Глава 180

Никто не рождается злым, но некоторые просто рождены для того, чтоб поступать аморально. Казалось, один раз ступив на эту скользкую дорожку преступности и лжи, они выбирают ее за основной маршрут своей жизни, потому что талант ненасытного хитреца шагает по ней далеко впереди здравого смысла и вопросов совести.

Долгие годы я сам думал, что неисправим, но думал так только потому, что ничего на самом деле в жизни не пробовал, кроме как сразу и с разбегу вляпаться в изнанку закона и морали. Но нет, жизнь расставляет всех на свои места и подкидывает варианты, когда скатывается, казалось бы, на седьмой ярус дна. И тут бы заключить философски-умную мысль о том, что нет совсем уж сгнивших от зла душ, что в каждом из нас заключено, пусть и глубоко, но неспящее добро, что людям надо давать шанс и верить в них, и тогда они раскроются во всей искренности своего сердца... Короче говоря, тут бы согласиться с мыслями великого волшебника, в честь которого меня родители назвали Альбусом, непонятно из каких соображений (видимо астмы и хлипкого телосложения было недостаточно, чтоб надо мной все детство издевалась соседская шпана). Но великий волшебник Альбус Дамблдор, умевший видеть свет даже там, где все вокруг пронизано тьмой, не дожил до того времени, как одна лупоглазая женщина неопределенной национальности написала в своем первом резюме три определяющие ее личность характеристики: «Люблю деньги, наводить суету и заставлять людей страдать».

И хоть назвать Сильвию антагонистом моей истории хочется, но не получается, стоит признать – она неисправимая жадная сволочь. Даже если Сильвию сейчас, на этом самом моменте приговорят к пожизненному заключению в монастыре, для исправления ее грешной души... неделею ей дайте, и она откроет в келье подпольное казино.

Систему безопасности лабиринта Мохаве придумал человек, который руководствовался не советами и нормативными базами, а соображениями, из какой тюрьмы он сам бы сбежать не сумел. Лабиринт представлял собой огромный подземный комплекс, каждый сантиметр которого был нашпигован хитроумными заклинаниями, чтоб исключить возможность побега узников: как спланированного в стенах лабиринта, так и организованного и разработанного третьими лицами за его пределами.

Заклинания ненаносимости скрывали тюрьму ото всех, кому знать о ее местоположении было не положено. Так лабиринт невозможно было найти на карте, потому как спуск в него то пропадал с отмеченной точки, то появлялся снова, в другом месте, и на другом конце огромной пустыни Мохаве, растянувшейся на четыре юго-западных штата. Бесчисленные слои щитовых чар защищали лабиринт от воздействия любой магии извне, а нити магии, тонкими сосудами пронзающими пол и стены лабиринта внутри, блокировали любые попытки заключенных сотворить даже самое простенькое заклинание. Ходы лабиринта периодически меняли свое направление, дезориентируя заключенных и пресекая любые попытки выучить обратный путь к выходу, и это еще далеко не весь список ухищрений, разработанных человеком, который, сотворив из подземной тюрьмы филиал ада, в равной степени проявил себя и как жестокий садист, и как талантливый педант. Так или иначе, даже после того, как стены лабиринта пали, чары архитектора лабиринта все еще держались. Подземная тюрьма оставалась местом, которое все так же практически невозможно отследить. И местом, в которое было все так же опасно спускаться.

Это гигантское подземное строение с расчищенными завалами и целыми скалами обломков и строительного мусора, подпирающими дрожащий потолок, не было предназначено для того, чтоб в нем находились люди. Оно не было рассчитано даже на то, чтоб там расчищать последствия разрухи и пожара, уничтожившего стены лабиринта. Там было очень темно и душно, душно настолько, что каменная пыль и пепел, казалось, оседали в легких, а ноги чувствовали жар раскаленного камня даже несмотря на плотную подошву обуви. Там воняло гарью. А еще там было банально страшно, просто потому, что о лабиринте ходили самые зловещие слухи, а никто из рабочих не был уверен, что слухи о проклятьях, сводящих узников с ума, были действительно слухами.

– Не проклятья надо бояться, а продуктов горения из подземной шахты, – часто успокаивала женщина, которая предложила это место в качестве тайной зельедельческой лаборатории талантливого мастера. – Успокойтесь, у нас на всю работают мощные вентиляционные установки.

Так лучший мастер зелий варил свои отвары и яды на самой защищаемой локации Северной Америки, разработанная и усовершенствованная логистическая цепь вовремя поставляла в лабиринт ингредиенты, а из лабиринта – готовые порции зелий к заказчикам так, чтоб ни мракоборцами, ни фанатиками теорий заговора было не отследить маршрут и содержимое посылок. Это была гениальная, а главное, рабочая схема, упорядоченная и осторожная, могла работать и дальше, принося золотые горы, если бы вдруг по страннейшему стечению обстоятельств, не претерпевала крах.

А началось все с того, что сенатор Хью Гринберг отравился жидкой удачей. Все многочисленнейшие зелья, ингредиенты, оборудование и вхожие в лабораторию люди подверглись строжайшей проверке. В ходе которой одна коброобразная женщина умело лавировала между надзирателем за поиском испорченных зелий и недовольным членом маленького, но очень уставшего от постоянных стрессов коллектива

– Вообще, я не должна этим заниматься, – жаловалась она в респиратор лаборантам, вместе с которыми просматривала на свет пузырьки зелий и наблюдала за любыми внешними отклонениями содержимого от эталона. – Я занимаюсь финансами, и знать не знаю ни рецептур, ни процесса, нет же, и меня сюда поставили, токсины искать.

Сильвия покачала головой, а укутанные в защитные костюмы из белой плащевки лаборанты согласно кивали ей в ответ, как никто сопереживая этой приятной женщине.

– Мне кажется, Лейси сам запорол свое зелье, – прогудел один из лаборантов, предусмотрительно понизив голос до шепота. – В последний раз я ассистировал его, когда мы доваривали большую партию оборотных. Он на ногах не стоял, варил полулежа в кресле.

– О, неудивительно, – тоже понизив голос ответно, прошептала Сильвия перебирая пробирки. – Но этот Максвелл боготворит придурка. Все ему спускает, я вижу это по расходам на все желания Лейси. Идиот... Фу.

Она тяжело утерла обтянутой грубыми защитными перчатками лоб и опустила еще пару пробирок в огромный короб с уже перебранными.

– Но смерти сенатора явно было недостаточно, чтоб догадаться не подпускать наркомана к котлам. Максвелл прекрасно знает, что без вас Лейси до своей лаборатории дойти не в состоянии, но Лейси неприкосновенен и вне подозрений, – презрительно цокнула языком Сильвия.

– А где он сам-то? Мастер наш бесценный.

– Как это где, блюет на стерильные поверхности лаборатории, у него стресс, он с утра в плену розовых слонов.

– Придурок. Спасибо хоть сподобился сказать, что любое отклонение от рецепта «Феликса» образует на поверхности зелья осадок, иначе, я клянусь, нас бы заставили пить по пинте из каждой партии, чтоб найти отравленные. Нет, серьезно, – вклинился в сплетни шепотом еще один недовольный подмастерье. – Он может, ладно, знать наизусть свои формулы и рецепты, но он накуренный путает ингредиенты. В состав идет восемь одинаковых на вид корешков, конечно он мог бахнуть в котел не тот...

Лаборанты согласно закивали.

– Да только кому легче теперь, – буркнула Сильвия, просматривая на свет очередной флакон с золотым зельем. – Лейси неприкосновенен, зато с нас не слезут с этими поисками виновника. Не знаю...

Она покачала головой.

– Максвелл в ярости. Боюсь, что свое следствие он будет проводить Круциатусом. По крайней мере, вчера он так со мной «пошутил»...

Лаборатория гудела в ужасе, но громче – в возмущении и проклятьях в адрес действующего руководства. А всепонимающая женщина-финансист, выслушивающая проблемы персонала не с пьедестала управленца, а изнутри, сменила защитный лабораторный костюм на пыльный комбинезон, каску и грубые ботинки, и отправилась из прохладных лабораторий настропалять взмыленных рабочих в темное пекло лабиринта. Где работать было ничуть не легче. Рабочие занимались расчисткой завалов, возведением складских помещений, хранением и перемещением грузов, охраной и зачисткой, и это все в темных недрах сожженной подземной тюрьмы, в буйстве пепла, жара и каменной пыли.

А в тот роковой день, после двух суток круглосуточных проверок каждого пузырька, каждого грамма ингредиента в условиях немыслимой духоты лабиринта, когда все худшее уже, казалось бы, случилось, судьба добила роковым ударом. В тот день немыслимым образом вышла из строя система вентиляции, обеспечивающая волшебников в бывшей тюрьме уверенностью в том, что они не задохнутся.

– ...зато у нас есть каски! – Сильвия, кажется, была рождена для того, чтоб вбрасывать в общественное мнение хорошие пригоршни смуты. – Потолок на голову вот-вот обрушится, дышать нечем, рудничный газ в шахте, а у нас есть каски!

На ее покрытом копотью лице отражалось искреннее негодование. И оно было не таким уж и беспочвенным, хотя бы потому, что прямо над головами рабочих, спешно пересматривающих каждый флакон выставленных к проверки последних партий зелий, дрожали высокие сталактиты. Загадки в том не было – лабиринт просто рушился, и до сих пор не обвалился снова лишь только потому, что его подпирало множество защитных заклинаний и наскоро возведенные опоры.

– Вентиляцию должны починить, – заверила Сильвия, вклинившись со своим предположением в рев разъяренных рабочих. – Иначе работа будет стоять, нас не имеют права принуждать работать в опасных для жизни условиях...

– Да, конечно, дамочка. Я спускался в это пекло с волшебной палочкой и мешками для мусора, расчищать завалы, и всем было насрать, выберусь я отсюда или нет.

– Я уверена, что Максвелл уже ищет варианты. Без вентиляции пострадает сам его драгоценный Лейси и его лаборанты. Если не работают вытяжки, то все испарения от зелий у них в легких, на слизистых. У нас, правда, тоже, я видела, как от лаборатории в лабиринт отводили какую-то трубу...

Негодование пронеслось по лабиринту гулким эхо.

– Ну подождите вы нагнетать! – ахнула Сильвия. – Еще ничего не произошло. И вообще, у нас же есть страховка? Не буду же я лечить отравление за свой счет, ведь в «Уотерфорд-лейк» и стакан воды дешевле двадцати галлеонов не купить. Я здесь человека новый, но ведь должна же страховка покрывать несчастные случаи на производстве, это не я придумала, это везде так...

Очевидно что лабиринт Мохаве был поистине проклятым местом. Потому что в его стенах менее чем за неделю хорошо налаженная система дала первую грандиозную трещину. Так неприметный заместитель директора одного очень загадочного ведомства, уже не выглядел таким неприметным. Уж слишком в явном ужасе были распахнуты его глаза, когда в блокирующем магию подземном лабиринте, темном и опасном, обезумевшие от негодования рабочие раскачивали ангар, где располагалась лаборатория Лейси.

Обезоруженный, с бесполезной волшебной палочкой в кулаке с расцарапанным лицом, грязный, в подранной рубашке Максвелл продирался к ангару, будто через клетку с разъяренными львами. Ангар покачивался – рабочие явно вознамерились перекинуть эту хлипкую с виду постройку, в которой любое неосторожное движение было смертельно-опасным, ведь некоторые ингредиенты и зелья требовали очень бережного с собой обращения, в противном случае мог произойти нешуточный взрыв.

– Это может взорваться? Оно дымит, – Сильвия потрясла перед каменным лицом гениального зельевара неподписанную пробирку, в которой пузырилось и действительно дымило содержимое пугающе-оранжевого цвета. – Вэйланд?

