Глава 182

Город Салем, известный своей ведьмовской историей на весь мир, на деле для не-магов был спокойным пригородом Бостона, который часто оставлял охочих поглядеть на колдовское наследие туристов разочарованными. Из историй про ведьм и чары Салем уже давным-давно выжал все до капли. Так в городе до сих пор оставалось несколько тысяч «потомственных» колдуний, ничего общего с магией не имеющих. Так сувенирные магазины были заполнены побрякушками, гадальными картами, куклами вуду и прочим хламом, который все реже и реже кто-то покупал – ну не может тряпичная кукла с глазами-пуговками, которую разве что на чердаке потом хранить в дальнем коробе, стоить пятьдесят баксов! А главная достопримечательность города, музей ведьм, уже давно не пользовался успехом: он, не пополняясь новыми выставками уже несколько десятков лет, чаще пустовал, чем был полон туристов.

Салем был очень ухоженным, конечно, если не считать ту ужасную заброшенную стройку, на которой от не-магов скрывался знаменитый волшебный университет. В особенности ухоженными были маленькие улочки, где друг к другу жались старые дома, сохранившие неповторимый архитектурный стиль прошлых лет. Именно на такой улице обитала сверхбдительная старая леди, которая до одержимости отстаивала сохранение аутентичной старины на своей улицы. Она была из тех, кто неодобрительно хмурил брови на неподстриженные соседские лужайки, из тех, кто кидалась своим тщедушным телом на автомобиль строителей и визжала истеричное «не пущу!» всякий раз, как кто-то на улице надумывал делать ремонт. Но хуже для этой пожилой блюстительницы странных правил был только внезапный переезд в дом по соседству странной девчонки по имени Шелли Вейн.

– Господи, помоги нам, – прошептала старая леди, внимательно наблюдая через ровный забор из штакетника за тем, как въезжали новые соседи.

С первого взгляда было очевидно – это въехали наркоманы, с которыми вся улица еще хлебнет беды. Ведь розоволосая и серая от недосыпа Шелли тащила в дом мудреную конструкцию для алхимических опытов, состоявшую из четырех соединенных тонкими трубками разноразмерных колб, а высокий мужчина неопределенной национальности, но очень устрашающего вида, да еще и, кажется, с татуировками на лице, заносил следом перегонный куб. По новым жильцам было неочевидно, что они – изучающие возможность путешествий во времени изобретатели, находившиеся на пороге величайшего научного открытия. Соседке же было очевидно одно – надо звонить в полицию. И бдительно следить за домом, разумеется, чтоб вывести этих бандитов на чистую воду.

По правде говоря, как для парочки, в которой одну травили всем студенческим общежитием, а другой годами сводил с ума и измывался над хозяином дома, в котором жил раньше, Шелли и гость были на редкость мирными соседями. Они не устраивали безумные вечеринки и не мусорили на лужайке, не стреляли по стенам и не дрались пьяные по ночам. О каких вообще неудобствах можно говорить, если безудержное веселье для Шелли было плюхнуться в кровать и поспать беспробудно целых восемь часов, а для гостя – удобно устроиться рядом с книгой из серии «История изделий из стекла» и довольно кряхтеть с каждой перевернутой страницей и отсутствием потребности двигаться: «О да-а-а».

Но бдительная соседка знала – что-то здесь не так. А потому ни дня не прошло, чтоб ее недовольное лицо, обрамленное седыми буклями, не выглянуло из-за забора в поисках информации. В какой-то момент гость начал глядеть на нее из окна в ответ. Долго. Не моргая. В упор.

– Ну хватит, ну сколько можно, – однажды не выдержала Шелли, пожалев соседку, которая зашторила окна своего дома в три слоя занавесок. – Ты уже четыре часа так стоишь.

По гостю было совсем неочевидно, что в сфере его интересов на досуге – вести изысканную соседскую войну с рядом живущими бабками.

– Оставь бабку в покое, ей семьдесят три... Посмотрела бы я на твою адекватность в этом возрасте.

Гость моргнул.

– Ну да, – и отошел от окна.

В своих наблюдениях соседка была уверена, чем порядком утомила полицейских. А когда полицейские все же наведались в странный дом где по заверению соседки, делают не только наркотики, но и взрывчатку, вскипела уже и Шелли – в конце концов, не ее вина, что рванула колба, в которой на горелке в особом растворе бурлила крохотная колба песочных часов. Так Шелли, возвращаясь из университета, затыкала уши наушниками, устраивалась на диване с книгами и включала фоном перфоратор, чтоб бдительной бабке нескучно было проводить ее привычный послеобеденный сон.

Но бабка не сдавалась – бабка знала, что мерзкая вульгарная девчонка и ее прихвостень что-то замышляют. В тот октябрьский день, когда соседка сдвинула штору в своем доме и увидела, как эта парочка, мокрая и облепленная с ног до головы грязью, ковыляла к крыльцу, она только уверилась в том, что все эти месяцы была права.

Знала бы соседка, что опаснейший эксперимент с перемещением во времени может обернуться куда большей катастрофой, чем приземление прямиком в канализацию! Впрочем, Шелли давно разучилась радоваться мелочам и торжествовать уже потому, что их с гостем в процессе испытаний маховика не размолотило в молекулы на стыке двух реальностей

Первое, что сделала Шелли, поднявшись на крыльцо, это не сунула ключ в замочную скважину. А прижалась ухом к двери, и не менее тридцати секунд слушала тишину.

– Пора, – сказал гость, оторвав взгляд от циферблата часов на запястье.

Шелли быстро повернул ключ и распахнула дверь. Застыв на пороге, они оглядели пустую комнату, из которой должны были исчезнуть, перенесенные маховиком, мгновение назад. О том, чем могла обернуться вполне возможное столкновение тех, кто как раз отправлялся на испытание артефакта, и тех, кто с него с опережением на почти минуту вернулся, Шелли предпочла подумать ночью и дополнить и без того подробную техническую документацию маховика времена.

– Слава Богу, – простонал гость, стянув грязную куртку. – Он работает.

– Вообще-то нет. – Шелли уже составила в голове список десяти несовершенств и причин, почему маховик следовало снова разобрать, потом собрать, выбросить лишние детали, никуда не лепившиеся, закалить, и снова испытать. – Неточностей быть не должно. Мы же мало того, что промахнулись на почти пятьсот метров от заданного места, в котором были час назад, и приземлились в канализацию...

Гость стянуть с ее макушки склизкий сгусток, о природе которого лучше было не задумываться.

– ... но и опоздали к точке возвращения на тридцать три секунды. – Шелли вытянула длинную цепочку с обманчиво хрупким на вид маховиком из-под намотанного поверх ворота куртки длинного желто-черного шарфа. – Второй закон множественных реальностей хронометрии. Любое, даже самое на первый взгляд ничтожное отклонение от изначального сценария, создает новую реальность. Последствия могут быть необратимы, и мы никогда не сможем узнать, в какую долю секунды отклонения что-то пошло не так. И еще мы так и не научились настраивать маховик так, чтоб отматывать годы...

Чем дольше Шелли рассуждала, тем больше понимала, что исследование не продвигается никуда.

– Законы хронометрии придумали ученые, которые никогда не путешествовали во времени, – произнес гость, не до конца согласный с тем, что все прошло ужасно. – Сам факт перемещения во времени – это изменение реальности, хотя бы потому, что ты знаешь о том, что ты переместился в прошлое или будущее. Ты можешь случайно наступить на травинку, на которую не должен был наступать, задеть плечом листик, встретить кого-угодно – это все изменение начального сценария. И ты никогда не можешь быть уверена в том, что как бы ты ни была осторожна, вмешательство в ход времени может обернуться апокалипсисом.

Шелли нельзя было говорить такие вещи. Потому что она уже морально готовилась уползать субстанцией, в которую превратиться из-за неосторожности при следующем испытании, в укрытие от метеоритного дождя.

– А тебе самому не страшно будет использовать маховик? И отмотать вперед годы!

– Нет, – пожал плечами гость. – Хуже в будущем уже не будет. Мы пришли раньше на полминуты, но ничего страшного не произошло. Что вообще может изменить реальность за полминуты?

– Закинутая в окно граната, десять выстрелов Убивающего проклятья, торнадо...

– Да я образно, Рошель! – гость закатил глаза. – Но что могло произойти здесь, в этом доме за лишних тридцать секунд?

Шелли огляделась.

– Похоже, что ничего.

– Именно, – кивнул гость. – Не надо сразу думать о том, что мы что-то сломали... а это что за...

Взгляд его впился в едва заметные на полу лепестки, тянувшиеся шлейфом к приоткрытой двери. В пару широких шагов добравшись до маленького коридора, гость толкнул дверь спальни.

– Еб твою мать.

Шлейф лепестков тянулся к кровати. Лепестками было осыпано и покрывало, а в центре чипсами было выложено кривоватое сердечко.

– О, – только и сказала Шелли, заглянув в комнату через плечо гостя.

Острые зубы гостя заскрипели. Повернув голову и безошибочно определив местонахождение злоумышленника, он распахнул шкаф так, что едва не сорвал с петель дверцу. В шкафу, теснясь между чемоданом и развешенной одеждой, согнутый в три погибели сидел Матиас. Он тут же руки вверх, не выпустив из правой надгрызенное яблоко.

– О, а че вы такие грязные? Э!

– Вылез, – рявкнул гость, за ухо вытянув Матиаса из шкафа.

Задев лбом вешалку, Матиас выпрямился и оттолкнул гостя.

– Это не я, – заверил он, указав на кровать с которой Шелли сняла чипсину и принюхалась. – Это грабители, они ворвались в дом, ободрали цветы, высыпали на кровать чипсы, а меня закрыли в шкафу, с яблоками.

– Только не бей его сильно, соседка опять вызовет полицию, – бросила Шелли, крайне оскорбленная грубым вторжением в ее комнату, в ее шкаф и в ее личную жизнь. Оскорбленная, но чипсами не брезгующая.

Снова схватив Матиаса и ухо и выкрутив то так, что едва не выдернул из него три маленьких серебряных колечка, гость потащил его в направлении выхода.

– Я ищу новый дом, – и бросил Шелли, повернув голову.

– Да ладно, он чипсы принес, – пожала плечами Шелли, отправив в рот еще один хрустящий кружочек.

Матиас, ощутимо зарядив гостю локтем, принялся пронзительно вопить о помощи (бдительная соседка с чувством выполненного долга набрала номер службы спасения в шестой раз за месяц).

– Все, хорош! – Матиас вывернулся и выставил руки вперед, тормозя угрожающе приближающегося гостя. – Я пытаюсь помочь, я же переживаю! Часики тикают, а вы не жухаетесь, это как вообще развидеть, вы че?

