Глава 181

Если бы в словарном запасе капитана Элизабет Арден вместо пятидесяти терминов, описывающих ее ощущение крайней нелюбви ко всему живому, присутствовало значение словосочетания «эмоциональное выгорание», то капитан знала бы точно – той осенью с ней происходило именно это. С каждым новым днем она чувствовала себя все больше похожей на заколдованные рыцарские доспехи, украшавшие холл в доме ее детства. Пустые снаружи, они были зачарованы так, что умели ходить, угрожающе лязгать на шипящие со стен портреты, и безукоризненно делать то, для чего были заколдованы – обходить дозором дом и охранять покой его хозяев.

Ничего хорошо от осени ожидать заведомо не следовало – сентябрь начался с загадочной смерти сенатора на торжественной церемонии начала учебного года в Салемском университете. Это дело, закончившееся ничем и тысячей теорий, уже месяц пылилось без единой новой зацепки, а скоро и вовсе обещало оказаться в архиве, а еще действительно задало осени, по крайней мере для служащих штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА, некий темп. Темп этот заключался в долгой, непонятной, нервной и абсолютно безрезультатной рутине медленно ползущих вперед дней календаря.

Эл заметила, что не только она была повернута настолько, что сгрызла все ногти в волнении, всякий раз поглядывая на волшебный макет. Мракоборцы чего-то ждали, совсем не греясь временным затишьем культа. Но карта была по-своему ясной, поиски снова ничего не дали за неимением конкретного понимания и тревожного ожидания, с какой стороны вспыхнет вдруг новая восьмибалльная угроза. Жизнь не стала спокойней, когда Вулворт-билдинг, грубо говоря, перестали окружать могильники инферналов. Теперь жизнь, по крайней мере жизнь капитана Арден, крутилась вокруг ожидания, какая из миллиона вариантов потенциальных локаций закишит восставшими мертвецами снова, в абсолютно любой момент повисшего затишья.

Впрочем, затишье затишьем, а назвать осеннюю рутину спокойной было невозможно. Волшебный макет все равно мигал, как рождественская ель, только не уютными лампочками, а угрозами и опасностями совершенно разной степени. Очевидно, что даже если культ успокоился, то мракоборцы без дела не сидели ни дня.

Убийства и исчезновения, буйные волшебные твари, кражи и нарушения общественного порядка – распорядок дня мракоборцев был насыщенным, как никогда. Одна из групп почти на неделю засела в Ред-Рок-Каньон, ликвидируя колонию гигантских скорпионов, которые не то плевались, не то из жала на хвосте стреляли зеленоватой субстанцией, больше всего напоминающей кислоту. Кто-то расследовал запутанное происшествие с ювелирной выставки –какие-то умники явно из банды ненавидящих не-магов террористов, подбросили на выставку драгоценных украшений проклятую бриллиантовую брошь, игла которой была пропитана ядом. Напарники Броуди и Андерсон корпели над воистину детективной задачкой: искали убийцу знаменитого писателя-историка магии, который неожиданно рухнул замертво за семейным ужином, после того, как незаметно ото всех был пронзен старинной секирой. А самый младший мракоборец, быстро скатившийся из подающего большие надежды мастера дуэлей в аутсайдера, к началу октября и вовсе едва не поседел – его на миссию по отлову терроризирующих приграничный Эль–Пасо вампиров забрал лично директор штаб-квартиры, объявив на ближайшие три дня своим напарником. Провожали на миссию бедного и оглядывающегося назад с мольбой Мориарти, заведомо как в последний путь. Известно, что до того, как занять пост директора, мистер Роквелл работал всегда в одиночку в силу несносного и даже заносчивого характера. Но, вопреки тому, что в общем зале уже собирали деньги на похороны молодого мракоборца, все выжили, а единственное, чем поделился о совместной миссии заметно приободрившийся Мориарти, было короткое:

– Он классный.

В любой другой ситуации капитан Арден, узнав о существовании еще одного любимчика у директора штаб-квартиры мракоборцев, кроме себя, случайно выбросила бы любимчика в окно с ноги, но в тот день ей было слишком больно обернуться и зыркнуть на Мориарти предупреждающим взглядом. Потому что челюсть так и пульсировала до сих пор от удара ноги, а в шее, казалось, что-то хрустнуло. Впрочем, могло быть и хуже – у Даггера, напарника капитана, был сломан нос, который Эл в тот момент, когда начальник зашел в общий зал и недоуменно нахмурился, чинила с помощью чар и кома ваты.

– Кого-кого, еще раз, вы ловили? – услышав подробности, которыми обросла их миссия с фальшивомонетчиками из Филадельфии, мистер Роквелл опешил.

Напарники переглянулись. Эл, пробурчав ответ, придвинула к мистеру Роквеллу обувную коробку, в двадцать слоев обмотанную изолентой. Коробка подпрыгивала на столе, а внутри раздавалась похожая на тоненький писк, отборнейшая ругань.

– Лепрекона, – буркнула Эл.

Мистер Роквелл, как раз распечатав коробку, опешил еще больше. В коробке, заточенный в ледяной куб по самую шею, бился и метался, как мог, крохотный старичок с клочковатыми огненно-рыжими волосами.

– Вам накостылял лепрекон? – Мистер Роквелл «прозрел».

Арден и Даггер – самые опытные и жесткие напарники штаб-квартиры, предпочитавшие сначала бить, а потом зачитывать права.

Эл, прижимая к щеке ребристый кристалл льда, в который заточила собственную ладонь, прищурилась. Даггер, под глазами которого расползались синяки, шмыгнул носом. Нос его уже вернул прежнюю форму, но был отекшим настолько, будто парня в переносицу ужалил десяток ос. Губы мистера Роквелла предательски дрогнули.

– Сэр, мы пытались его задержать! – призналась Эл до того, как Роквелл закрыл лицо рукой и начал тихо смеяться.

– Но он мощный, – добавил Даггер, чуть гундося.

– И оказал сопротивление при задержании. Что нам было делать?

– Ну не знаю, закрыть его в коробочке из-под чая, – вразумил мистер Роквелл. – Спрятать в пакетик и донести до допросной.

Эл поджала губы.

– Сэр, вас когда-нибудь избивал лепрекон? – процедила она, всем видом показывая, что ничего смешного в этом нет.

– Трезвого – нет, – признался мистер Роквелл. – Ладно, задержали и хорошо. Я не буду подтрунивать над тем...

– Спасибо.

– ... что двух лучших мракоборцев избил двадцатисантиметровый пожилой карлик...

– Сэр, вы обещали.

– ... потому что явно почувствовал в вас обоих достойных конкурентов за звание едва разумной нечисти...

Эл прищурилась, а лепрекон, внезапно сумевший освободить руку из отколовшегося кусочка ледяного куба, попытался сцапать мистера Роквелла за палец, но пискнул и затих, когда маленькую рыжую голову зажал обыкновенный канцелярский степлер.

Напарники с болью переглянулись.

– Тем не менее единственный вопрос, который меня интересует на данный момент, – протянул мистер Роквелл, придерживая степлер бережно. – Это кто кому помогал в составлении отчета о миссии.

И, развернув длинный свиток пергамента, глянул сначала поверх него на напарников, а потом углубился в выразительное чтение:

– ... Не успело обманчиво теплое солнце пролить первые лучи долгожданного тепла на сонный город, как шквал ветра, поднявший в алеющую рассветом высь вихрь опавшей листвы, напомнил о том, что сентябрь, как и все в этой жизни, заканчивается. – Мистер Роквелл поднял тяжелый взгляд, но от комментариев сдержался. – Этим утром наступала эпоха ожидания еще одного тяжелого испытания, и мы с капитаном Э.А. Арден провели эти несколько минут затишья, молча наблюдая за тем, как небо бороздят перелетные птицы, в поисках тепла и лучшей судьбы, как и мы все... На этом месте мне захотелось закурить, мистер Даггер... Итак, продолжаем.

Мистер Роквелл снова уставился в отчет.

– ... После недолгих разговоров о своей роли в мироздании и тлетворности лучших ожиданий будущего, которое все равно обречено рассыпать нас прахом в собственных гробах... Тут, видимо, мистер Даггер ушел плакать, а за перо взялась Элизабет, что ж, неплохо, неплохо, пока все понятно.

Эл смущенно скосила взгляд в окно.

– ... нами было принято непростое решение о задержании злоумышленника посредством штурма предполагаемого логова, с элементами внезапности и законных оснований. Тогда еще мы не подозревали, какой начнется пиздорез...

Мистер Роквелл звучно опустил пергамент на стол.

– Мистер Даггер, что такое «пиздорез»?

Даггер потупил взгляд.

– Капитан Арден, – благосклонно кивнул мистер Роквелл, когда вверх взмыла бледная рука.

– Крайне неожиданный момент опасности в условиях, когда операция была тщательно спланирована и попунктно расписана для лучшего соблюдения всех тонкостей, – отчеканила Эл.

Мистер Роквелл качал головой.

– Я вас расформирую, честное слово, – и произнес. – Вы очень странно друг на друга влияете.

Так дни тянулись в глупом поиске лепреконов и фальшивых золотых монет, а все в штаб-квартире бегали с локации на локацию, не поспевая за вспышками ежедневных опасностей, далеких от масштабов культа, но составляющих всегда и во все времена то, что скрывалось под оберткой внешнего благополучия МАКУСА. К концу дня Эл уставала даже ковылять к лифту на гудящих ногах, а все равно машинально поворачивала голову в сторону волшебного макета, так и пытаясь углядеть ту самую угрозу, похожую на густую черную тучу, которую все вдруг могли просто пропустить. Даже ночные дежурства, на которые Эл всегда оставалась с удовольствием, перестали быть в радость. Казалось, еще один документ, еще один отчет, еще один взгляд на макет, и капитан Арден окончательно и бесповоротно сойдет с ума. Сверхответственной Эл той осенью хотелось спрятаться в конуру от гоняющего ее по всей стране долга, и отсидеться там тихонько хотя бы недельку.

Как казалось Эл, чья скрытая за непроницаемым ликом нервозность с каждым днем все больше напоминала оголенный провод, той осенью издевался даже Вулворт-билдинг. Это всегда полное волшебников здание, кажется, существовало в непонятном и очень замедленном темпе. Люди неспешно двигались по коридорам и толпились в очередях к лифту, останавливались на лестнице поболтать, замирая препятствиями на пути, заполоняли кафетерий, где, попивая кофе с тыквенным пирогом, кажется, вообще не спешили работать. Со всех сторон обсуждались сплетни, газеты, предстоящие праздники и свое плохое самочувствие в эти холодные дождливые дни, а Эл Арден, невольно слушая неспешные беседы, горела яростью. Она к концу дня не чувствовала ни ног, ни себя живой от усталости, могла спать стоя и все чаще не успевала есть в погоне за ритмом жизни. Который, несмотря на затишье культа, совсем не замедлился.