Но в бледном лице гениального мастера не теплилось ни капли понимания в происходящем. Он задумчиво посасывал кончик длинной курительной трубки и казался живым только когда выпускал из носа густой нежно-розовый дым. Лейси время от времени вздрагивал, так и подпрыгивая на высоком табурете. С которого и вовсе чуть не свалился, когда ангарная дверь лязгнула, и в лабораторию ворвался, с трудом отбитый от разъяренных рабочий личной охраной, государственный служащий Максвелл.

В его лице, обычно умело скрывающем все эмоции, было такое чуждое для всего его образа недоумение. В картину мира человека, два десятка лет спускавшего все выходки богача в обмен на его покорность и почти что владение уникальными рецептурами, не вписывался факт того, что вспомогательный материал в виде обычно редко сохраняющих память людей сейчас рушит его нерушимую схему. А еще в лице Максвелла был совсем уж непривычный ужас. Потому что все это происходило в бывшей подземной тюрьме, грозившейся обвалиться в любой миг, а особенно когда ответственные за контроль безопасности ломали дверь в лабораторию. В бывшей подземной тюрьме, где в шахте то и дело вспыхивал снова пожар, где дрожали над головой сталактиты и осыпались каменные завалы, и где остаток защитных чар опытного архитектора не позволял колдовать.

В бывшей подземной тюрьме, выход из которой на поверхность был только через кровожадную толпу.

– Ты! – прорычал Максвелл, и снова необычайно эмоционально.

Но бросился не приводить в чувства слабо ориентировавшегося в реальности зельевара. Нет, его гнев был несправедливо направлен на честнейшую женщину, которая искренне болела за общую идею. И хотя без респиратора и защитного костюма, без каски и копоти на лице, чистая и облаченная в пепельно-розовый шелк Сильвия казалась такой нежной и незащищенной от всей этой агрессии, лучше бы этим людям из Лэнгли прежде было ознакомиться с инструкцией по укрощению кобр.

– Это твоя вина!

– Моя вина?! – рявкнула Сильвия. – Посмотри, чем я занимаюсь!

Она обвела руками множество пробирок.

– Обматываю драгоценные и опасные зелья тряпочками, чтоб здесь ничего из-за утечки не рвануло! А до этого я терла эти сраные флаконы с «Феликсом» и остальными зельями, чтоб искать осадок! – Сильвия была очень ранимой, и не любила, когда на нее кричали. – Я занимаюсь всем, кроме своей прямой работы, кроме своих финансовых потоков, а где был ты, Максвелл?! Два дня я терла пробирки, искала осадок и брак партий с этими дикарями! Они меня чуть не растоптали!

Она не дала ему даже вздохнуть, тут же продолжив свою тираду на повышенных тонах и дрожащим от волнения голосом.

– Один сенатор уже мертв. Три образца с осадком мы нашли, и невесть еще сколько уже попали к заказчикам. Ты хоть что-то сделал, или мы можем позволить себе отравить еще кого-нибудь? – Сильвия смахнула с лица волосы, растрепавшиеся от того, насколько ее все это угнетало. – Этот опять угашен, я не знаю, что делать.

И обессиленно махнула рукой в сторону Лейси.

– Моя вина, – буркнула Сильвия снова, рывком плеснув себе из графина воды, большую часть при этом вылив на стол. – В чем моя вина, в том, что я пытаюсь что-то делать? Одна, у меня такое ощущение.

– То есть, это я виноват? – прищурился Максвелл. – Ты нашла это место...

– И ты его одобрил с одного кивка. И нихрена не сделал ничего, чтоб снять блокирующие магию чары. Нихрена не потушил в шахте пожар. На что ты надеялся? Что это сделает Лейси? Или я? Я занимаюсь только тем, чтоб Лейси не оставлял финансовый след, все! Напомнить, как ты вообще не хотел подпускать меня к нему? – Сильвия взглядом указала на зельевара. – Я проклинаю тот день, когда решила взять на себя больше.

И залпом осушила стакан.

– Не смей говорить, что я виновата в чем-то. – И снова перебила главного здесь на вдохе. – Я ни черта не на троне, как ты можешь заметить, а в самом эпицентре дерьма. А знаешь что? Ладно, я готова быть виноватой, но только ты пришел не только с претензиями, но и соображениями, как вытащить отсюда на поверхность нас троих, оборудование и хотя бы ящик зелий.

Ее темные глаза прошлись по Максвеллу тяжелым взглядом.

– Оглянись, если еще не понял. Они забаррикадировали нас здесь, лабиринт не позволит нам улизнуть иначе, как ногами и через главный вход.

– Я их уничтожу...

– Не раньше, чем мы выберемся на поверхность. А пока у двадцати работяг, которые сутки пашут здесь без вентиляции и света, и ищут осадок в пробирках под свечкой, больше шансов оставить от тебя мокрое место. Чем у тебя махать бесполезной палочкой и вопить на весь лабиринт: «Авада Кедавра».

Максвелл упер ладонь в блестящую поверхность стола. И тут же рефлекторно пригнул голову, когда в стену ангара бросили что-то очень тяжелое, отчего часть стены гулко задребезжала, а искусственный фьорд, видневшийся из лаборатории на том месте, где была гора строительного мусора, как-то странно перекосился. А снаружи что-то очень громко и с лязгом треснуло. Это могла быть одна из деталей опор, поддерживающих потолок, мог быть порожек к ангару, а может и...

– Хоть бы не газовая труба, – нагнетала Сильвия с лицом праведницы, которой осталось три минуты до обморока от ужаса.

– Что нам делать? – «проснулся» Лейси и завертел головой. Его длинные снежно белые волосы были растрепанными, будто действительно он только-только оторвал голову от подушки.

– Я не знаю, что нам делать, – выпалила Сильвия раздраженно.

Лейси резко, но тяжело поднялся, покачнулся и, потирая лоб, распахнул дверцы своего шкафчика. Руки богача дрожали, а взгляд плавал – понять, на какие флаконы со своими зельями, на какие этикетки и вообще на какую полку он смотрит, было сложно. Пока длинные пальцы, блеснувшие крупными рубинами перстней, не выудили пробирку с чем-то маслянисто-алым, даже через пробку неприятно попахивающее серой.

– Нет! – в один голос воскликнули и Максвелл, и Сильвия, бросившись к зельевару, который уже выкручивал пробку из флакона с этикеткой «Живое пламя».

– Я сейчас плесну это за дверь и расчищу нам дорогу...

– И обвалишь лабиринт, похоронишь нас здесь, идиот, – прошипел Максвелл. – Забери у него... осторожно, флакон уже открыт!

Крохотная капля зелья уже капнула на пол, сорвавшись с вытянутой пробки, и тут же ангар содрогнулся от взрыва, похожего на хлопок нескольких петард. Стол разлетелся в щепки, а в воздухе повис тяжелый запах горелого. Вцепившись в дрожащую руку зельевара, так и грозившуюся пролить остатки взрывоопасного зелья, Сильвия попыталась разжать пальцы на флаконе, но тут же отлетела в стену, получив ладонью наотмашь по лицу.

– Спокойно, мы сейчас отсюда выйдем, заткни флакон, – выставив ладони вперед, заверил Максвелл.

– Как мы отсюда выйдем? Это ты сделал. – Лейси тяжело дышал. – Я не хотел перемещаться в лабиринт, кто меня слушал? Никто. Думаешь, я не знаю, кем ты меня считаешь?

– Что ты говоришь, просто заткни флакон пробкой...

Маслянистое содержимое флакона плескалось слишком опасно к узкому горлышку сосуда.

– Я больше не буду варить для тебя, слышишь? – В серых глазах Лейси заблестело безумие. – Избавься от меня, если хочешь, но мои формулы...

И вдруг он, вскрикнув, рухнул на колени, когда левую ногу ниже колена пронзила острая боль. Тонкая жилистая рука успела сжать флакон в его дрогнувших пальцах, а Сильвия, предусмотрительно оставив пустую пробирку торчать отбитым острым краем в ноге Лейси, обошла его сгорбленную фигуру. И осторожно, даже бережно, выкрутила из сжатого кулака Лейси взрывоопасную смесь в хрупком стеклянном сосуде.

– Рената...

– Не будет он варить... Неправильный ответ, – прорычала Сильвия и вдруг с силой треснула богача лбом о стену.

Рука намотала снежно-белые волосы жгутом на кулак и оттянула назад, задрав голову притихшего Лейси. Над вытаращенным серым глазом застыла опасно наклоненный флакон, на горлышке которого поблескивала капелька маслянистого «Живого пламени».

– Ты будешь варить, – заверила Сильвия, плавно наклонив флакон. С горлышка повисла густая капля. – Ты будешь сидеть здесь на воде и цепи. И варить круглосуточно, пока не сожрешь свои руки от голода...и лучше бы тебе быстро научиться мешать зелья, держа ложку своим ебучим ртом...

– Рената!

– Cállate, cabrón! – рявкнула Сильвия, подняв взгляд. Но снова тут же склонилась над Лейси и крепче впилась пальцами в его острый подбородок. – Единственное решение, которое ты можешь принять – это бояться меня остаток своей жизни, а будешь ты варить или нет, с глазами или без, с руками или нет – это буду решать я. И если я найду хотя бы намек на то, что еще какая-то пробирка с зельем испорчена, ты это выпьешь вместо ужина, и, поверь, это будет ничтожно и милосердно по сравнению с тем, что с тобой будет, если ты еще раз решишь меня ударить. Ты меня понял, говна кусок?

Молочного цвета ногти сжались на подбородке, оставляя глубокие бороздки.

– Молодец. – Ладонь почти ласково хлопнула Лейси по дрогнувшей щеке.

Сильвия выпрямилась и брезгливо утерла разбитый нос. А при виде того, что кровью оказалось запачкано и ее светлое платье, она еще больше скривилась. Казалось, сейчас на цепи и воде будет работать и Максвелл вместе со всем Лэнгли.

– Что ты стоишь? – и раздраженно прорычала, глянув на застывшего в немом ужасе Максвелла. – Иди к рабочим, скажи, что в течение получаса починят вентиляцию! Или собрался ночевать в этом лабиринте?!

И, поняв, что самую малость отклонилась от роли слабой женщины, занимающейся только финансами, присела на край табурета и принялась обмахиваться ладонью.

– Перенервничала, – тяжело вздохнула Сильвия. – Ох, как я перенервничала.

К вечеру все случившееся в лабиринте казалось нелепым сном. Заместитель директора одного очень спорного ведомства не устроил разнос, как только оказался на поверхности, где подавляющие магию чары уже не работали лишь потому что до сих пор пребывал в шоке. От того, как иногда ничего не значит сила, власть и чины когда против тебя десять грузчиков.

– Ты не представляешь, какой хаос может произойти, если даже в самой слаженной организации начнет бастовать один случайный парковщик, – протянула Сильвия, упав в кресло. – Лейси в твоей власти, но лабиринт – не твоя территория. Отступи. И разберись с вентиляцией, там действительно нечем дышать.

– Да разобрался уже.

– Значит, улучшь ее. Покажи тем, кто работает, как важно то, что происходит в лабиринте. Знаю, что ты предпочитаешь разобраться с этим бунтом иначе, но подумай еще раз, когда все успокоилось. – Сильвия взяла протянутый ей стакан с янтарной жидкостью. – Вы не пирожки под землей печете, чтоб можно было так легко избавляться от рабочих.

– Их легко заменить.