Живые следы клятвы на лице гостя извивались, как змеи на раскаленной сковороде. А из носа при выдохе валил дым – идиоту понятно, что лучше молчать и бежать, но Матиас всегда был особенным мальчиком. И очень отзывчивым. И мудрым не по годам, непонятно в кого.

– Я здесь, чтоб подсказать, может ты че-то знаешь, стесняешься, просто слушай меня, и хоть что-то в твоей жизни будет хорошо. Женщина у тебя вроде нормальная, не бьет меня, сидит, чипсы хавает, давай не терять этот шанс, лучше не будет. Серьезно, с твоим хлебалом эта женщина – счастливый билет и последний вагон, и этот вагон уходит, брат, соберись, надо что-то делать. Надо понимать такие вещи. Женщина – она как пластырь: сначала клеят, чтоб потом отодрать, это азы мироздания, это надо знать, как синусы и писинусы...

Гость сел на ступеньку и закрыл голову руками.

– Слышь, Кабанчик, – высунувшись в окно, позвала Шелли.

– Не надо меня так называть! – Матиас мигом зарычал.

– А что такое писинус?

– Это хороший вопрос, щас объясню...

– Ушел вон отсюда, – простонал гость, замахнувшись гипсовым садовым гномом.

Шелли, хохоча, закрыла окно.

– Она почти для тебя идеального роста, – прошипел Матиас, уже не зная, как вразумлять. – Помнишь, что говорил Диего? Ты помнишь, он это говорил, когда нам только исполнилось двенадцать, и нас отшила та сука с Рогатого Змея, потому что у нас большие зубы... знала бы она, что у нас еще вырастет большим, она бы подумала лучше... Короче, ты помнишь, не делай такое ебало. Дед всегда говорил, что все мужчины нашего рода выбирали себе женщин правильного роста – плюс-минус по локоть, чтоб те без стремянки не могли ударить своего мужчину по лицу. Ну и чтоб ее на шкаф, если что, можно было посадить. Серьезно, ботаниха была бы на голову ниже, я бы сводил вас настойчивее...

Казалось, аргументы у Матиаса не иссякали вообще. Что в его понимании было «еще настойчивее» – история умалчивала.

– Ладно, не хотел поднимать эту тему, но ее надо поднять, чтоб у тебя тоже хоть что-то поднялось в этой жизни в правильную сторону, – Матиас нахмурился. – Нельзя тянуть с женщиной. У нас опасная наследственность. Как диабет: один раз палец не уколол, сахар не прощупал, и все – нет пути назад. И здесь так же. Чуть зазевался, потупил, и вот тебя обнимают кудрявые руки дальнобойщика в кожаной фуражке... Я волнуюсь за тебя, а дед вообще не переживет. Ты, правда, тоже, но...

Подперев волшебным посохом чуть внезапно не упавший на него карниз, Матиас глянул в сторону дома и прислушался, как сквозь шум ветра, звук телевизора из соседнего дома и двигатель автомобиля, поворачивающего на улицу, заплескалась вода.

– В душ пошла, грязь отмывать. Иди, пока ботаниха кольца Сатурна свои намывает, забери из ванной все полотенца. Она домоется, крикнет тебе их принести, ты возьмешь полотенца, постучишь в дверь, она тебе откроет в шторке для душа, а дальше природа все сделает сама. Только не убегай.

Гость не слушал последние пару минут, лишь поглядывая в сторону дома по соседству. Бдительная соседка снова глядела из окна, и кто знает, насколько острым было ее зрение.

– Че там? – Матиас тоже обернулся, проследив за взглядом гостя.

– Бабка-соседка.

– А че это ты на нее заглядываешься? – Татуировка над бровью подпрыгнула вверх. – Что у тебя к бабке? Ни капли осуждения, женщины постарше – тоже моя тема. Женщина, которая может вылечить артрит, уж точно может вылечить больную душу...

– Слушай, – гость резко повернул голову и оценивающе глянул на Матиаса. – Вот ты вообще не ту профессию себе выбрал. Ты не ликвидатор проклятий, ты же прирожденный жиголо.

– Я знаю, – кивнул Матиас, не обидевшись. – Я же красив, как бог, мне нужно свое капище для поклонения. Но бабки приходят и уходят, а диплом о высшем образовании должен быть. Я не только красивый, но и умный нихуя себе.

– Это да, – вздохнул гость, направившись в дом.

– У тебя было все это, – Матиас, двинув следом, раскинул руки для наглядной демонстрации исходных данных. – Как ты мог все просрать и превратиться в это?

И, не дав закрыть дверь перед своим носом, просунул в проем волшебный посох.

– Ладно, не хотите жухаться, как нормальные люди, ваше дело, я человек тактичный. – Матиас по-хозяйски упер руки в стол и окинул гостя прохладным взглядом. – Я искал тебя не за тем. К слову, о пользе женщины в нашей жизни – теперь я всегда знаю, где тебя найти.

Судя по выражению лица, гость последние минут десять прикидывал в уме аргументы для того, чтоб убедить Шелли перебраться подальше не только от каменных кругов, но еще и некоторых крайне навязчивых субъектов. Перебраться куда-нибудь под землю. На другом конце страны. И стереть память всем, кто что-либо об этом узнает.

– Самайн, – объявил Матиас. – Это такой праздник.

– Водить тебя по соседям за конфетами, чтоб никто не украл с улиц города такое сокровище? – снисходительно протянул гость.

– Ты знаешь, о чем я. И МАКУСА знает, о чем я. Но не знает того, чего знаешь ты.

Гость вскинул бровь.

– Н-да?

– Угу, – заверил Матиас. – За пару суток до той самой ночи ликвидаторы будут пасти солнечные часы. Но максимум, что они смогут сделать с жертвенником в той резервации – это нихрена и сидеть у ее границ по всему периметру. Индейцы не пустят никого на свою территорию, и имеют на это законное право.

– И какой я должен был сделать только что из этого вывод?

– Я к тому, что жертвенник в резервации – легкая мишень для тех, кто отсчитывает дни до Самайна. МАКУСА не сможет попасть на территорию индейцев, но законы и магия пакваджи вряд ли остановит тех, кто сумел пробить защиту Сент-Джемини. Ликвидаторы не смогут попасть на жертвенник в Самайн, а культ сможет найти способ обойти пакваджи. Ты ведь думал о том же?

– Допустим.

– И вот я здесь, – улыбнулся Матиас. – Рассказывай, культ, чего надумал?

Гость скривился.

– Думаешь, я придумал, как попасть в резервацию мимо пакваджи?

– Уверен.

– Это еще почему?

– Потому что я бы придумал, особенно когда до Самайна осталось всего ничего.

Гость подпер щеку рукой, снисходительно поглядывая на Матиаса, как на неразумное дитя. Матиас уставился в ответ.

– Придется пройти не только мимо магии пакваджи, но и мимо ликвидаторов и мракоборцев, которые в Самайн окружат резервацию. И будут следить за тем, кто и что попадает и покидает периметр. Стычка неизбежна, – Матиас кивнул. И наклонился ниже. – Что если скажу, что знаю, как этого избежать и защитить жертвенник, взамен на то, чтоб ты провел меня в резервацию и научил меня тем штукам, которыми защищал солнечные часы?

Губы гостя дрогнули. И вдруг он хрипло рассмеялся.

– Ты че такая мразь, а? – Матиас прищурился. – Я серьезно.

– Аттестатом дурмстрангским будешь бить ликвидаторов, отвлекая внимания от резервации?

Матиас тяжело навис над гостем, ссутулившимся в кресле. Кудрявая прядь, нависнув на лоб, вздымалась от тяжелого дыхания.

– Я могу вспомнить, как из-за тебя начались мои реальные проблемы в Ильверморни. – Палец, украшенный серебряным когтем ткнул гостю в лицо, опасно близко рядом с глазом. – А еще с тем, что я знаю, что узнал от тебя и че вы тут с ботанихой мутите, я могу пойти к нашему блядскому отчиму...

Матиас скривился, как от приступа тошноты.

– Короче ты понял. Если чтоб остановить культ, надо сдать тебя – я это сделаю, поэтому помогай мне и дружи со мной, я – лучшая версия нас.

Гость привстал и хотел было что-то ответить, подкрепив это раздачей ожогов третьей степени, но вдруг замер. Они с Матиасом одновременно повернулись в сторону коридора, где за закрытой дверью спальни зашаркали шаги, и мигом друг от друга отпрянули, и замерли с таким видом, будто непринужденно обсуждали гороскоп на завтра.

– Вопрос со звездочкой, – протянула Шелли, открыв холодильник. Ее волосы, казалось, теряли розовый пигмент с каждым соприкосновением с водой, и были уже не яркими, какими Матиас видел в последний раз, а светлыми, как цветущая вишня. – А какого черта ты не в школе?

– Такого, что я ее закончил, – огрызнулся Матиас.

– Вот это и удивительно, – не удержался гость.

– Нет, серьезно. – Шелли достала из холодильника большой пакет шоколадного молока. – Среда, полдень. Ты вроде не астроном, чтоб ходить на занятия после захода солнца.

Матиас протяжно цокнул языком.

– Как все нормальные люди, я не вижу смысла ходить на лекции раньше, чем за неделю до экзаменов.

Шелли вскинула брови.

– Как та, кто яростно критикует систему высшего магического образования, я с тобой согласна, но как без пяти минут научный сотрудник, я тебя убить готова за такие слова.

– Страшнейшая угроза в моей жизни.

– Ты же на ликвидатора проклятий учишься. Учись, пожалуйста, нормально, страна и так в полной жопе, как жить, когда знаешь, что ее предстоит защищать недоучкам?

– Недоучкам? – вспыхнул Матиас. – У меня аттестат Дурмстранга! Ты знаешь, что такое Дурмстранг?

– Богадельня с цыганами и картошкой, Ал говорил.

– Это лучшая школа в мире.

– Да мы же не спорим, что Дурмстранг хорош, – успокоила Шелли.

– Мы говорим, что это ты – придурок, – кивнул гость.

Матиас резко обернулся.

– Ты вообще молчи, у тебя сколько классов образования? Полтора?

– Я свободно говорю и читаю на одиннадцати языках, – скромно сообщил гость.

– А че тебе еще делать по ночам, кроме как словари учить, когда ничего другого ночью делать не умеешь. Короче, – Матиас скривился. – Вы оба мне не нравитесь.

– Так иди домой, дверь – вон, похожа на прямоугольник. – Шелли вытянула ладонь, демонстрируя.

Матиас снова цокнул языком. И, поднявшись с дивана, вытянул руку, в которую тут же вспорхнул прислоненный к стене посох.

– Ты, – и указал набалдашником в Шелли. – Ботаниха. А ты...

И глянул на гостя.

– Подумай над тем, что я сказал.

Не утруждаясь принятыми нормами этикета, Матиас пристукнул посохом и исчез в поднявшемся вокруг красном тумане, даже не потрудившись попрощаться и уж тем более покинуть дом. В повисшей тишине было слышно, как Шелли сделала глоток из высокого стакана и задумчиво хмыкнула.