К концу сентября Вулворт-билдинг преобразился – за одну ночь его кто-то украсил ко Дню Всех Святых. Так пол застилал ковер из алой кленовой листвы, падающей в медленном вальсы со стеклянного купола крыши, повсюду парили свечи (черные, витые и зловещие), а буквально каждый клочок свободного пространства был украшен тыквами. Огромными дутыми, вот-вот грозившимися разлететься на кусочки, средними и привычными, похожими на футбольные мячи, и совсем крохотными, не больше елочного шара – в тыквах было все. Они, оранжево-красные, натертые аж до блеска, украшали даже ступеньки винтовой лестницы, заметно сужая пространство на ступеньках. Многие тыквы были заколдованы: вырезанные на них страшные рожицы громыхали страшным раскатистым смехом, а некоторые экземпляры и вовсе любили поболтать с проходящими мимо магами. Над головой то и дело пролетали стайки летучих мышей, а еще на волю впервые за пятьдесят лет выпустили заточенных в подвале приведений – роковая ошибка, надо признать, о которой пожалели на каждом этаже здания. Но вряд ли кто-то проклинал эту маленькую шалость так, как мистер Роквелл, в кабинете которого обосновался вплоть до изгнания обратно в подвал призрак Персиваля Грейвза, бывшего директора мракоборцев в далеких двадцатых годах прошлого века.

Надо ли говорить, что мистер Роквелл, крайне недовольный критикой и компанией призрака, к концу дня был недоволен каждой тыковкой в здании, а к концу недели перешел на угрозы?

– Первый, кто спросит меня тридцать первого числа «кошелек или жизнь» немедленно лишится и того, и другого, прямо как те глупые дети, которые рискнули прийти ко мне за конфетами на Хэллоуин в две тысячи двадцать седьмом, – прорычал мистер Роквелл, в окно вышвырнув тыкву, в которой вопил невесть как заточенный призрак Персиваля Грейвза.

И обернулся.

– Вопросы?

Мракоборцы, вжавшиеся в полки высокого стеллажа с папками, синхронно покачали головами. Мистер Роквелл глубоко вздохнул и, скосил взгляд в сторону, откуда обычно прилетали вопросы, но на сей раз было тихо:

– Что там, Элизабет?

Эл застыла в проходе между двумя шкафами архива. И в ужасе наблюдала за тем, как напевая что-то веселое, прямо в шкафу торчит нижняя половинка женской фигуры, обтянутой старомодной твидовой юбкой. И вдруг «половинка» вынырнула из шкафа, выпрямилась в пухленькую волшебницу, которая, разочарованно вздохнув, когда не смогла снять с полки одну из картонных папок, ушла прочь, проходя прямо сквозь полки.

– Добрый день, – поздоровалась волшебница, почтительно склонив голову, и исчезла в стене.

Эл приоткрыла рот. Призраков она не боялась – только вот это был не призрак. Это была совершенно живая и настоящая на вид женщина, не лишенная ни красок, ни плотности своих очертаний, ни даже румянца на щеках.

– Что это было? – Эл обернулась в недоумении.

Но мистер Роквелл уже внимательно рассматривал под лампой ее зрачки. Так в рейтинге чудил Вулворт-билдинг капитан Арден составила бы достойную конкуренцию Сету Мориарти, который слышал самолеты и разговаривал с космосом, если от страшного клейма придурочной ее не спас мистер Сойер, тоже оказавшийся тогда в архиве. Он повернул голову вслед за невидимой для остальных почему-то женщиной и перекинулся с ней парой слов.

– Видите, видите, – шептала Эл, отклонившись от лампы. – Он тоже ее видит.

– Да кого? – недоумевал мистер Роквелл.

– Симона, работала здесь в сорок восьмом, – протянул мистер Сойер буднично, поудобней перехватив большую стопку дел в коробке с подписью «ритуальные убийства». – Неспокойный дух, который никак не хочет уходить на тот свет. Хорошая женщина, но очень упрямая – отказывается, хоть ты тресни, верить в то, что давно умерла. Не надо бояться, она безобидная.

– Призрак архива? – Мистер Роквелл нахмурился. – Ты видишь призрака архива?

– Не призрака, духа. Призраки – это отпечатки прошлой жизни, у них нет выбора, кроме как оставаться привязанными к месту навеки. А духам есть куда двигаться, только они или не могут, или не понимают, или не хотят, – протянул мистер Сойер. – Чего я только не вижу после пятой клинической смерти...

И нахмурился. Они с Эл покосились друг на друга с опаской и интересом. Эл готова была поклясться, что сквозь руку мистера Роквелла, толкавшую ее в спину прочь из архива, чувствует взгляд недобрых разных глаз опытного ликвидатора проклятий.

До Хэллоуина оставалось больше месяца, а эта предпраздничная лихорадка успела порядком поднадоесть всем, кто приходил в Вулворт-билдинг работать, а не фотографироваться. В воздухе удушливо пахло тыквенной выпечкой и пряностями, отчего в дождливые будни еще сильнее хотелось под плед, а не работать. Призраков, выпущенных из заточения, снова запечатали в подвале – как показала практика всего одного дня, там им самое место. А вместе с хэллоуинской лихорадкой по Вулворт-билдинг и стране в целом распространялась еще одна, куда более абсурдная чем праздничная. Так доски объявлений, а особенно в холле, запестрили плакатами с новыми героями МАКУСА – национальной сборной по квиддичу, которой предстояло выступать на скором Чемпионате мира. Который, очевидно, будет проходить в сотне километрах от бывшего могильника – по крайней мере курс правительства был нацелен на это мероприятие. Для многих затишье культа выдалось знаком свыше, и Эл хотелось ругаться в голос.

Мракоборцы не успевали жить эту жизнь. Их количество было ничтожно малым для того, чтоб справляться со всеми бедами государства, поглядывать на макет, искать информацию и расследовать дело культа, чтоб спокойно провести через год такой необходимый Чемпионат мира по квиддичу. Мистер Роквелл то и дело пропадал на каких-то связанных с грядущим мероприятием совещаниях, откуда возвращался крайне раздраженным и явно подгоняемым в спину с делом чертового культа. Ни успехов, ни новостей не было, а культ в последний месяц своего затишья становился воспоминанием, в то время как квиддичная лихорадка охватывала страну.

Эл ненавидела квиддич всем сердцем. В пятницу ее и еще троих «везунчиков» выдернули практически с миссии на миссию куда более важную – охранять пресс-конференцию с «Вермонтскими Волками», которые были фаворитами последних сезонов и удостоились чести представлять Северную Америку на грядущем чемпионате. Эл казалось, что она попала в параллельную вселенную, где зверства культа были забыты быстрее, чем началась подготовка к знаменательному квиддичному состязанию. Эл раздражалась всему: тому, что они занимались черт пойми чем вместо того, чтоб разбираться с насущными делами еще одной пятницы, глупости чиновников и чудачеству читающих газеты людей. А национальная сборная показалась ей и вовсе паноптикумом. Звездный вратарь Арчи Коста был несомненно талантлив и хорош собой, но когда ему дали слово, единственное, что этот гений смог объявить, было громкое: «Е-е-е Верморнт!!!». Впрочем, стадион взорвался аплодисментами, оставив Эл в полнейшем ужасе от того, как полнится деградантами мир.

– Мне кажется, – проговорила она тихо. – Он умственно отсталый.

– А я уверен, – проговорил в ответ мистер Роквелл, не опуская бинокль. – Что он гей.

– Что?

– Что? – мистер Роквелл спохватился и опустил бинокль. – Я к тому, капитан, что важно не только додумывать ситуацию, но и внимательно следить за внешней обстановкой и делать дедуктивные выводы. Пора бы знать такие элементарные вещи в области сыска. Это во-первых. А во-вторых, когда я узнаю, кто там ржет вместо того, чтоб искать в рядах зрителей потенциальных злоумышленников, то умственно отсталым геем сделаю его. Надеюсь, план на ночное дежурство расписан довольно подробно для того, чтоб вы боялись дышать до конца дня, мистер Броуди?

Казалось, не было глубже дна, чтоб на него падать, но вечером у Эл была назначена встреча с кавалером, который показался ей в личной переписке не столь омерзительным, как все до этого.

– Я вообще, – произнесла Эл, изо всех сил стараясь быть дружелюбной. И прикрыла рукой папку с фотороботами разыскиваемых сексуальных преступников за последние десять лет. – Довольно разносторонняя личность.

– Это заметно, – кавалер растеряно моргнул, все еще не сводя взгляда с изысканного украшения на пальцах Эл, подозрительно напоминающее кастет.

– Поверь, нет. Если бы это было заметно, ты был бы уже бежал отсюда.

– Я не из пугливых.

– Ты просто не знаком еще с моим папой, – заверила Эл. – Кстати об этом. Ничего не планируй на октябрь. Я вас познакомлю, и, если выживешь, мы продолжим более близкое общение. Поверь, я в этом заинтересована не меньше: как ты мог заметить по моему возрасту в приложении, я на закате детородного возраста. Еще буквально полгода и все – нет пути назад, лишь наблюдать за вырождением великого древнего рода и вышивать погребальный саван в ожидании собственной неминуемой кончины.

Эл сделала маленький глоток сока из стакана.

– Значит, ты медбрат? – И улыбнулась, продолжая знакомство. – Это прекрасно и очень удобно, на случай, если одного из нас в конце вечера увезут на скорой...

Встреча не продлилась долго.

– Слабак, – протянула Эл, вычеркнув из блокнота еще одно имя.

Так она покинула Нью-Йорк вечером в пятницу, слишком усталая, чтоб переживать о том, что у всех людей получается эта глупая личная жизнь, а у нее – нет, трансгрессировав из туалетной кабинки в баре. Полет трансгрессии продлился молниеносно, и Эл, не успев сделать вдох, оказалась совершенно в другом конце страны – конечной точке своего ежедневного маршрута.

– Что за... – И опешила так, что истуканом застыла на тротуаре, даже забыв оглядеться в поисках возможных свидетелей ее появления на улице из ниоткуда.

