Глава 183

Иногда судьба думает, что мы слишком расслабились. И подкидывает своим баловням какое-нибудь испытание для разнообразия и баланса мироздания. Закончил учебу, успешно сдал экзамены и можешь похвастать долгожданным дипломом? Ха, ищи работу по специальности, удачи тебе на бирже труда без опыта и родственника в совете директоров. Устроился наконец на работу, закрыл кредит за стиральную машину, можешь себе позволить хлеб не по акции? Ха, лови зубную боль, и неси в стоматологию свое измученное тело вместе с душой, которой оплатишь там итоговый счет. Нашел любовь всей жизни, просыпаешься от поцелуев и счастлив жить с ней, как никогда? Ха, пришло время ремонта на кухне, в течение которого вы или убьете друг друга, или поклянетесь разойтись в разные стороны и никогда больше не видеться. Круг страданий и мучений замыкается и не останавливает движения, и это не я заключил, это в индуизме, знатоком которого я являюсь больше, чем чего-либо в этой жизни, есть, и называется этот феномен колесом вечных мук Сансары.

А иногда судьба выбирает себе козла отпущения и заточает его не в колесо Сансары, а в колесо, по ходу, мясорубки, потому что не успеваешь ты оклематься от одного удара, как вот тебе второй, третий, пятый, всеми лопастями по лицу, по горбу. И когда ты, узник мясорубки, больше похожий на паштет, чем на человека, упорно выползаешь, собираешь из жижи себя в плюс-минус изначальный силуэт, и думаешь, ну что еще может случится, чтоб прям удивило, злодейка-судьба потирает ладошки и коварно гогочет: «Хе-хе–хе».

Знаете, да, такие феномены? Так вот это про меня.

Пророк Гарза покидал Дурмстранг на рассвете – такое безапелляционное решение принял директор Харфанг после того, как мы все немного успокоились после ночных приключений. До рассвета оставалось все ничего, тем не менее в восточной башне витало напряжение. Гарза, злой и вместе с тем до стука зубов напуганный, тем, что привиделось на капище не одному лишь мне, вмиг передумал кого-то на этом острове лечить и утешать. Его худое лицо натурально скалилось от гнева, а ясные синие глаза заметно потемнели.

– Вы не знаете, – проскрипел он, тыча дрожащим от ярости пальцем. – Не знаете, кого пригрели в этом замке. Он принесет вам большую беду!

– Пошел нахуй, говна кусок. – Конструктивный ответ на пассивную агрессию – это мое все.

– Тихо, тихо.

– Что «тихо-тихо»?! – рявкнул я за спину. – Кто еще не понял, что этот кудесник явился сюда из-за капища?

Эти попытки коллег разобраться, обсудить все и прийти к решению, меня выбешивали. Я понимал, что кто-угодно другой на месте лже-пророка, кто заявился бы на священный алтарь острова вопреки запретам, уже летел бы просветленной рожей на дно ущелья. Гарза пытался дожать спокойную атмосферу – именно дожать, не знаю, как сказать иначе. Потому что в восточной башне, куда мы собрались, как я наивно подумал, чтоб обсудить тактику самосуда, было действительно спокойно. Мы будто обсуждали цвет чернил, которыми следует заполнять классные журналы, а не факт того, что этой ночью, только что, один ряженый чудила решил пробраться на капище, чтобы...

– Чтобы что? – допытывался я. – Хотел посмотреть, что убило бога?

Гарза глядел на меня в упор.

– Ничего его не убило, он все еще там, – выпалил я. – Спит и ждет новую жертву.

– Поттер, – громыхнул Харфанг, но будто не своим голосом. Будто подавив зевок.

На улице он орал так, метал проклятья и ругался, что сомнений не было – если бы Саво Илич не вклинился между мной и Харфангом, дыра в моей голове точно повторяла бы контуры набалдашника волшебного посоха. Харфанга я не винил, хотя пару раз назвал его чокнутым в пылу: старый черт устал нести этот крест с этим святилищем, с этим подземным богом и гудящим от опасности островом. Он надеялся всеми фибрами души, что когда разъяренный лесной бог получил свою жертву, а каменный круг встретил роковой удар кирки и треснул, то все успокоится. Лес оживет, тучи развеются, вредноскопы утихнут, а школа превратится в школу, а не в полигон повышенной темномагической опасности. Мы прожили так весь прошлый год и почти привыкли к тому, что у Дурмстранга одна беда – дыры в окнах. Когда капище загудело снова, когда снова на нем происходили какие-то вещи, и когда там опять начали день ото дня ловить меня, директор был близок, казалось, к сердечному приступу от отчаяния.

Но то, как спокойно и полусонно все это подытоживалось в душной восточной башне у камина, навело меня на мысль, что Гарза цеплялся за последнюю соломинку остаться на острове и выйти из ситуации жертвой обстоятельств, которого полоумный историк среди ночи потащил в лес, смотреть жертвенник. И я был благодарен Харфангу за то, что он сжал всю свою магическую мощь в кулак, чтоб противостоять повисшему в башне умиротворению, и принял твердое решение гнать пророка.

– А его вы гнать не хотите? – обернулся у двери своей уже бывшей комнаты Гарза, указав кивком головы на меня. – Мы были там вдвоем.

Харфанг не ответил. Лишь, опершись на посох, тяжело поднялся на ноги и, ни с кем не прощаясь ни до завтра, ни навсегда, направился в главный корпус замка.

Так решение было принято, и оно меня устраивало даже если вслед за пророком Харфанг попрет из Дурмстранга меня. Не успел я, изнуренный ночным приключением, выпить стакан бодроперцового зелья и поспать полчасика, как наступило утро. Утром молчаливый Ингар напомнил пророку не задерживаться.

Стаптывая мягкий снег, мы с остальными учителями направились на пристань, убедиться в том, что Гарза точно покинет остров, а не выбросит свой портал в море и не скроется в лесу. Погода была мерзкой. Валил холодный снего-дождь, а тот снег, что нападал за ночь, быстро превращался в кашу и, мешаясь со влажной землей, хлюпал под ногами слякотью. Было холодно и противно, а мне – еще и очень, очень сонно и как-то простужено.

Совсем не хотелось идти на уроки и мерзнуть, отплясывая от сквозняка, у грифельной доски. Я устал настолько, что еле вообще спустился на пристань. Ночные видения, или что это было, выжали силы до капли, и тогда я всерьез думал, что с трудом подниму ложку за завтраком. Меня знобило, меня тошнило, мне надо было поспать, но я поперся со всеми на пристань, больше всех желая убедиться, что эта просвещенная чепуха с лохматой бородой исчезнет с острова и никогда, никогда больше не окажется на этой земле.

– Тридцать семь и четыре, – безошибочно произнесла Сусана, смачно присосавшись напомаженными губами к моему лбу. – Все, это грипп.

– Да? – нахмурился я.

Просто первой моей температурной мыслью касательно утреннего самочувствия, похожего на последствие коварного сглаза, было то, что спустя столько лет попыток и стараний, у нас с мистером Роквеллом наконец-то будет ребенок. Я даже поплакал, обдумывая, как теперь, куда теперь, потом смирился, придумал имя, фамилию и решил, что как-то воспитаем, прежде чем спохватился и смутился тому, какой бываю иногда тупой. Альбус Северус, учитель истории – лучше, чем знаю историю, умею только рационально мыслить и справляться с эмоциями.

Так мы спустились на пристань, обсуждая старинный рецепт лечения аденоидов молитвой и коньяком, потом гоготали с травницей, как две чайки, когда прислушались и поняли, что звук шагов библиотекаря Серджу идеально совпадает с шмыганьем его носа. Настроение заметно улучшилось, и я уже, в принципе, забыл, зачем мы все сюда пришли, когда пророк Гарза, вытянув руку к парящему над ладонью директора Харфанга порталу в виде свечи, вдруг обернулся и глянул вверх, будто хотел сказать мне на прощание какую-то одухотворенную гадость. Я уже заранее готовился выплюнуть тираду в ответ, но пророк не сказал ни слова. Зато, спиной ощутив холодок, совсем не похожий на подгоняющий нас ветер, я обернулся, а следом, но уже на непонятный рокочущий треск обернулись и другие учителя.

Две похожие на маяки высокие башни, восточная и западная, треснули и тяжело, разрывая остатки креплений, падали в ущелье по обе стороны от главного замка. Мосты переходы, не выдержав давления, рухнули вниз, а башни, с грохотом врезавшись верхушками в крышу замка, так и застыли полуобломанно прислоняться, делая Дурмстранг издали похожим немного на кривую трапецию. Звонко хлопнул портал, унося прочь с острова пророка Гарзу, и никто вслед тому не обернулся – с одинаковым ужасом на лицах, мы глазели на то, как утробно грохочут, пробивая крышу замка своим весом, сломанные, как спички, башни.

Уроки были отменены. Привыкший к опасностям Дурмстранг был просто парализован тем, как внезапно и в один миг все сломалось. Обошлось без пострадавших, что было хоть и слабым, но утешением, и то лишь потому так повезло, что Дурмстранг который год стоял полупустым. Восточная башня, на самом верху которой жили учителя, когда-то была общежитием для старшекурсников. На каждом ее этаже были спальни, ванные комнаты, читальные залы, камины и гостиные, ныне же который год башня стояла необжитой и пустой, пылилась, кишела боггартами и докси, воняла пылью и сажей из давно неиспользуемых каминов. Западная башня и вовсе пустовала, превратившись в огромную кладовую. Когда-то там преподавали астрономию – три верхних этажа были объединены в единую круглую аудиторию, с возвышающимися друг над другом рядами лекционного зала. В самой середине парила модель солнечной системы, в самом низу был поднимающийся вверх и опускающийся вниз помост профессора. Но профессора астрономии давно не было в Дурмстранге. Он разорвал контракт с островом задолго до моего здесь появления. Башню наводнили красные колпаки, проклятые мелкие черти, от которых все, что можно было закрыть на ключ, закрыли. В пустых комнатах и ненужном классе астрономии хранили всякое: от запрещенных, но так и не изъятых министерством книг, до жутковатого вида манекенов, на которых некогда отрабатывались магические приемы. А еще где-то там, кажется, потерялся и иссох в груде хлама десять лет назад завхоз – не знаю, это шутка это была для испуга новеньких или нет.

Никогда не гаснущий огонь из каменных чаш, что венчали башни, перекинулся на главный замок, но это была меньшая из проблем – она решалась одним метким заклинанием. Но тяжелые верхушки башен продавливали крышу главного замка, и ты сыпалась на общежития, располагавшиеся на четвертом, последнем этаже. В одной из комнат, крайних к западной башне, была смята стена. Проснувшиеся от звука падения неба ученики выскочили из замка и в ужасе оглядывали происходящее с безопасного расстояния у ворот. Не менее сотни волшебных палочек и посохов были нацелены на башни в попытке удержать их левитацией на месте, чтоб... а потому что никто не знал, что делать, когда две высокие твердыни сломались у основания и, падая в пропасть, застряли верхушками в крыше главного замка! Так на под мокрым снегом мы простояли все утро, переругались, переувольнялись все, но в итоге, загнав продрогших учеников обратно в замок, в подвалы, и заручившись помощью ребят постарше и порасторопнее, сумели водрузить обе башни обратно на место, будто собирали какой-то гигантский конструктор.

Это было сложно, это было очень сложно! Простенькие чары левитации, которые учит в первом семестре первый курс, заставили пропотеть под теплой одеждой насквозь. Башни были не просто очень тяжелыми. Они были неподъемными. Какая-то сила, сопротивляясь магии тех, кто пытался оттолкнуть их от главного замка, настойчиво тянула башни обратно, продавливать единственную уцелевшую постройку с двух сторон. К тому времени, как нам все же удалось вернуть башни на место, приближался полдень. Профессор практической магии, который летом брал в руки шпатель и шел делать людям ремонты, чтоб хоть где-то заработать в этой жизни, был уже привыкшим к тому, чтоб время от времени латать разваливающийся замок. Но на сей раз Ласло сразу заявил, что проще сносить, чем чинить. Его чары сумели закрепить сначала одну башню на месте разлома, а затем другую, но не успели мы возликовать и кинуться расцеловывать волшебника, как своими глазами увидели – башни дрожат на ветру, как тонкие флагштоки.

Ясно было одно и без экспертных оценок – жить в восточной башне нельзя, туда даже невозможно подняться. Что будет, когда вскоре выпадет снег и покроет верхушки башен тяжелым пластом – вопрос не задал никто, впрочем, думаю, вполне себе представляя, как башни под весом снежной шапки рассыплются. В главном замке было предостаточно пустых комнат для расселения, но это совсем не радовало. Теперь мы все застыли в вечном напряжении и ожидании, в какой момент башни снова рухнут.