– Факт вашей встречи – это прямое нарушение первого закона хронометрии. Почему до сих пор не открылась временная бездна?

– Потому что законы хронометрии придумали те, кто никогда не путешествовали во времени.

– Но встречи со своими дубликатами сами по себе опасны. Очевидно. Кто-то из вас должен сойти с ума.

– Малой, конечно, – без сомнений ответил гость. – Ты его слышала. Ни одной разумной мысли.

– Ладно, допустим, я тебя выслушаю.

За еще одну ночь, приблизившую Самайн, гость снова не придумал, как провернуть защиту каменного святилища незаметно для обитателей закрытой резервации и караулящих по всему периметру мракоборцев. Впрочем, не рассчитывал на гениальный план Матиаса. Напротив, был уверен, что уже на третьей же фразу тот попытается его обмануть, чтоб выменять третьесортную идейку, наверняка обреченную провалиться, на бесценные знания.

Матиас довольно фыркнул. И в своей фирменной и даже излюбленной манере повесил на ветку над солнечными часами Салема похожий на серебряный сикль маятник: два маятника были на видных местах и бросались в глаза, третий же, образующий треугольник вокруг солнечных часов, был надежно спрятан... мистеру Сойеру предстоит выяснить где.

– Наша женщина ботанит в обсерватории?

– Заебал так ее называть. – Гость оглядел Матиаса с головы до ног. – Да как ты вообще постоянно проникаешь на территорию университета?

Матиас тоже оглядел его в ответ.

– Ты меня спрашиваешь? Твою клятву видно с другого конца улицы.

– Не для всех, – уклончиво ответил гость. – Я умею оставаться незаметным.

– А у меня есть ключи от женского общежития и пропуск в кампус. Я по нему студент второго курса факультета ботаники.

Гость вскинул бровь.

– Откуда это?

Матиас хитро усмехнулся. И чуть повернул голову, выцепив взглядом какую-то точку.

– Триста метров на запад, аллейка, третья лавочка, возле дерева, делает вид, что читает учебник, но за все время, что мы здесь стоим, н перелистнула ни страницы, – и проскороговорил. – Только не сильно оборачивайся. Смотрит сюда?

Гость тоже чуть обернулся.

– Смотрит, – и напряженно кивнул. – Чего она хочет?

– Меня, конечно. Это Шарлотта Локвуд, президентская дочка и вынужденный лидер в Салеме. Пропуск у меня от нее, он стоил мне одной улыбки – оказывается, она уже не такая пугающая, какой была в Ильверморни. Конец пубертата – лучшее, что со мной случалось, – мечтательно протянул Матиас. И грубо развернул гостя за руку. – Так, давай не пялься, ты убиваешь в девке все желание одним своим видом. Шарлотта мне еще нужна для одного дельца.

– Похитишь ее и потребуешь выкуп?

– Подкрадусь поближе, стану вхож в дом и уведу из семьи ее мамку. Кровь за кровь, хуле ты думал. Так, на чем мы остановились?

– На том, что ты – похотливое животное, это очень тревожный звоночек.

– Смотри, чтоб у тебя ничего не звенело, полиглот ебаный. Короче. – Матиас снова повернулся к подрагивающим на ветке маятникам. – Мы будем обсуждать не совсем законную схемку в студенческом дворе?

– Не совсем законную?

– Самую малость.

– Ты же собираешься работать на закон и порядок.

– Но я же еще не начал.

Гость закатил глаза.

– Рошель возвращается в семь. Чтоб до этого времени тебя в радиусе города не было, – и предостерег, на миг покрасневшими, как раскаленные угли, следами клятвы, что совсем не шутит.

Матиас поднял ладони мирно.

– Не вопрос. А че, – и скосил ехидный взгляд. – Планы на вечер? Нажаришь картошки и будешь до рассвета читать ботанихе «Белоснежку» на санскрите?

И, заливисто гогоча, зашипел от боли, когда сильная, очень сильная рука сжала его за шкирку, и как нашкодившего кота потащила прочь за ворота Салемского университета.

Расстелив на кухонной тумбе смятый пергамент и прижав его так и норовивший свернуться обратно в трубочку край надкушенным яблоком, Матиас коротко пояснил:

– Карта ликвидатора проклятий.

Гость глянул сначала на него, потом опустил взгляд на карту. Та больше всего напоминала блеклую контурную карту чего-то очень крупного масштаба.

– Это особые штуки ликвидаторов, которые не купить в канцтоварах. Сначала пергамент долго заговаривается по формулам, потом....

– Я в общих чертах знаю, что это такое. Но эта, – гость с сомнением приподнял край пергамента. – Какая-то странная.

Матиас облокотился на тумбу и согласно кивнул.

– Да.- Его острые белые зубы с чудовищным хрустом откусили от яблока такой кусок, что чудом не оттяпали следом и фалангу пальца. – Эта штука – тренировочный образец из методички, которую мы в Брауне будем учиться читать и понимать следующие два семестра. По ней на втором курсе учатся различать лево и право, север и юг, ну и читать метки. Настоящая карта заколдована так, чтоб ликвидатор мог нанести на нее метки местности и взаимодействовать с ними издалека, чтоб не подставляться под удар.

Карта на тумбе была по бокам изрисована символами и краткими пояснениями к ним. И более ничего информативного на образце для изучения молодыми волшебниками не было.

– МАКУСА засядет вокруг резервации за пару дней до Самайна. Если ты проведешь меня мимо пакваджи раньше, сильно раньше, пока там никого нет, я могу нанести местность с каменным кругом внутри резервации на карту, а ты – оставить подкладыши, как делал с солнечными часами. Потом мы слиняем оттуда, не подставимся, а в Самайн все, что нам останется – смотреть в карту, ждать угрозу и активировать маячки, которые там оставили. А МАКУСА пусть бдит себе вокруг, и нам не мешает. Смекаешь че почем?

Гость задумчиво огладил пальцами челюсть. И скосил на Матиаса хмурый взгляд.

– Хорош, хорош. Аж странно, что от тебя прозвучало.

– Я вообще пиздец не тупой, когда надо.

– И ты знаешь, как из этого муляжа сделать настоящую карту ликвидатора? – полюбопытствовал гость.

– Лучше, – довольно кивнул Матиас. – Я знаю, где ее можно купить.

– Они же не продаются.

– В магазинах – нет, а старшаки Брауна, которые сдают карты в качестве выпускных экзаменов, в большинстве своем дебилы без амбиций и стипендии. И за пятьдесят галлеонов выстроятся в очередь, чтоб продать мне карту и не задавать вопросов зачем.

– А заклинание, которое наносит на пергамент местность?

– Выучу, смотря к какому числу мы собираемся в резервацию.

– Подожди, мы еще никуда не собираемся.

Гость откинулся на диван.

– Я читал историю о том, как один умник в сороковых с выкосил целое поселенье гнилостными язвами, просто ткнув в карту палочкой и распространив по местности проклятье. Карта ликвидатора – серьезный артефакт, в умелых руках может быть опаснее, чем даже в твоих клешнях. Если тот, кто тебе продаст карту, донесет об этом, тебя выпрут из Брауна и не дадут времени придумать оправдание, зачем тебе понадобилась карта на самом деле.

Матиас крепко задумался. Но не настолько крепко, как стоило подумать над возможными последствиями на первый взгляд неплохой затеи.

– Значит, я рискну.

– Рискнешь? И это все? Хоть память сотри продавцу.

– О, точно.

Матиас щелкнул по экрану телефона и скользнул по тому быстрым взглядом.

– Еще и полудня нет. Успеваю выловить в Брауне какого-нибудь зубрилу с выпускного курса. Если все получится, в принципе, завтра можем выдвигаться...

– Да уймись! – воскликнул гость. – Какое «завтра»?

– Ну можем не прям с утра. – Матиас с готовностью отправляться уже хоть сейчас, хоть куда, главное – не на лекции.

Гость глядел на него так, будто минута присутствия Матиаса рядом забирала год жизни.

– А еще ты можешь просто отдать карту и сказать заклинание мне, и никуда не ехать.

– Не-а, – улыбнулся Матиас. – Моя карта едет только в комплекте со мной.

– Ну да, я так и думал, – мрачно заметил гость.

И поднялся на ноги.

– Все, пиздуй на лекции, не дай Бог диплом такому самородку не выдадут в итоге...

– Э! – набитый яблоками рот Матиаса издал негодование еще более возмущенно. – В смысле, я тут вообще-то инструкцию по спасению мира тебе выкатил!

– И мне надо довести ее до ума.

– Жизнь свою доведи до ума. Мой план идеален.

– А как мы выберемся из резервации обратно ты подумал?

Матиас моргнул.

– По ситуации?

– До новых встреч, – объявил гость, распахнув перед Матиасом дверь из дома.

– Какой же ты неблагодарный ублюдок.

– Иди-иди, не опоздай нахуй отсюда.

План был действительно на редкость неплох, а значит его требовалось хорошенько обдумать в тишине. Которое общество Матиаса обеспечить не могло никак.

Гость долго занимался охотой на древности и чужие желания, которые часто достать б ыло непросто, а потому помнил, каково быть рисковым идиотом, полагающимся благоволение Фортуны. Это стоило ему многих шрамов и пару раз едва не стоило жизни. Даже у самого хорошего на первый взгляд плана был проверенный ритуал – его следовало обдумать еще дважды от начала и до конца, прежде чем решиться свершить задуманное. Остаток вечера гость так и просидел за автомобильными картами, изучая до каждого поворота местность вокруг резервации и заранее продумывая пути отступления, когда местные жители, крайне враждебные к чужакам, спохватятся.

В начале восьмого вернулась Шелли. Она, стараясь как можно больше соответствовать привилегии быть аспирантом, была одета в строгую коричнево-черную гамму строгих академических одежд. По ее мнению: плотная клетчатая юбка была на две ладони выше, чем полагалось даже самому молодому научному светилу. Нагруженная бумагами и книгами так, будто поставила себе цель к Хэллоуину вынести из университета все содержимое библиотеки, Шелли вместо приветствия мученически вздохнула.

– Ну здесь без вопросов, – протянул гость, бегло оглядев стопку книг.

Судя по набору литературы об астрономии, алхимических преобразований благородных металлов и очередного трехтомника о тонкой науке времени, сфинкс, страж секции Терновника, мог сделать вывод, что Шелли Вейн собирается уничтожить вселенную.

– А это что?

Шелли опустила на захламленный столик стопку бумаг, перевязанных веревками.

– Черновик куска монографии, – пояснила она, упав в кресло и вытянув ноги, обтянутые плотными черными колготками. – Попросили просмотреть, все ли так с практической частью.

Гость с сомнением покосился на стопку бумаг.