– Их будет необходимо заменить, если ты начнешь показательные казни. На новых волшебников, которым придется объяснять, что за дела у нас здесь, в лабиринте. Учить их, терять время, а главное, разболтать, кто у нас здесь главная звезда зельеварения, – вразумила Сильвия. – Слишком рискованно в любом случае, а особенно, когда наш сенатор еще не остыл, а Роквелл, который расследует его смерть, уже завелся. Оставь людей, которые хорошо делают свою работу, на месте. Сотри им память о сегодняшнем бунте, накинь по лишней сотке галлеонов к жалованию и займись, наконец, лабиринтом. Финансы позволяют охладить там температуру до состояния арктической пустыни, не скупись.

Максвелл сел в кресло напротив и закинул ноги на журнальный столик, похожий на сплошной деревянный куб. Квартира вокруг него была очень необжитой и походила на гостиничный номер. А судя по слою пыли на поверхностях, на которых не мог не остановиться пытливый взгляд педантичной чистоплюйки, Максвелл вряд ли жил здесь постоянно. Зато бар, больше похожий на коллекцию ценителя, был полон напитков, а полка над ним ломилась от разномастных стаканов и бокалов. Видимо эта квартира использовалась как переговорный пункт для тех людей, который звать домой опасно, на работу – недопустимо, а в кафе за столик – прости неприятно.

– Что делать с Вэйландом? – спросила Сильвия, прижимая к носу завернутые в платок кубики льда.

– Я сотру ему память, – коротко ответил Максвелл. – Это его не первый срыв. Он прокурил все свои мозги.

– Его срывы – это его дело. Я о том, что неадекватный наркоман варит зелья и наркоту на миллионную прибыль еженедельно.

– Он делает это уже двадцать лет.

– И ситуация не улучшается, – вздохнула Сильвия. – Один мертвый сенатор. Пять пробирок с браком, и еще невесть сколько уже распроданы. Он еле ходит по лаборатории, и в любую минуту может просто задеть полку со своими взрывчатками, и все...

Она сделала маленький глоточек из стакана.

– Могу дать совет? – и ехидно вскинула брови. – Я, конечно, не служила в разведке, но контингент, в котором доводилось работать, был... разным. Поэтому я здесь, правда?

– Ты здесь, потому что у меня не было выбора.

– Разве я виновата, что Лейси остался под таким впечатлением после нашего знакомства на том мероприятии, что у тебя не осталось выбора, кроме как дать мне эту работу, – Сильвия скромно пожала плечами. – Я хороший финансист. И «на опыте», скажем так. Только и всего. Я, к сожалению, не в том возрасте и не тех форм, чтоб до сих пор кого-то соблазнять...

И насмешливо скосила взгляд, усмехаясь своей шутке.

– Так вот, совет, – протянула Сильвия. – Даже мое здесь присутствие – это хотелка Лейси, которую ты ему разрешил. Двадцать лет назад это было бы простительно, чтоб удержать его в лаборатории, но сейчас, когда он прокурил последний комочек мозга, это уже излишне. Будь строже, Максвелл. Пусть будет бояться совершать следующую ошибку.

– Иначе ты скормишь ему его же руки?

– Господи, неужели не очевидно, что это был блеф? Будто я на самом деле на такое способна.

Максвелл усмехнулся. Человек с удивительной выдержкой, ничего не сказать. Терпеть выходки Лейси двадцать лет – воистину нужно каменное терпение, потому что Сильвия несколько раз едва не убила богача лишь за последние несколько месяцев. Максвелл производил впечатление очень уравновешенного человека, но от того общение с ним совсем не казалось ненапряженным. Более того, это был первый раз, когда они говорили дольше, чем просто по делу, а потому взгляд Сильвии хоть и улыбался, но все же искал, чем, в случае чего, можно будет разбить окно и голову заместителю директора очень загадочного ведомства.

– По правде говоря. – Максвелл взмахом палочки приманил к себе бутылку. – В последнее время тебя стало в жизни Лейси слишком много.

Сильвия вскинула брови.

– С ним можно найти общий язык. Но у этого своя цена.

– И тебя не пугает, что случается с подругами, с которыми он передумывает дружить?

– А тебя, видимо, пугает, что меня это не пугает? – Тонкие губы, чуть алые от следов затертой багряной помады, улыбнулись. – Давай начистоту, раз уж мы говорим без свидетелей.

Она закинула ногу за ногу и, замешкав, не зная, куда девать платок с подтаявшими кубиками льда, протянула его Максвеллу.

– Я должна заниматься только платежами, но меня стало слишком много. Я и в логистике, и в закупках, и в лаборатории, и пробирки перебираю, и яд в составе ищу. Я не пытаюсь никого подсидеть. Моими действиями руководит не злой умысел, а искренняя любовь.

Сильвия снова отпила из стакана.

– Любовь к деньгам, – и пояснила точнее. – Мои два стимула ничуть не изменились: неприкосновенность культа и деньги. Если Лейси нужен друг, я буду ему другом. Если ему нужен универсальный помощник – я им стану. Если ему понадобиться палач – ты знаешь, где меня найти. Я сделаю все, чтоб схема работала, не потому что какой-то скрытый умысел, а потому что деньги. Огромные деньги. А уж если говорить о чем-то менее приземленном, мы и вовсе должны доверять друг другу, Максвелл. Мы – заклятые враги одного врага.

– У меня нет врагов, – спокойно ответил Максвелл.

– А Ли Вонг? – Тонкие губы улыбнулись. – Тихий король американского бомонда и самый хитрый трус века? Скажешь, что спал спокойно, когда он захаживал в Вулворт-билдинг как к себе домой? Не-е-ет...

Сильвия опустила пустой стакан на столик и поднялась с кресла.

– Больше, боялся, что в газеты просочится, что случилось на самом деле в коллекторе Детройта, Ли хотел только вернуться в Вулворт-билдинг на какую-нибудь неплохую должность. Ему было очень выгодно президентство Роквелла, потому что Роквелл сильный, а кто идет за сильным, так или иначе, выигрывает. Но что же трусу предложить господину президенту взамен на благоволение, особенно когда они так тяжело рассорились, и ностальгия по былому сотрудничеству будет не тем, что обеспечит Вонгу уютное кресло главы какого-нибудь департамента... Только какая-нибудь очень громкая и очень скользкая информация, например о том, кто держит оборот розового опиума. – Сильвия повернула голову и усмехнулась. – Сколько литров жидкой удачи ты выпил в тот день, когда узнал, что Ли Вонг погиб на могильнике?

– К чему эти много слов?

– К тому, что мы оба на своем месте, и можем друг друга держать в вечном напряжении, но только вот нас это не обогатит. Особенно если Вэйланд напортачит снова. Я согласна быть плохим полицейским, когда нужно, и ты тоже на это согласен. Единственное что, я все же попрошу немножечко увеличить мою долю, – задумчиво произнесла Сильвия. – Потому что меня действительно в жизни Лейси стало много.

Максвелл сделал вид, что этого не услышал, Сильвия же, чувствуя себя в этой квартире крайне неуютно, на всякий случай встала поближе к тяжелому подсвечнику.

«Жадная сволочь, ты еще будешь торговаться», – неприметный человек не нравился ей с первого дня, в первую очередь, потому что был продажным чиновником, а уже потом, потому что посмел до сих не позвать ее замуж или хотя бы просто по-человечески подарить вид на жительство.

Но сейчас, в этой тяжелой пыльной квартире с хорошим баром, он выглядел даже расслабленно. По крайней мере, таковой была его поза в кресле.

– Что там в списке новых желаний Лейси?

– Все-таки совет неплох, и ты решил быть построже? – Присев на подлокотник его кресла, Сильвия сунула руку в сумочку и вытянула маленькую записную книжку.

Полистав ее недолго, она скосила насмехающийся взгляд.

– С чего начать? С носорога или «Плота "Медузы"»?

Эксцентричные забавы скучающего богача были настолько разнообразны, а средства – настолько неограничены, что Максвелл ожидаемо не удивился. Лишь поинтересовался:

– «Плот "Медузы"»?

– Картина семь на четыре метра, шедевр из Лувра, – сообщила Сильвия. – Наше новое желание на этот месяц – точная копия, семь на четыре метра, но волшебная, живая.

– Сколько это стоит?

– Понятия не имею.

– И не узнавай.

– И не собиралась. Потакать Вэйланду значит подписаться под тем, что его ошибки простительны. Просто ждала твоего одобрения, чтоб немного спустить нашего укурка с небес на землю.

Следующая локация на маршруте, уже ночном, была куда более величественна, но оставляющей не менее тяжелый след, чем пыльная квартира заместителя директора таинственной канцелярии. Жилище располагалось на самой вершине безликого небоскреба и было похоже на огромный стеклянный куб. Огромные прозрачные панели на трех стенах открывали завораживающий вид на ночной мегаполис, сияющий огнями, на темную пелену звездного неба и виднеющийся обманчиво близко залив. Пальцем можно было очертить береговую линию, а ладонью закрыть сияющий диск луны в темном небе. Можно было глянуть сверху вниз на небоскреб Вулворт-билдинг, такой узнаваемый своими четырьмя башенками и такой, оказывается, маленький.

Из некоторых окон в Вулворт-билдинг виднелся свет. Ну конечно, предпоследний этаж – лидер по переработкам. Сильвия глядела на крошечные точки освещенных окон, не моргая, будто призывая кого-нибудь, кого угодно оторвать от кресла задницу, выглянуть на высокую башню и хотя бы задуматься о том, кто и который год обитает на последнем ее этаже. Так задумалась, что вздрогнула, но успела отдать своему телу приказ не показать этого, и лишь отклонила голову, когда в огромное окно, едва не задев ее ухо, полетела занятная и довольно тяжелая вещица. Это была какая-то старинная головоломка, больше всего похожая на кубик Рубика из обсидиана, чисто черный, блестящий, без каких–либо других цветов, зато с рунами на некоторых элементах. Кажется, суть загадки состояла в том, чтоб этот кубик крутить, дожидаться щелчка и вытягивать по одному элементу, чтоб в итоге разобрать всю конструкцию и высвободить внутри него золотую фигурку, которая проигрывала недолгую мелодию. Но Сильвия предпочитала руками головоломку не трогать и не вникать, как она работала на самом деле – один неверный (как казалось головоломке) или лишний ход, и грани кубика выпускали острые лезвия.

Но разозлило Лейси не то, что он снова порезался. И даже не слабость, которая могла быть следствием злоупотребления того, что поддерживало в нем любовь к жизни, а может быть следствием мощнейшего заклинания Забвения, напрочь вырезавшего из памяти богача картинки случившегося накануне в лабиринте.

– Что он сказал? – путаясь в длинной шелковой простыне, которую раздраженно скомкал и швырнул прочь, Лейси вскочил с кровати.

Его шаг был настолько стремительный, а взгляд – безумный, что от окна бы лучше отойти. Сильвия обернулась и едва сдержалась, чтоб сохранять выражение лица обеспокоенным и сожалеющим, а не насмешливо вскинуть брови, как последняя мразь.

«М-да, гений явно не из Сальвадора», – Но не сдержалась эта женщина больших амбиций хотя бы от того, чтоб подумать. – «Ну хоть бы кондиционер выключил, ну надо же как-то... ой все, Боже»

Сильвия попыталась выглядеть ну хотя бы смущенной, а не вот-вот грозящуюся разразиться истерическим смехом. В который раз ее от изнуряющего стресса и напряжения тянуло на глупые шутки самой себе, но рассмеяться или хотя бы глазами выдать, что внутри у нее цирковое представление, недопустимо – это просто уничтожит вершину ее замысла и сведет коту под хвост работу нескольких месяцев.

– Прости, – произнесла Сильвия, опустив взгляд виновато, но тут же подняв, чтоб казаться виноватой, а не глазеющей. – Но я ничего не могу сделать...

