то бессонницами, то кошмарами, то красными колпаками, а то пробуждениями на рассвете в сугробе на опушке леса. Он довел меня сначала до подозрений на шизофрению, потом до шизофрении и гребанного «Прозака», и вот по его милости я осенью уже побывал в психушке, потому что с первого своего дня я попал в немилость древнему языческому капищу. Вы скажете «Ал, меняй работу, беги», и я бы так и сделал, но проблема в том, что я люблю эту гребанную работу с этими чертовыми детьми, и я поборюсь за право ее работать, даже если побороться придется против колеса года, богов и всего мироздания, вы поняли меня или нет?

Перенервничал. Но не успел закурить и перевести дыхание, чтоб не всечь директору промеж чакр за всякие глупости, как прислушался к повисшей тишине. Сквозь треск факелов и скрип ставней, завывание метели и шум моря, услышал скрип шагов по снегу.

– Кто-то прибыл.

И не смог удержаться, чтоб не скорчить просвещение на лице, прищуриться и сделать произнести в задумчивой уверенности:

– Звезды говорят, что это Ласло.

Харфанг фыркнул.

– Шучу, – фыркнул я в ответ. – Винищем завоняло.

– Потом поговорим, – бросил Харфанг.

И, опершись на посох, направился обратно в учительскую, встречать потихоньку прибывающих друг за дружкой учителей.

– Только, Поттер. – Директор обернулся у двери. – О своих... способностях и том, что мы здесь обсудили, помалкивай.

Я закивал в знак того, что на меня можно положиться.

– Что за карта в руке? – вкрадчивым тоном экзаменатора спросила травница Сусана, сжимая карту мастью к себе, а безликой узорчатой рубашкой ко мне.

Я не выдавал секреты, и вообще я вам не сплетница какая-нибудь, просто так совпало, что вечером мы с Сусаной решили провести немедленный тест-драйв моих экстрасенсорных способностей. Прищурившись, я честно попытался глянуть сквозь карту, но ничего не получилось. Потом пучил глаза, чтоб узреть истину за карточной рубашкой. Потом попытался считать информацию с самой цыганки, но, очевидно, еще не достиг такого уровня ясновидения.

– Почувствуй потоки информации от карты, – наставляла цыганка. – Чувствуешь тепло, как нитками тянется?

– Че-то есть, да.

Если бы в маленькой, устланной коврами вдоль и поперек комнате травницы Сусаны вдруг немыслимым чудом появились мой отец, мой тесть Диего и мой мистер Роквелл, то в первый и последний раз на их совершенно разных лицах при виде того, как я открывал в себе гадалку, застыло бы совершенно одинаковое выражение. Выражение недоумения, смирения и надежды, что, может быть, еще не поздно меня куда-нибудь сдать.

– Дама бубновая, – заключил я, откинувшись на устланную изысканным панно из ковра, теплую стену.

– Это таро.

– А в таро нет бубновой дамы?

Сусана покачала головой. Я пригорюнился.

– Ладно, показывай, что я там вытянул.

Сусана повернула ко мне карту.

– Верховная жрица.

– Но она же значит женщину?

– Совсем нет.

– Но на картинке-то женщина.

– Да.

– А бубновая дама – женщина?

Сусана кивнула. Я задумался.

– То есть, все-таки есть во мне что-то экстрасенсорное?

– Это сто процентов.

Эксперт сделала свое заключение, вернув карту в потрепанную колоду. А я, преисполнившись глубинной мудростью из недр своего подсознания, от напряжения закурил.

Вот живешь, живешь, и, херак, дар открылся. Что делать – непонятно, но очень интересно. Чиркнула о коробок длинная спичка, и Сусана сжала в зубах трубку.

– Первое, что надо выучить, – произнес я задумчиво. – Это как использовать дар во благо.

– Не-не, – выдохнув кольцо дыма, возразила травница. В ее ушах покачнулись большие, похожие на подковы серьги из дутого золота. – Первое, что надо выучить, это приворот.

Я знал, к кому обратиться за советом. С такой-то наставницей неделя-две, и записываемся на расклады, девочки, разложу все, как по полочкам. Мы засиделись в комнате Сусаны до поздней ночи, всех обсудить не успели, но время провели очень плодотворно. А потому неудивительно, что к следующему утру я в совершенстве освоил хиромантию.

– ... и дорога дальняя, – уверенно заявил я, похлопав библиотекаря Серджу по раскрытой ладони.

Мне нужна была практика, и я приступил к ней за завтраком. Немного отвлекало фырканье и цоканье языком Сигрид, которая была неисправимым приземленным скептиком. А в тот момент, когда по складкам на мизинце я начал считать, сколько библиотекарю судьбою было уготовлено детей, в обедний зал вошел директор Харфанг. Выражение его исхудалого лица было сложно передать словами.

– Поттер, ты сам по себе дурное предзнаменование, – проскрипел директор, сев за длинный стол. – Причем на голову дурное.

Я поджал губы и, оскорбленный скепсисом со всех сторон, принялся за остывшую кашу.

Ученики прибывали сегодня вечером, и работы к началу этого странного семестра, начавшегося в ноябре, было достаточно. Замок нужно было хорошенько прогреть и прибрать, проверить защиту и его больное место – трубы. Вдобавок озадачил учитель практической магии Ласло, заявив, что башни так-то стоят крепко, а вот мосты-переходы – хлипковаты. Вдобавок, ожидало самое нервное и сложное, а именно – составить расписание уроков и разделить немногочисленных учителей так, чтоб ни один из десяти курсов не сидел без дела. Но несмотря на то, что заняться было чем, Харфанг увел меня в класс трансфигурации, чтоб без свидетелей продолжить вчерашний разговор.