– Осторожней с этим, – и произнес так, будто эта стопка представляла нешуточную угрозу. – Один раз ты помогаешь, и это плюс к карме. Помогаешь во второй раз – и это уже твоя обязанность.

– Как я могу отказать, если меня вообще еле взяли в аспирантуру, – вздохнула Шелли. – Да ладно. За выходные я это осилю.

Гость еще долго будет думать о том, что авантюра с маховиком времени и предупреждения о незавидном будущем лишь приблизили Шелли к отведенной ей судьбой роли ополоумевшей от наук и бесконечных книг одинокой ведьмы, незаурядным умом которой пользовался весь Салем, отплачивая лишь привилегией быть его маленькой и незаметной частью. Одержимая открытиями и тайной Шелли, которая не могла остановиться, пока не расковыряет отверткой истину до самых недр, уже начала позволять Салемскому университету глубоко пустить корни в ее извечную благодарность за оказанную честь.

Взгляд Шелли скользнул по кухонной тумбе, а точнее по пергаменту с непонятной картой. В некоторых ситуациях Шелли Вейн была прирожденным сыщиком – в маленькой гостиной, похожей на архивное хранилище, она знала каждую бумажку, исписанную не то ее заметками, не то формулами. Одного долгого взгляда хватило для того, чтоб Шелли поняла, что совершенно точно не узнает карту.

– Ты что-то мутишь? – Шелли прищурилась.

– Нет, – покачал головой гость.

– И Хэллоуин через две недели ни при чем?

Гость смотал муляж карты в трубочку.

– Ладно, возможно, – и неопределенно ответил. – Рошель, буду честен.

– Ура!

Шелли просияла и навострила уши.

– Как бы не гудел университет, как бы не рекламировали праздничную вечеринку, и какой бы метеорный поток не пролетал над Салемом именно в тот момент, лучшее, что ты можешь сделать в ночь на первое ноября – закрыться здесь на все замки и проспать до самого утра.

– В принципе, я провожу так любой праздник. – Шелли пожала плечами.

– А главное, – гость наставительно нацелил на нее палец. – Ни с кем, ни под каким предлогом, ни на чей зов, не соглашайся приближаться к солнечным часам.

– Даже с тобой?

– Особенно со мной.

– А почему?

Шелли задавала тысячи вопросов. Гость, не зная, что ломается быстрее: время или его терпение.

– Нет, я не то чтоб собиралась на Хэллоуин устраивать движ у солнечных часов, но все еще не очень понимаю. Просто я прожила в общежитии рядом с ними четыре года и все это время это был просто памятник.

Гость помнил, что МАКУСА однажды уничтожила слепа вера в то, что ничего не происходит. Теперь он думал о том, что неведение и здоровый скепсис – это то, что спасает Шелли Вейн, а потому страшных историй о подземных богах, тяжелом дыхании сквозь круглую крышку каменной темницы и то, как опасны с этими богами игры, больше не рассказывал.

Рука нащупала под пледом плавный теплый изгиб прежде, чем взгляд опустился ниже. В темной комнате плед казался обманчиво темным, а волосы, которых касался кончик носа, серыми. Скомканный плед совсем съехал на пол, и размытый взгляд скользнул по видневшейся из-под задравшейся футболки талии. Массивная и неестественно длиннопалая рука, обугленная дочерна, резко отпрянула от светлой кожи, оставив неглубокие бороздки от когтей. С руки стекала черная смоль, густая и жгучая, оставляя на животе капли, которые тут же резво вытягивались, дрожали и закручивались и въедались глубоко в кожу следами лживой клятвы. Обугленная рука, дрогнув, сжала когтистые пальцы и силилась стереть живые следы, но лишь растирала нежную кожу докрасна своим нечеловечески-грубым прикосновением.

– Что это? – прошептал голос в ухо, проглатывая звуки от ужаса.

Кровать жалобно скрипнула, когда гость, проснувшись от первого за последние три месяца сна, судорожно дернулся. И вскочил бы в кровати, если бы не оказался к кровати безжалостно придавлен. На его левой руке крепко спала, тихо сопя теплом в напряженное предплечье, Шелли. Вдыхая сладкий запах ее волос, похожих больше на зов, чем на стойкий аромат ягодного шампуня, гость тихо опустился обратно на подушку.

Его правая рука осталась лежать, обвивая некрепким кольцом, тонкую талию под мятой пижамной футболкой. Впалый живот, чуть вздымаясь при каждом вдохе, пульсировал в ладонь. Гость вытянул шею.

«Это неправильно, все неправильно!» – забилось у него в голове, отзываюсь болью в напряженных висках.

Но сон был слишком ярким для того, кому сны не снились вообще. Руку под головой Шелли сводило судорогой – пальцы непроизвольно сжимались в кулак к ноющей спирали клятвы на ладони. Гость снова приподнялся и, сдув волосы с лица, потянул правую руку на себя. Затем, стараясь не думать о том, насколько еще более аморальным может показаться со стороны, спустил темно-бордовый плед ниже. Рука, сжавшись коротко в кулак, осторожно подцепила и приподняла край лиловой футболки до самих ребер. Кожа на талии и животе была гладкой, светлой, без единого намека на извивающиеся увечья проклятой клятвы. Гость зажмурился от того, как мощнейшая волна облегчения обрушилась на вспыхнувший в одночасье звериный страх, как рядом прозвучало негромкое и сонное:

– Что ты делаешь?

Дернувшись, как от удара током, гость резко одернул край футболки. Шелли, моргая осоловелыми глазами, глянула сначала вниз, на свой голый живот, и вдруг, мигом проснувшись, скосила взгляд:

– Ну наконец-то, я уж думала, не дождусь...

– Повернулась на бок, закрыла глаза и уснула до утра, – проскрипел гость, выдернув затекшую и покалывающую болью руку из-под ее головы.

– Да блин, – Шелли сконфужено отвернулась и поджала колени к груди.

Натянув ей одеяло по самые брови и сунув между двумя телами подушку-дистанцию, гость уставился в потолок. И, сжимая пульсирующую судорогой руку в кулак, принялся медленно считать до тысячи.

Никогда не признается и виду не подаст, но Матиас был рад, что у него внезапно появилось подобие друзей – оказалось, что люди, которые его не боятся и не вызывают разного рода потребительского интереса, были по-своему удобны. И хоть они ему не нравились, и он им тоже не нравился, Матиас быстро занял в исследовательской рутине Шелли и Гостя место назойливого дурного родственника, который однажды узнал адрес и теперь постоянно заявлялся без приглашения.

Проводив гостя взглядом, Матиас сощурился и скосил взгляд на Шелли поверх чашки.

– Слышь, – и толкнул Шелли локтем в бок. – А че это он там, в ванной, полчаса делал, что у него теперь рука дымится?

– Прижигал следы клятвы, чтоб не отвечать на ее зов сразу, – бросила Шелли.

– А-а. Я так и понял.

– Что ты понял? – Шелли закатила глаза.

– Что ты кроме телескопа ни за что крепко подержаться не можешь.

– Ой, иди, желудей на улице похавай, Кабанчик.

– Да блядь!

Гость вернулся до выяснений, кто здесь тупой кабанчик, а кто – безнадежная старая дева. На его лице следы клятвы алели, а кожа под ними казалась натянутой, воспаленной. Одетый в болотно-зеленую куртку с капюшоном, он крепко затянул на руке перевязь из эластичных бинтов и кожаных шнурков на ноющей от настойчиво напомнившей о себе клятве. И, зашагав к двери, хлопнул Матиаса по спине.

– Все, погнали. – Матиас с готовностью вскочил на ноги и, подхватив посох, направился следом.

Шелли, от неожиданности чуть не подавившись чаем, закашляла.

– Куда это?

Единственное место, куда эти двое могли намылиться по обоюдному согласию – место последней битвы, исход которого погребет одного из них на дне канализационного люка. Матиас приоткрыл было рот, но гость выпалил первым:

– Его выгоняют из Брауна за грибы, если не явится с родителем к декану.

– Только не говори Алу, – добавил Матиас. – А то огребем вдвоем. Орать будет на обоих: на меня – за грибы, на тебя – за стукачество.

– С отцом к декану? – Шелли недоуменно нахмурилась. – Ты совершеннолетний.

– Но умственно-отсталый, – вздохнул гость.

– Когда нужно. А он похож на моего отца больше, чем мой отец похож на моего отца.

– Все знают, кто твой отец, – напомнила Шелли

– А это не отец, – заверил Матиас. – Это...

– Дядя Эстебан.

– Троюродный по деду.

– Ближайший родственник. После деда.

– Но деду лучше тоже не знать.

– Иначе всем пизда. От нас и до декана.

– А клятву мы по дороге пудрой замажем и дурманом сверху шлифанем.

– Точно, – кивнул Матиас, выставив ладонь, которую коротка отбила затянутая в перевязи рука. И повернул голову. – Слышь, недотрога, а давно ты пудру с собой носишь?

– С тех пор, как мы познакомились, чтоб тебе, пидору, одолжить, ебало прыщавое пудрить...

– У меня никогда не было прыщей!

– С ведро размером, я видел своими глазами, – глумился гость. – Тебя потому из Ильверморни и выгнали.

– За грибы!

– За прыщи!

– Да идите уже! – взвыла Шелли. – Заебали!

– Есть, мэм.

Рука гостя толкнула Матиаса с крыльца и, махнув Шелли на прощание, захлопнула дверь.

– У меня не было прыщей, – шипел Матиас, потирая плечо.

– А знаешь, чего у тебя еще не было?

– Клятвы на всю рожу?

– Мозгов в черепушке, придурок, – процедил гость, резким ударом треснув Матиаса головой об дверь. – Идем.

Потирая лоб, Матиас догнал гостя у дороги и обрушил на его спину удар посохом. А гость, обернувшись, вдруг поднял палец вверх и замер на месте, одним взглядом призвав Матиаса к тому же. Бдительная соседка, внимательно наблюдавшая за происходящим из-за кружевной занавески, лишь убедилась в своей правоте и с чистым сердцем принялась снова звонить в полицию.

Только силуэт старой дамы в окне исчез, оставив лишь дергаться едва заметно легкую занавеску, гость коротко кивнул, и Матиас, быстро кольнув палец серебряным когтем, подняв густой алый туман, в долю секунды скрывший их обоих.

С перемещениями в пространстве у Матиаса порой ладилось хуже, чем у гостя с перемещениями во времени. Обычно свои неудачи не признавая, по крайней мере вслух, Матиас оглядел местность, и близко не похожую на ту, где живут люди, и протянул:

– Кажется, немного мимо.

– Нет, четко, – произнес гость. – Дальше пешком.