«Как и ты, Вэйланд, как и ты иногда», – а внутри продолжались каламбуры.

Сильвия сжала руку в кулак и больно впилась в ладонь ногтями.

– Максвелл запретил.

– В смысле, «он запретил»? – выпалил Лейси, нависнув над Сильвией так, что его снежно-белые волосы щекотали руки, отчего тело предательски дрогнуло. – Какое он имеет право мне что-то запрещать? Это мои деньги!

– Я знаю, – заверила Сильвия. – Я говорила ему. Но он непреклонен. «Плота "Медузы"» не будет, и насколько понимаю, в ближайшее время финансы очень ограничены...

– Но это мои финансы!

– Скажи спасибо, что ты жив после истории с сенатором, – напомнила Сильвия. – Максвелл ясно дал понять.

Лейси таращил глаза, бешено метавшиеся в глазницах.

– Прости, я ничего не могу сделать. – Сильвия покачала головой. – Я правда бессильна против Максвелла.

– Это мои деньги! Я сделал все эти зелья, этот опиум, это мои формулы, мои рецепты!

– Я знаю. Максвелл несправедлив.

– Несправедлив? Да он закрыл меня в этом жутком лабиринте, в лаборатории из старого барака, следит за моими перемещениями, а теперь еще и распоряжается моими деньгами?!

Сильвия отпрянула и осторожно обошла тяжело дышавшую от ярости фигуру.

– Ты знаешь, я пыталась его переубедить.

– Я знаю.

– Я забочусь о тебе, Вэйланд. Максвелл не видит в тебе то, что очевидно, и что вижу я. Он не видит твой талант, предпочитает не видеть. Ему нужен покорный гений, который не бунтует и послушно варит в бараке. – Рука, украшенная тонкими золотыми колечками, мягко дотронулась до белой спины. – Он не позаботился даже о том, чтоб привести в порядок лабиринт.

– Он ни черта не сделал, – шипел Лейси сквозь стучащие от злости зубы.

– И ты должен об этом ему заявить. Это твое детище, твои зелье и твои рецепты. Максвелл долгие годы паразитирует на твоем таланте, – произнесла Сильвия. – Сначала он загнал тебя в лабораторию из барака, без нормальных вытяжек и защитных средств... ты зельевар, не мне рассказывать что респираторы бесполезны, когда пары от зелий поражают слизистые глаз.

– А очки запотевают, в них неудобно работать. Я думаю, мое здоровье подкосилось из-за того, что я всем этим дышу.

Сильвия еле сдержалась, чтоб не закатить глаза. Лейси, десятилетиями куривший свой опиум и вместе с приемами пищи глотающий уйму обезболивающих и зелий, блокирующих любые попытки проникновения в свой разум, наивно полагал, что его постоянные недомогания вызваны исключительно тем, что он не соблюдает технику безопасности, когда варит свои отвары!

– А теперь он решает, как тебе распоряжаться твоими деньгами. Я на твоей стороне, – заверила Сильвия. – И помогу тебе чем могу, но власти у меня нет. Ты сам должен заявить Максвеллу о том, кто здесь на кого работает. Он ничто без твоего таланта. Напомни об этом.

Лейси присел на корточки и поднял с пола свою обсидиановую головоломку. Длинные пальцы принялись покручивать ее оси.

– У тебя есть не только талант. – Голос Сильвии заставил его повернуть голову.

– Деньги? Ха, оказывается, деньги уже не мои.

– Так не мирись с этим. У тебя есть хорошая генетика. Насколько мне известно, в Британии считают, что лучше поцелуй дементора, чем перейти дорогу Малфоям. Используй то, что твое по праву. Будь беспощаден к тем, кто это право оспаривает.

Стратегию тяжелого разговора Сильвия оставила за богачом – ее и без того стало действительно слишком много. Тихо цокая каблуками прочь из похожей на стеклянный куб квартиры, она не обернулась, лишь скосила короткий взгляд в сторону обнаженного «торшера», тускло освещающего смятую постель двумя большими свечами на ладонях. Девушка стояла без движения, была натянутой как струна, невесть сколько удерживая свечи на вытянутых руках, и даже не дернувшейся, когда к ее ногам полетела скомканная простыня. Лишь ее стеклянный взгляд вдруг ожил и метнулся в сторону Сильвии. Глаза моргнули, а Сильвия без удивления подметила снова – в полумраке исполняющую обязанности торшера легко можно было спутать с капитаном штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА, будь у девушки со свечами чуть более выражен рельеф тонких, как палочки, рук, и прочих, открытых на свободный обзор частей тела.

«Была бы ты чуть тупее и сговорчивее, Эл», – сокрушалась Сильвия, нажав на кнопку вызова лифта. – «И не пришлось бы травить сенатора ради рецепта. Твоя вина, бледная моль, только твоя вина»

***

Чуть не подпрыгивая от нетерпения на холодном каменном подоконнике, я пытался озябшими пальцами оживить неработающий телефон. Кажется, эту бедную кнопочку, которая отвечала за включения, я вдавил пальцем в корпус телефона. Поковырял разбитое стекло, продул пыль из динамиков, уже даже молитву над ним прочитал и сам перекрестился, лишь бы телефон заработал, но осознание, что любые магловские приблуды в Дурмстранге годятся только на то, чтоб выбросить их в море за ненадобностью, сокрушило слишком поздно.

– Сука! – мой отчаянный вопль испугал сов, и над головой захлопали крылья переполошенных птиц.

Чтоб поймать сигнал, хоть какой-нибудь, хоть просто чтоб телефон включился, я облазал тем вечером все самые высокие точки в замке. Забрался даже на хлипчайший Ледяной мост – крайне непонятного предназначения подвесную конструкцию, растянутую между вершинами западной и восточной башен. Это была заранее идиотская идея, потому что не успел я залезть на этот извечно покрытый инеем мостик, как меня тут же чуть не сдуло ветром в ущелье. Но что-то подсказывало, что и там остров не позволил бы включить телефон, по крайней мере этого не вышло ни на самом верху восточной башни, ни в похожем на маяк совятнике, где мерзли полусонные крылатые почтальоны. И это катастрофа.

Нет, не так. Это абсурд.

Первая мысль, которая пронзила, как клинком насквозь, лишь в чертах кандидата на роль профессора дел целительских я узнал пророка Гарзу, была немедленно сообщить об этом мистеру Роквеллу. Немедленно, сейчас же, потом с этим пророком будем знакомиться и выяснять, какими судьбами и какого хрена – сначала Роквелл. Но я был не просто далеко. Я был в школе магии.

Да, волшебники ревностно хранили свои традиции и старались «не омагляться» еще больше – это была общая парадигма этого века для абсолютно всех государств и общин. Волшебники упорно жгли свечи и носили мантии, лечились корешками и чарами, но шарахались от уколов и не признавали прививок, как могли, ограждали себя от технологий и развития общества, но разве это так уж правильно? Вопрос не только в чокнутом Дурмстранге, это же было в каждой школе магии, защищающей свои секреты от любопытных маглов соответствующими чарами. Единственный способ связи с внешним миром – совиная почта. Это бред, потому что жизнь многогранна, и о какой срочности сообщений может идти речь, если орнитологи еще не вывели такую породу совы, которая умела бы доставлять письма на расстояния со скоростью ну хотя бы в два часа. Заявляю как бывший ученик школы магии, который общался с родителями посредством безликих уважительных писем, приходящих раз в неделю, что это не укрепляет семьи. А как учитель школы на далеком острове, куда письма доходят за две недели, если повезет, вообще не представляю, как ученики со своими родителями к концу учебного года не становятся чужими людьми.

Короче, бесполезно. Телефон был бесполезным. Насколько полезным будет мое письмо, которое дойдет в Бостон к Рождеству... я не знал. Когда я бегал по замку, как ошпаренный, тыкая телефоном в окна и шепча молитвы («Опять припадок, зови санитаров» – коллеги тайного смысла не поняли), у меня было устойчивое ощущение, что счет идет на секунды.

Вернувшись в восточную башню, я плюхнулся на кровать.

– Об этом ты хотела предупредить? – и поднял голову, глянув на вновь появившуюся девочку.

Она сидела на краю стула и елозила угольком по пергаменту так, будто занималась этим с самого утра, а не возникла из ниоткуда только что.

– Или что?

И молчала. Закурив, я снова упал на кровать и тяжело выдохнул дым в потолок.

– Селеста, ты не помогаешь.

Остаток дня я провел в башне, настойчиво не покидая свою тесную комнатку. И крепко думал, было ли сводящее с ума явление девочки с черными глазами предупреждением, или я опять пытаюсь натянуть сову на глобус, а муторное объяснение – на реальные вещи.

Селеста существовала, и это неоспоримый факт. Она могла мне привидится в лабиринте Мохаве, но ее существование было доказано снимками из огромного короба с материалами о деле культа. Селеста существовала – ей было что-то около двадцати, и к своим годам она попала в очень большую беду. Я узнавал ее в девочке, не раз являвшейся мне, чтоб...

Не знаю, как понятно объяснить, чтобы что. Со временем я возложил на образ маленькой провидицы слишком много. Она была направляющим перстом, который в моменты сомнений одним своим появлением помогал мне сделать выбор. Я видел ее во снах, в знаках, слышал ее имя и принимал его, как сигнал. Да, это безумие возложить на свою галлюцинацию столько ответственности за свой выбор и решения, но я поддался. И поддался снова, уверенный в том, что Селеста не сводила меня с ума этой осенью, а предупреждала о том, что любимец простого волшебника, пророк и просто хороший парень Иезакииль Гарза выберет своим новым маршрутом Институт Дурмстранг.

Сводила с ума чтобы...?

Непонятно.

Ночью я думал уже о пророке. Сказать бы, что мое отношение к этому сомнительному субъекту было изначально предвзятым – да, уж слишком ярко я чувствовал неприкрытую ненависть Роквелла к этому человеку. Гарза был действительно чудным, не от мира сего, но ничего из того, что компрометировало его образ, не было доказано судом. Он не похищал никаких детей и не удерживал их силой в своих джунглях, не насиловал никаких безвольных культисток, и единственное, как был причастен к культу – как жертва его обмана и страха. Закон спустил на него всех собак, а предвзятый директор мракоборцев с его личной неприязнью, запустил адскую карусель осуждения. Пророк Гарза или нет, он был странным и просто делился этой странностью, своими какими-то взглядами и чудесами со внимающей публикой.

Куда ему податься, гонимому законом и клеймом даже после того, как судья, стукнув молоточком, объявил о невиновности? Без профессии и нормального образования, связей и друзей? Да только на край света, в ледяной Дурмстранг, как это сделал когда-то я.

Я пытался откинуть теории заговоров и думать в этом ключе. Хотя бы допустить эту ветвь развития событий, но что-то мне не нравилось, что-то не клеилось. Что-то в голове говорило, но уже не Селестой, а голосом Роквелла: «Нет, не-е-ет!»

И я понял, что в итоге. Что в биографии этого «святого» человека мгновенно ломало образ без вины виноватой жертвы произвола властей. Его жена и дети пропали без вести в тех джунглях, райский домик с огородом был разрушен, а человек, именующий себя пророком, спокойно со всем этим жил.

С трудом дождавшись утра, потому что не пойти на ужин оказалось ошибкой, и желудок сводило от голода еще больше, чем в ожидании дня свежей крови, я покинул восточную башню. Буря утихла, зато на голову сыпался мелкий первый снег. Первый снег, вторая неделя сентября, обожаю Дурмстранг. Мост-переход, тянувшийся от восточной башни к главному замку, был покрыт ледяной коркой на месте вчерашних луж, а потому дорога до столовой усложнялась в разы. С грацией гориллы и эффектностью фигуриста, я доскользил до замка, укрылся в тепле, и, рассеянно здороваясь со спешившими на завтрак учениками, направился в обедний зал.