За плотным защитным куполом, накрывающего один неприметный дом широкий радиус окрестностей, валил густой снег. За пределами же купола, на той части улицы, где застыла с приоткрытым от изумления ртом Эл, было просто пасмурно и прохладно – ровно так же, как и утром. А поблескивающий купол, невидимый для не-магов по соседству, больше всего напоминал ту самую игрушку со стеклянным шаром, который, если потрясти, будет красиво мерцать падающими в нем снежинками. В городке, где скрывался от недоброжелателей, культа и плохих мыслей «объект повышенной темномагической опасности» близился октябрь с его дождями, ветрами и сыростью, внутри же купола бушевала зима. Эл дольше думала, как написать об этом в отчете, чем что видят из своих окон соседи–не-маги, прежде чем осмелилась шагнуть за купол и тут же дрогнуть от холода.

Это была самая настоящая зима, отнюдь не иллюзорная. Руки и лицо быстро замерзли, куртку хотелось натянуть еще ниже и укутаться плотнее, а мелкий снег так неприятно колол лицо, что Эл натянула капюшон толстовки и бегом устремилась на крыльцо. Дорожка замерзла и скользила, перила были холодными и липли к ладони, ветер завывал, раскачивая колючий шиповник у дома, а окна, покрытые замысловатыми рисунками изморози, были темными – свет не горел ни в одной комнате. Юркнув в дом и ненароком хлопнув дверью от ветра, Эл отряхнулась от снега и, стуча зубами, нашарила пальцами выключатель.

Свет в гостиной послушно включился, хоть лампочка пару раз предательски мигнула. Эл повернула голову в сторону окна и пару секунд тупо наблюдала за тем, как совсем не по-осеннему во дворе валит снег. Зима, самая настоящая зима, ведь пока Эл мчала в дом и скользила по крыльцу, то успела хорошо замерзнуть, и даже обветрить губы, которые противно пощипывало всякий раз, как язык поспешно их облизывал.

Эл пребывала бы в большем замешательстве, и уже точно принялась бы бить во все колокола, ведь что-то на объекте было явно не так. Но она зачарованно глядела в окно, наблюдая за тем, как неприветливо серую слякоть, пусть и только под защитным куполом, засыпает снегом. И, не сдержавшись, медленно обвела указательным пальцем круг, а за окном, тяжело наклонив козырек крыльца, повисли грозди увесистых сосулек.

Эл любила зиму – волшебную пору, когда вечному сну поддавалось скованное в лед и мороз все живое. Она всегда считала, что должна была родиться в конце декабря, в метель и стужу, несмотря на то, что родилась в начале марта, на двадцать три дня раньше ожидаемого родителями срока.

И вдруг Эл спохватилась, мгновенно отругав себя за глупости. Во-первых, то, что происходило за окном, было ненормальным. А, во-вторых, в доме было очень, очень жарко. Настолько жарко, что тело в короткой косухе и толстовке под ней горело и обливалось потом. Взмок лоб, тяжелое дыхание срывалось с губ, будто бег был не от тротуара до крыльца, а по всей улице и с хорошим грузом. Будто обогреватель был включен на полную мощность, но Эл, проверив и его, и плиту с духовкой, не нашла ничего, что бы так явно подогревало воздух.

– Селеста, – насторожено позвала Эл, повесив куртку на крючок.

Селеста не отозвалась. Ее верхняя одежда оставалась висеть в прихожей, а ключи от дома лежали на блюдце у зеркала. Не зная, ее ли сегодня смена в кафе или нет, Эл тихо прокралась к единственной спальне и заглянула за приоткрытую дверь.

– Допустим, – и протянула тихонько.

Селеста, завернутая в кокон одеяла, безмятежно спала, умудрившись растянуться в кровати по диагонали. Не сомневаясь, что причиной раннего отбоя стали такая понятная ей усталость и бутылочка красного сухого, Эл закрыла дверь и отправилась обратно в гостиную.

«Что ж тебе такого снится? Рождество?» – И гадала, открывая окна, чтоб впустить в жаркий дом хоть немного ледяного дуновения свежести.

Хорошо хоть Селесте не снились летающие на драконах огурцы и реки лавы – иначе Вашингтон пришлось бы эвакуировать с тем, что иногда умело вытворять ее воображение. Эл была совсем не против зимы за окном, более того, была довольна, что Селеста снова спит и не придется остаток дня давиться компанией друг друга. Стянув жаркую толстовку и поправив тонкие бретели майки, Эл устало, но с довольным спокойствием залила брикет лапши кипятком, достала из холодильника бутылку воды и плюхнулась на диван. Вечер планировался быть тихим и посвященным ежедневному отчету о состоянии «объект повышенной темномагической опасности», ведь Эл свято верила – мистер Роквелл сидит и ждет, когда получит эти ежедневные два свитка мельчайших подробностей.

Эл уже размотала пергамент и готова была приступить к записи чего-то вроде «День сто пятый: за окном наблюдаю метель». Но отложила перо. Потому что даже вопреки абсолютному спокойствию, которое захватило ее полусонное сознание, почувствовала – что-то определенно не так. Вода в бутылке, только что вынутой из холодильника, была почти горячей, будто сутки до этого грелась на солнце, а пластик емкости – мягким, податливым, который так легко мялся в руке. А еще в дом не проникала прохлада. Даже сидя спиной к распахнутому настежь окну, Эл не чувствовала спиной ни малейшего дуновения ветра. Окно было будто застлано невидимой и очень плотной пленкой. Стоило вытянуть руку к открытому окну, как ладонь обдало совсем не холодом, а тяжелым густым жаром.

Мышцы неприятно тянуло – усталость взяла верх и тело, кажется, решило в этом распаренном будто на плите кипящем, доме вообще не двигаться. В тяжелой голове ускользали мысли. Эл попыталась встать, потому что с трудом поймала себя на том, что в поразительно мягком, как облачко, диване, она просто утопает и медленно, клоня голову, засыпает. Но обмякшее тело было непослушным, и рухнуло на пол, споткнувшись в ватных ногах. Слушая шум в ушах, похожий и на тихий прибой, Эл зачерпнула негнущимися пальцами горячий воздух в попытке нащупать столик. Подтянувшись и упав на него грудь так обессиленно, будто выбралась из горной реки и оббила прежде своим телом каждый острый камень, Эл мотнула головой.

Эту спящую красавицу в спальне надо было срочно будить, потому что вечер переставал быть спокойным – он становился коматозным.

Расстояние в три метра до двери Эл преодолевала, по ощущениям, часа два. Спотыкаясь и съезжая по стенам, с трудом понимая, в какую сторону заворачивает коридор, и кто крутит под ногами пол, она присела рядом с кроватью на корточки, но тут же повалилась на бок. Мерзкое состояние очень напоминало дурман розового опиума – когда отказывавшийся сдаваться разум Эл пытался удерживать позиции, но слабое тело уже превращалось в желе, а мир вокруг походил на краски калейдоскопа.

Позади, по коридору, кто-то пробежал. Обернувшись, Эл встретила взгляд черноглазой девочки, выглянувшей из-за двери.

«Та-а-ак», – Эл мотнула головой и крепко зажмурилась. Организм, в принципе, посчитал это сигналом того, что надо отходить ко сну.

– Эй, – Эл опустила руку на холмик одеяла. – Проснись.

И похлопала рукой ощутимей, потому как Селеста, завернутая в одеяло, даже не дернулась. Ее лицо оставалось блаженным и спокойным – что бы ей ни снилось, это был хороший сон.

– Ты слышишь? Проснись, – требовательно произнесла Эл, попытавшись сдернуть одеяло.

Одеяло тяжело выскользнуло, повалив своим весом и без того никакую Эл обратно на пол, а Селеста, снова даже не дернувшись, продолжала крепко спать. С кровати свисала обмякшая рука.

– Эй... – Эл потрясала ее осторожней за плечо, которое, вопреки невозможно жаркой комнате и теплому одеялу, оказалось холодным, как лед.

Эл так и села.

– Нет, нет, нет, – и зашептала в ужасе, щупая тонкое запястье. Полусогнутая рука даже не двинулась, безвольно свисая с кровати.

Жизнь готовила Эл ко многому, но не к этому. Взгляд скользнул по заговоренной цепочке – изящному варианту ошейника, который, как верили причастные в Вулворт-билдинг, ликвидирует Селесту на месте, стоит ей потерять разум и контроль снова. Цепочка плотно впивалась в шею, затянутая, будто удавка.

Быстро просунув под тонкие и обманчиво хрупкие звенья пальцы, чтоб оттянуть злосчастную цепочку от кожи, Эл прижала ухо к, как ей показалось, не вздымавшейся от дыхания груди. Где-то там билось сердце, а может это билась в напряженном виске жилка. Слушая и прижимаясь, Эл продолжала оттягивать цепочку и тихо причитать не то проклятья, не то молитву, когда вдруг на ее затылок опустилась ладонь.

– А-а! – заорала Эл не своим голосом и отпрыгнула на другой конец комнаты.

– А–а–а! – завизжала перепугавшаяся Селеста, вжавшись в изголовье кровати.

С громким звоном раскололось и осыпало мелкими осколками окно, мигнул и потух свет, а в доме завизжали, заглушая друг дружку вредноскопы.

– Эл, ты ебанулась?! – тяжело дыша, прошипела Селеста, подсвечивая телефоном серое от ужаса лицо соседки. – Какого черта ты подкралась?

Эл судорожно глотала ртом воздух.

– Я думала, ты сдохла!

– Да с чего бы я сдохла?!

– Ты лежала и не шевелилась!

– Это называется «сон», Эл! – орала Селеста. Ее громким голосом только уток в лесу глушить, а Эл и вовсе на миг показалось, что ее контузило и звуковой волной едва не унесло в выбитое окно.

А в выбитое окно наконец-то подуло промозглой осенью. И как раз занесло ветром конверт, который, повиснув в воздухе, распечатался, сорвав восковой оттиск прежде, чем голосом мистера Сойера громко пробасил:

– ... значение Тертиуса – шесть и треть, капитан Арден – покинуть периметр немедленно, группа захвата...

– Не-не-не! Не надо группу захвата! – спохватилась Эл, замахав руками. – Все нормально! Это было... резкое пробуждение...

Письмо умолкло. И выругалось.

– Группа захвата – отбой, Вистерия – я буду ужинать...

Последнюю часть фразы страшный ликвидатор сказал другим тоном и куда тише, прежде чем конверт рассыпался на конфетти. Эл, заклинанием вернув окно в вырванную в стене дыру, долго мучилась, заглушая рассованные по дому детекторы темных сил. Селеста, сопровождая эту суету раздраженным пыхтением сигаретного дыма в вытяжку, хмурила брови и уничтожающе щурила черные глаза.