Вокруг был густой лес, покрытый желто-багряными красками осени. Где-то неподалеку шумела редкими проезжающими автомобилями дорога. Но ни впереди, ни по сторонам и близко не виднелось ничего, кроме шелестевшего листвой от ветра леса. Под ногами скрипел и хрустел ковер из опавших листьев и сухих веток, по котором гость умудрялся шагать совершенно бесшумно. Матиас, откинув с пути ветку посохом, поглядывал на идущего рядом. В частности на его правую руку, выглядывающую из-под рукава куртки. Эластичный бинт на руке заметно потемнел и тлел у краев, а пальцы под ним судорожно подергивались. Поймав взгляд, гость сунул руку в карман, предупреждая вопросы о том, к кому, зачем и как ощущается, настойчиво вызывающая его клятва.

Она напомнила о себе впервые за почти год, что и стало причиной согласиться на непродуманный план немедленной вылазки к резервации и закончить дела уже не просто до Самайна, но как можно раньше.

Мимо замелькала полоса автомобильной дороги. Матиас, обернувшись, проводил взглядом большой рекламный щит с фигурным указателем мотеля в виде ели.

– Кажется, я знаю, где мы, – и проговорил пораженно. – Отсюда в часе езды Глейшер, национальный парк, да?

– Не знаю, я искал резервацию южных пикани, а не национальный парк. Но, может быть, не знаю.

– Охренеть.

Матиас вдруг горько расхохотался.

– Я бывал здесь не раз. Был здесь весной и в июне, здесь где-то живет Лили.

Гость вскинул бровь.

– Наша тетка по отцу. Ты че, не помнишь ее? – Матиас вытаращил глаза.

– После культа я два года вспоминал свое имя, как я могу помнить, как звали тетку по отцу?

– Блядь, ты помнишь, как звали девчонку, которая нам не дала на пятом курсе, но не помнишь, как звали тетку?

– Че ты пристал ко мне? – огрызнулся гость. – Нет, мы не пойдем к этой тетке на обед!

– А че?

– Блядь, подумай! – Гость остановился, развернулся и раскинул руки.

Матиас вскинул бровь.

– А, ну да, – и додумался. – Я понял.

– Какой же ты дебил, – плевался гость, снова ускорив шаг.

И зашипел, получив ощутимый тычок посохом в спину. Матиас, нагнав в пару широких шагов, проводил крохотный издали автомобиль взглядом.

– Я был здесь столько раз, получается, совсем близко к этой резервации и их каменному кругу. Как это объяснить?

– Дуракам везет.

– Да пошел ты. Раз дуракам везет, то на обратном пути купим тебе лотерейку, может че выиграешь, потому что я не знаю, каким надо быть тупым, чтоб согласиться на лживую клятву.

И снова шли молча. Но недолго. Дорога рядом стала ближе и казалась шире. О присутствии неподалеку людей напоминала появившаяся в поле зрения лодочная станция. Вдали у автомобильной дороги показались какие-то указатели, а вскоре за лесом, когда тропу потянуло вниз, на низину, обнаружилась и напоминающая пеструю латку на ровной гладкой ткани, резервация. Было видн маленькие редкие дома, множество старых автомобилей, лодки, высокие лиственницы вокруг. И густой туман вокруг, но только в пределах этой небольшой обжитой местности – дальше туман каким-то образом не распространялся.

– Магия пакваджи, – пояснил гость. – Скрывает резервацию от не-магов и не пускает никого извне. Не надо бежать и проверять, что будет, если задеть туман. Будет больно, а через секунду тебя окружат местные.

– И че делать? – Матиас повернул голову.

– Будем ждать. – Гость опустился на сухую корягу и стянул с плеча мешковатую сумку.

И вытянул из нее тряпицу с ворохом спутанных сухих травок.

– Пыхнем? – обрадовался Матиас. – Потом можем шлифануть грибами, для гармонии с природой.

Гость смерил его долгим мученическим взглядом.

– Ты хоть карту ликвидатора дома не забыл, придурок? Да ты издеваешься...

Но Матиас уже сунул руку в рюкзак.

– Погоди.

– Ты забыл карту? – сквозь стремительно увеличивающиеся клыки прорычал гость.

– Погоди, говорю!

– Че ты орешь?! Мы в засаде!

– А че ты меня кипятишь?! Щас найду, не ори! Истеричка! Щас. – Матиас принялся перерывать содержимое рюкзака. – Так, держи, котлеты...

И протянул гостю пластиковый контейнер.

– Котлеты? – ахнул гость. – Я сказал брать с собой самое необходимое и по минимуму!

– Картошка. – Матиас нагромоздил сверху еще один контейнер. – Бутеры...

– Ты пожрать сюда пришел? – опешил гость, подперев стопку еды подбородком.

– ... чипсики. – Огромная пачка зашуршала на весь лес. – Клетчатка...

– Еб твою ма-а-ать, – простонал гость, когда на жухлую листву плюхнулся пакет яблок.

И тут же застыл с контейнерами истуканом, когда из рюкзака выкинули в его сторону длинную ленту презервативов.

– О, вот она, все огонь! – обрадовался Матиас, наконец вытянув помятый пергамент с картой и отряхнув его от чего-то мокрого. – На нее чуть суп протек, но ничего, должна работать.

– Какой суп? – проскрипел гость.

– Куриный. А че опять не так? Мне надо есть каждый час, потому что иначе я хочу кушать. А если день без супа – все, я уже мертвый, органы отказывают. Умру здесь в лесу, без супа, и все, пизда человечеству в Самайн.

Матиас сунул припасы обратно и едва смог застегнуть на рюкзаке молнию. Гость, чьи припасы ограничились лишь ворохом трав, перочинным ножом и крохотным, похожим на закопченный шар со срезанной верхушкой котелок, некоторое время, показавшееся мучительно долгим, сидел молча, разматывая тонкие нитки на связках сухоцветов.

– Хотел учиться, – и негромко напомнил, ткнув Матиаса, уткнувшегося в телефон, локтем. – Иди сюда.

– Почему ты поклялся?

Игнорировать узоры клятвы на теле рядом сидевшего было невозможно, даже когда все внимание Матиаса было направлено на запоминание последовательности и количеств, в которых совершенно одинаковые с виду сухоцветы отправлялись в закопченный котелок. Котелок, накаляясь на ладони гостя, дымил сам по себе, пах копотью и пригорелым дном, но стоило опустить сухую веточку с зонтиками крохотных белесых цветочков болиголова, как из котелка завоняло еще противней. Вверх потянулась тонкая струйка дыма, а гость, дунув в котелок и лишь сильнее заставив траву тлеть, настойчиво проигнорировал вопрос.

– Я ведь должен знать, от каких предложений отказаться лет через... сколько там тебе, чтоб не продать душу.

– Кого продать? – гость усмехнулся.

– Душу, – уверено повторил Матиас. – Я много читал про лживую клятву в Дурмстранге. Некоторые авторы сравнивают заключение сделки с продажей души... ну типа ты ведь даже не можешь умереть без разрешения того, кому поклялся.

– Если вопрос в этом, не переживай, это не то же, что поцелуй дементора. Твоя душа остается при тебе. Или... внутреннее это... чувства, понимание всего. Ты не станешь овощем, если поклянешься.

Гость скосил внимательный взгляд.

– Но ты никогда не поклянешься, – успокоил он. – Даже не смей думать о том, что когда-нибудь тебя ждет приговор в виде лживой клятвы.

– Но тебя же ждал.

– Ты вообще смотришь, что я делаю? – гость недовольно нахмурился.

– И даже запоминаю, прикинь, как неожиданно для дебила, – процедил Матиас. – Че это?

Гость повертел в пальцах невзрачный корешок.

– Корень молодой мандрагоры, – и пояснил. – Достать его можно в любой лавке с ингредиентами для зелий. Он ценный, но похож на каждый второй корешок, и продавцы часто обманывают. А распознать настоящую мандрагору можно так...

Корень звонко треснул в пальцах гостя.

– Внутри он полый, как трубка.

А еще пах затхлостью, как старая тряпка на чердаке. Корень тоже отправился в котел, и запах дыма вмиг стал настолько мерзким, что закралось сомнение, а не напутал ли чего гость. Потому что эта вонь не походила на дурман. Она напоминала изысканный аромат химического отравления.

– Я не лучшая реклама твоего светлого будущего, – проговорил вдруг гость. – Не был ею тогда, и не являюсь ею сейчас. Но важно, чтоб ты понял – ты не повторишь то, что было со мной. Судьба это не что-то там предопределенное свыше, а последовательный набор решений и действий. Я получил клятву не внезапно. Все, что я делал, привело к тому, что я так попал. Но ход времени изменился, и ты изменился вместе с ним. Считай, если хочешь, что дорожка, которая вела тебя к моей жизни, в один момент резко свернула вообще в другую сторону. У тебя будет своя жизнь, своя версия, и она, думаю, будет совсем неплохой.

Он задумчиво пожал плечами.

– Только вот, мне кажется, кое-что ты все же повторяешь. Думаю, ты пока не в полной мере понимаешь, куда лезешь.

– Куда я лезу? – недоумевал Матиас.

– Оглянись. Мы возле закрытой резервации, ждем, когда стемнеет, чтоб проникнуть к языческому жертвеннику. А до того ты лазал по руинам Сент-Джемини. Для того, чтоб попасть в штат к ликвидатором, не до конца понимая, что это будет для тебя значить.

– И че не так?

Гость закатил глаза.

– Ты ребенок.

– Мне двадцать один! – возмутился Матиас.

– Совсем ребенок. Мне тоже было двадцать один, и, поверь, это совсем не возраст нашей интеллектуальной силы, – усмехнулся гость. Но невесело.

И, согнув пальцы правой руки так тяжело, будто те задеревенели, затянул туже кожаные шнурки на предплечье. Бинты совсем истлели и, казалось, своими тонкими остатки прикипели к коже.

– Я поклялся взамен на обещание не отдавать меня культу, – произнес гость странно лязгнувшим на согласных звуках голосом. – Тому, кто никогда и не планировал отдавать меня культу обратно.

Матиас оторопел. И с пару секунд обдумывал, где здесь, в этих словах, спряталось неочевидно выгодное предложение.

– Похоже, что тебя развели.

– На то клятва и лживая. Потому что кто-то в этом уговоре обязательно попытается схитрить.

– И ты согласился на этот бред?

– Клятва добровольна, но не скажу, что у меня был выбор. Это все равно лучше, чем культ, – заверил гость. – Я при уме. Могу сопротивляться. Культу сопротивляться куда сложнее, здесь же... надо просто быть наблюдательнее и хитрее того, кто считает, что у него полный контроль.

Ладонь гостя, в какой-то момент изменившись до нечеловечески грубой и длиннопалой, черной, словно обугленной. Когтистые пальцы плавно двигались над котелком с тлеющими травами, а вслед за ними, послушно клубясь витками, тянулся густой пряный дымок.

– Культу невозможно сопротивляться, – напомнил Матиас.

– Можно.