Завтрак в Дурмстранг не мог похвастаться разнообразием блюд на любой вкус. Обычно на столах стояли котлы с горячей кашей, молоко, сыр и масло, свежий хлеб и много-много яиц. Запах свежего горячего хлеба – коронного блюда нашей поварихи-людоедки, был умопомрачительным, так и зазывая на завтрак. И я шел на завтрак в настроении даже приподнятом, уже предвкушая, как буду драться с Ласло за горячую хрустящую горбушку, как чуть не споткнулся о порог, увидев за учительским столом пророка Гарзу, сидящего по правую руку от директора Харфанга.

– Ах ты сука, – кажется, я сказал это вслух, потому что третьекурсница, проходившая мимо, обернулась с дрожащими от обиды губами. – Не ты, солнышко! Ты молодец.

А все, это первый звоночек. Пророк ни слова не сказал, а ребенок уже в комплексах, в слезах. Двенадцать лет личность, это самый опасный возраст, кем она теперь вырастет, когда вечно будет помнить, что ее историк сукой в школьной столовке обозвал. Скорпиусу Малфою было тринадцать, когда его так обозвал профессор защиты от темных искусств, и в кого вырос Скорпиус Малфой? Не от той ли детской травмы все беды, а? Нет, конечно не от той, Скорпиус всегда по жизни маршировал в такт щебета, с которым отлетала его кукуха, но посыл вы поняли.

Короче, я так распереживался за будущее этой венгерской девочки, что пропустил половину завтрака. Я вообще такой, да, дайте мне повод переживать, и я туда нырну с головой, а когда наступит за окном ночь, а у меня – бессонница, о-о-о... это все, это будет рассуждение до скрипа извилин.

Судя по всему, пророк Гарза не просто переждал бурю, как того просил. Буря стихла к рассвету, на снаружи было холодно, но сухо и совсем не люто, но этот чудила оставался в Дурмстранге. Завтракал пресной кашей за столом, о чем-то, пригнув сутулые плечи, шептался с директором Харфангом. Такое ощущение, что прошла не ночь, а эпоха, а я, дурак местный, опять что-то пропустил и не понимал в итоге, что происходит. Но, не я здесь хозяин, не мои мысли здесь последняя инстанция. И я отправился завтракать, вежливо кивнув нашему гостю, который проводил меня за стол своим ясным взором синих глаз.

Не передать словами, как прошел тот завтрак – это можно только прочувствовать, если вы так же тонко можете чувствовать меня, как это умею я. Представьте себе ваш завтрак. Такой себе завтрак, знаете ли, не для Инстаграма, скорее даже не завтрак, а разогретый вчерашний ужин. Ах да, вы еще и опаздываете – в восемь утра начинаются дела. Сколько вы потратите на этот завтрак? Минут десять? Пятнадцать? Так вот, этот завтрак в обеднем зале длился, по ощущениям, две недели.

Время будто мотало два деления на часа назад и одно вперед. Воздух в обеднем зале, и без того самом теплом помещении замка из-за сразу четырех очагов, просто кипел. Хотелось снять уже не только куртку, но и рубашку под ней, хотелось обмахиваться салфеткой и умыться холодной водой. Запахи завтрака стали еще ярче и душили, а я, как заведенный, зачерпывал ложкой кашу в тарелке и давился ею, не в силах остановиться. Меня уже хорошо подташнивало, но рука с ложкой двигалась, а рот открывался. Вокруг звучали гулкие, но неразличимые звуки: шум учеников за столом, стук ложек, скрип лавок и сквозь это все – голос пророка Гарзы, звучавший не над ухом, а будто внутри моей головы.

Я честно пытался отбросить предвзятую неприязнь, но какую же он нес херню. Что-то про бога, непонятно какого, что-то про прощение и полное гнева сердце, про жгучую боль и помилование и его было не заткнуть. Он просто говорил на одном вздохе, говорил это Харфангу, потому что сидел рядом с ним, но слушали его за столом все – настолько его вроде и негромкий голос звучал отовсюду. А я продолжал давиться завтраком, будто парализованный в собственном теле, не в силах прижать руки к голове, которая, казалось, сейчас вот-вот взорвется.

И вдруг меня окатило холодом. Будто кожа к позвоночнику примерзла – вот такое ощущение прокатилось по спине, заставив тотчас же выпрямиться и мотнуть головой, отгоняя этот дурман. Ложка со стуком упала в тарелку, плеснув остатками каши по столу. На меня обернулись, в том числе и притихший Гарза, недоуменно хмуривший кустистые брови. Из-за сутулого пророка выглянул недоуменный директор Харфанг.

– Извините, – тихо бросил я, снова уставившись в тарелку.

И скосил взгляд в сторону сидевшего рядом Ингара, чей тычок набалдашником посоха в спину заставил меня так резко «проснуться». Ингар повернул голову, и меня снова как током ударило – глаза его были выделены размытой черной краской, будто растекшаяся маска.

Того, что в теле учителя защиты от темных сил снова уютно устроился предок-подселенец, не заметил за столом никто.

– Твою же мать.

После завтрака я спешил не на урок к седьмому курсу, а вслед за широко шагающим Ингаром по коридору.

– Ты ж изгнался, упокоился... Что опять началось?

Ингар ожидаемо не оборачивался. Я тихонько выл от напряжения.

– Дед... Щит... Ваше конунгство... да я хер знает как тебя называть. Давай это... не надо. Куда ты пошел?

А он же ничего не понимал! И его никто не понимал, ведь Бальдр Красный Щит говорил на странной кальке северных языков, причем грубо, резко и отрывисто. А еще дух великого воителя не отличался адекватностью – щас найдет свой щит, снимет со стены топор и пойдет или капище рубить, или пророка по острову гонять. Но, лепеча что-то, я нагнал Ингара у моста-перехода к восточной башне и развернул его за руку. Каменное лицо Ингара глядело на меня безо всяких эмоций, но черная поволока с его глаз медленно стекала по лицу, будто размытая дождем, и исчезала. Ингар, не моргнув, вдруг усмехнулся и продолжил путь в восточную башню.

– Стой! – Я сорвался с места следом и заскользил по мосту. – Ты можешь управлять духом Щита? Но... а как, подожди?

Ингар не откровенничал. И, твердо шагая к башне по намерзшему льду, лишь пожал плечами.

– Но он же успокоился, когда затихло капище, ведь да?

А я допытывался, не понимая.

– В ущелье Медвежьих гор уже тринадцать веков покоится вельва Исгерд, чей вечный сон поклялся так же вечно охранять ее защитник Бальдр Красный Щит. Он поклялся обходить остров дозором тридцать три дня каждый год после своей смерти и защищать эту землю, чтоб никакое зло не потревожило покой Исгерд. – Ингар толкнул дверь восточной башни. – Что-то недоброе грядет – нет другой причины, почему Бальдр Красный Щит рвется прочь из Вальгаллы.

Ингар очень редко разговаривал, а потому любая его реплика, состоявшая из более чем двух слов всегда вызывала у меня ступор, вне зависимости от контекста сказанного.

– Ого. – Только и сказал я, поднимаясь следом в башню.

В башне оказался еще один учитель, который на болтовню Гарзы за столом не повелся. Я был совершенно не удивлен, что речи пророка не вдохновили госпожу Сигрид – строгую и принципиально не верившую во всякую сомнительную паранормальщину преподавательницу артефакторики. Кстати, за завтраком ее, кажется не было. Ее место рядом с Харфангом и занял пророк Гарза.

– Сварю-ка нам кофе, – вместо пожелания доброго утра произнесла Сигрид и достала с полки в своей комнате стеклянную банку без этикетки.

О, вот они, проблески Северного Содружества – в любой непонятной ситуации надо пить кофе. Я уж думал этих двух северян из Содружества выгнали в Дурмстранг за то, что они не вписывались в его генофонд: Ингар был тормознутым, Сигрид – в извечно плохом настроении. Но кофе был отличной идеей. Когда Сигрид разлила по кружкам горячий напиток, такой крепкий и горький, что бодрил лучше ведра воды в лицо, то от одного запаха было легче дышать. Будто какие-то клапаны в голове отпустило – я почувствовал такое облегчение, что аж глаза закрыл на миг.

– Что это было? Гипноз какой-то или... – Я вскинул бровь. – Что сделал этот пророк?

Ингар молчал, ответа не зная, Сигрид же была категорична.

– Никакой он не пророк, – произнесла она. – Шарлатан. Не знаю, что он делает и как, но Тодор его теперь никуда не выгонит.

– Что с Харфангом?

Директор Харфанг очень ревностно защищал Дурмстранг от всего, а особенно – от чужаков. Местоположение и секреты острова он хранил в тайне даже от преподавателей. Гостям на острове были не рады, особенно чужакам, которые в Дурмстранге до того не учились. Я понимал, что оказался здесь не потому что с порога чувствовались мое умение работать с детьми и знание истории магии. За меня слово замолвила Рада, а я мог достать любую вещь, даже самую запрещенную для темных магов и их ритуалов, а еще мог не задавать вопросов. Только поэтому Харфанг принял меня. Ему и всем преподам, кроме травницы, понадобился год, чтоб принять меня за своего и поверить, что этот Поттер при первой же возможности не разболтает пьяницам в баре тайны Института Дурмстранг.

Гарза пробыл здесь меньше суток, напросившись переждать бурю. И я понимал – он остается.

Ты что с Харфангом сделал, пророк?

– Гарза сказал, что он умирает, это правда?

Сигрид глянула на меня поверх кружки.

– Темная магия имеет свои последствия. Особенно некоторые ее виды. Тодор уже слишком немолод, чтоб не чувствовать этого.

Он был ровесником моего отца, хотя выглядел старше лет на двадцать. Такое себе откровение, конечно.

– Ну и что? Дал ему шарлатан таблетку обезболивающего и все, растаял наш директор, классную комнату ему выделяет теперь?

Хотя если таблетку эту дать, приговаривая и кутая в марево так, как это было за завтраком, то я мог поверить в эту вопиющую глупость директора Харфанга. А ведь, кажется, похожую историю с участием пророка я слышал от Роквелла. Кажется, что-то похожее было с каким-то сенатором.

– Ну ладно Ингару предок помогает, – проговорил я. – А ты как не поддалась?

Сигрид опустила пустую кружку на столик и оттянула с руки тугой рукав, доходивший до самих пальцев. И продемонстрировала нарисованную красноватой краской руну на своей ладони.

– Ты вчера на ужине не был, а я была. Мне хватило, решила подготовиться.

Прогремел колокол, оповещая о начале занятий. Мы, ни до чего не договорившихся три заговорщика, были вынуждены покинуть башню.

– Покажи еще раз руну, – попросил я, когда мы шли по мосту.

Сигрид вскинула брови, но послушно вытянула ладонь из муфты. За неимением ничего под рукой, чем можно было быстро перерисовать похожую на снежинку руну, я попытался просто запомнить.

– Нарисую на двери в класс истории.

– Ее нужно несколько часов заговаривать.

– Неважно. Просто нарисую. Пусть пророк знает, что не все в замке им очарованы.

Я провел один урок, потом второй, потом долгий третий, в томной тишине, пока четвертый курс писал контрольную работу. То ли руна на двери сработала без активации, то ли пророк Гарза не имел злого умысла ворваться в класс истории магии и завербовать учеников в свою секту свидетелей невесть чего. Я почти поверил в то, что помешался, ведь Гарза занял в тот день мои мысли больше, чем история магии, но стоило в тишине и скрипе перьев по пергаменту повернуть голову в окно и протереть его от изморози, увидел, как по мосту-переходу прогуливается наш пророк, оглядывая просторы острова. Я не знал, как относиться к мысли о том, что на второй день навязанного директору своего здесь пребывания, Гарза свободно гулял по замку.