– Ну прости меня, – выплюнула Эл, упав в кресло и размяв шею.

– Не прижимайся ко мне, когда я сплю.

– Я и не собиралась, но а что мне надо было делать? Я подумала, что ты того...

Эл возвела глаза к потолку. Селеста фыркнула.

– В следующий раз, когда я решу уснуть до того, как ты сядешь писать свои отчеты, оставлю тебе по всему дому записки.

– Что тебе снилось? – спросила Эл вдруг, сменив тон с сожалеющего на допрашивающий.

– Всякое, – пожала плечами Селеста. – Я редко вижу сны, но когда все же случается, то наутро этот бред стыдно толковать в соннике.

– Наверное, зима?

– Как ты догадалась?

Эл одним резким движением отодвинула шторку. При виде того, как во дворе тает первый снег, Селеста присвистнула:

– Ого. Я его таким себе и представляла.

– Кого? Снег?

– Да, как в кино. Я никогда не видела настоящего снега в жизни.

Эл выпучила глаза.

– Что? – и опешила не на шутку. – Серьезно?

– Я родилась на юге Калифорнии, потом жила в Майами, а та зима, которую застала в Англии, была похожа на потоп, а не на сказку.

Эл задумчиво кивнула.

– Там, откуда я родом, зима была настоящей.

Сказала честно, но не знала, как подобраться к серьезному вопросу. Селеста определенно что-то чудила во сне, что-то делала, а не просто сопела в подушку. Эл помнила этот горячий воздух и слабость во всем теле, тяжелую пустую голову и сами по себе закрывающиеся глаза – когда-то давно это заставило ее спасаться из квартиры, которую по глупости снимала все с той же беспокойной соседкой, и эффектно прыгать в окно. Но Эл боялась. Обсуждать как-либо культ, допытываться и понимать она боялась – ее беспечная и очень бесившая своим оптимизмом до безмозглости Селеста вмиг менялась одновременно и в лице, и в голосе, и в рассуждениях.

Зима снилась Селесте, простывшей на морозе же чувствовала себя Эл. Она долго стоял в темной ванне под душем, массируя мокрые виски, в которых до сих пор пульсировало напряжение. Затем так же долго растирала перед запотевшим зеркалом свое лицо. У дурмана, или чем была эта высасывающая силы духота, было ужасное последствие – самочувствие после него было как после пробуждения от тяжелого дневного сна, да еще и поднявшейся температурой. Натянув длинную футболку, тут же прилипшую к мокрой спине, Эл выскользнула в коридор, уже по привычке отыскивая комнату в темноте наощупь – не было недели, чтоб здесь не выходило из строя электричество.

«Значения шкалы... четыре и четыре», – Эл, оторвавшись от пергамента, косо глянула на напоминающий тонкую стеклянную трубку, в которой клубился красноватый дымок, детектор. – «То есть, уже два и один»...

И оставила на отчете очередное резкое зачеркивание снова не той информации. Отчет давался очень сложно – Эл чувствовала, что в ее пустой голове отдаленно гудит эхо. Сидя в кровати по-турецки, она принципиально давила из себя запись ежедневных наблюдений, и получалось, мягко говоря, не очень. Даже перо в руке не слушалось, и красивый каллиграфичный почерк Эл походил на кривую прыгающую вереницу непонятных знаков.

«Погодные условия»... – Эл глянула в окно. За пределами защитного купола стеной шел ливень, в защитном же куполе поблескивал в свете фонарей нетронутый шагами первый снег. – «Ну такое»

Отчеты Эл обычно писала молча, не имея привычки надиктовывать себе под нос, но Селеста у зеркала снова закатила глаза ее тщетным попыткам написать вразумительное.

– Что? – процедила Эл, подняв взгляд.

– Эл, да забей, он это не читает.

– Неправда, он все читает. И ждет мой отчет, а я опаздываю со сдачей уже на двадцать три минуты.

Селеста снова закатила глаза.

– Ну да.

В одном Селеста была права: плюхнуться в кровать и уснуть было лучшим вариантом. Что угодно было лучшим вариантом, чем в темной спальне под свечкой пытаться писать жидкими чернилами о том, как прошел день «объекта повышенной темномагической опасности». Который, к тому же, проспал лицом в подушку весь день. Отодвинувшись на край кровати, когда волосы Селесты шлепнулись о свиток пергамента и, зацепив незасохшие чернила, оставили тонкие линии клякс, Эл пнула соседку ногой в то место, которым та, повернувшись на бок, прижалась к ее вмиг покрывшемуся мурашками и нервной крапивницей бедру.

– Да когда ты уже съедешь, – просипела Селеста, накрывшись с одеялом.

– В любой момент, когда мистер Сойер будет готов подменить меня на постоянном дежурстве, – процедила Эл. И наклонилась к уху Селесты. – Вот весело будет...

– Как минимум, он будет спать на диване.

– Это вряд ли, он тоже на него не поместится. На диване будешь спать ты. А будешь болтать много – не надейся на большее, чем коврик под дверью.

Раздраженно смотав липкий от клякс пергамент, Эл съехала на подушке вниз и задула огонек свечи. Мучить отчет было действительно плохой идеей, потому что в сон Эл провалилась куда быстрее, чем ожидала от своей выносливости – кажется, ее утянуло в бездну грез сквозь мягкую подушку под головой прежде, чем губы успели прошептать ругательство в качестве пожелания спокойной ночи.

И ей тоже снилась зима.

Точнее, ненастоящая зима. Зимой она выглядела из арочного окна родительской спальни. Окно затянуло изящными узорами изморози, похожими на художественную роспись. Вид из окна отсутствовал, уж слишком изморозь была плотной. Впрочем, за окном нечего было высматривать. Вид из окна родового поместья мог быть сколько угодно величественным, особенно после того, какими усилиями это место привели в относительный порядок к очередному переезду Малфоев, и сколько угодно живописным, но только в конце октября мало что могло выглядеть более уныло и мрачно.

Дартмур – холмистая болотистая местность на юго-западе страны, казалось, с наступлением осени превращалась в сплошное болото. Дождь не заканчивался уже пятый день. Земля вокруг раскисла и стала сплошной густой грязью, из которой торчали несчастные тисы. Круглые кусты хризантем походили с высоты третьего этажа на комки все той же буро-черной грязи, вода в переполненном фонтане хлюпала и выплескивалась на гравийную дорожку, садовый лабиринт шелестел на ветру мокрыми листочками живой изгороди. Запах же стоял истинно болотный – так и тянуло со всех сторон, окружающих поместье ароматами мокрой земли, мха и древесной коры.

Не сказать, что Бет оказалась разочарована домом своих предков. Просто она не могла смириться, что здесь, в этом сыром неприветливом месте, придется жить всегда. Худшее, что могло случиться, как была уверена Бет в свои без пяти месяцев одиннадцать, это переезд в Англию из Хорватии, где они с родителями прожили последние три года.

Бет скучала по той жизни. Ей нравился Дубровник, нравилось гулять с родителями по его Старому городу, нравился мягкий климат и море, которое было на расстоянии двадцати шести ступенек вниз от террасы у дома. Нравилось не видеть и не замечать того, что это место однажды придется покинуть – мама болела, и эксперименты со сменой климата никогда не заканчивались успешной победой над ее хандрой и слабостью.

Бет не знала, что с ее мамой, но рано начала понимать, что родители что-то от нее скрывают. Мама тускнела с каждым годом, становилась тоньше и мрачнее, иногда переставала говорить и все чаще закрывалась на замок в комнате. Маме не помогали ни зелья, ни целители, ни смена климата и мест, а папа, не зная, что пробовать еще, пробовал все, чтоб вернуть ей былой интерес к жизни. Пока у него не получалось: мама промолчала полгода, после того, как в пылу отчаянья папа заявил, что позволит им вернуться в горную резиденцию только при условии, что двенадцать надгробий у дома будут снесены, а окна их спальни не будут больше выходить на кладбище. Бет помнила эти надгробия, но не знала, кто там похоронен, а потому привычно сделала вид, что не слышала той ссоры, хотя запомнила ее навсегда.

Так же рано, как начала понимать взрослые вещи, Бет научилась анализировать и делать выводы. Родовое поместье в Дартмуре было не тем место, которое способно пробудить в угасающей маме желание жить. Это место нагнетало тоску и лишь баюкало внутренних демонов, раздирающих на куски ее душу. И воздух здесь был никакой не целебный – это были болота. И солнца здесь не было видно. Единственная причина, и Бет это понимала, почему они покинули солнечный Дубровник, вернувшись в это угрюмое место – ее учеба в Школе Чародейства и Волшебства Хогвартс, которая обещала начаться следующей осенью. Только ради этого они покинули Хорватию, где мама хотя бы иногда улыбалась. Только ради этого папа согласился пожертвовать ее улыбкой – только ради Бет и ее учебы. Поэтому солнечная гавань сменилась мшистыми болотами и старым каменным поместьем, поэтому мама закрывалась в комнате все чаще.

Бет ненавидела Хогвартс, еще даже не побывав там. Ей было девять, когда она поняла весь груз вверенных ей надежд – в чертовом Хогвартсе она обязана быть лучшей, иначе все эти жертвы были напрасны. Ей было десять, когда она, сверхперегруженная науками, допустила мысль о том, что в эту идиотскую школу может просто не поехать. И ей почти исполнилось одиннадцать, когда она предположила об этом вслух.

Лучшего дня, чтоб предположить об этом, просто быть не могло. Более того, это наверняка был лучший день за последние годы вообще. Тогда мама «ожила» для званого вечера по случаю Дня Всех Святых, тогда Бет сделала еще один вывод – взрослые умеют мастерски притворяться для достижения своих каких-то целей.

– Почему ты не хочешь в Хогвартс? – Тонкие мамины пальцы осторожно, перехватили длинные снежно-белые пряди, заплетая высокую косу.

Бет отвела взгляд от покрытого изморозью окна и глянула в освещаемое свечами зеркало маминого туалетного столика.

– Я не говорила, что не хочу. Я предположила, что будет, если не поехать.

– Главная ошибка твоей юности, – заверила мама, улыбнувшись уголками губ.

Бет не стала спорить и упираться. Сегодня мама перестала избегать ее. Пусть на вечер, но потратить это бесценное время на несогласие будет слишком глупо. Глядя в зеркало и делая вид, что наблюдает за тем, как ее волосы медленно заплетаются в длинную косу без единого неаккуратно выбившегося волоска, Бет завороженно поглядывала на маму.