– Такие круги, то есть, не прям точно такие же, но похожие, находятся по всему миру, и какой-то одной культурой не связаны. Капище у нас. Знаменитый Стоунхендж, который считается древним календарем, солнечные часы в Салеме, в Штатах. А это, – я повернул к Харфангу обложку затасканной «Истории Хогвартса». – Руины, которые испокон веков торчат на территории Хогвартса, на полянке. Я семь лет, пока учился, ходил мимо них туда и обратно, и ни разу не задавался вопросом, что это такое. После того, как я увидел капище... просто взгляните. Представьте, что эти камни – часть дуги. Добавить симметрично такие же – будет уже полукруг. Я уверен, что это точно такое же святилище, и уверен, что под ним что-то есть, но спящее и совсем незлое.

Настал мой звездный час. Оказалось, это помешательство, невольно сделавшее меня домашним экспертом в области мистификации вокруг мегалитов и смысла их возведения, помогло собрать довольно много информации. Мой блокнот, тот, что остался с первого в моей жизни съезда конфедерации, был толстым от закладок, рисунков, распечаток и газетных вырезок, а исписан был почти до последних страниц заметками. Повернув к Харфангу потрепанную «Историю Хогвартса» и блокнот с рисунками схемы солнечных часов Салема, а также распечатанные картинки похожих каменных кругов в Армении и полуразваленного, будто снесенного, в боливийских джунглях (один из самых сложных поисков мастера поисковых запросов в интернете, но я не уточнил Харфангу, как и на каком форуме отыскал этот похожий на истину снимок).

Харфанг хмурился, разглядывая изображения.

– Плюс еще один в Штатах на территории индейской резервации. И это малая часть того, что я нашел. Что общее, кроме формы круга...

– По ходу, ничего, – протянул Харфанг. – Что викканской культуре делать в... Боливии?

Я мотнул головой.

– Не знаю. Но что действительно общее, так это то, что эти святилища были возведены в разное время, разными культурами, но на местах... я хер его знает, как назвать, «места силы» звучит тупо, но посудите сами.

Откинувшись на спинку очень неудобного стула, призванного искалечить детскую осанку, я принялся загибать пальцы:

– Сначала появилось капище, а после, рядом с ним – Дурмстранг. Сначала появился каменный круг, а потом вокруг него выстроили Хогвартс. То же самое в Салеме – Салемский университет считается средоточием магии, и на его территории находится такое же святилище, но замаскированное под солнечные часы. Резервация... не знаю, не скажу, но логика же есть? Ну то есть, почему Хогвартс построили именно там, где построили? Виды красивые? Или какого черта Дурмстранг выстроили здесь? Честно говоря, такое себе место для школы.

Лютый холод, скалистый остров, непроходимый лес, голодные хищники вокруг, ветра такие, что с ног сбивают, ледяное море вокруг и бездонные ущелья – и это только то, как может здесь убить сама природа, без оглядки на древнее капище в лесу.

– Если бы мне дали карт-бланш и дали возможность творить вообще что угодно, – протянул я. – Я бы проверил окрестности Кастелобрушу, бразильской школы магии. Я немало о ней узнал из книг и наслушался на съездах конфедерации, и там мутнейшая с этой школой история. Сначала там был пожар, потом еще один, потом пятьдесят лет школа стояла в руинах, и только туда запустили учеников – нашествие злых духов не дает никому жизни. Чертовщина. Кто знает, может с каким богом джунгли не поделили.

Харфанг, кажется, прослушал, задумчиво читая привезенную мной из дома газету о том, что случилось в ночь на первое ноября в Салемском университете. Я терпеливо ждал, прежде чем сказать:

– Солнечные часы. В ту ночь, на Самайн, кто-то хотел поднять что-то из-под них. Ничего не напоминает?

Отложив газету, Харфанг ответил лишь тяжелым вздохом.

– Культуры разные, страны разные, пантеон богов – радикально разный, а колесо года и викканство... вы правильно сказали, нечему викканству делать в Бразилии. Но я кое-чего нарыл совсем недавно, – сообщил я. – В центре викка – поклонение Триединой богине. Этому едва ли не верховному божеству, в языческие времена поклонялись без малого все народы Европы. От кельтов и до собратьев нашего Красного Щита. Хотя, что я вам рассказываю, вы до министерских рейдов преподавали ритуальную магию, а еще раньше, когда препода подкосило проклятье гнилой кожи, а министерство разрешало – два года вели мифологию. Я еще в том году нашел старый классный журнал шестого курса за двадцать четвертый год, и его страницы, посвященные дисциплине «Мифология», заполнены вашей рукой.

– Поттер, вот ты не ту профессию выбрал, совсем не ту.

– Я знаю. Вообще я хочу быть приглашенным экспертом на ток-шоу...

Харфанг снова вздохнул. И оглядел мой блокнот.

– Скажи на милость, как ты это все разузнал?

– Элементарно, Тодор, я на сплю неделю. Так что? Я прав?

Я сверлил директора пытливым взглядом. Директор с выводами не спешил.

– Триединая богиня – действительно очень почитаемое многими народами божество.

– И в практически каждой культуре имеет свои ипостаси. Например есть Триединая богиня – чисто тема друидов и викка. Точно такой же образ идола есть в мифах Древней Греции...

– Артемида–Селена–Геката, да. Олицетворение лунного цикла и трех ликов женщины.

Я закивал.

– И такой же образ существует в индуизме. Тридеви – дословно значит «три богини». Разные культуры, а образ идола в них повторяется. Думаю, если нырнуть и хорошо изучить всякие тонкости тольтеков, ацтеков, да кого угодно, можно найти своего идола, аналогичного Триединой богине. Я думаю, что все эти каменные круги и заключенных под ними богов объединяет верховная фигура пантеона – Триединая богиня. Или даже не сама богиня, а вера в нее тех, кто в разные времена и в разных местах возводил эти каменные круги.

Харфанг поднял ладонь, призывая меня унять пыл и перестать плеваться теориями.

– Как это все, – его пальцы с длинными желтоватыми ногтями очертили некий силуэт. – Поможет усыпить капище?