В кой-то веки мне повезло хоть в чем-то. Все мои вещи: свитер, Орден Мерлина и блок сигарет, умещались в один рюкзак, который я без труда приманил, даже не приближаясь к башне. Остальным повезло меньше – остальные, прожившие на острове не один десяток лет, явно обжили свои комнаты и багажа имели больше, чем помещалось в один пакет.

Это была такая безысходность, какой я еще здесь не чувствовал даже в самое тяжелое время. Все сломалось в одну секунду, чинилось сутки, а жить теперь приходилось в вечном ожидании того, когда все рухнет снова. Башни качались на ветру – я видел это из окна своей новой комнаты на четвертом этаже главного замка. Так мы прожили неделю, поглядывая на башни и молясь чаще, чем вздыхали, и в середине октября министерство магии снизошло, наконец, до гениальнейшего решения. Пока пророк Гарза сидел в ожидании суда под надзором Северного Содружества, в условиях куда лучших, чем Дурмстранг в период расцвета и пил горячий кофе с булочками, пинаемое Харфангом министерство пыталось что-то со всем этим делать. Свои старые связи подключила даже зарекшаяся дел с министерством не иметь Сигрид, но заведомо было понятно одно. Причастность одного чудилы к разрушению замка, который разрушался последние полвека доказать невозможно. Пророка держали под стражей, под очень вежливой и тактичной стражей, лишь пытаясь выяснить, что этот приятный человек с добрыми глазами делал на сверхопасном дурмстрангском капище.

И даже это было бредом, который вот-вот развалится. Потому что на сверхопасном дурмстрангском капище стоял сам Дурмстранг. Мимо старого святилища каждый день ходили дети, и обвинить пророка Гарзу в том, что он просто оказался рядом, было невозможно.

– Вы поняли, да? – Я яростно дымил через плечо, когда мы всей учительской традиционно читали новости в свежих газетах. – Нихера ему не будет.

А самое абсурдное, что даже если бы причастность Гарзы к разрушениям доказали, наказание было бы фееричным. Нет, не казнь на месте.

– В смысле, штраф?! Компенсация? – я визжал, когда Сигрид зачитала ответ из личной переписки со своим бывшим учеником, который занимал в Содружестве близкий к расследованию преступлений пост. – Он нищий, бездомный, че он компенсирует?

Если дело до суда, и Дурмстранг выиграет суд, Гарза будет вынужден компенсировать школе все разрушения. И он этого не сделает, даже если его обяжут – во сколько бы сотен тысяч галлеонов не оценили нанесенный замку ущерб, у пророка в кармане драного пальто, ни гроша.

В газетах Содружества за последние пару недель о пророке писали много. В частности о возмущении волшебников по поводу его незаконного ареста и содержания под стражей. На пятой газете меня даже поразила идиотская мысль о том, что Гарза специально гипнотизирует своих стражников и сидит, арестованный и обиженный, чтоб обеспокоенные несправедливостью властей и произволом люди прониклись к нему любовью и поддержкой.

Дурмстранг же, официально признав, что он разваливается, как никогда близился к своему закрытию. Сложно продолжать доказывать, что все в порядке, когда башни в любой момент грозятся рухнуть и раздавить с обеих сторон верхний этаж замка посредине. Классные комнаты пустели – в первые несколько дней после случившегося школу покинуло пять десятков учеников. Директор Харфанг ходил темнее тучи, ведь помимо министерской корреспонденции и заключений комиссий, нерадостных новостей и счетов, учительскую заваливали письма родителей учеников. Одни родители требовали объяснений, другие ставили перед фактом, что забирают детей пока здание не будет восстановлено. Писем становилось все больше с каждым днем, и скоро в учительской не осталось ни единой поверхности, не заваленной конвертами.

– Чернил и времени не хватит каждому отписываться, – заметил Ласло, разминая руки после того, как выдохся, написав пару писем. – Может всех родителей на кого-то одного скинуть, чтоб потом еще год вопросов не задавали?

– Где ж ты найдешь такого идиота, – буркнул директор Харфанг, но быстро встрепенулся.

– Дорогие родители...

Я оглядел впервые полный до последнего места за старой партой огромный класс истории магии. Из класса на меня в ответ глядели волшебники заведомо грозного и недовольного вида, которые выглядели не просто куда старше меня. Они выглядели так, будто я вышел к доске, рассказать торжественный стишок.

– ... а че происходит, я понять не могу?

Вместо того, чтоб клянчить понимание, я начал наезжать, дабы, пользуясь заторможенной реакцией оторопевших волшебников, придумать план получше.

– Школа, наша школа, а не отдельно взятого директора, снова на стыке непростых испытаний. Наше великое наследие, наши вековые традиции давным-давно стали для всего мира анекдотом, а мы мало того, что все это схавали, так еще и сверху накидываем? Эта школа из года в год выпускает в мир сильных телом и духом, и сейчас, когда капитализм проник во все щели мирового уклада, и частное образование пестрит рекламой с каждого столба, спросите себя, почему вы здесь? Почему ваши дети все еще здесь?

Я расхаживал вдоль рядов парт и по привычке, хлопнул по спине чьего-то ссутулившегося папу.

– Частным образованием управляют не идеи и ценности, а капитал. За частный урок, который стоит сотку золота, учитель будет не вдалбливать знания в сопротивляющийся ум, а говорить родителю, какое его чадо умное и талантливое. Частное образование прощает лень и не учит проигрывать. Частное образование делает нас нищими. Готовы ли вы нырнуть в эту кабалу сейчас, когда столько всего пройдено, кровью и потом достигнуто вопреки? Готовы ли вы признать, что Институт Дурмстранг, вашу гордость и ценность, крепость единения и школу жизни, надо закрывать? И из-за чего? Потому что башни попадали? – фыркнул я. – Ваши дети бога под капище пинками загнали, в какой еще школе магии за это дают грамоты? Закрываться сейчас, после того, как Институт Дурмстранг поборол древнее зло раз, потом два, а потом три, это не опустить руки, это – встать на колени перед обстоятельствами. Перед упавшей башней. А если ваших детей и это не напугало, и они хотят остаться, значит надо сплотиться, взяться за руки, за тряпки и отодрать с этих стен скверну...

«Как меня этим летом», – и чуть не ляпнул, увлекшись проповедью.

– Короче надо че-то делать, проиграть всегда успеем. Не тот хуй страшен, что случился, а тот – что положен на это дело. Гераклит Эфесский, малоизвестный трактат, – произнес я, на миг аж застыв, восхищенный глубинной мудростью. – Я школьный историк, напоминаю. Я такие истории знаю, что... о-о-о... репетитор таких не расскажет. Вон на стене карта какая, я рисовал, и Селеста чуток помогала. Это к чему...

Глядя на самодельную карту, я почесал затылок.

- А теперь что касается общей успеваемости. Ребята, так жить нельзя. Надо че-то делать.

Думал, умру на тех собраниях. Под вечер я догреб, охрипший, в учительскую и обнаружил с порога, что меня ждали, а я, оказывается, опоздал на почти два часа. Харфанг вскинул брови в ожидании приговора.

– Короче, – сразу сказал я, плюхнув на стол кипу бумаг. – У меня есть сто семь подписей против закрытия школы, триста двадцать галлеонов и восемьсот крон наличными, семь мешков цемента и цветы. Вот.

Я поставил корзиночку с разноцветными хризантемами на стопку классных журналов. В учительской стояла звенящая тишина.

– Да как он это делает, – директор Харфанг хлопнул ладонью по стопке писем

– А мне будет премия? – на случай, если сегодня мой фартовый день, поинтересовался я.

– Нет.

– А зарплата?

– Не знаю.

– Ну можно я хоть цветы заберу?

– Цветы забирай.

В принципе, я был доволен.

Тем же вечером с директором Харфангом, пока тот был в сносном настроении, прошла аудиенция. Не придумав, как оправдываться за то, что снова оказался у проклятого капища и что никаких на самом деле злых помыслов у меня не было, я решил говорить, как есть.

Началась аудиенция на кухне.

– Под полом, – сообщил я, сжимая волшебную палочку перед собой и удерживая тяжелый дубовый стол парящим в воздухе. – У Магды есть проход. Ведет из замка, выходит за стены, метрах в ста от ворот.

Харфанг скосил взгляд. Повариха, грузно сидевшая на низкой табуретке, чистила от чешуи огромную рыбину. И не ответила ничего ни в подтверждении, ни отрицая.

– Кто-то ел лошадей. – Когда мы покинули замок и шли по двору, я указал пальцем на пустое место у конюшен, где в моем сне запомнил, к сожалению, половинку коня с вываленным в грязь мотком внутренностей. – Или просто резал.

Мы проделывали тот же путь, что и я в недавнем сне, а позже – наяву в компании пророка Гарзы. Как для того, кто порой с трудом может вспомнить, что было час назад, я живо припоминал все детали на ходу. Иссохшие висельники там, где нынче развевались на ветру алые флаги и масляные фонари. Мусорные кучи с кучей каркающий вокруг ворон на том месте, где стояли бочки и подставки с деревянными палицами, которыми часто забавлялись, поколачивая друг друга, старшекурсники. Куда точно выходил проход, который открывала повариха, указать не смог, лишь обвел рукой неопределенно местность у подъема на холм, от которой до густого леса шагов тридцать, не больше, но Харфанг с каждой минутой выглядел все меньше похожим на того, кто этот бред слушать больше не намерен.

Я был удивлен, сколько запомнил на самом деле. Цепи и тела на деревьях, будто кормушки для крупного каркающего воронья, оборотни в лесу, а значит, та ночь выпала на полнолуние. Вой волков и возня мелких зверьков, обезумевших от страха настолько, что неслись прочь из леса, едва ли не врезаясь в ноги человека, упорно пробиравшегося в чащу. Самое интересное, что Харфанг не высмеял мое сугубо поэтическое и неподкрепленное ничем, кроме собственных ощущений заключение о том, каким лес был тяжелым, зловещим и словно противящимся происходящему. От удара колючей веткой по щеке и до рева неспящих медведей, обходивших свою территорию у подножья гор, от поворота тропинки в канавку и до густого морозного воздуха, аж гудящего от напряжения, но только совсем не оповещающими о большой беде серебряными маятниками.

Я провел Харфанга до самого капища, и сложно было не подметить, что такие прогулки директору уже не давались легко. Я не мог даже представить, что в качестве последствия отказывает у человека, практикующего темную магию, кроме совести, но в который раз заметил, что Харфанг стал все чаще использовать свой посох, как палицу для опоры. Он заметно прихрамывал, будто в один миг его нога просто решила перестать двигаться. Я поддерживал его за руку, цепляясь пальцами в очень теплую мантию, настолько плотную, что не чувствовал предплечье в тяжелом рукаве. О том, как выглядел Пожиратель смерти, чья хлынувшая из шеи кровь залила каменный диск капища и собралась в центр спирали, как в чашу, рассказывать не пришлось – не успел я раскрыть рот, как Харфанг поднял ладонь, призывая меня молчать.

На капище было удивительно спокойно. Единственный лучик солнца, пробившийся через грозовые тучи, кажется, пролился именно на это место. Так мокрая ало-золотая листва красавицы-рябины, выросшей в центре разлома каменного диска, сияла и отбрасывала на припорошенный тающим снегом каменный круг тени. Я не слышал ни рева ветра, ни скрипа ветвей, ни рычания хищников в чаще, ни толчков под ногами. Ничего не слышал, лишь, уж совсем навострив уши, мог услышать как где-то далеко-далеко шумели прибрежные волны, и стучал молот о наковальню в сторожке Саво Илича.

Будто с тем, как пророк Гарза появился здесь, древнее святилище выдохнуло ему предупреждение и успокоилось, когда нашуганный деятель стремительно покинул остров.

– Я не хочу ничего здесь пробуждать, – нарушив тишину, признался я. – И не знаю, чего хотел пророк, но капище дало ему знак убираться. Хотел бы я знать, почему оно дает знаки и мне, но не знаю, почему так. Да, это складно ложится на версию о том, что я изначальный злодей, потому что все проблемы с капищем проснулись сразу же после моего здесь появления... знали бы вы, сколько рабочих систем сломались после моего появления...

Я аж фыркнул. Пришел к великому аферисту Флэтчеру – тот обанкротился и был казнен. Пришел в картель Сантана – повязали всех, кого не убили. Пожил в деревне отбросов – деревня сгорела. Закрыли в лабиринте Мохаве – лабиринт рухнул. Приехал в Дурмстранг – наблюдаем, пока наблюдаем.

Серьезно, родись я раньше, с моим счастьем, если бы меня завербовали Пожиратели смерти, вся структура власти Темного Лорда рухнула бы через неделю-две максимум.

Повернув голову, я смерил Харфанга бесцветным взглядом.

– Единственная причина, по которой я влип во все это дерьмо с этой школой – мне нужно было выучить сына. Если для того, чтоб ему получить аттестат, мне надо было открыть в себе дар общения с подземными богами – говно вопрос, в даркнете аттестат стоит дороже, я проверял.