– Тогда бы у всех тех женщин был шанс сохранить рассудок.

– Я и не говорил, что это легко. Будь все так просто, думаешь, культ забрал бы у меня столько лет?

– Сколько?

Гость возвел глаза к небу, то ли подсчитывая, то ли думая, что соврать.

– Десятки. – И ответил так. – Представляешь, что такое десятки лет без памяти? Это как если ты заснул однажды в свои одиннадцать, и проснулся бы сейчас. И думал, где ты, что за палка у тебя в руке, что это за каменный круг впереди и что вообще происходит. Ты забываешь сначала дни, потом годы, потом имена, потом людей. В твоей голове не остается ничего, кроме голоса жрицы, и ты думаешь, что это говорит какой-то бог, потому что кому еще под силу прорваться сквозь эту пелену?

Гость размял хрустнувшую шею.

– А потом ты время от времени приходишь в себя. На минуту, на полчаса, на сутки, на год – ты никогда не просчитаешь когда и на сколько. И пожинаешь плоды. Тебя ищут, прогоняют, ненавидят, хотят убить... а ты не помнишь, почему. В какой-то момент, когда проходит уже не десяток лет, а пару десятков, ты уже не ищешь причину, почему, а защищаешься. Пройдет еще время, и тебе моменты просветления будут уже наказанием, потому что твоя верховная жрица – единственная, кто всегда остается на твоей стороне. Вырваться можно, чем дальше, тем меньше этого хочется.

Матиас и не заметил, как отпрянул от гостя, будто от прокаженного. Сказанное будто силовым полем отталкивало, но то, с каким... теплом говорил гость о культе, как о неплохом воспоминании чего-то давнего.

– Ты будто любил эту жрицу.

– Конечно, я ее любил.

– Как ботаниху? Или все-таки по-нормальному?

Гость цокнул языком, явно не желая это обсуждать. Но, сдавшись, усмехнулся и проговорил:

– Совсем иначе. Ради жрицы я готов был в любой момент умереть. А ради Шелли мне захотелось еще пожить.

Матиас моргнул, переваривая тонкий момент признаний.

– Ну это понятно, – протянул он в итоге. – У Шелли есть телескоп.

– Слушай, ты головой часто бьешься?

Матиас снова моргнул.

– Смотря обо что.

– Это заметно, – вздохнул гость. И протянул веточку сухоцвета. – На, пожуй валерианы, может поможет.

Отмахнувшись, Матиас запахнул куртку плотнее скорей по выработанной в обществе людей привычке, чем замерзнув – холодный ветер он чувствовал лишь растрепанными кудрями, на которые снова натянул капюшон.

– Но ты же оклемался в итоге? – поинтересовался Матиас. – От культ.

– Да. Немало лет прошло.

– Как?

Гость на миг уставился в котел сквозь густой дым. В белесой завесе, пахнущей с каждой минутой все более странно, от горелого дна до незнакомых специй, выражение его лица было рассмотреть невозможно.

– Впервые за очень долгое время кроме голоса жрицы я услышал кое-что другое. Как кричала девочка в коридоре своего дома, который я сжигал. – Гость коротко сомкнул губы и накрыл обугленной ладонью котел, как крышкой. – Я уже вытащил ее, когда она сказала, что в доме осталась ее мама. Когда я обернулся, от дома уже почти ничего не осталось. После этого я долго и как никогда ждал, чтоб это временное просветление закончилось, я хотел услышать в голове голос жрицы, ее богов, кого-угодно, но главное – услышать ответ, зачем это было? Ради чего, какова цель, чтобы что... Знаешь, что я услышал от богов, ради которых мы все это делали?

Матиас покачал головой..

– Ничего. Если воля богов, любых богов, стоит того, чтоб дети так кричали, то к черту этих богов.

Руку гостя, сжимающая котелок, объяло пламя. Дрожащий от ветра огонь искрами блестел в раскосых черных глазах, заставляя следы клятвы на лице алеть, как раскаленный уголь.

– Я говорю это все не для того, чтоб ты боялся выходить из дома, чтоб свернуть не туда лет через пять, – и вдруг гость улыбнулся. – Да, твое будущее не будет простым – не надо быть гадалкой, чтоб это понять. Но оно будет другим.

Он повернул голову и взглянул прямо, впервые за последний час и впервые без насмешки вообще.

– Ты дурной до горя, да. Твои амбиции бегут впереди планеты всей, это тоже да. Но ты гораздо храбрее меня. С этим набором качеств ты наломаешь дохрена какую гору дров, но твой выбор точно не будет таким, каким был когда-то мой. Все, что случится с тобой в будущем – это не судьба и не приговор, а только твои решения. А все, что случится со мной в итоге... это будет справедливость.

Матиас с каменным выражением лица вытянул из громко зашелестевшей упаковки охапку перченных чипсов и отправил в приоткрытый рот. Глаз гостя дернулся.

– Блядь, я тебе душу открываю! А ты, сука, полпачки уже схавал! Тебе котлет еще может разогреть, чтоб ты уже нажрался наконец?! – недолго гостю хватило терпения, очевидно.

– Я распереживался! – рявкнул Матиас.

– Че ты орешь, дебил, мы в засаде вообще-то сидим! Щас вся резервация на твой хруст сбежится!

Но видневшаяся с холма резервация была спокойна. Как не силился Матиас заглянуть как там кипит жизнь, в этом месте, таком похожем на обычное поселение не-магов, примечательное лишь невыразительным видом, не получалось. Густой туман окутывал местность так плотно, что едва различались контуры домов и машин.

Стемнело рано. К вечеру заметно похолодало – это было понятно по пару изо рта и ветру, настолько сильному, что деревья вокруг устрашающе гнулись. А у дороги громыхала какая-то часть конструкции, отпавшей от рекламного щита.

– Да сходи ты уже к остеопату, твоя спина хрустит на весь штат, – шипел Матиас, когда они наконец медленно и не высовываясь из зарослей лысых кустов, спускались с холма поближе.

– Иди нахуй, у меня из спины периодически высовываются то шипы, то крылья, я бы послушал, как ты воешь на моем месте хоть раз, – прошипел гость, зарядив ему подзатыльник. – Не беси меня, засиделись. Котлеты он доедал, недокормленный Кабанчик.

– Не беси меня.

Гость, от ветра прикрывая ладонью валивший из котелка дым, вытянул шею и выглянул из зарослей на поселение. Гость осторожничал, хотя резервация на первый взгляд никем не охранялась. Она не имела даже ни ворот, ни ограды.

– Что ты знаешь о пакваджи? – поинтересовался гость, накрыв горячий котелок рукой.

– Это чувачки... типа гномики, которые охраняют Ильверморни. И убирают, как эльфы.

– Ну да. Только пакваджи никакие не домовые эльфы и уж тем более не гномики. Это древний народец и очень дальние родственники гоблинов, с которыми их объединяет враждебность к волшебникам. Кроме тех, кого пакваджи выбирают себе в достойные союзники, – сообщил гость негромко. – Они очень независимые и хитрые, а еще магия пакваджи очень сильна, а сами пакваджи практически неуязвимы для заклинаний волшебников. Что делает их отличными стражами, раз уж они решили защищать эту резервацию. Это я к тому...

Гость повернул голову Матиаса к себе.

– Делай то, что я скажу. Скажу бежать, беги и не геройствуй.

– Если так подожмет, что реально надо будет бежать, поверь, я брошу тебя и сбегу раньше, чем ты мне это крикнешь.

– Хорошо, – кивнул гость. – И, самое главное.

Он выпрямился наконец в полный рост и отнял ладонь от закопченного котелка. Наружу тут же вырвались витки густого дыма, головокружительно воняющего смесью нагара, жженных трав и пряностей. Когтистая обугленная рука плавно водила длинными пальцами, вытягивая дым, как нечто клейкое, липкое и податливое.

– Я много читал про пакваджи и проверил в последнюю вылазку. Эти гномики устойчивы к магии, но только не к воздействующей на разум. Дурман может свалить людей с ног до рассвета. Сможет свалить и пакваджи. – Ладонь распрямилась, и дым из котла быстро потянулся бесконечно длинной змеей в сторону скрытой туманом резервации.

Гость повернул голову.

– Но только на сто пятнадцать секунд.

– Что? – выпалил Матиас чуть громче, гораздо чуть громче, чем было необходимо. – На то, чтоб проникнуть в резервацию, нанести местность на карту ликвидатора и оставить подкладыши вокруг каменного круга, у нас есть всего сто пятнадцать секунд?

Дым дотянулся до своей цели. Туман вдруг исчез, обнажив вид на резервацию.

– Посмотрим, какой ты быстрый, – хищно усмехнулся гость и первым бросился вперед.

Да так быстро, что его силуэт словно растворился в ветре. Оказавшись на территории закрытого поселения, уснувшего на девяносто секунд, гость вмиг запнулся, когда впереди что-то громко грюкнуло.

– Опаздываешь, старик, беги лучше к остеопату, – ехидно хмыкнул Матиас, спрыгнув с крыши снова грюкнувшего старого пикапа и крепче перехватив посох.

– Давай бегом с картой, – бросил гость, снова стремглав бросившись вперед.

– Маятники...

– Да подцеплю, подцеплю твои бесполезные маятники.

Едким дымом дурмана не пахло – он будто растворился в тумане и исчез, сделав свое дело, не мешая ни дышать, ни действовать. Матиас развернул заговоренный пергамент на земле и, потерев руки, упер посох в его в мигом почерневший, будто пропитавшийся чернилами, центр. Губы прошептали длинное путаное заклинание, отдельно от стоимости пергамента стоившее еще тридцать галлеонов. На пергаменте начали проступать линии и очертания.

Каменный круг оказался в самом центре, будто те, кто когда-то его возводили, четко поделили территорию резервации надвое. Этот жертвенник, в котором бесспорно узнавалось дальнее родство с дурмстрангским капищем и солнечными часами Салема, походил на муравейник. Каждый заключенный в каменный диск круг, расчерченный витком спирали, поднимался над предыдущим, образовывая в центре возвышение в половину человеческого роста. На возвышении, в самой середине святилища грозно стоял резной тотем. По обе стороны каменного круга росли две кривые сосны, верхушки которых немыслимым чудом природы, сплелись ветвями и тяжелели над тотемом.

– Эй.

Гость выпрямился и обернулся на тихий оклик. Подоспевший Матиас держал в руках карту и выглядел не очень уверенно в их пока что удачной затее – оставалось еще сорок секунд на то, чтоб закончить с маятниками, моточками сухих трав и так же незаметно смыться отсюда.

– Надо уходить, – прошептал Матиас. – Нас на карте трое.

– Кого...

Матиас, быстро оттянув гостя за локоть, к чьему-то фургону, развернул пергамент.