А зачем это вообще спрашивать, когда я в своем помешательстве совершенно потерял начальную точку всей этой истории?

– Не знаю, – признался я. – Но узнать больше – это всяко лучше, чем сидеть и ждать: а вдруг оно само успокоится, а может не успокоится. Что если поняв суть, поймем и результат? Поймем, че не так этому богу, че ему опять надо? Короче.

Тут уж я отмахнулся, в принципе не понимая, зачем торговаться о том, что можно сделать, чтоб потом причитать хором о том, что сделать уже ничего нельзя? Да, прям издалека начал, да, невозможно, но так оно и будет невозможным, пока не начать его делать.

– По-любому должен остаться исторический след. Те, кто когда-то строили капище, наверняка же как-то это все документировали, для потомков инструкции оставляли. Дурмстранг закрыт, вряд ли с острова могли источники этой информации куда-то деться. Может, в библиотеке что-то осталось из того, что я не прочитал?

– Проще уж сказать, что в библиотеке осталось, – угрюмо буркнул Харфанг. – Министерство полки подчистило беспощадно.

Его лицо скривилось в неприкрытом призрении.

– В мои времена, когда я сам учился, библиотека весь первый этаж занимала. Представляешь себе?

Я присвистнул.

– А то, чем Серджу заведует... жалкая кладовка. Сколько бесценных книг было разворовано, продано, уничтожено теми ублюдками, что сделали из замка свою пыточную. А все, что осталось после, растащилось чертовой конфедерацией, которая всегда делала вид, что озабочена, но никогда даже пальцем о палец не ударила, чтобы действительно помочь.

В болезненных глазах директора вспыхнул недобрый огонь – тот самый взгляд, которым славились темные маги. Такой тем достаточно прищурить и скосить на жертву, а там уж лотерея, какой сглаз обрушится на голову рискнувшего перейти дорогу.

– А остатки, – проговорил Харфанг. – То, что осталось после всего, из года в год штудируют министерские комиссии. У Дурмстранга теперь лишь жалкая горсточка учебников и энциклопедий, и я не думаю, что у Серджу на хранении осталось что-то о тайне происхождения капища.

– А если не из запрещенки? – не сдавался я. – В Дурмстранге же раньше был такой предмет «мифология». У вас же остались учебники, пособия?

– Черт с два, конфисковали.

Ну ладно темные искусства не в почете, ну ладно магия крови запрещена, ладно ритуальная магия Харфанга – дичь лютейшая, но мифология-то чем министерствам не угодила?

– Навязывание диких верований и религиозного просвещения, – каркающим тоном, явно пародирующим голос какой-нибудь противной тетки из комиссии, пояснил Харфанг. – В Содружестве с этим строго, нельзя. Чего ж ты думаешь, мы твоего буйного католика на кухне закрывали, когда проверки случались?

– Потому что он вампир?

– Ну да, и это тоже, – Харфанг закатил глаза.

И это бред дичайший, и это гнусно, то, что сделала с Дурмстрангом политика международной конфедерации, желающей сделать правильно, но проморгавшей тот момент, когда группка чистокровных фанатиков во главе с безносым диктатором устроили, дважды, кровавые чистки якобы неугодных. Комиссии забрали опасные книги, сократили учителей, урезали учебные часы и покромсали школьную программу, но ни одно министерство, ни один умник на съезде конфедерации не сделал ни черта с этим капищем, которое пятьдесят лет коптило над островом воздух. И закоптило настолько, что по всему Северному Содружеству ломались от напряжения вредноскопы. И что же, конфедерация, ты ожидала, что эта история закончится хорошо, а Дурмстранг во всем этом будет процветать и хранить былое величие? Только не благодаря тебе.

Пятьдесят лет директор Харфанг воевал за свою школу и защищал жалкие горсточки того, что от нее осталось. Пятьдесят лет, вдумайтесь, этот неугодный темный маг и просто противный мужик бухтел, ходил, терпел и прогибался, где нужно, но пытался сохранить эту школу, этот остров. И вряд ли из своих алчных карьерных соображений – какая карьера, какие ожидания, это Дурмстранг, который всем банкам Европы должен денег!

Институт Дурмстранг стал в моей истории не просто локацией с живописной природой, которую терзал лютый северный климат. Он стал местом, которое раз за разом учило того, кого, казалось, уже просто нечему учить в этой жизни, потому что он настолько эту жизнь прощупал и повидал, что вряд ли что-то новое для себя подчерпнет. Именно в этом месте моя утопично-простецкая мысль о том, что почему это столько в мире необученных волшебников, особенно в Латинской Америке, а ну как открыть там школу, собрать детей и погнали, столкнулась с жестоким пониманием того, как это было невозможно. Узнав Дурмстранг, узнав Харфанга, я понял, что никогда в жизни, не в этой реальности, я открою школу магии. Меня не хватит и на сотую часть того пути, который прошел директор Харфанг ради того, чтоб его школа продолжала существовать. И хоть я давно уже перестал об этом думать, о том, как все на самом-то деле очевидно и просто, я понял, спустя пятнадцать лет после глупой мысли – никогда, ни за что.

Выдам концовку... или не концовку, не знаю, но после того, как основные события, описанные здесь, закончатся, я не то чтоб пытался восстановить мирскую справедливость. Скорее пытался добиться ее там, где этой справедливости чертовски не хватало. Моя книга, эта книга, стала первым упоминанием Тодора Харфанга в истории магии – великого темного волшебника, который ни на миг не оставил дело, в которое верил вопреки всему. Я стал первым историком магии, который пошел вразрез с общепринятым мнением и признал темного мага хорошим человеком. Я долго оббивал пороги и ругался, сидел на заседаниях, и ругался там, но добился того, что директор Тодор Харфанг стал первым темным магом в новейшей истории, который получил свой вот уж действительно заслуженный Орден Мерлина первой степени. Пусть и посмертно.