Обед я предусмотрительно пропустил, вернее, спустился пообедать не в обедний зал, а к поварихе в подземелья. Магда, выслушав последние новости с поверхности, вообще никак не восприняла появление в замке нового профессора.

– Пускай себе работает, – пробухтела она, накрыв огромный таз с тестом мягким полотенцем. – Лишь бы не лез, куда не следует.

Пророк Гарза пробыл в Дурмстранге всего два дня, и с каждой минутой он занимал собой остров, как быстро распространяющийся вирус. Под него и давно заброшенную, но внезапно добавившуюся внезапно дисциплину «основы целительства», переделывали расписание, ломали эту хлипкую, наскоро слепленную в ночь на первое сентября систему. Гарза свободно перемещался по замку и даже занял одну из пустующих комнат на самом верху восточной башни – такое себе соседство, скажу я вам. У Гарзы совсем не было с собой вещей, кроме этого потрепанного старого пальто и смятой сумки-мешка. Его одежда была совсем не для холодов, которые ударят с октября – под драным пальто оказалась длинная полотняная рубашка, на которую холодно было даже смотреть. У него не было ни личных вещей, вроде кружки, зубной щетки и даже сменного белья, ни хорошего запаса пергамента и чернил, ни даже, кажется, волшебной палочки. Как он собирался всерьез преподавать основы целительства – вероятно, с теми же успехами, что и я (заранее прочитав на два параграфа больше, чем знали ученики). Но как он собирался пережить здесь зиму...

Самое любопытное – никого ничего не смущало. Гарзе выделили один из множества пустых классов на третьем этаже. Класс был большим и очень пыльным, холодным и без одного окна, но пророк остался в восторге, поблагодарив за доверие директора, сердечно сжав его руку своей. Я надеялся, что мне, очищающего класс от пыли, тогда показалось как сероватая и исхудалая рука Харфанга, сжатая пальцами пророка, на миг окрепла, кожа посветлела, а коричневые старческие пятна с нее исчезли.

Оказавшись на месте преподавателя, я понял, насколько было странным и нелепым мое собственное назначение на должность учителя несколько лет назад. Гарзу просто взяли, поверив на слово. Харфанг ему поверил.

Я мог закрыть глаза на многое и поверить в то, что был параноиком, а Гарза мог забрать у меня статус извечно новенького, горячую горбушку свежего хлеба за завтраком и даже премию за сентябрь, но когда он забрал у меня Сусану – здесь я уже все, здесь я уже не выдерживаю, беру факел и иду изгонять из моего дома эту скверну.

На курилке я ее в тот день ни разу не подловил, а за ужином Сусана даже не заговорила со мной. Даже не повернула голову, будто меня рядом не сидело, и это не я ее раз за разом тыкал локтем в бок, чтоб показать, пока она не пропустила, как узор пюре на тарелке напоминает жопу. Мы потеряли нашу глубокую сакральную связь, основанную на всецелом доверии и обсуждении важнейших вопросов мироздания.

– Давай хоть хуи пообсуждаем, не пугай меня, – почти за волосы ее к себе дергая, молил я.

Я понимал, что это была та нездоровая пелена гипноза или чем было то марево, которое я отгонял от себя за столом, раз за разом тыкая себя в руку вилкой, чтоб поддаваться его течению. Я понимал, что Сусана, моя Сусана, она где-то там под слоем шубы, шали, пяти кило малахитовых бус, застряла в теле, повернутом к хитрому лже-пророку и внимающем каждое его слово. Но все равно чувствовал, что давно мне не было так больно и одиноко.

– С кем же мне теперь по ночам гадать на мужиков... – Я осмотрел учительский стол, но подходящих кандидатур не нашел.

Еще и Матиас выпустился... Я остался совсем один.

Это, знаете ли, вообще моя карма по жизни – быть другом, которого променяли. Сусана променяла меня на пророка, Сильвия меняла меня на деньги при каждом удобном случае. А мой друг, мой эпохально лучший друг, Скорпиус Малфой, когда-то променял меня на какую-то женщину, еще и Уизли, еще и мою кузину – ну как жить эту жизнь, когда так все плохо? У нас была крепкая дружба, кармическая, как два магнита на одном холодильнике, мы встретились и склеились незримым притяжением темпераментов. Мы влипали в неприятности и ловко из них вылипали, ели с одной тарелки ворованные ночью из кухни пирожные, учились курить и жаловались на родителей, а на будущее в моей голове нам было уготовлено дружить вечно и съехаться в тридцать лет, если до того времени не найдем себе жен. Мы бы жили вместе, в дружбе и гармонии сплоченных уз, делили быт, невзгоды, ну и... по ситуации, конечно, всякое в жизни бывает. Но появилась ОНА, и все, мы потеряли этого парня, он погряз в ее алчных ручонках безвольной марионеткой, а я поэтому ушел в мафию, и виновата во всем, как вы поняли, только Доминик, это она должна сидеть в тюрьме.

– Ничего, – заверил я сам себя вечером в восточной башне. – Остались мы с тобою, адекватные, будем дружить навеки, хуи обсуждать, на картах под свечками гадать, курить я тебя научу... да, Ингар?

Ингар дернул плечом, столкнув мою уткнувшуюся в него голову. Тем вечером я планировал проплакать в подушку до утра, но так случилось, что мои планы нарушило то, что с пророком мы встретились в коридоре башни лицом к лицу.

– Я помню тебя, – сказал он. – Ты был в моем доме в джунглях.

Я завис на мгновение. Вот уж не ожидал, что после безликого «добрый вечер», он заговорит так прямо. Особенно когда я вовремя вспомнил, что действительно был в том доме, но только в облике волшебника из какой-то газеты – у меня была тяжелая волшебная камера, жилет и лицо, ничуть не похожее на мое собственное, каким я его помнил.

– Да, – но я не стал врать. – Это был хороший дом.

Гарза улыбнулся ласково.

– Да.

– И хорошие дети. Они рассказали мне много интересного.

Вроде пророк, а лжи не чуял. Но в лице изменился на миг.

– Мне жаль, что с твоими детьми и женой случилась такая беда, – сказал я. – Я бы тоже сбежал на край света после такого...

И, толкнув дверь в свою комнату, обернулся напоследок.

– ... но только после того, как узнал бы, что случилось с ними на самом деле.

Наши взгляды задержались друг на друге не менее, чем на минуту. Странно, но я не чувствовал и близко того дурманящего марева вокруг, которое окутывало обедний зал, общую комнату и вообще любое помещение, где находился этот добрый человек. Закрыв за собой дверь и щелкнув замком, я коснулся палочкой сырого фитиля свечи. Вспыхнул один огонек, потом второй, третий, и в комнате быстро стало светло.

Девочки в комнате не было. Последние два дня я не видел ее вообще, и даже успел отвыкнуть от ее присутствия. Зато на столе остались груды пергамента, на которых она, коротая время в скучном холодном Дурмстранге, рисовала угольком.

– И чего ты хочешь от меня на этот раз? – протянул я, задумчиво разглядывая черный круг на пергамента, в котором закручивалась вокруг крохотного кружка в центре нарисованная спираль.

Прошла первая неделя, и пророк, переждав бурю, уже, кажется, ждал зарплату за сентябрь. Признаться по правде, большой беды не случалось, а я все чаще ловил себя на том, что был к Гарзе несправедлив. Мое первое впечатление о нем было настолько противоположным тому, что думал мистер Роквелл, что мы, помню, даже крепко разругались, споря о человеке, которого не знали. Гарза, только всплыв во всей этой большой истории, тогда показался мне просто чудилой. Странным, но безобидным, учащим никому не нужных сирот доброте, любви к богу, выращивать фасоль и какой-то только ему понятной магии без палочки и заклинаний. Потом я, конечно, изменил свое мнение, и сказать бы, что сделал это под давлением того, что думал Роквелл... нет, просто в истории отца-пророка меня, помню, очень смутил тот факт, что его дети были в целом счастливыми и беззаботными, но и развитыми были лет на пять. Они не читали, не писали, шумели, баловались, им было мало внимания и много подарков. Дети были счастливыми, но запущенными.

И сейчас человек, который их растил счастливыми и свободными (настолько свободными, что когда они пропали без вести, махнул рукой и пожелал доброго пути), пришел преподавать другим детям. Нонсенс. Чему он мог научить сотню чужих детей, когда не смог научить своих даже читать?

И снова вопрос, на который не было ответа. Но самое интересное, все как-то продвигалось само собой. Так в учительской появился еще один стул и еще один учитель, в классных журналах заполнили еще одну страницу для дисциплины «Основы целительства». Еще один человек поселился в восточной башне и был, надо признать, очень спокойным соседом. А я все равно ходил, как сжатый в напряжении сплошной нерв. Не впервые моим коллегой стал неприятный тип, который пытался нравиться всем, но это был совсем не идиот Волсторм. Волсторм сплотил таких разных чародеев в учительской – он всем не нравился единогласно. С Гарзой было иначе. Казалось, я был единственным, кто давился неприязнью, а от того чувствовал изгоем именно себя.

Ингар молчал, Сигрид наблюдала, руну на ладони, впрочем, периодически перерисовывая какой-то таинственной темно-алой краской, и заговаривая снова. А я, чтоб сдерживать эту неприязнь к новому члену коллектива, давился гневом и, должно быть, вел себя еще холоднее извечно строгой Сигрид.

– Тебя мы приняли после лабиринта Мохаве, – сказала Сусана однажды. – Я первая к тебе подошла, и потом всех уверяла следующие полгода, что ты нормальный и свой. Гарза такой же чужак, ему тоже здесь все новое. Климат, мы, остров... Мог бы не вести себя как праведная сволочь к тому, кто оказался на твоем месте.

Я терял Сусану с каждым новым днем. Очарованная пророком, но совсем не его сутулой спиной и длинным крючковатым носом, она глотала каждое его слово. А слова у него были о вере, смирении, каких-то мирах... и так проникновенно, с таким лицом серьезным эту пургу нес, что мысль о том, будто он прикалывается, не приходила вообще.

Харфанг не слушал даже Сигрид. Он твердо был настроен на то, чтоб оставить Гарзу на месте. При этом выглядел директор Дурмстранга действительно лучше. Его кожа постепенно утрачивала нездоровый землистый оттенок, в глазах не алели сеточки капилляров, а руки, и прежде крепко сжимавшие волшебный посох, действительно утратили незаживающие нарывы и пигментные пятна. Какой-то процесс, какое-то лечение, видимо, шло – но я все равно не понимал, что происходит.

Поэтому решил сделать ставку не на учителей, с которыми разделился на два лагеря. А на детей. А потому что почему? Потому что правило жизни номер девяносто семь: никогда не пренебрегайте мнением детей – они видят больше, чем взрослые пытаются показать, а впитывают все быстрее, чем те же взрослые попытаются их в чем-то переубедить. В качестве агентуры я выбрал последний, десятый курс. Это были уже даже не дети, им было по девятнадцать лет, и с ними диалог всегда происходил посредством договоренностей на равных, но с небольшой оглядкой на то что я все-таки учитель. Эти ребята уже давно меня знали и со мной карабкались к аттестату не первый год, а потому именно у них я на одном из занятий поинтересовался, как проходят уроки по основам целительства. Не очень это было, конечно, правильно. В Дурмстранге с порога учили дисциплине, и здешние ученики уже к концу первой недели первого курса четко знали, что профессоров надо уважать. Поэтому когда я витиевато перевел тему на уроке к последним новостям на острове и полюбопытствовал, как там, на уроках Гарзы, выпускники очень замялись. Молчали, не жаловались, один только не сдержался, за третьей партой, прошептав тихо:

– Пиздец... – И тут же прикрыл рот кулаком.