– Но почему ты тогда до сих пор здесь?

Почему, почему... потому что у меня есть еще дочь. Я, конечно, буду в нее всегда верить и понаблюдаю за тем, как она с дипломом астронома и высокими моральными качествами попытается найти работу по специальности, но соломку в виде Дурмстранга ей подстелю, стульчик в учительской погрею и за западную башню с классом астрономии поборюсь. Да, учитель в Дурмстранге – это не работа мечты, особенно в начале пути. Это прям закат пути, когда хочется прощупать, а какое оно, дно жизни, но, по крайней мере, Шелли никогда не будет голодать.

– Ну как почему, – протянул я, думая, как все это собрать в достойный ответ. – Я всей душой...

– Только честно, Поттер.

– Меня больше на работу никуда не возьмут.

Харфанг тяжело вздохнул и потопал обратно в замок, ничего мне не отвечая. Я молча последовал за ним, и ничего меня не дернуло обернуться на залитый обманчиво теплым солнцем каменный круг.

– Почему Магда подкармливает красных колпаков?

Из сотен тысяч вопросов в голове, я выпалил этот, когда мы дошли до стен цитадели. Харфанг нахмурился и был, кажется недоволен. Но скорее не глупым вопросом, а тем, что повариха тратит мясо на злобных маленьких вредителей.

– Она верит, что они – предвестники большой беды. Но это глупости. Если бы было возможно вытравить из западной башни этих уродцев, я бы давно это сделал... дети боялись ходить на астрономию, когда черти ночью хватали их за ноги на ступеньках.

– Может, когда башня упала и держится теперь на соплях, красные колпаки исчезнут?

– Да где там, – обнадежил Харфанг невесело. – Скорее нас всех отсюда вытравят, чем найдут управу на чертей.

Мы все были очень близки к перспективе оказаться вытравленными отсюда, но вдруг моя подсунутая родительскому комитету петиция сыграла. Я думал, что это бред, и просто поддержал очень деятельную мамку в ее буйном требовании «давайте что-то писать». Мы написали два публичных обращения с подписями родителей и тем же вечером я попросил Харфанга разослать их: одно – в Северное Содружество, второе, соответственно, в министерство, занимающееся волшебниками Восточной Европы. Сказать, что я обалдел, когда через двое суток из министерства северян пришел незамедлительный ответ – это ничего не сказать.

Плюс один факт к тому, что я знал о Северном Содружестве из учебников и на личном опыте. Очень обособленные северяне крайне внимательно относились к обращениям и недовольствам своих сограждан. А потому ответ на родительскую петицию с крайним возмущением о том, что закрытие Дурмстранга вынуждено толкает семьи на бескомпромиссное и дорогое частное образование, пришел быстро. На ближайшем собрании обещали рассмотреть вопрос капитального ремонта разрушений, а уже к середине октября в Дурмстранг заявились мастера.

Так я, уже немолодой, но все еще недостаточно мудрый, потому как только тогда понял для себя правило жизни номер тысяча девяносто три: во взрослой жизни мы настолько сгорблены под грузом наших обязанностей, что часто забываем о положенных нам правах.

Бумажка! Все решила бумажка. Ни споры, ни ругань, ни многоходовки, шантаж, угрозы – бумажка.

– Боже, – уперев локти в твердый матрас, протянул я, глядя в окно. – Надо поговорить. Что ты, как там, нормально все?

Потому что этому небесному светилу, кем бы он ни был, наверное было уже утомительно наблюдать за тем, как у меня ничего не получалось. Надо было с ним поговорить, понять, открыться, поблагодарить, чтоб он не передумал и не натравил на меня будущей ночью предупреждающих об очередной бесовщине в лесу красных колпаков.

Никогда я не верил в Бога больше, чем в себя, попавшего в беду, и Кобру, способную продать бедуинам в раскаленной пустыне Сахара фуру песка. Но вдруг у меня, простуженного, валящегося с ног от недосыпа и одинокого, никем в лопатку не целованного, случилось прозрение – а жизнь-то налаживается!

А началось все с последних новостей. Так я узнал что пророк Гарза – хороший парень, целитель и мученик режима, причем любого, был освобожден из-под стражи, но при этом настойчиво отправлен силами консула из Швеции, где дожидался доказательств к причастности дурмстрангских разрушений, обратно в Соединенные Штаты. Где его на пункте таможни уже, вот прям уже, вот он еще не выехал, а его уже ждал за двадцать часов, как я – регистрацию на рейс, самый главный мракоборец МАКУСА. Который ненавидел пророка настолько, что я четко представил себе то упоение, с которым мистер Роквелл потащит пророка в камеру за шкирку, чтоб в ходе ни к чему не обязывающей беседы узнать, а че это там было, в Дурмстранге.

Короче говоря, за здравие Гарзы надо было помолиться, но я забыл. Потому что насыщенная событиями середина октября не оставляла ни минуты лишнего времени. Особенно когда прибыли рабочие, чинить башни, не знали, за что хвататься и хватались за все. Вдобавок директор Харфанг принял решение, которого от него никто не ожидал – за одним из ужинов он объявил о необходимости всем покинуть Дурмстранг на время восстановления построек.

– Чего? – я переглянулся с Сусаной за столом, но та была настолько в шоке, что не заметила, как пюре плюхнулось с ее ложки обратно в тарелку.

И судя по единогласному недоумению учителей за столом, свое решение Харфанг не обсуждал ни с кем.

Впрочем, решение было правильным. Дурмстранг пережил не один ремонт, и я понимал, что одним заклинанием починить эту пропитанную магией цитадель невозможно. Это пыль, это грязь, это повсюду мусор, шум и, к тому же, чужие люди на территории школы, в головах которых может быть всякое. Но что-то все равно навело меня на мысль, что директор думал не только о ремонте мостов и башен.

– Не вижу проблемы, если дети недельку-другую побудут дома, – заверил Харфанг, не отрываясь от свитков. – Меньше соплей по замку гулять будет. Самая вирусная пора, как бы самим не слечь, вон Поттер синий весь, дайте ему бодроперцовку, а то сейчас ляжет в дверях и помрет.

Его палец с длинным желтым ногтем быстро и умело щелкал по бусинам старого абака – древнейшей счетной доске, на которой Харфанг умудрялся считать вообще все. Сколько я ни наблюдал, как ни пытался понять суть, а так и не допер, как с помощью доски с бусинами, можно что-то считать.

– И вы тоже, когда еще выдастся такая возможность. – Харфанг окинул учителей взглядом. И зыркнул в сторону. – Ингар, разумеется, можешь остаться.

Ингар кивнул. Дома у Ингара, повязанного с островом духом предка, не было – он не покидал Дурмстранг с тех пор, как в девять лет пришел сюда на первый курс. Ну хоть в Египет в прошлом году слетал человек, пирамиды посмотрел, одна радость. Впрочем, Ингару этих впечатлений на три жизни вперед – вообще непритязательный парень.

– А нет, так со мной в Бухарест бы поехал, что ты здесь один будешь по берегу ходить, акулу кормить, она и так жирная такая, что ныряет через раз, – протянула травница, оттянув ото рта трубку и выпустив изо рта колечко дыма.

– Ингар, езжай в Бухарест, – бросил я, потому что выбор очевиден.

Ингар снова кивнул. Я, с видом человека, который косит взгляд потому что-то нервный тик уже на это все, отклонился назад и послал Сусане мысленный сигнал занять нашего викинга не только полевыми работами на огороде. Сусана все поняла, со знанием дела кивнула в знак того, что не первый раз замужем и программа намечена. Я кивнул, дав понять, что посыл понял и жду ежедневных подробных отчетов. Потому что пристроить бывшего, который пусть и думает, что ничего не было, когда ты себе уже расписал, что все было, в хорошие руки – это милость королей.

Каникулам посреди октября надо бы радоваться. Но я не мог не задержаться после собрания в учительской.

– Переждать дома ремонт или переждать Самайн? – И спросил директора, не юля.

Харфанг макнул перо в чернильницу.

– Самайн здесь не отмечают, – и ответил. – Не наши обычаи.

– А капище об этом знает?

Наши взгляды встретились. Видимо, я слишком многое понимал, раз Харфангу не потребовалось отвечать.

Так, нагрузив учеников множеством домашних заданий, а себя – необходимостью все это проверять, уже в ноябре, мы все стремительно отправились на каникулы.

Как только я оказался за пределами острова и в пределах сигнала связи, рука сама дернулась к телефону. Две недели! Вдруг мне подарили две недели ничегонеделанья! Но тут же я передумал резко искать билеты в Бостон на «через десять минут вылетаем».

Самайн приближался не только в Дурмстранге. Мистеру Роквеллу уж точно было чем заняться. Отвлекать его от работы и ритма, потому что я здесь, у меня есть две недели, плевать, что их нет у тебя, оставайся со мной. Гуляй со мной, спи со мной – мне недостаточно только ночи, развлекай меня, будь всецело моим и не отвлекайся на такую мелочь, как работа, долг, правительство, опасность и прямой риск. Делай все то же, что и летом, но только сейчас, когда я скажу, потому что у меня появилось свободное время.

Я видел это так. И смущался, потому что это было действительно так. Нашим временем было два месяца лета – это так невероятно много, когда думать об этом зимой, и так ничтожно мало, когда наступало внезапно двадцатое августа. Пока я не знал, как растянуть лето до дополнительного количества дней, а потому эти внезапные две недели я решил провести в Годриковой Впадине.

– Привет.

Я не совру, если скажу, что вы не понимаете, каково это – быть моими родителями. На их лицах, глазеющих на меня по ту сторону порожка, был ужас. Даже не беспокойство – натуральный ужас. Потому что я никогда не появлялся дома просто так, и если я заявился без предупреждения, то или что-то случилось, или кто-то умер, или я в розыске, или меня ищут совсем не правоохранительные органы. Я сделал все для того, чтоб никогда не отделаться от этого клейма.

Мама была в длинном зеленом халате, папа – в клетчатой пижаме и кофте сверху. Его рука запоздало стянула очки с макушки на переносицу. На часах – начало седьмого утра. Я прилетел полчаса назад, и не написал о том, что собираюсь с визитом. Впрочем, если бы написал, папа все равно бы прочитал сообщение недели через две – он не носил с собой телефон.

Родители глядели на меня. Я глядел на них пытливо. Надо отдать должное – они очень неплохо выглядели. После пропасти в почти десять лет, когда я исчез и забыл напоминать о себе, они очень изменились. В них почти не узнавались люди, которых я запомнил со времен юности – мои родители тогда были очень молодыми, энергичными, быстрыми. Это прошло, как следствие того, что время сломано не до конца. Однажды их не станет, и я думал об этом ночи напролет стабильно раз в пару недель, но родители не выглядели ни больными, ни слабыми, ни даже старыми. Они выглядели встревоженными конкретно в тот момент, когда я ранним утром явился на порог их дома с рюкзаком на спине.

– Башни, – протянул я, цокая по тарелке двумя вытянутыми бисквитными печеньицами для наглядной демонстрации. – Сломались.

И уронил печенье на тарелку.

– И нас выгнали из Дурмстранга на две недели, пока все будут чинить.

Впрочем, это уже лишняя информация. Вполне достаточно было сообщить, что я не в розыске, и остаюсь погостить – все, более моим родителям ничего знать не нужно было. Неизвестно, кстати говоря, что их больше обрадовало: то, что за мной не придут люди в форме или то, что я останусь на целых две недели в доме своего детства.

Меня поражает то, как эти люди, которые испытали из-за меня столько предательства, боли и беспокойства, продолжали терпеливо меня любить. Я на такое не способен – только мои дети оступятся не в ту сторону, я пинком отправлю их в сторону указателя «нахер отсюда».

Я внимательно наблюдал за тем, какой была жизнь в Годриковой Впадине, когда дом опустел. И был поражен, когда оказалось, что почти никак.

Дом остался абсолютно тем же. Не только снаружи он оставался привычно светлым, с полосками балок из темного дерева, разросшимся диким виноградом, продавливающим крышу беседки, и каменной изгородью, вдоль которой разрослись не очень аккуратные клумбы цветов, семена которых мама давным-давно высыпала на землю, залила водой и отдала все в руки природы и закону выживания. Дом остался и внутри точно таким, каким я запомнил его. Теплые стены и старенькие обои с узорами остролиста, ковры и множество подушек, красная скатерть на большом столе, огромный камин, полка которого ломилась от фотографий в рамках. Даже моя бывшая комната выглядела в точности так же, как тридцать лет назад. Разве что стала чище и одежный шкаф опустел. А еще, судя по тому, что под кроватью отыскался кальян, в моей комнате жил Матиас, пока несколько последних до учебного года в Дурмстранге дней гостил в Годриковой Впадине.