– Третья точка зашла в резервацию только что. – И уткнул палец в алую метку, стремительно продвигающуюся вперед, четко к святилищу, отмеченному на карте похожим на колесо водяной мельницы кругом. – Кто-то наблюдал за резервацией и зашел сразу после нас, когда пакваджи уснули и защита спала.

Гость изменился в лице. Такого в наскоро склеенный, но тщательно продуманный план не входило.

– Но я не чувствую запах.

Время утекало, как вода. В напряженной тишине раздался вдруг хруст – это стянутая шнурками правая рука гостя вдруг резко образовала треснувшим, как соломинка, предплечьем прямой угол. Хозяин, взывая клятвой, уже явно терял терпение.

– Уходи отсюда, – опередив гостя, бросил Матиас. – Есть еще немного времени, я закончу с маятниками и подкладами.

– Да конечно, – прохрипел гость, силясь левой рукой выпрямить правую.

– Че «да конечно»? Че ты щас этой рукой сделаешь, пока вторая не треснула? – Матиас нервно огляделся. – Давай вали, время тикает...

– Это ты вали. – Гость крепко сжал здоровой рукой капюшон его куртки.

– Ты бы на моем месте свалил?

– Да.

– Значит, я остаюсь. – Матиас, скомкав карту, выпрямился и оглядел окрестности.

Гость закусил напряженно закусил губу. И, хлопнув Матиаса по спине, молча чиркнул зажигалкой и исчез в объявшем сгорбленную фигуру пламени.

Матиас, выдохнув, прижался спиной к фургону и снова глянул на карту. Затем на часы, секундомер которого не внушал уверенности в удачном исходе.

В одном гость был прав – Матиас был дурным до горя, но храбрым.

– Да какого хера! – А еще гордым, потому что предпочел выйти и огрести от капища, точки на карте, паквджи, которые проснутся через сорок семь секунд, и индейцев пикани, но повесить еще один маятник на сосну и не прятаться за фургоном, как последнее дворовое позорище.

Волшебный посох лихо крутанулся в руке и звонко пристукнул о каменный круг. Матиас, пристукивая пальцами по полированной древесине, огляделся вокруг святилища. Резервация была пустой и тихой, будто в один миг покинутой. Красная точка мигала уже на отметке, похожей на колесо, за спиной тихо-тихо скрипели под едва слышными шагами микроскопические камешки, губы быстро шептали заклинание, не сводя взгляда с незаметного маятника и пряча его высоко в густом переплетении сосновых ветвей. Черные глаза зажмурились, считая оставшиеся секунды, спина напрягалась под чужим взглядом, рука, крепко сжав посох, приготовилась обрушить удар, но вдруг под ногами задрожала земля. Позади послышался громовой удар, сравнимый по своему звучанию лишь с огромным молотом, и по земле до самого каменного пробежала глубокая трещина. Ее неровные края забугрились, образовавшийся ров расширялся так стремительно, как дыра на плотно натянутой ткани. Обернувшись назад, но потеряв равновесие в попытке отскочить по правый край рва, Матиас отшатнулся на дрожащей и уходящей из-под ног опоре. И тут же оказался сбит с ног стрельнувшим рядом проклятьем, а мощная рука, со сбитыми костяшками, перепачканными землей, крепко сжала его лицо и резко повалила всем весом вниз. Затылок, чудом не расплющившись о выступающие узоры каменного круга, застыл в паре дюймов от смертельного приземления – рука замерла, остановив собственную атаку. Мистер Сойер безошибочно узнал нарушителя, но взгляд его лихих разных глаз был растерянным, будто Матиас был последним, кто сумел бы проникнуть на защищенную пакваджи территорию резервации.

Слепо, но с силой пнув ногой, заставив мистера Сойера тяжело припасть на колено, Матиас вытянул руку и растопырил пальцы, в то же мгновение сжавшие послушно подлетевший навстречу посох. И замахнувшись им, уже искрящим алыми лучами заклинания, сумел оттеснить тяжелого Сойера еще немного назад. Немного, но достаточно для того, чтоб широкая мозолистая пятерня соскользнула с лица, а Матиас сумел широко распахнуть в острозубом оскале рот и дернуться вперед. Но зубы не клацнули на твердой плоти – в раскрывшийся рот быстро скользнул палец, и в нёбо уткнулся, ощутимо царапая, острый серебряный коготь.

Матиас застыл, не моргая. Коготь грозился вонзиться глубоко, на всю длину. Сойер тоже застыл, уставившись на тихо звякающий маятник, подвешенный на прозрачную нить к сосновой ветке. Страшное лицо ликвидатора исказилось окончательным и бесповоротным недоумением.

– Да ты издеваешься, – прохрипел Сойер.

И запнулся, ощутив предупреждающий укол своей мощной, почти отсутствующей шеей. Матиас ухмыльнулся уголками широко раскрытого рта, прижимая к бьющейся на шее жилке Сойера серебряный коготь своего ритуального перстня, тяжелевшего на указательном пальце. Взгляды испепеляли друг друга, один палец с чувствовал тяжелое дыхание, другой – пульс на шее, и вдруг вокруг разнесся протяжный гул. Густой туман заклубился, медленно подползая к каменному кругу.

Сто пятнадцать секунд истекли.

Сойер, рывком подняв Матиаса на ноги, завертел головой, пытаясь высмотреть что-то через туман. Матиас резко дернул его обратно в свое недолгое укрытие за большой темно-синий фургон. Выглянув из-за фургона, на видневшиеся в тумане силуэты маленьких фигур, вооруженных луками и поблескивающими даже в мороке стрелами, Сойер выругался.

– Только стычки с пакваджи не хватало. Они же неубиваемые.

– Их можно усыплять и зачаровывать. Но только на сто пятнадцать секунд, – шепнул Матиас.

Сойер повернул голову.

– Ты как попал сюда мимо них?

– Конфундус, – ляпнул Матиас.

– Ты законфундил двадцать шесть пакваджи?

– И распылил Сонный порошок Меддоуза, – снова соврал Матиас. – Он законный, я читал.

Развернув карту, на которой зарябило множество точек, Матиас пригнул голову. Сойер, опустив на карту взгляд, казалось, недоумевал с каждой секундой все больше. Но, спохватившись, дернул карту на себя, с полсекунды изучил и вдруг очертил пальцем линию перед шестью приближающимися точками.

Земля снова загрохотала, и разошлась неподалеку широкой трещиной.

– Сколько маятников успел навесить? – резко спросил Сойер.

– Два, – бросил Матиас.

– Еще есть?

Были. Пока их не унес ненароком в кармане гость. Но Сойер, не допытываясь, сунул руку в куртку и вытянул спутанную охапку заговоренных амулетов.

– Минимум два сможешь повесить? Очень и очень быстро?

– Да.

– Расстояние пошире. И чтоб пересекались.

– Ясно. – Схватив охапку маятников, Матиас юркнул за соседний грузовик и ойкнул от неожиданности. Белый туман больно обжег кожу, а ухо оцарапал наконечник стрелы, вонзившейся в сваю дома позади.

Задрав голову и увидев на одной из крыш силуэт мелкого человечка, доставшего из колчана еще одну стрелу, Матиас, вскинул было посох, но вдруг человечек упал, как подкошенный и покатился к краю крыши.

Силуэты в тумане один за другим падали, как поверженные шахматные фигурки. С тихим звоном цокались острые стрелы о каменные дорожки. Туман медленно, куда медленней, чем от дурмана в котелке, рассеивался, будто отступая назад от каменного круга. Обернувшись на Сойера, который что-то шептал над картой, Матиас вспомнил про маятники и суетливо оглядел местность. Вспоминая, где гость повесил первый и где сам он навесил второй, при этом смутно помня распоряжение Сойера, Матиас бросился к тотему, разбираться по ходу дела с пересечениями и воображаемыми линиями от маятника до маятника.

До этого момента Матиас был уверен в том, что его совершенное тело, напитанное солнцем и вскормленное супами, он не умеет уставать. Но в ту ночь, он бросил посох перед собой, рухнул на колени и упер руки в жухлую листву, тяжело дыша и задыхаясь от того, как быстро бежал прочь от резервации и пакваджи. Которых чары, в отличие от дурмана, усыпляли на чуть более чем две секунды. Эта армия то и дело падающих и раз за разом поднимающихся коротышек охраняла свою резервацию и своих мирно спавших в домах людей с такой самоотверженностью, что Матиас почти готов был признать – это была худшая из его последних худших авантюр.

Рядом рухнул огромный и хрипящий, как подстреленный бизон мистер Сойер.

– В последний раз, – хватая ртом холодный воздух, прохрипел он. – Я стирал память стольким существам только свидетелям перед своим первым судом...

Сойер повернул голову.

– Ты маятники спрятал?

– Как закладки в школьном дворе, – простонал Матиас. Легкие его горели огнем. – Щас сдохну... Все!

И хлопнул Сойера по напряженному животу.

– Берите меня в ликвидаторы. А то я сдам вас Роквеллу. Вы... фух... незаконно проникли на закрытую резервацию, избили десять пакваджи и стерли всем память.

– Я сам тебя сдам, засранец, – прохрипел Сойер, кивнув.

– Я национальное меньшинство и потомок сексуального меньшинства. Меня отпустят и еще денег на проезд дадут, чтоб только не судиться.

– С Брауном попрощайся, последний год учишься...

– А п-п-похуй.

– Все, вставай, почки застудишь.

Матиас, кряхтя и отплевываясь, с трудом повиновался. И, схватившись за мощную руку, выпрямился.

– Можно спросить?

Сойер, тяжело дыша, кивнул.

– Почему у вас все это время за спиной было копье?

Вытаращив глаза, будто только вспомнив, что это там тяжелело на ремне позади и билось о ногу, Сойер завел руку назад.

– Это не копье, а самоприцельная алебарда, пропитанная ядом василиска. Было при мне, когда я получил маячок о том, что защита пакваджи вокруг резервации вдруг исчезла.

– И вы носите это для самообороны? – Матиас заморгал, оценивая габариты оружия.

– А? Не-е-ет, – протянул Сойер. – У дочки был конкурс талантов, я как раз оттуда. Она, кстати, выиграла. Ей хлопали еще полчаса после того, как она ушла за кулисы.

Матиас еле сдержался от того, чтоб сохранить лицо серьезным и понимающим. Если дочка мистера Сойера была точной папиной копией, лицом и комплекцией, то выиграть конкурс талантов она могла разве что с толканием ядра, причем пятидесятикилограммового и в людей. Или выиграть вообще с чем угодно, потому что ее папа сидел в зале с отравленной самоприцельной алебардой.

– А че за талант? С чем выиграла? – Матиас все же не сдержался.

– Балет, – гордо

Не смеяться было так сложно, что Матиас, представляя уменьшенную копию мистера Сойера в балетной пачке, с двумя жидкими хвостиками на лысине и пуантах на мощных кривых ногах, до боли и металлического привкуса крови во рту прикусил свой раздвоенный язык. Волоча ноги прочь от резервации, которую вновь окутал густой туман пакваджи, Матиас напоследок взглянул на смятую карту.