Но пока Харфанг был еще жив и, не очень здоров, но очень бодр, я следил за выражением его лица. И, дождавшись, пока его гневная тирада закончится, подпер щеку рукой и полюбопытствовал:

– И прям все с концами конфисковали?

Харфанг махнул рукой.

– То, что у Серджу под замком осталось, это крупицы. Остальное – подчистую вынесли. Что уничтожили, что распродали, что в музеях пылится.

– А вы прям ничего и не припрятали?

Я скосил взгляд.

– Да ладно, – и подмигнул. – Не поверю, что покорно пустили комиссию в библиотеку и разрешили сметать с полок все, что плохо лежит. Самое ценное небось припрятали, а?

Чтоб вы понимали, старый черт с конфискованной давным-давно Книги Сойга успел копию снять.

Честное лицо директора Харфанга лишь стало подтверждением моей теории.

– Ну серьезно, – вразумил я. – Вы же как-то в свои семнадцать про то капище узнали, про ритуал тоже. Неужели не припрятали книжку-то?

– Поттер, – мягко (если это можно назвать «мягко») процедил Харфанг. – Если бы в «книжке», было написано, как успокоить бога под капищем, уж поверь, я бы на заезжих умников время не тратил.

– Так, вы здесь кто такой вообще? – возмутился я.

– Директор.

– Не экстрасенс, нет?

– Слава Богу, миновало.

– А я – экстрасенс, провидец и добрая колдунья в третьем поколении. Если вы меня слушаете, значит верите, а значит, подъем, ваше директорство, идем за конфискатом, у меня прозрение пошло, прям щас идет, щас уйдет, пока мы сидим.

Потому что если тебя уж считают психом – это не приговор. Это зеленый свет творить вообще любую херню и иметь уже заготовленное другими на то объяснение.

– Поттер, я в эту ересь не верю.

– А Саво верит, – напомнил я. – А ну я щас к нему в сторожку пойду и скажу, что вы в мой дар не верите, и потому на шансы успокоить капище плюете с высокой башни. Саво вас за это не похвалит, он дядька злой, но идейный, ему это капище под окнами уже осточертело. А особенно после того, что с Радой случилось. И Саво пятьдесят лет назад в Самайн тоже на том капище был, я видел.

Харфанг вскинул брови. А я посерьезнел. Вспоминать видение не пришлось долго, так ярко в памяти оно отпечаталось.

– У него вся рожа опухшей была и глаз заплыл. Он охранял того Пожирателя смерти.

Не знаю, верил ли Харфанг в мой дар провидения, но в то, что я аферист – это доказательств не требовало. Посомневавшись, ведь чужакам здесь, все время забываю, не доверяли, директор Харфанг поднялся на ноги.

– Только сейчас идти надо, пока дети не прибыли на остров.

– Да не вопрос. Куда идти-то?

– Сначала – на кухню, – сказал Харфанг. И вытянул из кармана шубы часы на цепочке. – Полдень почти. Магда печь топила, уже напекла чего наверняка. Попроси у нее сладкого и меда банку. И жди меня за воротами.

Не очень поняв, зачем, я спорить не стал и направился на кухню в подземелье, из которой аж с первого этажа тянуло запахами ужина.

И пока повариха недовольно пыхтела, рубя огромным ножом куски мяса, я натаскал из печи еще горячих булок, каждая из которых была похожих на сплетенную в круг косу, блестящую и липкую от меда на румяной корке, выпросил варенья и направился с этим сладким грузом за ворота, как было велено.

Харфанга пришлось подождать, и те три минуты, что я ждал, топтавшись в сугробе, показались на морозе вечностью. Директор Дурмстранга, укутанный в косматую длинную шубу, шагал, отшвыривая посохом куски замерзшего снега с пути. С собой у Харфанга был сверток, из которого явственно виднелось горлышко заткнутой пробкой бутылки.

Я не поинтересовался, куда это мы идем, с вином и сладкой выпечкой, потому что чувствовал, что Харфанг болтать на холоде не собирался. Мы отправились в лес, и когда запорошенная толстым слоем снега тропка вела нас к капищу, я спохватился.

– Куда мы идем?

Харфанг лишь указал посохом вперед.

– Идем.

Ну мы и шагали. И идти было бы легче если бы лес, казалось, не утопал в снегу. Было холодно, но безветренно, и я не жаловался. Просто шагал рядом и поглядывал по сторонам. Далеко за деревьями показалась полянка, на которой виднелась приземистая сторожка Саво. А впереди показались зловещие истуканы капища, и сердце мое замерло. Но мы прошли мимо, и на каменный круг директор Харфанг даже не обернулся.

Мы шли еще недолго, пока не добрались до большого озера, скованного льдом. Это озеро я знал. В конце весны и в июне, когда погода вспоминала, что надо бы как-то больше не тянуть с оттепелью, здесь собирались студенты, чтоб рыбачить, плавать и просто нежиться на зеленой траве у кристально-чистой воды. Зимой это озеро напоминало каток, и, действительно, смельчаки, не боявшиеся холодов, порой действительно рассекали по льду на коньках, а некоторые, особо экстремальные, в числе которых был нынещний профессор защиты от темных сил, Ингар, бурили во льду лунку и ныряли прямо в холодную воду, с целью... не знаю, прикольно им было, наверное.

Мы поднялись на пирс. Харфанг стукнул посохом по старым доскам, и толстый лед на водной глади задымился и принялся таять на глазах. Показалась вода – темная и очень малоприятная, ни руку, ни ногу совать в нее не хотелось. И мы, у холодного озера, просто молча застыли, прежде, чем Харфанг пристукнул посохом еще раз, и по водной глади пробежала мелкая рябь.