Чердак же – сплошной омут памяти. Огромные школьные чемоданы, пыльные мантии, детская одежда, старая обувь, метлы и уйма, уйма мелочей, возвращающих назад во времени похлеще маховика. Старые учебники – таких уже нет на полках, я учился по старым изданиям. Серебряный значок старосты. Красная толстовка с золотым гриффиндорским львом на груди – кажется, не моя, а Скорпиуса, одежду которого частенько «воровал» с его согласия. Горы моих конспектов, исписанных с прилежностью школьного заучки. Господи, были же времена, когда все, что меня волновало – это проходной балл по зельям. Что я помню из зелий сейчас? Да нихрена.

Моя старая школьная мантия с первого курса была мне по пояс. Какого я был роста, когда меня впервые посадили на поезд до Хогвартса? Сантиметров тридцать? Папа принес меня на вокзал в ладошке? Мантия пыльная, выцветшая, вонючая – зачем ее хранить, чтоб моль не скучала?

Однажды мне было одиннадцать лет, когда папа на вокзале «Кингс-Кросс» присел передо мной на корточки и сказал по большому секрету, что на самом деле совсем неважно, куда меня распределит волшебная шляпа, главное, чтоб я пидором не вырос. Или как-то так. Роль папы в моей жизни немного расплылась после того, как старик Диего, проклиная небо, взвалил меня крестом на свою спину и принялся тащить по жизни вперед. Короче, папа меня успокоил на вокзале, потому что в свои одиннадцать я не различал лево и право, но панические атаки ловил, как папа снитч в лучшие годы, и с того началась в Хогвартсе моя история. Папа еще посоветовал найти друзей, чего я сделать не сумел вплоть до третьего курса, но когда моим лучшим другом оказался Скорпиус Малфой, судя по папиному лицу, лучше бы я продолжал до выпускного ездить в купе один.

Папа, провожая своего младшего сына в школу, когда тому было одиннадцать, унял мои тревоги, крепко обнял на прощание и пообещал писать письма каждый день. Я, провожая своего младшего сына в школу, когда ему было семнадцать, сказал что-то вроде:

– Молись, гад, чтоб на входе не обыскивали, я тебя убью и под домом закопаю, когда найду твою нычку со шмалью.

Вообще не туда, вообще че-то не туда пошло. Одного дед до совершеннолетия воспитывал и рассказывал, что я то в космосе, то в дальнем плаванье, то Санта-Клаусом работаю, а вторая в первые полчаса первого курса просекла, что я не ее отец, и лишь больше начала верить в то, что я – похитивший ее маньяк. Короче, мне нужны были внуки или еще один ребенок, чтоб реабилитироваться, потому что покамест в жизни я реализовался не как отец, а как говно.

Короче, пока я гребся в хламе на чердаке и доностальгировался до того, что в остаток отпуска планировал покончить с собой, оказалось, что родители не бездельничали. Ровно как и тридцать лет назад, папа отправлялся в министерство – в истории страны не было человека, за которого бы правительство держалось больше, чем за Национального Героя, гаранта безопасности и справедливости. Мама же крутилась по дому и, быстренько заканчивая дела, особо не надраивая плиту и столешницу, трансгрессировала на площадь Гриммо, куда пять лет назад переехал мой старший брат Джеймс со своей семьей. И ежедневным ритуалом забирала их младшего сына в Годрикову Впадину, пока оба родителя работали.

– Несите дитя, – кивнул я, поняв – вот оно.

Вот куда я волью реки своей нереализованной любви и мудрости. У меня есть еще один племянник и две недели отпуска. Да за две недели пацан отсюда уйдет ученым, наученным, жизнь повидавшим, к коварствам судьбы готовым.

Старший сын брата уже учился в Хогвартсе, младшему же было что-то около пять-девять, но не больше шестнадцати. Шкет короче. Я уже готов был избавить маму от хлопот и забрать шкета под свое крыло, но быстро оказалось, что этот кабанчик не из моего прайда. Пацан был очень избалованным, но не телефонами, игрушками и бутербродами со слоем шоколадной пасты в три пальца толщиной, как маленький Матиас. Племянник был вроде уже взрослым парнем, не требующим сюсюканья, но при этом таким нытиком, что его губехи дрожали в преддверии плача и требовательного скулежа, что мне даже в какой-то момент показалось, иначе выражать свои мысли он не умел.

– Че ты ноешь, возьми себя в руки. – Я, конечно, попытался наладить контакт. – Ты кто по жизни, внятно дяде скажи, обоснуй негатив. В чем бабушка неправа, что ты так визжишь?

И поднял на маму взгляд.

– Может он с диагнозом?

– Ал, – возмутилась мама.

Ну что это такое, платков носовых на эту ранимую душу не напасешься. Джеймс с женой малого избаловали, изнежили и, посчитав младшую школу до Хогвартса ненужной, взвалили чадо на плечи моей поначалу счастливой бабушке. Я, конечно, сам любитель уйди за сигаретами и пропасть на десять лет, пока сына растил не самый благонадежный в мире дедушка, но как же я вскипел. То ли старший брат считал, что мама скучает целыми днями и кроме как уговорами и подкупами заставлять мелкого покушать, ей больше делать нечего, то ли это просто было удобно, но мне хватило получаса, чтоб понять – мама очень устала. С капризным мальчишкой, которого надо было постоянно чем-то занимать, ловить и устраивать целые представления, чтоб накормить, мама уставала, кажется, больше, чем с тремя своими детьми прежде. Потому что тогда мама была моложе и куда энергичней, умудряясь с маленькой Лили на руках оббегать Годрикову Впадину по нескольку раз за день. И тогда мама могла прикрикнуть, когда трое паразитов уж совсем садились на голову. На внука же бабушка прикрикнуть не могла.

– Скажи Джеймсу, что я приехал погостить на месяц, – посоветовал я. – Месяц тебе не будут никого подкидывать, как минимум.

Мама, присев впервые за день, всем видом показывала, что совсем не устала. Но, по тишине дома поняв, что-то не так, завертела головой.

– А где...

– Во дворе.

– Один?!

– Если его придут воровать – будет в компании, – пожал плечами я, отпив травяного чаю.

– Что он делает во дворе? – Мама уже подскочила к окну, сдвинула занавеску и принялась высматривать драгоценное чудо.

– Копает яму.

– Зачем?

– Потому что он не хочет есть.

Не знаю, как у мамы еще оставались силы на что-то. Потому что этот маленький щербатый демон тянул всю жизненную энергию из нас обоих. Телефон не спасал – уткнувшись в него, малой сидел тихо ровно то время, что за ним наблюдали, но стоило только отвернуться, как этот уникум уже перекидывал на себя сервант. Он лез в камин, он лез в шкафы и выворачивал из них все содержимое, рассыпал по ковру муку, прыгал, как на батуте, по заправленным кроватям. Он делал все, но еще не просек, что с дядей Алом такое не прокатит.

– ... привыкай к наручникам, это твое будущее. И не ори, а то росомаха под кроватью испугается и откусит тебе пузо. И не двигайся – она следит за каждым твоим движениям. Советую вообще не дергать ногами, росомахи в это время суток очень голодные и злые. Детские слезы для них, как родниковая вода. Спокойной ночи, тихий час, – пожелал я, закрыв дверь бывшей комнаты Джеймса. – Все, мама, я его уложил, спит, как ангел.

Удивительно, но я оказался прав. Стоило Джеймсу узнать о том, что младший брат приехал повидать родителей, как внучка бабушке больше никто за весь мой отпуск не подкидывал. И сам Джеймс желания повидаться не изъявил, будто за что-то был на меня все эти годы обижен. Я бы расстроился чуть больше, не будь мне на самом деле плевать – теплых чувств к старшему брату я не испытывал никогда. Думаю, это было взаимно, и, уверен, что Лорен, жена брата, была бы от нашего общения не в восторге.

В Годриковой Впадине я впервые за несколько недель хорошо выспался. Лишенный необходимости куда-то постоянно опаздывать, я постоянно пил чай и смотрел в окно – больше в родительском доме особо делать было нечего. За окном была красивая осень, совсем не похожая на дурмстрангскую снего-грязь. Я помогал украшать дом к Хэллоуину, но не идиотскими игрушками, которые пылились на чердаке, а круглыми оранжевыми тыквами, осенними гирляндами в виде венков и гармошек красно-желтых листьев и хризантем, многочисленными засушенными цветами и свечами. Мама призналась, что терпела пластмассовых пауков, сияющих в темноте скелетов и резиновые оторванные пальцы, которые маленький Джеймс постоянно подкладывал в самые неожиданные места, только ради нас.

Через пару дней у меня появилось занятное подозрение – не отходившей от меня ни на шаг маме было вверено допытаться, как на самом деле у меня дела и что происходит. Потому что частенько мое «все нормально» очень контрастировало с тем, что я на съезде Международной Конфедерации Магов рассказываю, как на побережье Гренландии лазал на ржавую вышку, чтоб инферналы не откусили мне лицо. И это один из самых невинных примеров таких контрастов. Я действительно не откровенничал, в редких письмах не писал о своих злоключениях. И не потому что не был близок с родителями, а потому что иногда забота заключается в неведении. Я был жив, здоров и хорошо кушал, зачем грузить подробностями о том, как я полгода назад снова чуть не умер? Вдобавок я и раньше подозревал, но в тот отпуск убедился – родители воспринимают меня подростком. Я не знал, как выглядел, но знал, что совсем не на свой правильный возраст. Гриффиндорская толстовка была мне впору, и походил я в ней скорей на выпускника, чем на учителя истории магии. Родители знали, что со мной что-то случилось, и старались об этом не думать. Особенно папа. Заставший гонения вампиров, я, думаю, он попытался закрыться от всей информации и не думать о том, что я пью кровь, и давно уже не животных – мы никогда это не обсуждали, и не надо это обсуждать. По большому счету, я остался таким, каким покинул однажды этот дом и пропал без вести на долгие годы. Не отрастил бороду, не поседел и не облысел, на моем лице вместо морщин был шрам, а многие мои суждения – ребячество. Смириться с тем, что я такой вот бедовый и странный, было невозможно, но родители сделали это – они подсознательно или нет, но считали меня вечным школьником. И только когда в поле зрения ли на слуху был Матиас, только тогда в этой слепой вере возникала огромная брешь – у сына–школьника был сын-студент. И это просто переворачивало все с ног на голову. И я видел, как менялись родители в лице, когда вспоминали – нет, я никакой не школьник. Мне сорок пять.

Но Матиаса в комнате не было, иначе бы бабушка не успевала подливать ему в корыто суп. Я был в гриффиндорской толстовке, потому что она была классной и закрывала поясницу, пил чай и кушал конфеты, а еще приехал к родителям таким безнадежно простуженным, что у них шансов не было не считать меня тем Алом, что приехал на каникулы из школы.

Впрочем, они все же вспоминали о том, что Ал у них так-то тварь, и никакой не зайчик – эта версия Ала, в отличие от школьной, феерично умела влипать в неприятности и генерировать вокруг себя суету. Когда же вечером я подслушал, что родители действительно сплетничают, то решил немного уменьшить их интерес к моей персоне. Вдобавок задумался о том, нужно ли было посвящать родителей в мои планы или это все было из той же категории ненужной информации для переживаний.

Видимо, надо было, потому что как минимум почтовый адрес у меня все же изменится. Поэтому, прокрутив ночью пятнадцать вариантов того, как бы помягче выдать эту новость, утром в субботу произнес:

– Думал, как сказать, поэтому, скажу как есть, ножей на столе нет, а значит момент подходящий...

На лицах родителей отразился священный ужас. Они оба повернулись и впились в меня, заранее ожидая катастрофы.

– Короче, – сказал я, немного задетый ожиданиями от меня заранее худшего. – Я приехал не просто так.

– Я тебе говорил, что его депортировали из Содружества, - прикрыв рот рукой, прошептал папа, придвинувшись ближе к работающему радиоприемнику. – А ты «соскучился, соскучился»...

– Я с важными новостями. После Рождества Джон выходит на пенсию, я – разрываю контракт с Дурмстрангом... все равно там почти доказали, что прошлый учитель трансфигурации выпал из окна не сам. И мы с Джоном покупаем дом. Вон тот. – Я, и глазом не моргнув, ткнул пряником в окно, на видневшуюся часть соседского дома. – Будем соседями. Но сначала поживем у вас. Так что малого нафиг, а кровать из бывшей комнаты Джеймса надо передвинуть к моей. Ну че вы рады, да? Да?

По застывшим лицам понял, насколько. Выжидая паузу, я неспешно сербал чаечком.

– Шутка. – И смилостивился, когда папа начал искать взглядом не то сердечные капли, не то кочергу. – Шучу.

– Господи, Ал, ну разве можно так шутить?! – возмутилась мама.

– Это я переезжаю в Бостон.

– Что?

Я глянул на родителей поверх большой чашки.

– Просто, – и протянул. – Если вдруг кто-то из знакомых ищет недорогое жилье...ну там... Хьюго раздуплился или дядю Персиваля наконец-то из дома выгнали... я с удовольствием избавлюсь от дома в Паучьем Тупике.