Она была очень красива – точно как на старых колдографиях. Будто не было десяти лет тоски, болезни и съедаемой ее изнутри боли, будто с мужем и дочерью в этом сыром поместье она была счастлива. Что-то вернуло блеск и насыщенный медный цвет ее волосам, которые были собраны низко на затылке в тугой узел, и в который так красиво сиял изящный обруч из белого золота в виде лаврового венка. На бледных щеках алел едва заметный румянец, а тонкая подводка век подчеркивала лисий разрез глаз – хитрый, чуть с прищуром. На маме было зеленое платье по фигуре без узоров и блесток, зато так выгодно оттеняющее ее зеленые глаза, что те сияли ярче маленьких бриллиантовых сережек в ушах. Бет знала, что завтра от этого великолепия не останется и следа, красоту и свежесть со своего лица мама сотрет этим же вечером влажной салфеткой, а от спокойствия и хорошего настроения не останется и следа. Но решительно старалась об этом не думать. Кто знает, может этот вечер, ради которого родители сделали вид, что счастливы, вдруг продлится вечно.

Родители выглядели точно как на старых снимках. Молодые, красивые, выглядевшие продолжением друг друга и идеальным дополнением. Нагрудный платок, торчавший уголком из лацкана отцовского пиджака был в тон маминому платью. Цепочка карманных часов, висевшая на жилетке отца – того же цвета и от того же мастера, что и обруч в маминых волосах. На маме каблуки – изящные и тонкие, но не настолько высокие, чтоб та стала на вечер одного с отцом роста. Они знают, как приветствовать гостей на верхней ступени у своего дома так, чтоб подчеркнуть гостям свой статус и крепость уз. Они идеальные.

А рядом с ними – бледный отщепенец, наследница Элизабет, которая больше похожа на исполнительницу роли чахотки, чем на плод любви этих двоих. Бет не была похожа на своих родителей.

– Отлично. Они с детьми, – скривилась Бет в презрении, когда увидела на широкой дороге гостей. – Можно я утоплю их в болоте, и это будет в счет подарка на Рождество?

– Только если сумеешь обставить это как несчастный случай.

– Скорпиус. – Мама умела не только притворяться, но и цедить льдом, пока радушно улыбалась.

– Она знает, что я шучу, – улыбнулся папа. – Ты ведь знаешь, Бет?

– Я плохо понимаю, когда ты говоришь не по-французски.

Руки родителей сплелись на ее туловище, легонько прижимая к себе. Бет задрала голову.

– Вы ведь не оставите меня с ними?

– Они твои ровесники, вам будет о чем поговорить, – успокоила мама, поправив белую косу.

Бет с сомнением покачала головой.

– Дай им шанс.

– Разве что на сохранение чувства собственного достоинства, если они окажутся достаточно умны, чтоб не приближаться ко мне, – прошипела Бет, сверля взглядом мальчика лет двенадцати, как кровного врага.

Родители переглянулись.

– Напомни перевесить портрет Люциуса подальше от ее комнаты, – произнес папа.

– Бет, это твой шанс наконец-то с кем-то подружится, – заверила мама мягко. Она так редко говорила в таком тоне, что Бет уже подсознательно сдалась. – Это хорошие дети, у вас найдутся общие темы. Все они – твои будущие друзья в школе, тебе будет легче приспособиться.

Бет наблюдала за тем, как ее ровесница, о чем-то скандаля, обернулась на родителей и протяжно зарыдала навзрыд.

– К общению с идиотами?- уточнила Бет.

– Нет, – вздохнула мама.

– Да.

– Скорпиус, нам нужно обсудить некоторые общие доводы.

– Да, – рука отца приподняла голову Бет за подбородок. – К общению в том числе и с идиотами. Овцам нужен пастырь. Иди и заставь этих детей впервые в жизни почувствовать себя неполноценными. В Хогвартсе тебе пригодится свита именитых и полезных подхалимов.

– Я сейчас закрою в подвале вас обоих.- Мама угрожала, улыбаясь гостям, которые уже поднимались по лестнице. – Бет, просто хорошо проведи вечер в компании ровесников. Познакомься с ними, поиграй... ты же умеешь быть ласковой. Ты им понравишься и они с удовольствием тебя примут в свою компанию...

– Пастырь, – шептал папа. – Ты – пастырь...

И, поймав взгляд мамы, сжал тонкие губы. Папа всегда был для Бет ближе и понятней – папа точно знал, как мотивировать свое одинокое дитя общаться с ровесниками. Мама сдалась в итоге.

– Делай, что хочешь, только не говори этим детям того, что тебя научил говорить портрет прадедушки как только ты научилась говорить вообще...

– Хорошо, – Бет не хотела расстраивать маму. – Тогда я могу рассказать им те занятные прибаутки, которым меня научил крестный...

– НЕТ! – так громко в один голос воскликнули родители, что гости чуть пошатнулись, поднимаясь наверх.

Родители тут же повернулись к гостям и улыбнулись, синхронно подняв руки для приветствия. Улыбка Бет же напоминала оскал, предупреждающий не приближаться.

Друзей у Бет не было никогда. И никогда ей не было от того грустно. В памяти были свежи воспоминания о том, как чей-то навязанный друг, которому тоже было три года, аморально и совсем не по-джентльменски забрал у Бет шоколадное яйцо. Об которое тут же сломал два молочных зуба, когда наткнулся на невесть как возникшую в шоколадке твердую ледышку. И потом до конца праздника вопил и совсем не по-джентльменски рыдал до желтых соплей из носа. Бет тогда еще не знала значения слова «вендетта», не понимала, почему аплодировали предки с портретов на стенах и почему впервые в жизни прослезился папа, но чувствовала непонятное удовлетворение от того, как бьется в истерике ее беззубый и униженный враг.

Бет хорошо умела анализировать. А потому то происшествие с шоколадным яйцом возвела в мораль – быть осторожной с детьми, дружбу с которыми навязывают переживающие за ее развитие родители.

О том, какая компания соберется в гостиной на втором этаже, где нарядные и щебечущие друг другу приятности взрослые оставят на вечер своих чад, Бет догадывалась. Малфои были верны традициям, поддерживали связи с немногочисленными семьями, которые до сих пор остались верны традициям чистой крови, а еще заботились о репутации рода, особенно по возвращению в дартмурское поместье. Канун Дня Всех Святых собрал в этом поместье высший свет, и пока взрослые, отдыхая и развлекаясь, совершали свои взрослые хитрости, вынужденные дружить друг с другом дети давились в отдельной комнате сладостями и не мешали родителям в их нелегком досуге.

– Ты не поступишь так со мной, совесть будет грызть тебя вечно за каждую секунду моих мучений. А потом я вырасту, – предостерегла Бет, но папа, пожелав удачи, закрыл дверь гостиной на втором этаже. Оставив единственную дочь на растерзание компании, в которой она была чужой. – Мой прадед узнает об этом.

И процедила это уже в закрывшуюся дверь прежде, чем обернулась и осторожно улыбнулась новой компании.

За час, проведенный в этой компании, Бет поняла две вещи. Во-первых, она сбежит из Хогвартса в первую же ночь, если там будет этот контингент. Во-вторых, во всех ее уроках, учителях и книгах определенно был смысл.

– ... моего пони зовут Пуфыфьтик, потомуфто он пуфыфьтый.

– Феноменально. – Бет повернула голову.

«Пастырь», – звучал в голове голос папы. – «Ты пастырь!»

Бет знала, что она одаренная. Но также знала, что не родилась с этим. В любой точке мира, в любую погоду и праздник, она училась. Училась играть на фортепиано, запоминая клавиши и различая звуки, которые те издают при нажатии. Учила ноты и стихи, училась считать и внятно изъясняться как в беседе, так и на бумаге. Училась аккуратно писать чернилами и понимать прочитанное в самых разных книгах. Учила слова и термины, правила и законы, черпала информацию, по крупицам наполняя голову знаниями. Знакомство с ее ровесниками было необходимо хотя бы для того, чтоб не лениться продолжать обучение.

За столом, не касаясь ногами пола, сидела Мисси Валентайн – ей уже было одиннадцать и ее, как и Бет, будущей осенью ждал Хогвартс. Мисси была очень толстой девочкой с щедро сбрызнутой лаком прической, которая смотрелась бы уместней на пятидесятилетней главе бухгалтерии . Девочка была одета по праздничному нарядно, в розовое платьице с блестками на рукавах, и была похожа на сплошной шар. Она постоянно ела. Нет, не так: она не переставала жевать. Ее рот был забит печеньем, пока они с родителями поднимались в поместье по лестнице, и это Мисси устроила истерику, когда печенье вдруг закончилось, а мама, шикнув, отказалась достать из сумочки еще одну пачку. Мисси была очень плаксивой, вот-вот готовой сорваться на требовательный рев, но пока в поле зрения был сладкий стол, содержимое которого она уничтожала со скоростью измельчителя, наследница рода Валентайнов была спокойна и даже мила. Если бы не говорила с набитым ртом и не плевалась крошками.

Джеральду, парнишке, похожему на мангуста, было двенадцать, и он тоже собирался в Хогвартс впервые следующей осенью – Тервиллигеры, видно, ждали, что с их наследником за лишний пропущенный год случится чудо. Чуда не случилось – счастливый обладатель пони Пуфыфьтика мало того, что имел все существующие в природе дефекты речи, так еще и развит был лет на шесть, не больше. И Бет, и толстушка Мисси потеряли для него всякий интерес, как он увидел в комнате волшебный поезд – игрушечную модель «Хогвартс-экспресса», нарезавшую по тоненьким рельсам круги вокруг журнального столика. До конца вечера Джеральд был потерян.

Чарис Селвин тоже было двенадцать, и Бет поняла, что они не подружатся моментально. Девчонка ожидаемо не имела топ пять любимых книг, зато, явно подражая взрослым, держалась высокомерно и грубо. Только Бет признала в ней достойного соперника на вечер, как вскрылась маленькая неприятность – Чарис примерзла губами к своей по-взрослому алой помаде, когда посмела что-то невразумительное вякнуть на тему отсутствия у Бет на лице косметики и бровей. Впрочем, коммуникации все же случались. Так Мисси Валентайн, все еще зареванная после того, как ее дважды обозвали свиньей, подарила Бет карточку от шоколадной лягушки, на которой при виде новой обладательницы вкладыша, нахмурил брови Джон Роквелл, знаменитый мракоборец МАКУСА, погибший за сорок лет до ее рождения.