Ругать его я, конечно, не стал, сделав вид, что ничего не услышал. Но более подробного описания учебного процесса на основах целительства не узнал. Оставалось лишь гадать, как это пророк, сумев за сутки очаровать учителей во главе с суровым Харфангом, не смог сделать того же с учениками. Но ответ обнаружился быстрее, чем я задумался над этой загадкой. На ладонях и запястьях учеников под теплыми рукавами алой формы красовались знакомые руны. А листая классный журнал, пока ученики зачитывали доклады друг за дружкой, я понял, что до того, как на этой неделе у выпускников случился первый урок целительства с новым учителем, у них буквально перемену назад был урок сложнейшей артефакторики, где госпожа Сигрид, думаю, рискнула отвлечься от учебного плана и отработала с учениками навыки использования особо полезных рун.

Сигрид ни в учительской, ни за обедом, ни в восточной башне не подавала виду, что объявила пророку свой тихий бойкот. Впрочем, не отказала мне в помощи, когда я вечером постучал в дверь ее комнаты.

– Эгисхъялм, – пояснила Сигрид, осторожно тонкой кистью зачерпнув немного пахнущей каким-то пряным маслом краски. – Сильная защита и неуязвимость.

Она вырисовывала руну на моей ладони. Кожу стягивало, будто вместо этой красноватой краски-масла ведьма рисовала руну мгновенно засыхающим клеем.

– От копья в голову и смертоносного проклятья не защитит, конечно. Но от дурного влияния извне спасает хорошо.

– А она не смоется водой? – Я с сомнением глянул на руну.

– Не смоется, – успокоила Сигрид. – Исчезнет только в новую луну или пока сам не снимешь. А сам ты не снимешь, силенок не хватит.

Руна вдруг вспыхнула и с ладони повалил пар. Удивительно, но больно не было.

– Так и надо? – на всякий случай спросил я.

– Вообще нет, – призналась Сигрид, подув на руку. – Ладно, посмотрим, что с тобой будет, проснешься ли утром...

– Ну спасибо.

Сигрид закручивала крышку на баночке со своим красноватым маслом, когда я, уже собираясь уходить из ее уютной и такой неподходяще ее образу уютной комнаты, не выдержал:

– Мы можем как-то выгнать Гарзу, а не очерчивать всем руки защитными рунами?

Вместо того, чтоб распылить отраву и уничтожить полчище тараканов одним махом, мы тапком прихлопываем по одной особи – так я это видел.

– Власти над островом нет ни у тебя, ни у меня. Я помогу тебе с руной, но открыто пророка выгонять не стану.

– Но ты же видишь...

– И я осторожна, – Сигрид подняла взгляд. – В конце концов, когда на острове появились ты и твой сын, я тоже была осторожна и всегда помнила, что однажды вы захотите есть.

– Мы не буйные вампиры, ты же знаешь.

– Уже знаю. Но это не значит, что под кроватью у меня нет деревянного кола. – Она улыбнулась.

Руна на руке несильно, но неприятно побаливала, как ожог. Стараясь не обращать внимания на это ощущение, я снова провел остаток вечера за стопкой тетрадей высотою с первокурсника. Компанию мне в общей комнате у камина составлял Серджу, и никогда прежде я не видел его таким. Он выглядел лучше, на порядок лучше. Его лицо не было покрыто испариной, глаза не были красными, а из носа не текло ручьем. Он даже почти не ругался, проверяя работы учеников. То ли планеты как-то удачно расположились, то ли успокоительное библиотекаря наконец-то подействовало, то ли пророк Гарза менял все к лучшему своими чарами. Я подмечал это снова, и снова закралась мысль о том, что я был несправедлив.

Ночью я заснул опять мгновенно – пьяные песнопения Ласло за стенкой не звучали уже почти неделю. Ночью я видел сон, который был осознанным, потому что помню, что в этом сне я четко и от души выругался и взмолился, чтоб наконец понять:

– Да что ты хочешь от меня?

Черный глаза девочки моргнули, и она спугнутая моим резким окликом, юркнула прочь, за дверь.

Проснулся я от того, что запертая на ключ дверь моей комнаты хлопнула. Я сидел в кровати, комкал в руках одеяло и глядел на то, как дверь, хлопнув, оставила узкую щелочку между моей темной комнатой и коридором. Я сидел в кровати и слушал тишину, в которой шумел ветер за окном, лязгая черепицей крыши и громыхая разболтанным внешним карнизом. И вдруг из-под кровати раздался тихий меленький цокот, а за ним, скрипучий тонкий смех.

Нет. Пожалуйста.

Я рухнул на подушку, а кровать зашаталась. По матрасу зашарили тонкие ручки гадкий красных колпаков, целый год не донимающих меня по ночам. Уродливые существа подтягивались на кровати один за другим и глядели на меня, не сдерживая смешки. Похожие на картофелины головы крутились так живо и гибко, когтистые ручки хлопали, а то, как черти выглядывали, возвышаясь над матрасом, напоминало жуткий кукольный театр. Я попытался стряхнуть и, но коготки впивались в одеяло, острые зубы – в мою ногу, скрипучий хохот становился громче – чертики будто игрались. Вскочив на кровати, я перемахнул через изголовье и прижался к стене. Разметанные по полу рисунки с одинаковыми спиралями в кругах, шелестели под ногами прыгающих карликов.

Я, чувствуя спиной каждый кирпичик, скосил взгляд на красных карликов. Дюжина головешек повернулась навстречу. Маленькие глазки мигали. Моя рука отчаянно елозила по холодной стене, в попытке нащупать куртку на крючке. Нащупал. И скосил взгляд в сторону, где у кровати остались кроссовки.

– Я только возьму.

Пригнувшись, я медленно двинулся ближе, еще ближе, плавно опускаясь, чтоб схватить обувь, при этом взгляда не сводил с повисших на кровати карликов. Карлики глядели на меня в ответ. Когда моя рука оказалась слишком близко, один из них вдруг издал душераздирающий скрип, распахнув мелкозубую пасть, и я, вздрогнув всем телом, схватил кроссовки и бросился прочь из комнаты. Чертики запрыгали следом, торжествуя и звонко хихикая.

– Сука, – рычал я, завязывая шнурки в коридоре.

В мою запертую дверь скреблись изнутри. Я хотел было резко открыть дверь и прижать ею чертей к двери, потому что в который раз эти мелкие уродцы выгоняли меня ночью из моей же комнаты, но звук скрипнувших половиц в конце узкого коридора заставил повернуть голову. Я позабыл про шнурки и месть уродцам в комнате, и выпрямился. В конце коридора, ведущего к спуску по длинной винтовой лестнице прочь из восточной башни, мелькнули темные волосы и молочного цвета короткая ткань.

Бросившись следом, я выбежал на площадку к лестнице и, свесившись вниз на ограждении, наблюдал за тем, как вниз спускалась Селеста. Та Селеста, которая совершенно точно существовала не только в моей голове – та, что была на фотографиях в материалах дела о культе у штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА. Она спустилась на два яруса ниже и, вдруг задрала голову, встретив мой взгляд.

И я снова узнал ее, и снова не со снимков, и не по лабиринту Мохаве. Она была уже совсем не ребенком, и маминым в ней были уже не одни лишь серьги. Взрослая версия была изящной, плавной, похожей на кошку. В короткой переглядке я узнал что-то точно знакомое в ее лице, и даже в одежде – светлый шелк, похожий на ночную рубашку, только короткую, открывающую ноги сильно выше колен. На то она и молодость, чтоб носить такие вещи, даже в минусовую температуру потихоньку засыпаемого мелким снегом северного острова.

Селеста моргнула, а я тихо, стараясь не спугнуть ее, чтоб снова не исчезла, спустился сначала на один ярус, потом поравнялся с ней на одной ступеньке. Я глядел в знакомое лицо, пытаясь понять, реально оно или нет, а потом спохватился и глянул на свою ладонь. Загадочная руна с названием, которое я в жизни не выговорю, была на месте.

«...от дурного влияния извне спасает хорошо», – прозвучал в голове голос Сигрид.

От дурного влияния, но не от Селесты. Сжав руку в кулак, я снова уставился в ее ничего не выражающее лицо. Оглядел с ног до головы и, стянув с себя тяжелую куртку, молча протянул ей. Селеста, кажется, впервые за все время, что я ее видел, удивилась. А мне ничего удивительного не было, потому что ноги и плечи голые у нее, а холодно от одного вида было мне. В молодости мы не ценим две вещи: свое время и свои почки.

Не можешь совладать со своей галлюцинацией – введи ее в ступор. У меня получилось, потому что Селеста от простого жеста протянутой куртки аж головой мотнула, явно думая, что кажется уже ей, а не мне. Но ее рука дернулась и сжала куртку за рукав. Я нахмурился, разглядывая жемчужину на тонком колечке, украшающем указательный палец. Кольцо я запомнил, должно быть, с лабиринта, но почему-то помнил, что камень в нем был голубым, вроде бирюзы.

Я моргнул, когда скрипнул тяжелый рукав из старой потрепанной кожи, когда Селеста нырнула в куртку. А внизу вдруг раздалось короткое, но гулкое грюканье двери. С свесился вниз, но не углядел источник шума в спирали ступенек, и, выпрямившись, встретил взгляд Селесты. Она указала пальцем вниз.

Внизу я увидел, когда спустился тихо, почти не шаркая подошвой кроссовок по сбитым каменным ступенькам, бодрствующего в столь поздний час пророка Гарзу. Он резко обернулся прежде, чем я окликнул его по имени.

– В чем дело? – я вскинул бровь без пожелания доброго вечера. – Заперто?

Конечно заперто. Ингар тоже виду не подавал, а был осторожен. И снова, как когда-то от Рады Илич, запер восточную башню на ночь.

– А что там, снаружи? – полюбопытствовал я.

– Думал прогуляться перед сном.

– По мосту-переходу? – Храбрейшей души человек, видимо, не боялся ветром быть снесенным в пропасть.

Я спустился на три ступеньки и поравнялся с пророком. Он был выше на голову, впрочем это не помешало мне взглянуть в его глаза в упор.

– Ты здесь ради капища?

Он молчал, зато позади него по стене башни пробежала глубокая трещина, из которой тут же подуло ледяным сквозняком.

– Я точно знаю, что да. Не надо врать про прогулки, лечение Харфанга, карьеру учителя. Тебе нужно капище?

Иначе бы девочка-галлюцинация рисовала угольком цветочки и котят, как положено маленьким принцессам, а не узоры спиралей. Мой голос, спрашивая то, что было навеяно воспаленным рассудком, скорее не спрашивал – утверждал. И делал это спокойно, без дрожи злости в тоне, без презрения к косматому чудаку в старом драном пальто.

Пророк Гарза, глядя в мое лицо внимательно, напряженно, честно кивнул. Я пожал плечами и, сжав ржавое кольцо на двери, с силой дернул его, выломав замок.

– Идем.

«Боже, ты что творишь?» – запоздало спохватился внутренний голос.

И Гарза тоже, от меня явно такого жеста не ожидая. Но я был спокоен, и ничто не помешало мне сделать шаг прочь из башни первым.

– Идем, – повторил я, махнув рукой.

И он пошел за мной. Я чувствовал за спиной полное отсутствие напряжения. Мы молча прошли мост-переход, и у входа в главный замок я снова увидел Селесту, которая этой ночью делала все, чтоб озадачить меня и заработать себе на морозе цистит. Она, одетая в свое короткое платьице и мою куртку, притоптывала на месте, греясь у каменной чаши, в которой горел огонь. Ну еще бы, если бы мне северный ветер под юбку задувал, я бы, честно говоря, тоже не умничал, а по замку бы в таком случае ходил в поисках не приключений, а хорошего термобелья.