Ага, избавлюсь, конечно. Прям вижу очередь из покупателей. Недвижимость в столице – это не всегда то, что кажется. Иногда это дом в Паучьем Тупике.

На самом деле я сказал про дом сходу, просто чтоб обозначить – я не жду ни советов, ни отговоров, ни критики и уж тем более не надо устраивать таких сцен, будто в один миг все в этом мире пропало. Но эта случайно сказанная деталь, дом в Паучьем Тупике, ночью не дала мне сомкнуть глаз ни на минуту.

Дом! Что мне делать с этим сраным домом? Предупреждая ваши так-то логичные «Боже, Ал, это всего лишь дом», скажу, что это не просто дом. Нет, я не питал к этой помойке теплых чувств. Хороших воспоминаний, связанных с Паучьим Тупиком, можно пересчитать по пальцам одной руки, плохих же – тетрадка закончится, если список писать. Этот дом – якорь, который тянул меня ко дну, и я понятия не имел, как от него избавиться.

Он был захламленным и старым, постоянно в нем что-то ломалось. В нем воняло, и уже непонятно откуда конкретно. Разобрать там хлам, в котором, я уверен, могли отыскаться ценные вещи, было невозможно – тюки с ним в одной из комнат доходили до потолка. Эти свертки, эти тряпки, обветшалые пакеты, коробки, старые газеты, пыльная старомодная одежда... зная Флэтчера, где-то под шестым тюком в пятом ряду от обрывков проводов лежит замотанное в газетку ожерелье Патиала. Но черт с ним, я понятия не имел, что делать с самим домом. Туда приходили платежки и письма, причем далеко не всегда приятные, чаще с угрозами. Только я появлялся в поле зрения, как меня окружали разъяренные соседи, потому что в течение года, что меня не было, опять или проводка искрила, или труба лопнула, или канализацию прорвало – всегда что-то случалось, всегда этот дом приносил проблемы, даже если меня в нем не было.

Его никто не купит. Это дерьмо, ремонт в котором будет стоить дороже сноса и строительства заново, никому не нужно. Я должен проверять периодически этот дома, забирать горы писем, которые чудом не растаскивали маглы . Кто будет отвечать, когда в мое отсутствие этот дом просто сгорит к хренам и перекинет огонь на дома соседей? Я – я хозяин этого дерьма.

Весь следующий день я провел в Паучьем Тупике, решив раз и навсегда сделать этот дом пригодным к продаже. Не успел я повернуть ключ в ржавой скважине, как уже летела разбираться соседка, возмущенная тем, что на этой лужайке собираются все бездомные округа.

Класс. Что и требовалось доказать.

Дом был настолько грязным, настолько захламленным, что хотелось свернуться на засаленном коврике в комочек и зарыдать – я никогда с этим не справлюсь, и ничего здесь не разгребу, потому что я даже не знаю, с чего начинать. Собираясь с мыслями, я выкурил сигарет десять, прежде чем твердо решил бросить самому себе вызов и, просто не глядя, не разбирая и не думая, выгребать все отовсюду, на пол, потом в мешки и нахер отсюда на свалку.

Я провозился до темноты, круша и ломая, безжалостно сметая и вышвыривая. И очистил только кухню. И только от мусора, ненужной посуды, каких-то остатков еды, тряпок – всего. Я хотел добиться просто пустой комнаты, в которой нет ничего, а потом повторить это со всем домом, чтоб новые жильцы оглядели пустые стены, кивнули, подписали бумаги и погнали клеить здесь новые обои, какие хотят. Я такой фантазер.

Сутки я разбирал кухню. Только одну кухню. Мусор, хлам, плесень, дохлые тараканы, полчища их, тряпки, подтекающий кран который я сорвал к хренам, когда потерял всякое терпение. Пол был таким грязным, что я не смог его оттереть ни тряпками, ни чарами – старые пятна невесть от чего намертво въелись в паркет, который, представьте себе, гнил и намертво въелся в землю. Для того, чтоб привести в порядок весь дом мне очевидно понадобится еще одна жизнь.

Так удобно было винить во всем Наземникуса Флэтчера, который все это собирал, хранил, запрещал выкидывать. Но Флэтчера не было уже двадцать лет, и единственным кто был виноват в том, что дом превратился в это – был я. Я же как-то жил здесь в определенный период жизни. Как я так засрался? Что у меня было в голове, в какой момент мне стало плевать, сколько клопов живет в матрасе, на котором я сплю? Почему базовая потребность в чистоте и комфорте в один миг просто атрофировалась, и все это дерьмо, окружающее меня, стало казаться нормальным?

Наверное, этот период совпадал с тем временем, когда я забыл о том, что оставил сына на остановке несколько лет назад. Потому что я очень дробно его помнил: ни как жил здесь, ни чем жил здесь, ни как растерял друзей и умудрился завести столько врагов, ни что тебе, блядь, мешало, просто раз в день выносить из дома по пакету мусора. Ах да, подсказка звякала в огромном мешке, размером с меня – я же бухал, как тварь. Оправдан, господа присяжные.

В Годрикову Впадину я вернулся как раз к ужину, и еле проглотил половинку порции ростбифа. Мама очень усовершенствовала свой навык готовки с тех пор, как ее омлет на завтрак хрустел подгоревшей корочкой, а потому я давился как мог, чтоб ее не обижать, но кусок в горло все равно не лез. От яблочного пирога на десерт я тоже отказался, лишь взял из конфетницы пару шоколадных бомбочек.

Я думал о том, каким был ничтожным на самом деле. И сейчас, делая вид, что это все было с кем-то, но не со мной, и дом этот вонючий чей-то, но не мой, я еще пытался с высокой колокольни экспертного мнения о чем-то рассуждать, чему-то учить, глубокомысленно рассказывать о том, как надо жить, притом, что сам выбрался из этого омута мусора не потому что был сильным и умным. А просто потому что группа окружающих меня в тот момент людей, которых я так подставлял из раза в раз, не махнула на меня рукой. Старик Диего, Шелли, Матиас, который я не знаю как после всего со мной вообще общается. Скорпиус Малфой. Удивительно, да, почему наши отношения испортились, после того, как он стабильно каждую неделю забирал меня, как тот самый «контакт на случай ЧП», то из полиции, то из больницы: работа у него, семья, плевать – Ал взывает. И, самое досадное, Джон Роквелл – он мог выбрать любого и забыть меня, как налипший на ботинок позор, но он терпел, прощал, и ждал, ждал пятнадцать лет, чтоб я приехал к нему на два месяца лета.

Не помню, как и в чем прошел следующий день, но следующей ночью я лежал и думал о том, что нахер это все. Вернусь в Дурмстранг, уйду в лес, построю хижину из чего смогу, и буду охранять капище, раз уж я, оказывается, избранный. Собаку заведу, козу. Помидоров насажаю, тепличку поставлю, огурцов насею, и буду зимовать. Короче, думал о том, чтоб уйти в лес и потеряться там навсегда, когда в мою старую комнату постучала мама.

– Не спишь?

– Нет.

А вот мама собиралась. На не была пижама и длинный халат поверх. Рыжие волосы, в которых светлела проседь, были привычно собраны в мягкую косу. Закрыв за собой дверь, мама присела на край кровати, а я опустив учебник свой школьный учебник по истории магии за четвертый курс, внимательно на нее глянул.

Как же все-таки это было похоже на то, будто мне снова семнадцать. На меня даже налезла моя старая пижама, разве что штаны были карикатурно короткими. И снова я читаю в своей кровати школьный учебник, под старым лоскутным одеялом и хмуро гляжу поверх него на маму, которая пришла посидеть рядом и заверить, что брат совсем не хотел меня обидеть.

– Ал, – произнесла мама, не дожидаясь, пока я спрошу, что случилось. – Поезжай.

Сказать, что я опешил – это ничего не сказать.

– Что?

Честно говоря, я настолько уварился в дурных мыслях и полным недоумением, что делать, что не сразу вспомнил, куда собирался. В голове тут же вспыхнуло сорок вариантов возражений, и не на пустом месте – видела бы мама этот дом в Паучьем тупике, этих недовольных соседей, газеты, платежки, письма с угрозами, зассанную всеми дворнягами округа лужайку, забитые мусором комнаты... Это уже не говоря о том, когда мой статус летнего туриста изменится до постоянного жильца, хозяин квартиры на Массачусетс-авеню может догадаться, что я так-то совсем не подарок, что я немножко проблемный могу быть иногда. И вообще в этом переезде смысла меньше, чем в этом ночном разговоре – я и так буду девять месяцев пропадать в Дурмстранге. Если, конечно, его не закроют. А если закроют, то я застряну в Бостоне, в четырех стенах без работы, потому что кроме как в Дурмстранге, мне нигде работы больше не найти. Буду деградировать в четырех стенах и раздражать своим бесцельным существованием, пока меня не отправят обратно через океан в Паучий Тупик, и смысл был тогда всего этого...

– Поезжай и не оглядывайся, – посоветовала мама, которая не понимала ничего.

Наутро о мамином совете напоминало только мое смутное о нем воспоминание. Что было отлично – хуже, чем с кем-то обсуждать личную жизнь, было только пожинать плоды этого разговора. И утром же меня осенило. У меня есть связь и в кой-то веки работающий телефон, а я потратил несколько дней на размышления, сомнения и простуду! Я этот телефон как только не пытался реанимировать в Дурмстранге, когда аж на стену лез, чтоб сообщить о том, как нам нанес визит пророк Гарза, и вот, когда судьба дала шанс, телефон просто лежал на тумбочке и медленно бесполезно разряжался.

– Джон, – подпрыгивая от нетерпения на холодной скамейке, проговорил я. – А угадай, откуда я тебе звоню? А че сразу из больницы?

Уж не знаю, где таких тревожных делают – я еще в динамик подышать не успел, а вывод летит, что я звоню или из больницы, или из полицейского участка, или с какого-нибудь святилища. Это я уже позже понял, что на радостях от работающего телефона совершенно забыл о пятичасовой разнице во времени между нашими геолокациями, а значит тем утром в три часа ночи мистера Роквелла разбудили совсем не соловьи под окном.

И так, прокрутив телефонный разговор в голове трижды и разложив его на все составляющие ноты, звуки и шумы, я определил скорее отсутствие, чем присутствие шлюх в ближайшем радиусе нахождения от объекта крайне повышенного полового влечения.

– Нельзя расслабляться, нельзя, никогда нельзя, а если твой мужчина представляет из себя чуть больше, чем обезьяна в панамке, вообще надо неспящим караулом держать руку на пульсе или еще на чем-нибудь, тут по ситуации, важно не передержать. Вообще баланс нужен, баланс. Это важно, – дымя сигаретами на мамины георгины, заключил я. – А то уведут. Это конкуренция, шлюхи никогда не спят, они выжидают, подкрадываются и действуют осторожно. Духи, помада на воротнике, волосы – это херня, надо быть хитрее на два шага вперед и помнить, что если шлюха лысая или в шапочке для бассейна, то ее волос в постели своего мужчины ты не найдешь. И все, вот так вот... О.

И спохватился, прервав тираду о жизни и боли, которую мне причинил двенадцать лет назад человек, с которым я почему-то собирался жить.

– Доброе утро. – Я отсалютовал чашкой соседке, которая так меня заслушалась по ту сторону каменной изгороди, что забыла о том, куда шла с коляской.

У каникул не могло быть минуса, но я все же чувствовал давление безделья. Особенно когда племянника Джеймс маме уже который день как подкидывать не рисковал. Не знаю, чем занималась в Годриковой Впадине мама целыми днями – это маленькое поселение ничуть не изменилось с тех самых пор, как я был ребенком. То есть три места, куда можно сходить: магазин, церковь и кладбище. Но мама никогда не скучала, более того, мы с Лили когда-то просекли, что как-только «Хогвартс-экспресс» отъезжал достаточно, чтоб мы перестали видеть родителей из окон своего вагона, мама утирала слезы и блаженно наслаждаясь спокойствием без троих детей в поле зрения, расцветала, как сакура весной.

Вот и в тот день, промозглый и дождливый, совсем не предназначенный для ухода за садом и вообще подходящий только для того, чтоб выглянуть в окно, поежиться и забраться обратно под одеяло, мама собиралась в госте к давней подруге. А я решил прогуляться по Косому переулку, чтоб убить время и присмотреть, может, своей коброобразной подружке какой-нибудь идиотский подарок, типа мыльницы в виде жопы, на грядущую годовщину старения ее тщедушного тельца. Но больше просто прогуляться, бесцельно, потому что иначе провел бы этот день с книгой, над которой уснул бы, проснулся к ужину и не понимал опять, какой сейчас год. Я ненавидел тратить время – в моменты такой идиотской лени меня внутри пинала совесть, выгоняя из нагретого места делать хоть что-нибудь. Так выбор пал на Косой переулок – что ж, не давно я не ностальгировал по беззаботным маршрутам прошлого.