Единственное адекватное звено этой пищевой цепи, кажется, Сайлас Нотт. Ах, как велика разница в возрасте, когда речь о подростках! Сайласу всего четырнадцать, а он кажется гораздо более старшим и взрослым по сравнению со всеми. Он зачесывает волосы и носит узкий пиджак так же, как взрослые, а еще у него в руках была книга и, кажется, серьезная. Бет почти готова назначить Нотта заместителем пастыря этого паноптикума, но как и все взрослые, Нотт умело притворялся. За книгой у него был спрятан телефон, он смотрел фильм и мужественно терпел компанию малолеток в ожидании, когда все это наконец закончится. Впрочем, он был тихим, что уже немало для того, чтоб не оставить Бет к концу вечера разочарованной в дружбе окончательно.

Детская дружба, особенно навязанная родителями, была бесполезна, но как же Бет удивилась, когда оказалось, то даже за сладким столом с недоумками может происходить нечто важное.

– Что? – опешила Бет, так и не притронувшись к липкому ирисковому пудингу. – Мой папа станет министром?

Ах вот она, причина, по которой затворники-Малфои, три года не отвечавшие на рождественские открытки, начали столь часто напоминать миру о своей фамилии. Вот она, причина этого званого ужина, а никак не Хэллоуин. А сказала об этом толстушка Мисси, уплетая третий кусок шоколадного торта и явно не представляя, какой вес имеет сказанная ею информация, которую она слышала от родителей. Противная Чарис Селвин тоже хотела вставить свой бесценный комментарий, но опять произошла досада – примерзла языком к чайной ложке.

А самое раздражающее – у этих взрослых не было ни стыда, ни совести, ни чувства такта. Вечер затянулся, и Бет, поглядывая на часы каждые десять минут, негодовала – недоумки в ее гостиной засиделись, Мисси уничтожала запасы всего съестного так, что сменился уже шестой поднос со сладостями, Джеральд начал бегать вокруг стола, изображая дельтаплан, мерзавка Чарис примерзла губами уже ко всем поверхностям в радиусе комнаты, но правил поведения в доме баронессы до сих пор не уяснила, а утомленный малолетками Сайлас Нотт был близок к тому, чтоб выйти в окно из этой комнаты, особенно когда его телефон разрядился. Взрослые смеялись и звенели бокалами, Бет кипела и глядела на часы – она привыкала ложиться спать ровно в одиннадцать, и нарушать режим дня не собиралась, а значит у взрослых оставался час на то, чтоб свернуть свои гуляния и покинуть поместье до того, как юная баронесса спустит собак.

Когда все начали наконец-то расходиться, так тепло прощаясь, будто это не за кем-то из приглашенных (личности которых Бет, прислушиваясь к голосам, как раз пыталась установить) подслушала в холле крайне нелестные отзывы о хозяине и хозяйке поместья, близилась полночь. Мисси Валентайн снова разрыдалась невесть почему, так повиснув на руке у своей худосочной матери, что ту согнуло крюком. Щекастое лицо девочки было алым и раздутым, отекшим от слез, причиной которых стало не то нежелание заканчивать вечер, не то недоеденный торт. Взрослые, надевая верхнюю одежду и прощаясь, обменивались последними любезностями.

– Потрясающий вечер, – проговорила, пьяно хихикая волшебница в длинной серебристой мантии. – С этими слухами и опасениями мы давно никуда не выбирались... Я так рада, что наши девочки поладили! Чарис, попрощайся с леди Бет...

Противная девчонка, облизывая обветренные губы, и без того не сводила прищуренного взгляда с Бет.

– Увидимся, – и, получив тычок в спину от матери, прошептала.

– В твоих кошмарах, – прошептала Бет в ответ.

Как и все девочки в этом непростом возрасте, Бет была очень ранима. Но больше злопамятна, а потому уже представляла, что наденет на похороны Чарис Селвин, если та еще раз посмеет что-то вякнуть про ее некрасивое бледное лицо.

Вечер был ужасным, но родители остались так довольны, будто у них там, во взрослом мире, где пили крепкие напитки и обсуждали новости, все прошло гладко.

– Твоя первая ссора с ровесницей. – Мама была на седьмом небе от счастья, услышав историю о том, как Чарис случайно примерзла губами сначала к помаде, потом к ложке, потом к окну, потом к столу, а Бет, разумеется, помогала и спасала несчастную от этой напасти. – Не было ни дня, чтоб я сама ни с кем не ссорилась в твоем возрасте. Это тоже полезно, Бет.

– И так приятно, – улыбнулась Бет.

Мама спохватилась.

– Но не увлекайся. Уверена, вы найдете общий язык со временем.

– Конечно. Библия учит нас прощать своих врагов.

– Поэтому Малфои ее никогда не читали.

– Скорпиус, ты не помогаешь.

В последний раз втроем они говорили и гуляли только в Хорватии. Это было слишком давно, чтоб не казаться Бет прекрасным сном. И Бет впервые за вечер была счастлива, как ребенок. Не нужны были ни гости, ни пирожные, ни игрушечный поезд – Бет скучала по родителям, пока мама болела, а папа был сильным.

Ни с временем суток, ни с погодой не повезло, но над головой был раскрыт большой черный зонт, а на плечах тяжелело пальто, согревая от ветра. В саду зажглись фонари, освещая размокшие лужайки и круглые кусты хризантем. Закончился дождь или нет, понять было сложно – ветер качал ветви деревьев, с которых холодным душем падали колодные капли.

– ... лучше дай ей какой-нибудь совет, ты тоже рос с этими людьми.

– С их дедами точнее.

– Просто дай ей совет, как справляться с теми, с кем не сразу выходит подружиться...

Родители шептались, и Бет, улыбаясь, делала вид, что их не слышала.

– Бет, – произнес наконец папа громче.

Бет подняла взгляд.

– Будь беспощадна.

– Не такой совет! – Мама сжала губы и тяжело вздохнула.

– Поздно, я уже ему следую.

Мама обессиленно цокнула языком.

– Как же вы... - И, чтоб не сказать иного, сказала очевидное. – Похожи. Что плохого сделала тебе эта Чарис?

– Родилась двенадцать лет назад.

– Достаточно весомо для самосуда. У меня есть право голоса в Визенгамоте, я точно знаю.

Бет всегда была больше «папиной». Некоторые вещи объяснять не нужно было – они были очевидны.

– А конкретней? – Мама же не понимала, что иногда некоторые люди просто созданы для того, чтоб оттачивать на них искусство ненавидеть. Мама была идеалисткой и слишком доброй.

– Она назвала меня некрасивой, – проскрипела Бет. – Мне нужно было предложить ей еще чаю, и не в лицо, а в наш лучший немецкий фарфор?

Повисла пауза. Мама нахмурила брови, но больше никак не выразила удивления.

– Какая глупая девчонка... Слушай своего отца, Бет. – И вдруг радикально изменила точку зрения, не сказав больше ничего.

И зашагала обратно в дом. Полукруглый шлейф зеленого платья подметал мокрую дорожку, вороша опавшую листву. Тонкие пальцы на ходу вытянули из растрепавшейся прически шпильки, и длинные медные волосы, чуть примятые, взметнулись вслед за направлением ветра. Поднявшись на крыльцо, мама обернулась. Взлохмаченные ветром волосы обрамили лицо не так, как всегда – не безжизненно-прилизано, будто, заправленный за уши парик, а густо, чуть небрежно и живо. Взлохмаченные темно-рыжие волны, приподнятые у корней, делали маму похожей на осень. Такую, как в кино, а не на ту, что затапливала поместья на болотах бесконечными ливнями.

– Идите уже в дом. Пока не сговорились догонять Селвинов и топить весь их род в трясине.

– Она видит нас насквозь, – проговорил папа негромко.

Они с Бет коротко переглянулись.

– Ты самая красивая, – негромко сказал папа, заправив за ее ухо тонкую белую прядку, выбившуюся из косы.

Бет знала, что папа – искусный лжец так же, как знала, что не была красивой. Она была долговязой и болезненно худой, длинноносой и лупоглазой. Она знала, что красота никогда не будет ее оружием, а потому рано поняла, что оттачивать надо не умение эффектно обернуться, а острый язык и знания. Бет знала, что никогда не будет так красива, как ее мама – от мамы она не унаследовала ни единой черты.

Мама была особенно красива в тот вечер. Давно Бет не видела ее такой живой и яркой, такой похожей на образ их старых колдографий. Мама хорошо притворялась – никто из гостей и подумать не мог, что завтра она снова не встанет с постели и погрязнет мыслям в чем-то далеком, мрачном, затмевающим все, что происходит вокруг. Судя по тому, как вслед ей, исчезнувшей в дверном проеме, смотрел папа, он думал о том же.

– Ты станешь министром?

Вопрос заглушил тихо хлопнувшую дверь комнаты, в которой закрылась мама. Папа отвел взгляд и с интересом повернулся к Бет.

– Кто сказал?

– Валентайны обсуждают это. Их дочь сказала.

– Вот как... – Папа будто не удивился.

Его рука мягко обхватила Бет за плечи.

– Самая ценная информация часто звучит не в коридорах в рабочий день, а в непринужденной и совсем не напоминающей о работе обстановке.

Они поднимались по устланной стоптанной ковровой дорожкой лестнице.

– Ты знал?

– У меня неплохие шансы, – уклончиво сказал папа.

– А мама? – Бет скосила взгляд.

Маме все равно, стаешь ты министром или нет. Она хочет вернуться в резиденцию, далеко в горы.

– Ты не представляешь, какой она может быть хитрой.

Ответ снова уклончив, но, кажется, о папиных грандиозных планах мама знала. И талантливо подыграла в этот вечер. От Бет же теперь требуется дружить с теми, с кем она давилась сладостями, и, главное, не опозорить отца в Хогвартсе. Быть лучше во всем, стать старостой в пятнадцать и никогда никому не дать заподозрить, как несчастлива ее семья на самом деле.

Бет уже без пяти месяцев одиннадцать, но она точно знает, что лучше других – сегодняшний вечер тому был лишним доказательством. Она без труда сможет стать лучшей ученицей в Хогвартсе. У нее есть еще время до осени, чтоб подтянуть трансфигурацию – ее самое слабое место. И начать изучать руны уже сейчас – так она будет на три шага впереди однокурсников. Бет знала, что справится, но не могла уснуть, заранее боясь лишь допустить одну сотую вероятности того, что нет. Теперь, когда ее отец станет министром, мыслей о побеге из Хогвартса быть не может – она должна представлять в этом заранее ненавистном месте свою семью. Лучшую, идеальную, такую, как ее родители на этом вечере. Она должна быть их гордым продолжением, а не досадным дополнением.