И вдруг из воды показалась голова. Это вынырнула очень, очень бледная женщина, похожая на утопленницу. Она была бледнее даже капитана мракоборцев МАКУСА – кожа женщины из озера была очень синюшной и тонкой, будто полупрозрачной, так под ней были видны сеточки сосудов и синие вены. Мне пришлось шагнуть ближе к берегу, чтоб присмотреться, принюхаться и заключить – то, что вынырнуло нам навстречу, человеком не было. А голова тем временем снова скрылась под водой, но не успел я моргнуть, как вдруг она вынырнула так близко, что я отшатнулся, разглядев ее лучше.

Это была молодая женщина, вернее, карикатура на нее. Лицо маленькое, острое, глаза – огромные, приоткрытый рот – маленький, на щеках – ни намека на морозный румянец, а между тонкими пальцами, суетливо заправившими длинные мокрые волосы за аккуратные ушки, я заметил тонкие перепонки.

– Так-так-так, – вдруг проговорила женщина, подобравшись ближе к берегу и не сводя с меня заинтересованного взгляда. – А кто это новое хорошенькое личико?

Мне, в принципе, никогда не нужно было особых ухищрений, чтоб смутиться и потечь от комплиментов даже самых очевидно подозрительных личностей.

– Историк магии здесь. – И бесхитростно вытянул руку, чтоб пожать дружелюбно протянутую ко мне ладонь.

Тонкие пальчики так крепко сжали мою руку и дернули вперед с невиданной для тоненькой ручки силы. Я едва устоял на ногах и не рухнул в ледяную воду, таким сильным оказался рывок. В долгу не оставшись и перехватив тонкое запястье, я что есть сил дернул в ответ на себя. Послышался вскрик и громкий плеск воды, и из озера на пирс рывком вытянулось существо, которое было женщиной с головы до пояса, а ниже имело живой и беспокойно хлопающий по деревянным доскам скелет рыбьего хвоста.

Цок-цок-цок. Бились тонкие рыбьи косточки о пирс. Я оскалился на русалку, русалка тихо зашипела в ответ. На ее худой спине тяжелел гребень плавников. Чем дольше я присматривался, тем больше пугался того, что это вообще было такое, со скелетообразным хвостом и горящими желтыми глазами, и выпустил холодную склизкую руку. Оттолкнувшись и съехав обратно в озеро, русалка нырнула и ударила по воде вмиг преобразившимся хвостом, покрытым бледно-голубыми сияющими чешуйками. Вода окатила меня с ног до головы, а Харфанг, успев закрыться щитовыми чарами, и глазом не моргнул, когда громко и торжественно произнес:

– Здравствуйте, дорогие женщины.

Из темной воды озера, как поплавки, торчали головы с налипшими на лица мокрыми волосами. Я знал, что в озере обитали русалки, но знал, что и всплывали на поверхность они не чаще раза в год. Но все равно завис на миг, оглядывая эти подплывающие и окружающие пирс бледные лица. А если присмотреться хорошо, то в темной воде можно было увидеть их лениво двигавшиеся длинные хвосты.

– Как здесь дела? Порядок? – поинтересовался Харфанг.

– Был бы порядок, – пожаловалась та, что едва не сбросила меня в воду, сложив руки на пирсе. – Если б из леса не тянуло смертью.

– Ну что ж поделать. Угощайтесь, дорогие, подслащу вам это тяжелое время.

И не успел я спохватиться и понять, что булками из кухни мы будем подкармливать русалок, как Харфанг протянул бутыль вина.

Боже, что началось. Дурмстранг – место, где живут еще и бухающие, как черти, русалки! Чисто праздник в бухгалтерии, девичник первой леди МАКУСА, отвечаю. Озерные девы повсплывали, засуетились у пирса, затолкались и, едва не подравшись, присосались к бутыли одна за другой, жадно глотая вино. Скосив недоумевающий взгляд на Харфанга, я ожидал пояснений, что это началось такое, но тот лишь ткнул меня посохом в ногу, и указал кивком на корзину в руках. Спохватившись и поняв, что булками и медом предназначалось подкармливать русалок, я присел на корточки и, поставив корзинку на пирс, стянул с нее тряпицу.

Русалки напились, наелись и готовы были внимать. Они с любопытством поглядывали на меня, пока Харфанг не пояснил им, кого привел знакомиться с озерным народом.

– Это же тот самый! – заахали русалки, окружив пирс.

Меня здесь уже знали. Ну еще бы, но не успел я тщеславно помахать дамам ладошкой, как одна из русалок, прижав ладони к щекам, добавила:

– Это его сын бегал по лесу голым...

Я сжал губы.

Матиас покинул Дурмстранг, но слава о нем ходит по этим краям вечно.

– ... а потом и купался...

– Нет, это чей-то другой мальчик, – проговорил я.

Русалки, пунцовея, захихикали.

– Красивый такой, – мечтательно протянула одна из них, опустив голову на сложенные у края пирса руки. – Даже топить жалко было...

Просто интересно, когда Матиас, в перерывах между капищной бесовщиной и совращением лесной нечисти успевал учиться?

Хиханьки-хаханьки русалок напоминали перезвон колокольчиков. Утихли озерные девы нехотя, когда Харфанг напомнил о себе, кашлянув в кулак.

– А как там сундук мой, что вам, красавицы, оставил? Целый еще?

Русалки повернулись, плеснув хвостами в холодной воде.

– А как же, – хмыкнула самодовольно та, длинные мокрые волосы которой походили на налипшую к голове белесую паутину.

– Ну так несите.

Озерные девы скрылись под водой, и на несколько минут воцарилась звенящая тишина. Тихо плескалась водная гладь, омывая заледенелый берег. Где-то щебетала птица – какая-то очень выносливая птица, не боявшаяся ни холода, ни мелькнувшей в зарослях лисицы.

– Вы отдали самую жесткую запрещенку на хранение русалкам? – Я вдруг спохватился, переварив информацию.

Харфанг, постукивая пальцами по волшебному посоху, кивнул.

– Но почему?