У Косого переулка была особенность – даже если сюда забрести с полной уверенностью, что тебе ничего не нужно, тебе понадобится на этой извилистой длинной улице абсолютно все. Те волшебники, которые посещали Косой переулок ради удобрений для сада, реально покупали только мешок удобрений, и отправлялись домой, могли хорошо заработать на курсах по самоконтролю. Я трансгрессировал в Косой переулок, чтоб просто скоротать время и неспешно пройтись по забытым закоулкам юности. Но опомниться не успел, как стоял в мягком ободке с заячьими ушами на лбу, с пакетом херни из «Зонко», большой сахарной ватой пунцового цвета и расшитой блестками диванной подушкой, набитой сбором трав для спокойного сна, в очереди к лавке «Завеса мадам Магны», где наводили приворот по акции в двадцать процентов.

– Так, – я мотнул головой и решительно покинул очередь.

Косой переулок, и без того всегда пестрый и яркий, мерцающий вывесками и огнями, был щедро украшен к Хэллоуину. Теснившиеся друг с другом магазины будто соревновались за самое пышное убранство. Так повсюду были заколдованные тыквы, гримасничающие страшными рожами, хлопающие крыльями летучие мыши и каркающие вороны, до ужаса похожая на настоящую паутина, растянутая прямо вдоль улицы и заставляющая прохожих вздрагивать, когда за шиворот вдруг спускались ненастоящие паучки. Витрину магазина «Все для квиддича», на которой красовалась очередная сверхскоростная новинка гоночной метлы, полировали два скелета и салютовали каждому, кто обращал на них внимание. А из кондитерской Шугарплама так пахло соленой карамелью и горячими бисквитами, что зазывающим покупателей феям не приходилось перетруждаться и перекрикивать тоненькими голосами рев головы вепря, украшавшей магазин сувениров напротив.

– У-у-у-у, – зловеще завыло приведение, высунувшись у моего лица из книжной полки во «Флориш и Блоттс».

– Что «у-у-у-у»? – вскинул бровь я. – Я учитель истории в Дурмстранге, ты думаешь, меня в этой жизни еще че-то способно напугать?

Мне очень нравился «Флориш и Блоттс». Книги даже в волшебном мире были удовольствием недешевым, но в этом магазине всегда и во все времена был угол с «уцененкой», где на десять галлеонов можно нагрести пакет самого разного чтива. Надорванные корешки, царапины и пятна на обложках, выпадающие страницы легко чинились дома и совсем не мешали чтению, уже не говоря о том, что в «уцененку» часто попадали книги в идеальном состоянии, просто непопулярные, устаревшие или неинтересные читателю.

Во «Флориш и Блоттс» я зашел за необходимейшей в карьере дурмстрангского учителя вещью – магнитными закладочками для книг и фигурными скрепками для бумаг, чтоб весь Север знал, кто в этом замке сучка с лучшими канцтоварами. И пока размышлял, какие скрепки крепче будут держать так и норовившую раскрыться в моем сердце дыру печали, с котами или с ананасами, успел окинуть взглядом любимый угол с уцененными книгами. В уцененное, а значит спросом не пользующееся попали любовные романы в мягких обложках, несколько поваренных книг, нуднейший по одному лишь названию справочник «Тысяча правил хорошего старосты», еще что-то про нумерологию, старые сборники задач по арифметике и, внезапно – знакомая мне «История Хогвартса», на обложке которой красовались темные башни и поросший вереском склон, на котором высились три массивных каменных глыбы.

– Извините, – я обернулся к продавцу, и показал ему книгу. – Почему эта «История Хогвартса» оказалась в уцененном? С ней что-то не так?

На первый взгляд – идеально. Новенькая книга, гладкая обложка с красивой панорамой замка, глянцевые золотые буквы, целый корешок. Пергамент страниц гладкий, пах так, как манящим уютом пахнут книги. Ни пометок на страницах, ни надорванных краев, даже плетеная ленточка закладки на месте.

Продавец, поправив маленькое пенсне на носу, глянул на книгу у меня в руках.

– А, эта «История Хогвартса», – и прогудел. – С ней все в полном порядке, просто это издание не пользуется популярностью с тех пор, как летом вышло расширенное.

– Новое издание? Расширенное?

– Да, сэр, очень дополненное. Хотите взглянуть?

Я кивнул. Продавец подвел меня к шкафу с учебниками и дополнительной учебной литературой и провел волшебной палочкой по полкам. В руку ему тут же выскочил довольно толстый экземпляр, с первого взгляда видно, что дополненный автором – новое издание «Истории Хогвартса» было толще раза в полтора.

– Пожалуйста.

А обложка осталась той же, с таинственным каменным кругом на знакомом склоне. Гадая, мог ли автор добавить в своей книге объяснение, что же это были за каменные глыбы на самом деле, я, недолго думая, опустил на глиняное блюдце у стола продавца десять золотых галлеонов за новое издание.

Погода испортилась, и, натянув капюшон красной толстовки на голову, спустился с крыльца книжного магазина. Возвращаться в Годрикову Впадину спустя всего час прогулки, я удобно устроился в углу за столиком в полупустом кафе-мороженном Флориана Фортескью. Старенькое кафе было пустым не без причины – здесь всегда и в любое время года торговали только мороженным, а насладиться ледяным лакомством последнее, чего хотелось в тот дождливый осенний день. Впрочем, меня не прокляли за заказанный чай, и я, придвинув ближе чашку, распаковал упаковочный пергамент на «Истории Хогвартса».

Читать ее от корки до корки я не собирался, а потому сразу нашел в оглавлении раздел о прилегающей территории и открыл книгу на двести седьмой странице. И чем дальше листал страницы, тем больше чувствовал, что рано обрадовался найти ответы. Издание было расширенным, бесспорно. Я читал про один мост, деревянный, потом про другой, подвесной, потом про вереск и землянику, которыми холмы к Запретному лесу засеял директор Армандо Диппет. Читать еще оставалось достаточно, но казалось издевательством, что автор снова пишет обо всем, но только не о каменный глыбах, которые украшают обложку его книги.

Читая про строительство виадука (интереснейшее, просто лучшее), я услышал над ухом короткое покашливание. И, повернув голову, увидел старенького хозяина кафе, который учтиво предложил еще чаю.

– Да, спасибо большое, – кивнул, придвинув чашку к краю стола.

Наблюдая за тем, как в чашки полилась струйка горячего напитка, я поднял взгляд выше и увидел, что на руке старенького волшебника не хватало двух пальцев. Его рука, которой он держал чайник, была обтянута полуперчаткой, которая скрывала только отсутствующие безымянный и мизинец. Я догадался, что под плотной тканью были протезы, потому что эти два пальца не гнулись и были неестественно вытянутыми. Но тут же спохватившись, когда понял, что заглазелся, опустил взгляд обратно в книгу.

– В такое время, пока нет каникул, редко доводиться видеть здесь учеников, – сообщил хозяин кафе.

– Что? А-а... – Я коротко глянул на гриффиндорскую толстовку под расстегнутой курткой и улыбнулся, не видя повода не соврать. – Да. Отправили домой до конца выходных.

– Занятно нашалили, молодой человек?

– Нет, случайно откусил кусочек от арахисового печенья. И все: отек, больница, капельница.

– О-о, – протянул хозяин кафе. – Как ужасно.

– Зато каникулы, – я пожал плечами.

Хозяин кафе, явно скучающий за прилавком в эту совсем не подходящую для мороженого пору, вознамерился поболтать. Старик не думал возвращаться обратно за уставленный вазочками с десертами прилавок.

– «История Хогвартса», – прочитал он с обложки книги. – Какой курс?

– Седьмой, – бросил я.

– Скоро Ж.А.Б.А.?

– Не напоминайте.

Волшебник, палочкой отправив горячий чайник в полет обратно на печь, глядел на меня с интересом. И, когда я снова поймал его взгляд, улыбнулся.

– Я прошу прощения за эту наглость, но буду жалеть до последнего своего дня, если не спрошу... а в сто три года, знаете ли, это не пустой звук.

– Сто три? – опешил я. – Вам сто три?

Охренеть. Старик–мороженщик выглядел очень живеньким. Нет, волшебники жили дольше маглов, и долгожители, которые разменяли век, не были редкостью. Когда-то. Если ничем не болели и сохраняли здравый рассудок. Мой дедушка дожил до девяноста трех, и, нельзя так говорить, но лучше бы нет – его последние годы были мучением наполовину с деменцией.

– В январе исполнится сто четыре, – улыбнулся мороженщик.

– Вы отлично выглядите, – не соврал я. От старика даже не пахло потенциальным покойником. – О чем вы хотели меня спросить?

– Я прошу простить меня, но вы случайно не приходитесь родственником знаменитому Гарри Поттеру?

«Да ладно», – нет, я, конечно, окунулся в прошлое и ностальгию, но чтоб настолько!

Это в пятнадцать лет быть Алом, сыном того самого Гарри Поттера почетно и немного раздражающе. А сейчас признаться, что я тот самый, сын Гарри Поттера, и старик-мороженщик меня отсюда выгонит, кассу спрячет, да еще и дельцам из Лютного переулка намекнет меня гнать, как бешеную псину вон отсюда.

– Да, – признался я. – Он мой дедушка, а я Сэм, сын его старшего сына.

– Да вы что! – Мороженщик аж на соседний стул присел. – Я так и думал, как только вы сюда вошли, мой дорогой! Это поразительно, как же вы похожи на своего деда.

Ну не знаю, когда-то был похож, а сейчас понятия не имел, как выгляжу вообще. Сильвия говорила, что я похож на лягушонка, Диего – что на пидора, Матиас – что на любого белого, потому что они все на одно лицо, а мистер Роквелл ничего не говорил, но всякий раз ощущая бедром то, как он рад меня видеть, я знал, что был очень даже ничего, особенно в темноте.

– Флориан Фортескью, – мороженщик пожал мою руку так, будто я на гриффиндорскую толстовку нацепил Орден Мерлина, чтоб заранее обозначить, кто сюда вошел, чаю попить. – Добро пожаловать в мое кафе.

– Очень приятно.

Старик широко улыбнулся.

– Кажется, прошло-то совсем ничего времени, когда ваш дедушка, точно как и вы сидел, в моем кафе, за этим самым столиком и писал свои летние сочинения. Как сейчас помню, про охоту на ведьм. Вы живо напомнили мне его, поразительно.

Я не знал, как реагировать на это раньше, не знал, как реагировать и сейчас, поэтому просто вежливо улыбнулся.

– Какие планы после школы, Сэм?

– Стану мракоборцем. – Зря я это ляпнул, других профессий сходу не придумав.

Потому что Флориан Фортескью чуть не прослезился в восхищении. Не забыв упомянуть о том, как я похож на своего дедо-отца Гарри Поттера, он, наконец оставил меня в покое, и встал из-за столика. Я уж было возликовал и сунул в ухо наушник, как застыл, чувствуя, прикипевший к стулу, каждый дюйм твердой спинки позвонками. За пустым столиком совсем рядом, миновав вход, колокольчик над дверями и внимание хозяина кафе, сидели трое. Пожилая, но очень эффектная дама с аккуратной короткой стрижкой, в бледно-голубом пальто с длинными кожаными перчатками. Молодая красавица в короткой джинсовке и бесстыдно упирающимися коленями в край стола ногами, обтянутыми черными лосинами. И девочка, в дутой курточке, теплой даже для непогоды за окном, была единственной, кто, узнав меня, помахала рукой. Трое: бабушка, дочка и внучка глядели на меня в упор своими одинаковыми большими раскосыми глазами, черными, как блестящий оникс. Глядя на них в ответ, я боялся моргнуть – знал, что они исчезнут.

«Бабулька мне еще не являлась», – пронеслось в голове напряженное.

Старая дама, будто уловив, что я назвал ее бабулькой, вскинула аккуратные брови и глянула на меня недовольным, истинно змеиным взглядом с прищуром. Она что-то тихо прошептала прильнувшей к ней девушке и прошептала ей в скрытое ореолом непослушных ореховых волос что-то, что по вишневым от помады губам ясно читалось как презрительное: «Фу Боже».

И вдруг рядом скрипнули о пол ножки стула, заставив вздрогнуть и резко повернуться. Это Флориан Фортескью, заболтавшись со мной, как раз вставал из-за стола. И я чуть не схватил его за руку, чтоб удержать на месте, когда увидел, как на груди мороженщика, когда тот чуть подался вперед и упер руки в стол, чтоб подняться на ноги, выскользнул из-под фартушка и блеснул довольно крупный кулон – подвешенный на тонкую цепочку круг с заключенной в нем фигурой, больше всего напоминающей лист клевера.

– Подождите! – воскликнул я.