Возможно, придется также научится играть в квиддич. Бет боялась высоты, но это уже было неважно – страшнее будет уступить кому-то в Хогвартсе, особенно грязнокровкам или этой потенциально уничтоженной Чарис.

Портрет Люциуса советовал заранее примерять зеленый галстук и покупать зеленый шарф, не дожидаясь церемонии распределения – упорно твердил, что Бет создана для Слизерина, а если Шляпа решит иначе, то Хогвартс недостоин до сих пор называться достойным местом. Бет не понимала, почему ей пророчили Слизерин, а потому тщательно изучила информацию о факультетах и статистику о том, выпускниками каких факультетов полнится верхушка магического сообщества Британии.

Следующий шаг на пути к цели о первенстве везде, во всем и всегда, о котором Бет подумала в ту ночь, был о том, чтоб заранее вычислить факультеты своих новых навязанных друзей. На Слизерине ей понадобятся первые союзники, пусть и низкого качества – к вершине легче карабкаться по спинам, склонившимся в поклоне.

«Мисси подарила карточку от шоколадной лягушки – она умрет за тебя, если понадобится», – лихорадочно думала Бет, ковыряя кутикулу на большом пальце. – «Джеральд Тервиллигер идиот, нужно присмотреться, будет ли полезным взять над ним шефство, или задавить его при первой же возможности. Нотт явно на Слизерине, может быть полезен, а может и вовсе оказаться твоим будущим мужем, а Чарис...»

С Чарис Селвин, вероятно, все же стоило найти общий язык. Плохой друг лучше хорошего врага.

От звука шагов за дверью Бет дернулась в кровати и на миг забыла как дышать. По ночам обычно было так тихо, что было слышно за окном ветер. Родители по ночам не шумели никогда – мама ложилась спать рано, папа же ночевал в другом крыле дома.

«Что-то случилось», – ужаснулась Бет, не видя иной причины, почему родители решили вдруг переночевать в одной комнате.

Наверняка с мамой случилась беда, как тогда, когда она сильно порезала руки осколками вазы, а домовой эльф перенес Бет в другую часть дома и запер в комнате, прежде чем та успела лучше рассмотреть, что произошло.

«Я должна знать», – Бет вскочила в кровати и, схватив со стола подсвечник, оглядела комнату.

Как назло никого из предков в картинах на стенах не оказалось – той ночью никто не решил путешествовать по закоулкам поместья.

– ... не ради меня, – прозвучало за стеной.

Бет прижала ухо так плотно, что почувствовала щекой каждый чуть выделяющийся узор обоев. И, в поисках идеальной точки, где слышно было чуть лучше, чем очень плохо, принялась елозить вдоль стены.

– ... ради нее. Я прошу, давай попробуем. – Это говорил папа. Его голос звучал приглушенно и затихал.

Видимо папа отдалялся от стены, за которой вовсю навострила уши любопытная Бет.

Игнорируя тапочки, подошва который могла скрипеть, Бет тихо, на цыпочках, выскользнула за дверь и широким шагом переступила деревянный пол до полоски ковра, заглушающего шаги. Подслушивать было нехорошо, особенно за родителями, но за стенкой что-то обсуждали и, кажется, говорили только что о самой Бет. Она должна была знать, вдруг что-то уже не так, а ее держат в неведении.

Дверь в соседнюю спальню не была закрыта на замок. В тонкую щелочку Бет видела свет и, кажется, маму. Она, сменившая длинное платье на свою длинную кофту цвета печали и тоски, лишь подтвердила опасения – мама ожила только на вечер, и этот вечер утомил ее притворяться.

– Неужели ты в это веришь? – по крайней мере она еще говорила. – С каких пор Селвины могут посоветовать что-то хорошее?

– Я верю во все, если речь о тебе.

– Считаешь, я нездорова?

Все считали, мама. Каждый учитель Бет интересовался вежливо, а кто-то и неприкрыто пытливо, как леди Малфой чувствует себя. Дежурный ответ «все в порядке», был ложью. Единственное, что Бет унаследовала от матери – умение притворяться.

Бет не знала, чем больна мама, и не знала, что ответить ее отцу, чтоб мама снова не замолчала на полгода. Папа был искусным лжецом, он точно мог найти подходящий ответ. Он был сильным за всех троих. Совсем скоро ему придется стать сильным за всю страну, обвешанную маятниками и карманными вредноскопами. И он с этим справится. Бет знала, что он найдет нужные слова, а мама отступит – она знала, что отец всегда оставит последнее слово за собой, и мама это право никогда не оспаривала.

Ее отец был сильным. Все говорили, как юная Бет похожа на него, и это был единственный повод для гордости. Только крестный, который всегда говорил глупости, однажды с грустью сказал, как надеется на то, что Бет не придется стать такой же сильной, как ее отец.

За дверью молчали. Глаза Бет, заглядывающие в тонкую щелочку, расширились от изумления, когда единственное, что смог сказать ее сильный и величественный папа, опустившись на колени перед креслом, было тихое:

– Пожалуйста. – Его дрогнувшие руки сжали мамины, комкающие длинные края вязаной кофты.

Мама прикрыла глаза.

– Но он же шарлатан...

– Может быть, скорей всего, – мотнул головой папа. – Один из всех шарлатанов, что выписывали тебе настои. Если он шарлатан, то сто галлеонов – ничтожная цена за один из тысячи шансов, что этот заезжий чудак действительно что-то умеет. Разреши мне привести его...

И вдруг со сном что-то случилось. Его четкие яркие краски смазались точно как свежие чернила рукой с пергамента. Образы исчезли, осталась лишь вполне объяснимая темнота сомкнутых век. Эл не спала, но не могла распахнуть глаза. Она не могла пошевелиться вообще. Будто закованная в каменный кокон, она чувствовала как на грудь тяжело давит ужас, который медленно взбирается по ее обездвиженному телу.

Но проснуться Эл не могла. Часть сознания хваталась за ускользающий сон, и в темноте вспыхивали и быстро угасали образы. Узоры на стенах ее бывшей комнаты, две переплетенные змеи, выкованные украшением на распахнувшихся воротах. Палец, стеревший со стены один из элементов похожей на снежинку защитной руны, скрип двери, за которой. Прячась, подглядывала девочка. Крупная ваза, полная синих гортензий, но и близко не таких ярких, как глядевшие сверху вниз ясные глаза человека, чья теплая сухая рука мягко дотронулась до бледной щеки...

Эл дернулась в кровати, выхватив из-под подушки нож прежде, чем проснулась окончательно. Щека до сих пор чувствовала прикосновение, и совсем не подушки. Тяжело дыша горячим воздухом, Эл давилась возрастающим внутри ужасом, но снова плюхнулась обратно. То, что давило ей на грудь, было невидимым или и вовсе отсутствующим – никто сверху не сидел и не карабкался медленно к ее лицу, но от того не уходило тревожное ощущение опасности. Рука клацнула по кнопке на неработающей лампе и Эл, все еще не в силах отдышаться, повернула голову.

Селеста на соседней подушке спала с открытыми глазами, тараща их прямо в покрывшуюся мурашками под футболкой соседку.

– Он лечил мою маму от... я не знаю, чем она болела, но папа пробовал все, чтоб ей помочь. И пригласил целителя. Это был Гарза. – Теперь Эл была уверена в том, что показалось ей ночью, больше, чем в том, что детские воспоминания Хэллоуина реальны. – Он был в нашем старом доме за пару месяцев до маминой смерти. Что-то стер со стены, руну, я видела это.

Эл подняла взгляд, моля, чтоб ей поверили. Хотя в любой другой ситуации она бы не поверила самой себе – красочный яркий сон сменился несвязными картинками, замелькавшими в полуспящем рассудке. Единственный человек, которому можно было рассказать об этом, был рационален настолько, что его лицо можно было использовать как артефакт по унижению экстрасенсов, впрочем, в него Эл верила больше, чем в себя, мистику и высшую справедливость.

– Почему ты рассказала только сейчас? – мистер Роквелл, уперев руку в тумбу, вскинул брови.

– А когда? – недоумевала Эл. – По регламенту в первой половине дня и до шести вечера был рабочий день.

Мистер Роквелл тяжело вздохнул. И кивком головы напомнил, что к ужину Эл так и не притронулась.

– Сны, – и протянул задумчиво, сев напротив. – Это очень ненадежный источник.

В руках Эл дрогнула вилка.

– Что такое сон? Окружающие нас образы и воспоминания, помноженные на усталость и возникающие потому что... что-то происходит в головном мозге, пока мы спим. – Мистер Роквелл задумчиво потер напряженную переносицу. – Я допускаю, что есть вещие сны и люди, которые умеют их правильно трактовать, но нужно очень осторожно не спешить с выводами.

– Это был не сон, – отрезала Эл. – Да, я понимаю, о чем вы говорите. И, нет, я никакой не медиум...

– Ну слава Богу.

– Я баронесса.

– Почти забыл, да, – мистер Роквелл почти сдержал скользнувшую усмешку. – Хорошо, если это был не сон, что это было по-твоему? Давай без шуток, серьезно.

Эл села на табурет удобней и неуверенно проговорила:

– Это воспоминания. Я помню тот вечер, ту ночь. Просто я увидела их не отдельными образами, а цельным, будто...

– Как в омуте памяти?

– Да. И я уверена, что это точно было. Я помню, как выглядела моя старая комната, что было на столе, лица гостей, свою одежду. Помню, что было до того, как случился тот вечер. Это не выдуманное в голове, это как... – Богатый словарный запас сдулся до беспомощного щелчка пальцами. – Как найти старую вещь из прошлого и вспомнить целую историю.

Мистер Роквелл поднялся из-за стола и открыл кухонный шкафчик.

– Ты помнишь целый вечер из детства, четко и ярко, но не можешь вспомнить обстоятельства, как в доме появился Гарза?

– Его пригласил папа.

– Нет, не то. Что-нибудь конкретно о Гарзе из детства ты помнишь?

Эл кивнула.

– Он стирал руну, и увидел, что я это увидела.

– А что было до и после этого момента?

Эл мотнула головой.

– Как он появился в той комнате? – допытывался мистер Роквелл, не отрываясь от поисков чего-то в шкафчике.

– Я не знаю.

– Но ты же за ним подглядывала. Держи.

Он протянул ей черную кружку через стол.

– Что это? – нахмурилась Эл.

– Успокоительный настой, выпей.

Эл послушно сделала глоток. И глянула на мистера Роквелла поверх кружки.

– Это бурбон?

Мистер Роквелл кивнул.

– Пей.

– Я не пью.