– Чтоб посмотреть, как ее со дна русалочьих владений министерство будет доставать, – фыркнул он злорадно. – Кого сразу не потопят, так разденут и через лес голыми погонят.

– Ну и выбегут чинуши голым. Смешно конечно, но так-то не очень. Вернутся, и обозленными, и точно будут знать, что вы в озере что-то прячете.

– Не вернутся, и не выбегут, – отрезал Харфанг. – Лес не выпустит.

И даже не дрогнул, когда я дернулся и обернулся на ужасающий звук, похожий на смесь гулкого стон и протяжного воя от боли.

– Че это? Че это было? – Я аж попятился к краю пирса.

– Гагара, птичка такая на утку похожая.

– Это место однажды точно доведет меня до дурдома. Снова, – буркнул я, сжав зубами сигарету.

Ждали мы еще недолго. Не успел я докурить и придумать, куда девать окурок, чтоб лес не обиделся и выпустил меня из своей чащи, как вода забурлила. Тонкие женские руки тяжело вытянули большой сундук, покрытый илом и налипшими водорослями. Сундук грюкнул о пирс, и русалка, снова обхватив его, придвинула ближе. И, попрощавшись, снова исчезла под водой, вслед за своими сестрами, а озеро снова медленно и крепко затянуло льдом.

– Что стоишь, – буркнул Харфанг, пристукнув по сундуку посохом. – Хватай, неси.

Наклонившись и обхватив сундук, который так и норовил выскользнуть, я попытался его рывком поднять, но в глазах потемнело от того, как сильно хрустнуло что-то в пояснице. Сундук, небольшой с виду, оказался неподъемным.

Первое, что я увидел, когда Харфанг открыл сундук в нагретом классе трансфигурации, была жесткая наощупь и жалящая пальцы от самого легкого прикосновения шкура мантикоры. Ужасающее зрелище, скажу я вам. Будто сшитая из лоскутов шкуры льва, косматой грязно-рыжей гривы, человеческого скальпа на высушенном куске кожи лица, и, в довершении картины, с длинным сухим хвостом, на конце которого тяжелело большое жало. Зрелище омерзительное, особенно когда крышка сундука открылась, и это было первым, что я увидел – оно было устлано поверх всего. Стоило лишь легонько дотронутся, как руку обожгло, а кончики пальцев мгновенно покраснели и окрасились крохотными алыми капельками, будто уколотые десятком тонких иголочек.

За ценами на рынке я не следил с тех самых пор, как «Горбин и Бэркес» был сожжен моими недоброжелателями, но по старой памяти прикинул, что эта шкура могла стоить дорого. Очень дорого.

– Руками не трогай, – запоздало произнес директор Харфанг, подцепив шкуру мантикоры посохом и откинув на одну из парт.

Содержимое сундука, хранившегося под водой не один десяток лет, плохо пахло, обветшало, но сохранилось. Внутри было сухо, а сам сундук оказался в разы больше, чем на первый взгляд. Расчистив его до самого дна, я увидел что-то, очень похожее на крышку люка. А значит, вполне возможно, сундук был гораздо больше, чем казался.

Чего только не спрятал Харфанг от министерских рейдов! В сундуке отыскалось и оружие, гремящее друг о дружку, свертки с диковинными, но не очень законными ингредиентами для зелий, и сами зелья, к которым Харфанг начал принюхиваться (я не зельевар, конечно, но что-то подсказывало, что зелья давно просрочились). Нашлась парочка облепленных склизкими чешуйками яиц василиска, гигантский драконий череп, какие-то тряпки, волшебные посохи, целая связка, а огромная бутыль, полная густой светло-серебристой жидкости явно оказалась сосудом с кровью единорога...

– М-да, – протянул Харфанг. – Это я не подумал.

... которая испытанием времени не пережила, превратившись в мутный осадок и светлый конденсат на самом верху.

И, наконец, книги. Я мог лишь представлять себе прежние размеры дурмстрангской библиотеки, но на секунду задумался, почему Харфанг спас от конфискации и уничтожения такую малость. Книг в сундуке оказалось действительно немного – на пару рядов небольшой полочки. Больше нашлось свитков и чьих-то личных дневников, написанных незнакомым мне языком на старых пергаментных листах, сшитых толстой нитью. Должно быть Харфанг спас самое ценное, по крайней мере то, что посчитал самым ценным, безропотно отдав министерству все остальное, чтоб не вызывать подозрения, куда вдруг из библиотеки исчезла целая секция.

– Не трогай ничего! – воскликнул я, спешно одернув маленькие пальчики, так и тянувшиеся к шкуре мантикоры. – Сядь тихонько и сиди...

Харфанг аж вздрогнул от неожиданности и повернул голову туда, куда глядел я. Тут уж и я спохватился, пропустив тот момент, когда в класс трансфигурации, кажется, вошли двое, а оказались в итоге – двое и девочка, честно моргнувшая черными глазами в знак того, что она не трогала мантикору, оно само.

– Да не трогаю, – проговорил Харфанг и опустился на стул. – Все, сел, сижу...

– Да не вы...

Ну что ты будешь делать с этой девчонкой.

«Пить свой «Прозак» и периодически спать, Ал», – подсказал разум.

Девочка подошла к столу и, вцепившись в его край ручками, с любопытством заглянула в сундук.

А я вдруг задумался, и уже не впервые, что ее имя, звучавшее вдруг из ниоткуда, и ее появление, внезапное и незваное, призвано не пугать, а подать знак. Я глянул в сундук.

«Что если я на правильном пути?» – пронеслось в голове. – «Что если найти всю эту информацию, рассказать Харфангу, выведать про его русалочий тайник и стоять сейчас здесь, над сундуком со старыми вещами, это то, как нужно сделать правильно?»

Я повернул голову, чтоб подтвердить свои мысли кивком девочки из моих галлюцинаций. Но та уже прилипла к окну лицом и ладошками, рассматривая каркающую на карнизе ворону.