Круглая отметка святилища, защищенного четырьмя заряженными маятниками, готовыми сигнализировать об опасности, сияла светлым серебристым ореолом безмятежного спокойствия.

Ближе к полуночи второго дня домой вернулся гость, и в комнате повисла тишина. Шелли замерла над высокой стопкой пергаментных листов, капнув чернильной кляксой с кончика пера, а Матиас застыл, в одной руке сжимая яблоко, а в другой опасно склонив горячий чайник над двумя большими кружками. Коротко переглянувшись с Шелли, Матиас медленно опустил чайник обратно на плиту.

– Эй, – и окликнул гостя. – Ты как вообще?

Гость пожал плечами и в наглядное доказательство полного порядка продемонстрировал целую правую руку, уже не выгнутую под прямым углом внезапного перелома и не обтянутую слоями тугих перевязей. И, глянув на Матиаса исподлобья, прошипел:

– Вон отсюда.

– Что? – Шелли чуть не повалилась на бок, запутавшись в скрещенных ногах.

– Чем ты думал, когда сдал нас МАКУСА?! – прорычал гость, не глянув на нее и одним нажимом на плечо усадив обратно на пол. – Сука, о том, что ты, дебила кусок, проник на резервацию, знает самый главный ликвидатор страны, и ты думаешь, он поверит, что ты провернул это один?! Думаешь, он не будет копать под это?

Матиас опешил.

– А че у меня были варианты? – и гаркнул в ответ. – Мы еле ушли оттуда!

– Значит надо было помочь ликвидатору оттуда не уйти!

– Пиздец ты ебнутый, проспись, попей таблеток. А я сваливаю, – бросил Матиас и, подхватив рюкзак, направился к двери. – Шелли, советую делать то же самое, он не в себе.

Шелли тихо поднялась на затекшие ноги, но совету не последовала.

– Если не ответишь на звонок, когда наберу – я вызову сюда мракоборцев, – пообещал Матиас на прощание и двинул прочь.

Под судорожно сжавшимися пальцами гостя раскрошилась спинка стула. Шелли, осторожно приблизившись, робко коснулась дернувшейся, как удара током, спины.

– Не трогай меня, – процедил гость сквозь стиснутые зубы.

Ладонь отпрянула, сжавшись в кулак. Но руки, обтянутые клетчатыми рукавами рубашки, медленно, не задевая ни дюйма тела, просунулись вперед и в одно резкое, опередившее рык движение обвили тяжело вздымающийся торс. Гость крепко зажмурился. Меж его напряженных лопаток уткнулся лоб. В не менее напряженной тишине не было слышно ничего, кроме прерывистого дыхания и тиканья часов на стене. Часы тикали мучительно долго.

– Я знаю, что это из-за клятвы, – проговорила Шелли не размыкая рук.

– Скажи еще, что понимаешь, каково это, – буркнул гость.

– Не скажу, я не могу понять. И, ты прав, я, наверное, не могу тебе помочь. Но... если тебе надо уходить, на сколько угодно, я буду ждать тебя.

Гость распахнул вмиг остекленевшие глаза. Уголок рта судорожно дергался к скуле. Шелли юркнула вперед и заставила вздрогнуть, когда ее ладони, прижались к окаменевшему лицу.

– Наш последний вечер, вечер Рошель, помнишь? – напомнила она, стараясь улыбнуться так, будто все было в порядке. – Его осталось всего пару часов, давай что-нибудь...

– «Наверное, не смогу тебе помочь»? – Голос гостя прозвучал так, будто в горле застрял камень. – Сука, ты собираешь этот сраный маховик времени уже почти три года!

Шелли вздрогнула с головы до ног. Отпрянув от нее, гость запустил руки в спутанные волосы и, тяжело дыша, проговорил:

– Ты забыла, зачем я тебя нашел? Я дал тебе формулу, чертежи, перечитал с тобой всю библиотеку, нашел все составляющие, чтобы ты, великий разум Салема, за почти три года не смогла слепить из этого рабочий артефакт!

– Что ты... – выдохнула Шелли, хватая воздух ртом. – Я...

– От тебя требовался маховик! По готовым чертежам и сломанному прототипу. Но ты читала книжки об истории всего, писала курсовые, чинила пчеложуков, пилила ногти, всесторонне развивалась – ты занималась всем, любой херней, кроме того, что от тебя требовалось! – рявкнул гость и смахнул с пальца искру, которая заставила стопку чужой научной работы вспыхнуть, как факел. – Я должен был почаще тебе напоминать о том, кто я, а не пытаться по-хорошему, пока ты ничего себе не надумала и совсем не потеряла страх!

Разъяренно пнув ногой журнальный столик, с которого посыпались многочисленные записи и звякнувшие о пол детали, гость обернулся.

– Я не хочу вечер Рошель, я хочу получить свой маховик и сбежать обратно в свое время. Мне плевать, как ты устаешь, что ты делаешь и что у тебя не получается, – задыхаясь, шептал он, нависнув над Шелли. – Мне плевать на то, как тебя достают студенты, и на твоих лунных коровок, мне нужен только этот сраный маховик. Блядь, мне семьдесят восемь! Было, когда я попал в это время, ты думаешь, мне интересно хоть что-то из жизни вечно ноющей малолетки?

Челюсть Шелли отвисла, а дрожащие губы бледнели на глазах.

– Ты никакая не одаренная. И никакой не гений. Ты просто заучка. Твоя версия из моего времени создала маховик из ничего, с нуля, меньше чем за год. Пропитая насквозь маразматичка создала маховик. И знал бы я, как ее молодая версия будет тупить три года и даже не задаваться вопросом, откуда у меня чертежи, то позволил бы бабке из будущего пожить чуть подольше, пока не запишу ее инструкции на диктофон.

Глядя, как по щекам обездвиженной, будто заклятьем, Шелли текут слезы, гость ударил ладонью стену – кусок штукатурки осыпался на пол вместе с наконец затихшими часами. Моргая часто-часто, чтоб разогнать вспыхивающие перед глазами искры, гость отвернулся и больше не смотрел. Последнее, что он услышал, прежде чем вылететь из дома, были спешные шаги прочь, хлопок двери в спальню, щелчок задвижки и стук колесиков чемодана, наспех вытащенного из шкафа.

– Эй!

Обернувшись у калитки, гость отшатнулся до хруста в шее, когда его в лицо прилетел мгновенный удар кулаком. Сплюнув кровь и повернув голову к нацеленному на нее посоху, гость выдохнул:

– Ты еще здесь?

– Если она там плачет, – прорычал Матиас, кивнув в сторону дома. – Убивать тебя я буду долго. Ты че, мразь, домом ошибся, адрес попутал?

Набалдашник посоха, нехорошо нагреваясь, уткнулся гостю под подбородок.

– Она полезла за тобой в могильник! – рявкнул Матиас. – Потом в болото! И до сих пор не сдала тебя мракоборцам! Думаешь, хоть кто-то в твоей ублюдской жизни готов сделать то же самое?!

И, яростно сжимая посох, глядел на лицо перед собой. Взгляды одинаковых черных глаз встретились и долго не моргали, будто выжидая, кто сдастся первым. Гость моргнул первым, а Матиас, клацнув на миг отвисшей челюстью, спросил:

– Ты специально это сделал?

– Нет.

– Ты специально это сделал.

Окрашенные кровью губы коротко дрогнули.

– Ты че наделал, – прошептал Матиас. И снова обернулся на дом. – Вернись, иди к ней, извиняйся, на колени падай, че хочешь делай, чтоб она тебя поняла...

– Она это переживет, – произнес гость хриплым шепотом. – Не за день, не за два, но переживет и пойдет дальше.

Он мотнул головой, которую перестал подпирать посох.

– Она волшебная, – выдохнул он. – Она талантливая, и у нее впереди хорошее будущее. Но его не будет, если в ее настоящем есть я. Это.. это было понятно сразу.

Черные глаза прищурились от натужной улыбки, и заблестли.

– Ей совсем немного лет, и у нее впереди целая жизнь. Она не должна тратить ее на ожидание, чем закончится моя история. А ты, – гость снова моргнул. – У тебя ничего не получится в Брауне, ты тупой...

– Со мной не выйдет, я бью раньше, чем успеваю обидеться.

Гость обессиленно вздохнул.

– Тогда ты просто ей ничего не расскажешь.

– Это еще почему?

– Потому что ты не тупой и все сам понимаешь.

– Эй, – поспешил окликнуть Матиас, когда пальцы гостя откинули крышу зажигалки. – Ты еще вернешься?

Гость поднял взгляд.

– Нет, – и ответил честно.

Зажигалка вспыхнула огоньком, а высокая фигура, вмиг объятая пламенем, исчезла, и во дворе перед домом, в окнах которого уже погас свет, снова стало темно.

На покатой крыше похожего на собор университета вспыхнул огонь.

– И снова не спешишь, – оторвавшись от разглядывания нитей маятников над казавшимися крохотными сверху солнечными часами, проговорил Скорпиус. – Следующее опоздание будет стоить тебе глаза.

И обернулся на узкой площадке меж двух острых башенок.

– Как дела у астрономов? Сильно расстроились, когда узнали, кто их убил в относительно недалеком будущем?

Скорпиус стоял близко, слишком близко к краю. Соблазнительно близко к краю крыши. Гость не шелохнулся даже от сильного порыва ветра в спину, понимая, что даже вздох будет провокацией для судорожно ноющих рук. Судорожно сжимающиеся пальцы дрогнули, но только чтоб туго затянуть на затылке ремешок плотной коричневой повязки, как влитой скрывшей острозубый оскал.

– Пусть не расстраиваются. Скоро я куплю у них маховик. – Скорпиус плотнее запахнул мантию. – Или не куплю. Или отниму. Надо будет подумать.

Он выразительно оглядел гостя с головы до ног.

– Мы так спешно и некрасиво расстались год назад в резиденции на той ноте, что ты сожжешь мою жену и убьешь дочь, что я совершенно не успел подумать, что с вами, салемскими умниками, делать.

Скорпиус не сводил взгляда. Гость стоял опасно, очень опасно на покатой крыше, согнув ногу на карнизе мансардового окошка. Один случайный толчок, один порыв ветра, один просто резкий громкий звук...

Тонкие губы косо улыбнулись. Коротко блеснувший азартом открывающихся перспектив взгляд мягко прищурился.

– По глазам вижу, ты тоже по мне скучал.

Черные глаза, не мигая, глядели в упор.

«Еще как. Поиграем. Ох, как мы с тобой поиграем!»

Под плотной, мигом впившейся в нижнюю часть лица, повязкой, рот непроизвольно растянулся в широкой улыбке до самих скул.