– Да, мой мальчик? – недоуменно спросил Фортескью. И опустил взгляд на свой кулон, к которому был намертво прикован мой взгляд. – Ах, это... не волнуйтесь, мой дорогой, я не вызываю в своей подсобке демонов. Этот символ не имеет с демонологией ничего общего. Я порядочный человек, вам нечего бояться.

– Я знаю, что это трикветр, и это не символ из демонологии. Это символ викка, – я поднял взгляд. – Вы викканец? Простите.

Фортескью немало удивился.

– Удивительно, мой мальчик, – признался он. – Последние поколения неразборчивы в символах. Предпочитают или лепить их на все, что попало, или считать каждый символ поклонением темным силам.

Я перечитал столько всякой всячины про каменные круги и колесо года, что узнал бы трикветр, даже если бы рядом с ним на цепочке у Фортескью висели пентаграмма, Рука Фатимы и крест.

– Викка не имеет ничего общего с тем, что о ней думает те, кто не знают, что это.

– Это точно, хорошо, что вы это понимаете, – кивнул Фортескью. – Викка почитает природу, а не восхваляет дьявола и демонов.

И направился было за свой прилавок, ждать, когда кто-нибудь купит мороженое в середине октября, но я снова его окликнул.

– Вы не могли бы мне помочь?

– Помочь? Я с большим удовольствием, только не понимаю...

Я выдвинул стул и пригласил Фортескью снова присесть за стол.

– Вы знаете, что это такое? – И повернул к нему обложку «Истории Хогвартса».

Флориан Фортескью, сощурившись, суетливо похлопал себя по карманам и достал большие очки с заклеенной изолентой дужкой. И, водрузив их на нос, склонился над книгой. Старому мороженщику хватило пары секунд, чтоб разглядеть, а мне – и того меньше, чтоб убедиться в том, что ответ он знал.

– Ах, это... – Фортескью протянул мне книгу – Вещи не всегда оказываются тем, чем кажутся, мистер Поттер. Иногда они гораздо проще.

Я, моргнув, отвел взгляд от пустого стола рядом, и нахмурился.

– И что же это за каменные монументы?

– Календарь. Это календарь.

– Чего-чего?

Я почувствовал, как безвольно отвисла челюсть. Едва поборов желание заявить, что это нихрена никакой не календарь, я тупо уставился на обложку «Истории Хогвартса».

– Вернее все, что от него осталось с древних времен, – кивнул Фортескью. – Эти камни – все, что осталось от календаря, возведенного друидами, праотцами викка, задолго до того, как в этих местах возвели Хогвартс.

– Вы так уверены? – А вот я сомневался.

– Да, мальчик мой. Это строение типично. Как, к примеру...

– Стоунхендж.

– Браво, мистер Поттер, – улыбнулся мороженщик. – Вам действительно так интересна наша история?

– О-о, я такой задрот, что сам бы мог преподавать, – заверил я в ответ. – То есть, погодите. У каменного круга в Хогвартсе и знаменитого Стоунхенджа одна природа и назначение, и это – календарь?

Фортескью расправил на столе салфетку и принялся рисовать палочкой круг.

– Многие элементы обоих календарей уничтожены временем. Солнечный календарь друидов традиционно состоит из тридцати каменных глыб. – Фортескью оставлял палочкой обугленные следы делений на окружности. – И соответствуют они тридцати дням месяца. Итого триста шестьдесят дней, а остальные пять размещены подковой с помощью все тех же камней в центре круга, самые высокие из которых обозначают дни солнцестояния. А четыре внешних камня...

Мороженщик оставил на четыре точки, по углам салфетки, будто собираясь заключить круг в квадрат.

– ... это плюс один день каждые четыре года. Високосный год, мы так это называем, и так календарь полностью соответствует солнечному году. Нам это кажется совсем непонятным и лишенным смысла, но в те времена, когда не существовало даже волшебных палочек, уж точно не существовало привычных нам перекидных или карманных календарей.

– То есть, – я потер напряженные виски. – Эти глыбы возле деревянного моста в Хогвартсе – это все, что осталось от друидского календаря?

– Совершенно верно, – кивнул Фортескью. – По крайней мере эта версия выдерживает критику.

– А что под календарем?

Мороженщик пожал плечами.

– Вероятно все те же глыбы, мой мальчик, – протянул он не очень уверенно. – Или механизм, который заставлял их поворачиваться...

– Поворачиваться? Вы думаете...

Я живо представил себе эту странную карусель.

– ... не отрицаю, что суть в тени, которую те или иные камни отбрасывали на каменный круг. Я хоть и уверен, что эти камни – часть календаря, но все еще не до конца понимаю, как этот календарь мог работать так точно, раз уж ему доверяли и никогда не ошибались друиды.

Мысли бешено метались в кипящей голове.

– Вы слышали про капище в Дурмстранге? – выпалил я. – О нем писали в газетах, когда что-то... вылезло из-под него.

Фортескью нахмурился.

– Не думаю, что здесь имеется связь, – сказал он. – Никто даже не знает, где находится эта несчастная школа, кроме как на далеком севере. Верования викка вряд ли забрались бы так глубоко. К тому же... давай-те ка я налью вам еще чаю. Ага. – Мороженщик снова приманил задорно присвистывающий паром чайник. – К тому же викка не воспевает ни темную магию, ни злых демонов. По крайней мере настоящая викка, а не те, кто обвешаются пентаграммами и жгут костры на кладбищах. Виккане почитают силы природы и Триединую богиню, три лика которой, дитя, деву и старицу, некогда связывали с циклом трех фаз луны: молодой месяц, полнолуние, и убывающая луна. Никаких демонов, которые требуют кровавых жертв, викка не почитает.

Я отодвинул наполнившуюся чаем чашку подальше, чтоб не сбить ее дергающей рукой со стола.

– Вы думаете, связи нет?

Старик пожал плечами.

– Никто не ответит так, чтоб точно оказаться правым, – сказал он. – Может быть, далекая связь с капищами и есть. Друиды использовали свои календари не только для определения дней праздников колеса года, но и для древнейших магических ритуалов, далеко не все из которых сохранились до наших времен. Мы никогда не узнаем, что там, под каменным кругом, пока он не перевернется вверх дном.

Рассеянно переваривая услышанное о календарях, я сунул «Историю Хогвартса» в пакет с штуками из «Зонко», о покупке которых вспомнил, лишь когда этот пакет с шелестом упал на пол. Флориан Фортескью, тоскливо глянув на прилавок с мороженным, явно скучая без наплыва покупателей, вдруг произнес:

– Удивительная вещь – время.

Я немало удивился и уставился на него.

– Сегодня вы живо напомнили мне мальчика, который точно как же сидел за этим столиком и листал книгу по истории магии, пока писал летнее сочинение про сожжения ведьм в Средние века. Я вспомнил это так ясно, будто это было вчера, а не больше пятидесяти лет назад. – Фортескью заправил свой кулон с трикветром обратно за фартук. – А точно то же самое, что о каменных глыбах в Хогвартсе, рассказал вам, я рассказывал до этого дважды. Кто бы мог подумать.

– Кому вы рассказывали о каменных кругах? – встрепенулся я.

Просто, судя по тому, что ни в одной «Истории Хогвартса» не было ни строчки о происхождении и назначении оставшихся элементов каменного круга, это вряд ли интересовало общественные массы.

– Впервые – задолго до вашего рождения. Это были страшные времена, и та беседа была очень неприятной. Сами-Знаете-Кто был очень разочарован и не желал слышать, что за большой тайной каменных кругов стоит просто древний календарь.

– А во второй раз? – спросил я.

Фортескью сдвинул седые брови.

– А второй раз я рассказал об этом совсем недавно, кажется, в начале лета...

– Кому?

– Он не назвал своего имени, но да ему и не требовалось. Наследник Малфоев. Свои надменные бледные физиономии этой семейке скрыть в толпе не так просто, как Черные метки.

Не знаю, что было на моем лице за выражение, но я чувствовал, как уголки губ опустились, а рот приоткрылся.

– Не удивлен, что он знал, у кого спрашивать, – произнес Фортескью с нескрываемой неприязнью. – Два месяца я был пленником в подземелье их родового поместья в те темные времена.

Казалось, я не успею добраться до Годриковой Впадины, не растеряв в голове все то, что в ней кипело и не вмещалось. Я трансгрессировал из «Дырявого котла» так стремительно, что даже не обернулся, когда узнавшая меня компания волшебников, явно из Лютного переулка, вскочила на ноги и окликнула по имени.

Не знаю, сколько часов я, давно не полагаясь на свою память, подробно и попунктно расписывал в блокноте все, что узнал от Флориана Фортескью, а потом раз за разом перечитывал и листал страницы назад, туда, где каждый сантиметр бумаги был исписан косыми-кривыми заметками о том, что я сам видел и знал. Разложив на столе свои мятые рисунки, на которых дотошно до каждой зарубки на камне изобразил дурмстрангское капище и солнечные часы Салема, я долго глядел на них, потом на обложку «Истории Хогвартса», а потом на картинку знаменитого Стоунхенджа на экране телефона. Смотрел, как в той детской игре «найди десять отличий», курил во впускающее на кухню ветер окно, чтоб не дай Бог не задымить мамины занавески, и лихорадочно думал.

М-да. Возликовал я рано, уж слишком понадеявшись в Косом переулке, что теперь-то все наконец встало на свои места. Это был фарс. Нихрена на свои места не встало. Если знаменитый Стоунхендж, о котором теперь я знал больше любого ныне живущего человека (еще бы, двадцать три страницы ссылок в поисковике интернета, включая отзывы туристов, теории на имиджбордах, четыре документальных фильма и еще семь на ночь), и напоминал, очень напоминал оставшиеся от каменного круга в Хогвартсе глыбы, то с дурмстрангским капищем и солнечными часами Салема не имел общего ничего. И близко.

Капище Дурмстранга представляло собой огромным каменный диск, исчерченный не то зазубринами от времени, не то некими символами, а канавки резных узоров на нем закручивались спиралью к центру. Вместо огромны глыб святилище окружали вытесанные из камня истуканы, давно утратившие свой изначальный облик от времени и постоянной непогоды острова. В половину человеческого роста, и чуть выше, и чуть ниже, явно не под линейку возводимые, они были покрыты мхом и не оставляли никакой возможности представить, какой изначальный вид имели в давние времена.

Солнечные часы Салема – куда больше архитектурный монумент, чем древняя постройка для колдовских целей. Да, это был круг камней, но декоративных, гладких и будто отшлифованных. За камнями – скамейки для студентов и аккуратно высаженные клумбы, а впереди – иссеченная гладким рисунком каменная платформа. Как торт разделенная на двенадцать треугольных секций, обозначенными чуть выступающими вверх римскими цифрами. По центру – металлический клювик-стрелка, указывающий, отбрасывающий тень на нужное деление круга и указывающий тем самым время. А вокруг, напротив римских цифр возвышались двенадцать столбиков с вытесанными на них именами в честь двенадцати погибших ведьм в ходе знаменитого салемского процесса.

Ни капище, ни солнечные часы не были похожи на каменный круг в Хогвартсе, и уж точно и близко не напоминали знаменитый Стоунхендж.

«Почему календарь?» – недоумевал я, разглядывая Стоунхендж.

Фортескью говорил так уверенно, будто перечитал литературы больше, чем доведенный до маниакального желания познаний я. Я попытался понять принцип, как можно было по каменному кругу и солнцу над головой четко знать, что завтра – Самайн, а через погода – Белтайн, и не понимал логику древних умников. И вообще как всерьез можно поверить в теорию с календарем, если я точно знал – под глыбами в Хогвартсе что-то есть. Что-то гигантское, сильное, но спокойное и крепко спящее.

В замке щелкнул ключ – это вернулась мама, и я успел убрать волшебной палочкой дым и выбросить окурки из чашки в мусорное ведро прежде, чем она повесила мокрую куртку на крючок в коридоре и вошла на кухню. Обменявшись парой слов, я закрыл блокнот вместе с топорщившимися в нем рисунками и, подхватив телефон, отправился мозговать в комнату.

– Я бы не отказался от подсказки, – и произнес, закрыв дверь. – Девки.

Но ни маленькая провидица из моей головы не отозвалась, ни повелительница отмороженных придатков в летнем белом платье не пришла на зов, как любила, в непогоду и холод, ни старуха не почтила своим визитом. Старухе я, по взгляду в кафе понял, не понравился.

В кровати я снова разложил все рисунки и записи, и телефон с интернетом, обязательно. Потом еще покурил, поплакал от того, что у меня опять ничего в этой жизни не получалось, затем зарядил себе пощечину, чтоб успокоиться и наказать себя за уныние, разбил себе при этом случайно нос, и отвлекся от теорий заговора запросами о том, как остановить кровь. В конце-концов нагуглил до пятой страницы поисковика и рака ноздри, выключил телефон, упал в кровать, укрылся с головой и решил, что хватит, я не выдерживаю.