Помощница от Бога, хоть щас в Братство кольца записывай. Нихрена не помогает, все время жрет, отвлекается и чихает – можно мне кого-то более деятельного, дело-то серьезное, ну что это такое?

Отмахнувшись, я начал перебирать книги. «Наитемнейшие искусства», «Истина сквозь пытки», «Демонология» (огромная черная книга, моргнувшая на меня распахнувшимися алыми глазами, стоило лишь прикоснуться к ее обложке), «Волхование всех презлейших», «Некромантия. Повелевание смертью»... хорошо, что Харфанг спрятал эти книги, потому что хранение такой книжной полочки – это реальный срок в Азкабане. Книга по демонологии за мной наблюдала. Я накрыл ее тряпкой, которой вытирали доску.

Не покидала предательская мысль о том, что я, уже зная про тайник Харфанга, могу продать это все на черном рынке и до скончания веков купаться в золоте. Я быстро отбросил эту идиотскую мысль – ага, еще не все тюрьмы изнутри повидал.

– Отсюда я узнал про капище и ритуал, – произнес Харфанг, когда я бережно поднял почти что рассыпающийся в руках пергамент, сшитый нитями в подобие книжки. – Это мемуары Годелота. Годелот – это средневековый темный волшебник, который только и занимался тем, что колесил по миру и искал суету посуетливей, и на этой земле тоже нашел. О нем в учебниках давно не пишут, такой себе Годелот был личностью, да и авторы во мнениях расходились, существовал он на самом деле или это сборный образ, но чего не отнять, так это того, что Годелот был одним из первых владельцев той самой Бузинной палочки. Которая от самой Смерти. Она его и убила, руками его собственного сына, который эти мемуары продолжил. Осторожней с этим.

– Проклято?

– Хрупкое. Пятьсот лет в библиотеке лежало, если не больше. Вообще лучше руками лишний раз не трогать. Рукопись реставрировали в последний раз задолго до войны.

Я послушно опустил рукопись на парту и принялся бережно листать страницы. Сердце радостно стучало – мне нужно лишь прочитать эти мемуары, и я смогу это сделать! Показалось мне сначала, но потом я начал листать дальше. Реставрировали рукопись хорошо, ничего не сказать, текст читался, но...

– Что это за язык?

Но читался только на первом десятке листов. А потом начиналась писанина настолько непонятная, что я даже не мог представить, на каком языке излагал автор. Буквы вроде привычные, все вроде понятно, а нихрена на самом не понятно! Я попытался прочесть одну строчку, но даже мысли не появилось, о чем прочитал – ничего похожего на знакомые слова, даже по смыслу никак не догадаться.

Но я не пальцем деланный, знаете ли:

– Лингва матерниум, – уткнув палочку в ветхий пергамент, произнес я.

Без этого заклинания в Дурмстранге делать нечего ни учителям, ни многонациональному составу учеников.

– Ага, ага, – ехидничал Харфанг. – Умный какой, молодец, Поттер, первым догадался.

Каково же было мое удивление, когда заклинание, безотказно переводившее написанное с любого языка на привычный читателю, не изменило ни буковки. Рукопись осталось неизменной – та ее часть, что была написана на непонятном языке, своих тайн не выдала.

– Может это какой-то шифр?

Я принялся глядеть на буквы еще пристальней, невесть что пытаясь высмотреть.

– А может текст защищен чарами авторов, – развел руками Харфанг. – Это были мемуары многих потомков Годелота, и на большую аудиторию читателей не рассчитывались... Скорее наоборот, защищались от того, что их могут прочитать чужие.

– Но что это за язык?

– Черт его знает. Потомки Годелота раскиданы по всему свету. Кто знает, какая ветвь его рода и где именно унаследовала его мемуары и продолжала их дописывать.

Я листал пергамент, осторожно перекидывая хрупкие страницы волшебной палочкой. И чуть в голос от беспомощности не заорал, когда на одном из листов увидел рисунок похожего на шестерню круглого святилища, окруженного пояснениями на этом непонятном языке!

Сука!

– Ладно, – я опустился на парту и потер переносицу. – На понятном языке осталось то, что писалось самим Годелотом, и там вы узнали о ритуале на этом капище... Это уже более чем «что-то».

Ага, если наивно надеяться, что я найду в тексте что-то, что упустил директор Харфанг...

– Я могу сделать копию?

– Невозможно. Разве что переписать от руки.

Я скорбно закрыл глаза. Приключения искали своего идиота.

– Хорошо...

Вот мы и нашли, чем заниматься до конца года – переписывать в тетрадку старую средневековую рукопись, половина которой написана на непонятном языке. В Дурмстранге не было интернета, но я в первые же сутки нашел, чем подпитывать свою бессонницу снова.

Чтоб переписать все это мне потребуется масса терпения и аккуратности. А чтоб расшифровать – еще больше терпения и просто конченый полиглот в помощниках.

Мои мысли прервал гулкий звон колокола, оповещающий о том, что ученики уже добрались до острова. Как напоминание того, что я не только помешанный идиот с бессонницей, но еще и учитель истории.

Двухнедельные каникулы посреди осени – это одновременно и подарок судьбы, и наказание. Заставить себя войти в ритм и работать так, как работал прежде, было до скрежета зубов сложно и, как оказалось, не одному лишь мне.

Разнеженные каникулами ученики были рассеянными, ленивыми и в целом никакими. Я понимал их всей душой. Две недели ребята отдыхали дома, просыпались поздно, занимались ерундой когда хотели, а уроками – за два дня до возвращения в школу. У них была свобода, право на блаженную лень и полусонная нега, и вот их вытряхнули обратно из теплых родительских домов обратно на остров. Где надо было просыпаться с рассветом, чтоб занять очередь в ванную комнату, где была вода, потом позавтракать кашей и идти на уроки к странным людям, чтоб потом прийти с уроков и делать уроки в общежитии, потому что больше в Дурмстранге делать было нечего... Мне было жаль этих детей, я понимал их по-человечески, а по-учительски заявил с первых же уроков о том, что мы пиздец как отстали от школьной программы, поэтому быстро учим параграфы, а в пятницу – контрольная.