– Уже пьешь.

– Что со мной теперь будет? – в глазах Эл был ужас.

– Ничего.

– Но завтра на работу. Вы сами хоть раз пили накануне рабочего дня?

– Я? Никогда, – от иронии в голосе мистера Роквелла стало тесно в квартире. – Давай, смелее. Представь, что на дне кружки тонет рыбка Немо. Спаси рыбку, Элизабет.

Эл повиновалась, маленькими глоточками цедя горькое содержимое кружки.

– От детских воспоминаний не стоит ждать связных картин, – как ни в чем не бывало продолжил мистер Роквелл, делая вид, что не видит, как капитан мракоборцев с лицом мученицы давится алкоголем. – Но возникают два вопроса сходу. Первый, как Гарза, если это был он, вообще дожил до времени твоего детства? Ему должно быть около ста, почти как мне.

Эл подавилась и издала сдавленный смешок.

– И второе. Если ты четко вспомнила целый вечер, что для детской памяти уже невозможно, почему воспоминание не продолжилось?

– И прервалось, только во сне заговорили о пророке.

– Вот-вот. Справилась? Молодец, герой.

Эл отставила кружку и зажала рот руками.

– А твой папа, говоришь, собирался занять пост министр?

– Да.

– Х-м, – протянул мистер Роквелл. – Интересный поворот.

Он о чем-то задумался. Пока тишину не прервала Эл.

– Вы верите мне? – сипло спросила она.

Мистер Роквелл с выводами не спешил, зато был честен.

– Я очень хочу тебе верить. Особенно в то, что Гарза может быть как-то косвенно причастен к тому, что случилось с твоей мамой. Но, важно. Даже если это так, то никаких законных оснований притянуть его за преступление, совершенное в другом времени, условно через сорок лет.

Эл это понимала еще до того, как решилась рассказать.

– И нет оснований даже задать ему вопрос.

– Да. Вместе с тем, меня очень беспокоит, что Селеста играет со сном. Во сне женщины особо уязвимы для культа, как бы твоя подруга не передавала кому-то из своих родственниц какую-то информацию в свой участившийся дневной сон.

Раскрыв рот, Эл почти бросилась опровергать эти подозрения, но мистер Роквелл плеснул в кружку снова.

– Пей еще.

– Да сколько можно! – Эл отодвинула кружку.

Мистер Роквелл глянул на нее беззлобно.

– Послушай, капитан, буду честен. Ты приходишь ко мне и просишь принять за чистую монету твои детские воспоминания не из этого времени, которые оставляют больше вопросов, чем ответов. Если это правда, мы ничего не сможем сделать, если это плод твоего воображения из-за того, что Селеста решила навести суету – я могу и должен отправить к ней в дом уже не тебя, а Сойера и отряд. Если бы не моя личная неприязнь к пророку и не благосклонность к тебе – максимум, чем я смог помочь, это посоветовал бы написать гуру тарологии, астрологии и сезонной консервации, Сусане Бухарестской. Но если хочешь, чтоб тебе как-то помог я, делай то, что я говорю. Пей. – И придвинул кружку.

Эл послушно сжала кружку и снова сделала маленький глоток. Омерзительное горькое пойло рвалось наружу. Как состояние алкогольного опьянения даст ответы на все вопросы, Эл не понимала, но покорно пила.

– Я ничего не понимаю, – призналась Эл.

– Ничего не надо понимать, – сказал мистер Роквелл, задрав ее голову и уложив на подголовник дивана. – Делай, что говорю.

Это была роковая ошибка! Глядя в потолок, Эл моргала – потолок кружил, а балки из темного дерева на нем были кривыми.

– И? Что дальше?

– Просто сиди. Можешь спать – спи.

– Вы меня пугаете.

– Это взаимно с первой секунды нашего знакомства, Арден. А теперь молчи.

Эл хотела было выразить свое крайнее негодование тому, что виной уговоров и шантажа она выпила две хорошие порции бурбона и теперь едва чувствовала свое тело, уже не говоря о том, что с трудом могла формулировать мысли. Как вдруг затылок пронзило ни с чем не сравнимое ощущение холода, разлившегося где-то глубоко в черепе. Волосы на макушке встали дыбом, шея покрылась мурашками, а перед глазами быстро-быстро, как кино в ускоренной перемотки, замелькали неразличимые образы.

Ощущение было ужасным. Эл не знала, сколько оно продлилось, потому что в ряби картинок и смазанных звуков она совсем потерялась и, кажется, действительно уснула. Потому что в следующий раз, когда она открыла глаза, мистер Роквелл сидел в кресле напротив. Он, ничуть не подавая виду, что в комнате был не один, подписывал документы. И, вытянув наушник, когда Эл, разминая затекшую шею, выпрямилась, коротко сказал:

– Я тебе верю.

Эл хотела было обрадоваться, но голова раскалывалась, а попытка сделать вдох обратилась для пересохшего горла кашлем.

– Выпьем за это? – не сдержался мистер Роквелл.

– Не надо. – Эл потерла опухшие веки. – Зачем вы это сделали?

– Чтоб пресечь твои попытки мешать мне немного покопаться в твоем сознании. В последние полгода ты заметно подтянула навык окклюменции, и уже не так безнадежна, как когда я пытался тебя учить. Это что ж ты натворила за полгода такого, что так яростно защищаешь свои мысли и память? – Мистер Роквелл скользнул по ней ехидным взглядом, вогнавшим в краску больше, чем требование допить вторую порцию бурбона до дна.

Мистер Роквелл действительно отказался от попыток учить ее окклюменции в своей манере («Легче зайца научить курить, чем тебя – держать голову закрытой, Арден!») спустя второй же месяц после того, как Эл приступила к работе мракоборцем в коллективе из четырех человек. Что было правильно – Эл боялась раскрыть еще больше секретов своего времени и сломать и без того сломанное время.

– Когда ты собиралась мне сказать, что я должен был умереть в сорок четвертом году?

Вот примерно каких-то таких секретов.

Эл закусила губу.

– Вы видели карточку от лягушки?

Роквелл кивнул.

– Я не знала, надо ли было вам сказать, – Эл почесала висок. – Но это ведь ничего не меняет?

– То есть, – протянул мистер Роквелл. – На пенсию я так и не вышел?

– Нет.

– Блядство.

– Простите, – виновато подняла взгляд Эл. – Но я не знала, существует ли лучший момент, чтоб сообщить, что вы погибли на могильнике инферналов, прежде чем попасть на вкладыш шоколадной лягушки...

Мистер Роквелл изменился в лице. Его полупрозрачные глаза широко распахнулись, а челюсть отвисла – Эл не поняла, что могло удивить его больше собственной даты смерти, но поспешила извиниться еще раз.

– Это действительно не был сон, – произнес мистер Роквелл, как ни в чем не бывало. – Это четкое правдивое воспоминание. Не каждый помнит, что делал полчаса назад, как у тебя отбился в памяти тот вечер. Деталей множество.

Эл восторжествовала. Но мистер Роквелл хмурился.

– Я попытался залезть дальше. Но единственное твое воспоминание о Гарзе очень... клочковато.

– Как он стирает руну со стены?

– Да. И то, если бы я плохо помнил, как выглядит Гарза, я бы не узнал его в твоем воспоминании.

Высокая тень, теплая рука, синие глаза. И все – и это слепилось в подсознании Эл в подробный образ сутулого чудака в странной одежде, которого она видела уже в этом, сломанном времени. И не в газетах, а лично, на суде, оправдавшем пророка и отправившем его на все четыре стороны.

– Почему я помню, как выглядела девчонка, которая ела торт за моим столом, но не помню Гарзу?

– Хороший вопрос. – Мистер Роквелл отложил документы. – Первое, что приходит в голову, это что кто-то подправил твою память в тот день.

Он поднялся с кресла и обошел диван.

– Твой отец – влиятельный аристократ, вот-вот займет пост министра магии. К несчастью твоя мама болеет, и ей не помогает ничего. Вдруг появляется некий человек, который называет себя пророком, и наверняка у него впечатляющий список излечения самых разных недугов. Как когда болела и поверила ему сенатор Хелли. – Мистер Роквелл снял с полки чистую чашку. – Тебе десять лет, но ты очень умна для своего возраста. И очень осторожна, а еще папа – твой неоспоримый идеал мужчины... после меня конечно.

– Насколько глубоко вы залезли в мою голову?

– Не настолько, чтоб узнать что-то новое. Так вот твой папа – неоспоримый идеал и глава семьи, у которого все схвачено и просчитано на десять шагов вперед. Ты не понимаешь, что руководит им, когда он верит какому-то уличному шарлатану и зовет его к вам домой. И ты решаешь проследить, подглядеть... и видишь что-то, что может представлять для Гарзы как минимум разоблачение, а как максимум – опасность.

– Стертая руна.

– К примеру, – кивнул мистер Роквелл. – Избавляться от дочери министра магии в его собственном доме – идиотство, но она что-то увидела, а значит единственный способ заставить ее замолчать...

– Заставить забыть.

– Это только мое предположение. Основанное только на том, что я заранее подозреваю Гарзу в том, что он виновен. Хоть в чем-то.

– Вы необъективны.

– Да, но мы не в суде. Пей.

Эл дрогнула всем телом.

– Это кофе, – успокоил мистер Роквелл. – Голову отпустит.

Приняв чашку, действительно горячую, Эл принюхалась. И правда, кофе.

– Я не понимаю, – произнесла Эл. – Почему это всплыло в памяти сейчас?

– Спроси подругу, пока ее не спросили в допросной.

Эл сделала глоток.

– Вы думаете, дело нужно доводить до допросной? Спорим, у Селесты больше причин ненавидеть Гарзу и желать ему правосудия?

– С тем, что она пережила, думаю, она желает не правосудия.

Грея руки о чашку, Эл вытянула затекшие ноги.

– И что мне с этим всем делать?

– Ничего, – пожал плечами мистер Роквелл. – Что бы ты ни вспомнила из своего детства, юности, другого времени – ты ничего не сможешь с этим сделать.

Эл откинулась на спинку дивана и тупо уставилась в темное окно.

– Гарза называет себя пророком, но что он вкладывает в это слово? – и спросила, выпалив резко. – Вы верите в существование провидцев вообще?

Мистер Роквелл скосил взгляд.

– Да. – И ответил коротко. – Вообще – да.

И поставил свою чашку на столик. Полупрозрачные глаза скользнули по Эл любопытствующим взглядом.

– Но, уверен, в твоей версии событий, я умер в сорок четвертом году с совсем другими соображениями на этот счет.