Но даже когда блокнот был закрыт и спрятан под подушку, телефон – вне зоны нашаривания рукой, а глаза – крепко зажмурены, из головы не выходили вопросы. Образы и воспоминания пестрили, обгоняя друг дружку. Огромные валуны и резные спирали на каменных дисках. Колесо года и восемь его праздников, каждый из которых может быть так или иначе опасен. Тяжелое дыхание под землей и толчки из самых недр. Трикветр викка на шее мороженщика Фортескью. Календарь и солнечные часы. Скорпиус Малфой, который, возможно, не непонятно зачем, точно как и я ломал над всем этим голову в поисках связи.

– Бред, – я перевернулся на спину и уставился в потолок.

Как назло, люстра на потолке тоже была круглой . Я тупо глядел на нее.

– Окей, ладно. – И, не сдержавшись, снова сел в кровати и раскрыл блокнот. – Викканские праздники и колесо года. Викканские теории о календарях. В центре загадки капищ – неоязычество викка, правильно? Правильно.

Я глянул в пустое зеркало на стене, и кивнул пустоте.

– Но каким хером викка может относиться к язычеству севера, верованиям чернокожих рабов и салемскому процессу над ведьмами, ацтекам и инкам, и вообще всему миру, потому что эти чертовы каменные круги есть, сука, на каждом континенте по пять штук!

Викка так-то далеко не самое популярное верование. Сколько настоящих виккан осталось в Британии? Десять? Одиннадцать, вместе с мороженщиком Фортескью?

Харфанг говорил, что на острове не отмечают ни Самайн, ни Хэллоуин. Но знал, что это не просто ночь на первое ноября – сначала капище в определенные дни защищала рунами и маятниками Сигрид, а теперь и вовсе всю школу на две недели распустили, чтоб переждать одну ночь. При этом в Дурмстранге следили за солнцестояниями. И отмечали некогда Вальпургиеву ночь – и снова колесо года, праздникам из которого следовали очень избирательно.

В Соединенных Штатах знают только о Хэллоуине. И то, потому что это повод украсить дом, нарядиться в костюм и напиться на тематической вечеринке.

Не находя ответов, я попытался вспомнить, с чего вообще началась эта большая загадка. Где первоисточник и отправная точка, от которой я начал это расследование в своей голове. Я был уверен, что видел трикветр и раньше, еще до того, как узнал о том, что это один из символов викка.

Источник нашел меня сам. Когда после ужина я, помогая убирать посуду, засмотрелся на один из волшебных снимков, что теснился в рамке рядом с дюжиной разновременных колдографий на каминной полке. Снимок был со свадьбы родителей, и родители, решившиеся на такой ответственный шаг, выглядели моими ровесниками. Вот уж кого было не узнать на снимке, это дядю Рона – он был таким тощим и с роскошной рыжей шевелюрой, лохматой до ужаса, что узнавался только по Гермионе рядом (вот кто совсем не изменился: министр, не министр, а взгляд тот же). Я, разумеется, и раньше видел этот снимок, и знал на нем всех, но взгляд зацепился за туманного вида Луну – ее короткое желтое платье в форме цветка колокольчика поблескивало пышной юбкой и было похоже больше на домашний костюм Вэлмы Вейн, чем на подходящий для свадьбы наряд.

Я поднес снимок ближе, и все равно не мог сказать, что за символ болтался на длинной цепочке на шее у Луны. Был ли это тривкетр или что угодно... это был трикветр.

– Луна, – протянул я, оглянувшись на отца. – Была викканкой?

Папа, перебравшись в кресло с вечерним номером «Пророка», немало удивился. Ну еще бы, вопрос о религиозной принадлежности нашей старой не то родственницы, не то подруги был вообще не тем, что ожидаешь услышать после ужина в обычный будний день.

– Я не знаю, – пожал плечами папа. – А почему ты спрашиваешь?

– Недавно я вспоминал о ней. Некоторые традиции Дурмстранга, например... Белтайн, Вальпургиева ночь, отмечают там в точности, как когда-то рассказывала Луна. Не знаю, как я это запомнил. – Я вернул снимок обратно на полку. – Сколько мне было, когда Луна в последний раз у нас гостила?

– Лет... двенадцать, – папа неуверенно глянул на маму, вернувшуюся в комнату с пирогом.

– Меньше, я думаю, – заверила мама.

– А что произошло с Луной?

Кроме того, что она вдруг ушла из дома и не вернулась.

Родители переглянулись, но повисшего в комнате напряжения я не почувствовал. Таинственное исчезновение Луны Лавгуд не было темой-табу или большим секретом. Я даже помнил, как о нем когда-то писали в газетах, но лишь напустили шороху и ответов никаких не оставили ни на первой полосе, ни на последних страницах.

– Луна была исследователем магических существ, – сообщил папа. – И исследовать собиралась часто тех существ, которые жили только у нее в голове...

– О-о-о, моя тема. – Я отсалютовал Луне на свадебном снимке родителей чашкой.

– ... то есть, не у нее в голове. – Папа, подбирая слова, чесал затылок. – Она верила в то, что они существуют, но не всегда они существовали на самом деле.

Короче минуты три родители, перебивая друг друга и волнуясь, пытались подбирать синонимы к тому, что тетка была с приветом. Притом, что мне вообще ничего объяснять не надо было: кто-то кизляков в озерах ищет, кто-то Селесту по Дурмстрангу выгуливает, это жизнь, всякое бывает. Ебанутость – не порок, главное – людей ножом не резать, а остальное, так, пыль.

– В ходе одной из своих экспедиций Луна исчезла в джунглях Боливии на целых шесть лет, – произнес папа. – Ее искали, без преувеличения, всем миром. Маглы облетали местность на вертолетах, прочесывали каждый квадратный метр, но никаких следов не обнаружили. Ее уже посчитали погибшей, но вдруг она сама вернулась – попыталась сесть на самолет до Лондона без документов, и в ходе разбирательства в аэропорту ее личность сразу установили. Она была в ужасном состоянии и чудом добралась до аэропорта вообще.

– То есть, она просто вернулась домой?

– Позже, да. И никому ничего толком не смогла объяснить, а еще была очень удивлена, что прошло целых шесть лет.

Мама отпила чаю и, хмурясь, вздохнула.

– Мы все тогда поступили очень... глупо. Безответственно. Луна всегда была со странностями, а мы все научились их принимать и считать чем-то нормальным. Мы не замечали, что ее состояние ухудшалось с каждым годом, а особенно резко – с рождением детей. Или все понимали, но не хотели замечать. – Мама сжала губы в тонкую линию. – Мы все были в своих проблемах, все обзавелись детьми, работой, и понадеялись, что о Луне есть кому позаботиться. Только вот Ксено Лавгуд уже тогда был в маразме, а Рольф, муж Луны, во всем потакал ее чудачествам. И когда в один день она собрала вещи в маленькую сумку и снова отправилась в Боливию, ни отец, ни муж ее не остановили.

– Она вернулась в Боливию? – удивился я.

– И снова исчезла. На этот раз больше не возвращаясь. Ее вещи нашли в джунглях, но ни Луны, ни ее тела нигде не было. И, скорей всего, никакой ни магии, ни мистики в ее исчезновении не было, – сообщил папа. – В дикой природе очень легко сгинуть. Даже если на пути не встретится хищник, то без воды и в такой жаре, заблудившемуся человеку жить остается недолго.

– Она пропала в этих джунглях на шесть лет, как-то там еле выжила, но при этом вернуться туда через год, без экипировки и проводника, в поисках того морщерогого кизляка, показалось ей отличной идеей? – недоуменно уточнил я.

В оправдание этого бреда можно сказать, что Луна была больным человеком на всю флягу.

– Нет, она собиралась искать уже не кизляков, – протянула мама. – Когда Луна в последний раз у нас гостила, она не сказала прямо, что возвращается в Боливию, но обмолвилась, мол, кизляки подождут, а сама она сейчас думает только о том, что совсем не ожидала, куда ее заведут поиски какой-то Трехглавой богини...

– Триединой богини? – резко уточнил я.

«...виккане почитают силы природы и Триединую богиню, три лика которой, дитя, деву и старицу, некогда связывали с циклом трех фаз луны: молодой месяц, полнолуние, и убывающая луна» – прогудел в голове голос Флориана Фортескью.

Верховное божество викка. Дитя, дева, старица. Символ цикличности жизни, смерти и рождения, замкнутого круга всего сущего, неподвластного времени. Как ее следы могли оказаться в Боливии, на другом конце света от мест, где в Триединую богиню верили немногочисленные посвященные виккане? Так же, как каменный круг Стоунхендж мог оказаться на далеком севере, где вряд ли использовался предками, как календарь?

Я искал связь между непохожими друг на друга каменными кругами, пытаясь найти в истории и верованиях всего мира их упоминания и назначения. Я нашел капище, календарь и солнечные часы, под которыми обитало древнее нечто, спящее и закованное в свою подземную тюрьму. Что если я начал не с того? На севере не праздновали Самайн, но выбирали королеву мая в Вальпургиеву ночь, в Штатах отмечали Хэллоуин, но не следили за солнцестоянием, а в Южной и Центральной Америке могли почитать из своих легенд что угодно из колеса года, называть его по-своему и знать не знать о викка. Что если не праздники, не архитектура святилищ, и не древние боги объединяли несвязуемое в один пантеон, а богиня, поиски которой привели Луну Лавгуд из одного конца света в другой? Или то, что чудная Луна посчитала этой богиней, невольно подобравшись в своем любопытстве слишком близко, чтоб не показаться измученной временем и бесконечными преследованиями Паломе угрозой? Которая не была никакой богиней, а была очень сильным и старым обскуром, умевшим менять облик от девочки к старухе, чтоб скрываться от всего мира, посчитавшего ее то ли божеством, то ли дьяволицей...

Это было так абсурдно, что я вдруг ясно понял, что возможно был прав. Если собрать все записи о жрице и ее преступлениях, придется достроить к Вулворт-билдинг отдельный ангар. Жрицу искали задолго до того, как она обрушила свой накопленный веками гнев на человеческую веру в свое всемогущество, и подняла инферналов из-под земли. Ее дела передавались от директора мракоборцев директору мракоборцев с тех самых пор, как МАКУСА вообще был создан. Но абсурд был даже не в том, что лучшее, что можно было делать со жрицей – просто не трогать ее, изолировать и дать доживать свою вечность. Абсурдным было то, что все поиски знающих людей были тщетны, а нашли жрицу в итоге двое, вообще не понявшие, кто перед ними: сумасшедший исследователь кизляков и медленно спивающийся ученик афериста.

– Окей, Гугл, – произнес я, разминая шею. – Триединая богиня.

Абсурд абсурдом, но кто сказал, что я успокоился? Меня ждала длинная бессонная ночь изучения еще одного витка всей этой истории. Если ты долбанутый, используй это как ресурс, а не как приговор.

– Ты пришла помогать? – я поднял усталый взгляд на маленькую разбойницу, которая моргнув в ответ черными глазами, скучающе подперла щеку кулачком. «Историю Хогвартса» ей читать было скучно. – А ты умеешь читать по-английски?

Девочка довольно покачала головой. Помощница от Бога, что сказать.

– Хорошо. Намутишь Алу пепельницу?

Девочка моргнула. Я, поняв, что меня не поняли, опустился перед ней на корточки.

– Fumar... тарелочка, – я сложил ладони чашей, наглядно демонстрируя. – Пепел туда тык-тык... не мусорить. Не-не-не, грех.

Кажется, из моей пантомимы «угадай пепельницу», девочка поняла только слово грех, быстро перекрестившись двумя пальцами.

– Табак... Колумб. – Я решил прям издалека зайти в пояснениях.

Уже сам бы десять раз за той пепельницей сбегал, но вмешался принцип.

– ... вот такое будет с зубами, – я показал страшную картинку-предупреждение на сигаретной пачке. – Ща, у меня еще с некрозом стопы есть, я собираю коллекцию. Что там?

Я перевел взгляд туда, куда смотрела девочка. Но вместо знаков судьбы на старом письменном столе были наклейки с золотыми снитчами, явно забытые моим племянником.

– Наклейку хочешь?

Удивительно, но это девочка поняла и без жестов, закивав. Че-то мы пока как-то от истины и расследования отдалялись.

– На. – Я протянул ей один золотой снитч.

Девочка, восхищенно разглядывая переливающуюся наклейку, приоткрыла рот.

– Теперь давай, че там по богине и культу...

Но маленькая помощница тут же отклеила снитч от бумажки и налепила его на свою переносицу, задумчиво свела глаза в кучку, задрала голову и принялась рассматривать, как оно блестело под лампочкой и таким странными ракурсом.

Ну, мой ребенок, моя порода. Еще бы плюшевый ножик в руку, и чипсы – вылитый Матиас в детском саду. Махнув рукой, я отложил телефон и, понимая, что никакого просвещения сегодня не добьюсь, завалился под одеяло спать.