У учителей были свои трудности. Кроме того, чтоб составить расписание и отчитать свои уроки в холодных классных комнатах. Во-первых, каникулы дали о себе знать сразу же – в первый же день я вернулся в восточную башню с двумя стопками каникулярных сочинений, требующих немедленной проверки. Во-вторых, я, конечно, освещаю только хорошее в сомнительной карьере дурмстрангского преподавателя, но конченный мальчик с первого курса просто напрашивался на то, что к концу семестра мы его прикопаем в лесу.

– Сядь на место! – прорычал я, в третий раз за пятнадцать минут урока отвлекшись на это малолетнее говно, которое выдрало у рядом сидевшей и звонко заплакавшей девочки прядь волос толщиною с палец. – Сука, я тебя предупредил...

Это был просто ужасный ребенок, демон натуральный. Шкет, метр в высоту, умудрялся в секунду устраивать вокруг себя хаос. Он мог встать из-за стола и бегать по классу, разбить окно, начать бить детей, выбрасывать вещи в коридор и орать. Весь первый курс шарахался, зато чуть стоило старшекурсникам выцепить маленького суетолога из-за стола в обеднем зале и провести беседу о ценности труда поварихи и неприемлемости швыряться едой, мальчик начинал визжать и плакать так, что создавалось натуральное впечатление – малыша собрались бить. И хоть в качестве наказания Ласло вручил старшекурсникам не взыскание, а по пиву с копченым лососем (маленький демон знатно достал и учителей), ситуация с мелким демоном обретала безумные обороты.

Судя по тому, что в первый учебный день после каникулы, малой висел мантией на флагштоке у окна класса защиты от темных искусств, он достал Ингара первым.

Поэтому первое совещание в учительской было посвящено решению проблем со сложностями воспитания детей с синдром дефицита внимания и гиперактивности, где мое мнение, как детского психолога с самым высшим в мире образованием университета Сан-Хосе, было незаменимым.

– Давайте его нахуй в лес заведем и там оставим.

– Поттер, это негуманно и глупо, – оборвала Сигрид.

– Он просто у тебя еще на уроке не посидел, ща, погоди. Во, Ингар кивает. – Я повернул голову. – Тащи мешок, Ингар, ночью малого отдадим медведям.

За две недели каникул мы не просто вышли из рутинного ритма, но и будто потеряли часть навыков. Нет, мы же до середины октября как-то справлялись с этим ребенком? Мы же что-то делали, уроки вели, но как?

Да ни черта не справлялись, на самом деле. Малой срывал уроки и выплескивал хаос, и чудо, что ни на трансфигурации Харфанга, ни на уроках Ингара, этих двоих самых нетерпимых к нарушению установленной в классе дисциплины, молодая жизнь парня не оборвалась в первую неделю учебного года. Ни на одно письмо из Дурмстранга родители мракобеса не ответили, но я перехватил перед каникулами его мать, явившуюся на родительское собрание. И едва не выбросил ее в окно, когда эта прогрессивная молодая женщина запретила каким-либо образом ломать личность ее маленького лидера средневековыми методами заточения в рамки общественной морали.

Как мы справлялись до каникул? Как отшибло в памяти.

Короче говоря, и третий день к концу не подошел, а я уже кипел от этого Дурмстранга. Простывший в вечно холодном классе истории магии, злой от немыслимого количества домашних заданий, которые требовалось проверить, да еще и мелкий демон выбесил – единственным способом его унять, оказалось надвое перекусить острыми зубами книжку, которой он на меня замахнулся, и зарычать малому в лицо всей яростью голодного, но крепко державшего себя в руках (до этого урока) вампира.

И это все так навалилось комом в один миг. И ноющее капище, и ноющий от бессонницы я, и холод, и горы работы, и этот мерзкий ребенок, и его мамаша, которая на днях явится разбираться с половиной министерства, кто посмел рычать на ее драгоценное чадо, и наверняка я окажусь или под очередными пристальными проверками, или отстранен от уроков вообще. Мне хотелось пинать этот остров от досады, особенно когда первую попытку уснуть ночью прервал тихий скрежещущий хохот красных колпаков под кроватью. Я еще не приехал и не начал ничего, а уже смертельно устал и не хотел продолжать просто даже быть здесь. И даже совсем не мерзкий ребенок был в этом виноват – он стал лишь каплей, которая, капнув в переполненную чашу, заставила содержимое выплеснутся по краям. Когда же я вскочил с кровати и пнул красного колпака под шкаф, то услышал, как в повисшей от стихшего смеха общей комнате перезвякивались сигнализирующие об опасности маятники.

Я обессиленно сел на кровать.

Дурмстранг. Такой Дурмстранг.

И так, чтоб не покинуть остров вплавь просто потому что я больше уже не могу, я направился в пустую учительскую, сел за стол Харфанга и, достав из зачарованного сундука рукопись Годелота, начал переписывать ее в пустую тетрадь. Это было бессмысленно и глупо, но также оказалось, кажется, единственным, что можно было сделать, чтоб остров засчитал старания и перестал со всей своей изощренностью надо мной издеваться.

Короче говоря, я переписывал рукопись. Чтобы потом надеяться на то, что какой-нибудь свалившийся мне на голову умник сможет перевести ее непонятным языком изложенный текст. Возможно мы спасем мир, а возможно мы тратим время, а возможно я был действительно болен, и опять занимался помешательской ерундой, но ничего лучшего в мою голову тогда просто не пришло.

Я переписал чуть больше страницы, разбирая корявые буквы, когда за дребезжащим от ветра окном начало светать. Дурмстранг приветствовал искателей приключений новым, полным событий и свершений днем.