Черные глаза проводили меня взглядом, и Селеста не сделала ничего, чтоб подать знак, подтверждающий глупость моей затеи с ночным походом в лес в компании человека, которого надо было держать на расстоянии другого берега этого холодного моря..

Потому что у меня не было затеи. Я просто вел Гарзу к капищу. Пальцы, сжавшись в кулак, царапнули руну на ладони. О руне пророк не знал, вот почему шагал за мной – он думал, я во власти его дурмана. Наверное я и был, потому что не понимал, почему упорно шагаю прочь из замка в лес и веду этого человека за собой.

– Что ты видишь на том святилище?

– Всякое, – признался я, толкнув ворота.

Мелкий колючий снег срывался с неба, немного припорошив за ночь протоптанную тропку в лес.

– Это не просто каменный круг.

Гарза, кутая озябшие руки в карманы пальто, понимающе кивнул.

– Ты этих восхваляешь этих богов? – поинтересовался я, повернув голову. – В джунглях, когда мы виделись впервые, ты постоянно говорил о каком-то боге. Какому богу ты поклоняешься?

– Тому, чье присутствие ощущаю. Можешь понять это?

– Не знаю, – честно признался я. – Я тоже много чего ощущаю иногда. Но если бы поклонялся всему, что чувствую, то мой пантеон ни на один Олимп не уместился бы. Уже не говоря, что тесть объявил бы меня язычником, и сжег бы нахуй во дворе при первой же возможности.

Гарза фыркнул в высокий ворот пальто. Мы шли в лес, ночью, и общались как старые друзья – я потерял момент, когда разоткровенничался и перестал в подозрении щурить глаза.

– Столько было разговоров... Я хотел увидеть это своими глазами, – произнес Гарза. Мелкий снег почти окрасил его густую бороду в белый.

– Капище?

– Ту силу, которая сумела его уничтожить.

Я хмыкнул.

– Это сила удара кирки. Триста двадцать девятого удара кирки, примерно так.

Синие глаза вытаращились на меня в недоверии.

– Не может быть.

– То, что строилось людьми для богов, может оказаться куда более хрупким, чем кажется, если уж слишком уверовать, – протянул я. – Это просто камень. Камень в форме круга. Я видел, как он треснул от удара кирки...

Мы спускались по крутому склону навстречу лесу, и вдруг я споткнулся, когда увидел, как близ леса откуда-то из–под земли, как из погреба, кто-то вылез. Тонкий пласт снега съехал, когда дернулась вверх большая квадратная крышка, и в лес, закрыв за собой лаз, юркнула фигура.

– Что там? – Пророк тоже замер. И обеспокоено обвел лес взглядом.

– Волки, – проговорил я, и протяжный вой из чащи заглушил мой ответ. – Идем.

Велик был интерес чудилы, раз он сомневался, стоит ли продолжать путь, секунду, прежде чем мы снова направились в сторону леса. Впереди шелестели от ветра широкие ветви елей, одна из них царапнула меня по лицу, когда я, повернув голову, глядел на темный квадрат средь припорошенной белом земли совсем близко. Лаз это был или нет, но от него тянулась цепочка следов в чащу. Пророк или того не заметил или вовсе не смотрел – лес, в который он ступил, гостям не обрадовался.

По чаще пронесся рев, смутно похожий на утробный скрип шатаемых ветром ветвей и далекий медвежий рев. Холод колол лицо, а ноги спотыкались о замерзшие бугры грязи на тропке, так и спихивая с протоптанного пути туда, где путались корни и прятались лисьи норы. Треснула тихо ветхая ткань, которую зацепили колючки сухих кустов. Угрожающе каркнула ночная птица и сорвалась в полет, сломав ветку, с которой вспорхнула.

Вдали я снова увидел мелькнувший кусочек белого шелка – Селеста, шагавшая далеко впереди, обернулась и протянула руку, зазывая. Ну конечно, это она выбралась из лаза, наивно подумал я сначала, прежде чем совсем рядом в кустах что-то скрипнуло.

– Что это? – Гарза вовсю вертел головой.

Мимо, задевая рогами заросли кустов, медленно прошел что-то жуя косматый черный козел. За ним на веревке от шеи тянулся металлический колышек, который звонко бился о камни.

– Это конюха, – произнес я. Кажется, у Саво были козы.

Как для того, кто прожил невесть сколько в диких джунглях, пророк оказался слишком пуглив. Кажется, его энтузиазм убавлялся с тем, как мы приближались к каменному кругу. Боялся ли он зверья и шума в ночи, или чувствовал и видел то же, что и я?

А я, глядя на Селесту вдали, услышал совсем рядом шелест ветвей, и повернул голову. В зарослях торчала голова умело скрывающегося и явно пристально за нами наблюдающего паренька. Он был таким грязным, что слой грязи и запекшейся крови на его лице напоминал шершавую кору дерева, такого же, как у которого он вдруг возник. Длинные спутанные волосы были влажными, нечесаные пряди развевались на ветру, похожие в темноте на тонкие веточки кустарника. На меня глядели в упор темные глаза, живые и лихие, а палец, украшенный серебряным перстнем в форме острого когтя, медленно прижался к губам. Но я и без того молчал, не в силах издать ни звука. Глядевшие на меня глаза моргнули, а острый серебряный коготь указал вверх. Задрав голову, я почувствовал, как на лицо закапало что-то теплое, очень непохожее на коловший щеки мелкий снег.

На ветках болталось подвешенное на цепях обезглавленное тело. Каркающее воронье, то и дело соскальзывая с обледенелых звеньев, растревожено хлопало крыльями.

– Идем, – глухо повторил, повернувшись к пророку. – Немного осталось.

Во тьме лесной чащи рычал какой-то зверь. Крупные фигуры, будто кружа вокруг тропки, шелестели в зарослях, ломая мерзлые ветки. Подсвечивая волшебной палочкой вперед, а не по сторонам, стараясь не видеть и не слышать, я повел пророка вглубь леса.

– Чувствуешь это? – шептал Гарза, склонившись над моим ухом.

Я кивнул.

– Какая сила, – не знаю, что именно чувствовал Гарза, но он был восхищен, вдыхая приоткрытым ртом морозный воздух. – Могу представить, на что она способна.

– Не можешь, – отрезал я.

– Я ясно это чувствую.

– Но не видел того, чего видел я. Идем.

Сколько раз я повторил это слово в ту ночь?

Впереди был каменный круг, и если не знать, где он, в темноте густого леса его можно было спутать с лысой полянкой. Истуканы, окружающие побитый разломами каменный диск, стояли криво, многие были повалены: одни снесло непогодой, другие треснули вместе с тем, как капище было сломано, третьи криво остались торчать из земли, похожие на редкую ограду. В центре разлома на каменном диске, приподымая корнями землю, шелестела алой листвой рябина. Гроздями алых ягод был усеян каменный круг.

Гарза впервые за все наше короткое путешествие меня обогнал, потеснив на тропе.

– Это оно... – Его дрожащая рука опустилась на каменного истукана. – Не верю своим глазам...

А что ты думал? Слухи врали, когда по всему миру разлетелась главная тайна Дурмстранга о том, что там за древнее святилище фонит опасностью так, что по всему северу взрываются вредноскопы?

Вместо ответа я шепнул заклинание и превратил поднятую с земли крупную ветку в стремительно сгорающее подобие факела. Огонь ярко осветил примятую траву под ногами, крохотный подъем на каменный диск и его резные узоры закручивающейся к центру спирали. В каменном круге лежал лицом вниз человек. Его лысина блестела, а левая рука была объята дымчато-черными путами, обвивающими на предплечье, как змея. Человек пару раз дернулся и застыл повержено, а в канавки узоров спирали из-под его головы текли ручейки крови.

Это было уже слишком. Я потер руну на руке, будто от этого она должна была заработать лучше. Сработало или нет, но, моргнув, я не увидел уже мертвого тела, а то, что принял за кровь, было красными ягодками рябины, которые ветер гонял по каменной спирали, словно играя с крохотными мячиками. Бросив горящую ветку на каменный круг, я потер ладонью горячий лоб. Я жмурился, мотал головой, хлопал себя по щекам, надеясь проснуться, прогнать этот дурной кошмар. Проснуться где угодно: пусть в своей комнате, со скатившимся на пол одеялом, пусть хоть на этом самом капище, продрогший от холода, лишь бы это закончилось.

Голова трещала. Я устал видеть эти страшные картинки, не имеющие ничего общего с реальностью, устал слушать, как что–то рыщет в чаще, совсем рядом, рычит и ломает ветки, устал вздрагивать и оборачиваться, устал от бормотания Гарзы, который уже не боялся этого леса, надеясь на милость дремлющего под землей бога. Гарза ходил по каменному кругу, оглаживал его сколы и узоры, шептал что-то себе под нос, и я, терпеливо дожидаясь, когда все закончится, слушал его. Но перестал слышать, когда вдруг земля под ногами сделала толчок.

Несильный, я лишь чуть отшатнулся. Где-то рядом проблеял сбежавший козел. Тянувшийся за ним колышек стучал звонко по чему-то твердому, каменному. Ладонь Гарзы, даже не дрогнувшего от подземного толчка, постукивала по столбику истукана, пока он, сгорбившись, оглядывал пронзивший капище разлом. Лязгала цепь высоко и очередной подвешенный мертвец, которого колыхал ветер, раз за разом врезался в широкий ствол дерева. Звонкий стук, глухие хлопки, тяжелый стук – эти несвязные, такие разные звуки звучали в моей голове, отбивая единый и знакомый ритм.

И больше я не слышал ничего. Лес гудел ритмом, ветер шелестел ритмом, даже зверь рычал, не выбиваясь из этой симфонии. Я мог повторить его ногой, натоптав ногой по твердой земле, но вдруг земля сделала еще один мелкий толчок – будто под ногами вдруг забугрился пласт, но тут же выровнялся, не успев я даже шагнуть в сторону.

«Почему?» – я завертел головой в поисках беды.

Но ее не было. Никто не отбивал ритм, кроме этого леса. Взгляд снова остановился, когда по ту сторону каменного круга я вдруг увидел Селесту.

– Что ты хочешь? – шептал я.

Гарза обернулся вдруг. Понял ли он, что не с ним я говорил в таком тоне, с мольбой?

– Почему? – с обветренных губ сорвался шепот.

Почему я чувствовал это все эти годы в Дурмстранге и за его пределами? Я был болен или какие-то высшие силы надо мной издевались? Или это чертовы подземные боги заранее заключили какое-то пари о том, кто первый сведет с ума этого мнительного придурка?

Я видел то, чего не было в этом лесу – быть не могло, но я слышал как этот остров, будто одно единое живое существо отбивал ритм. Он был повсюду, как хорошо слаженный оркестр играл одну жуткую музыку: стук колышка, хлопки по дереву, шум, тяжелый рык из чащи, шум волн вдали, хруст ветвей, рокот, с которым хлопали ворота в замок, дребезжание карнизов, бряцанье черепицы от ветра, лай собаки конюха, топот тяжелых копыт исполинских лошадей в конюшнях, удары волн о старые корабли, лязг цепей, марш шагов на этажах, глухой стук посохов о пол, шлепанье игральных карт на стол, скрип ставней, мое собственное хрипло дыхание. Я слышал весь замок, весь этот остров, каждый его шорох отбивался в моей голове симфонией единого гулкого ритма, густого, заполнившего собой все. В этом ритме шагал по капищу пророк Гарза, в этом ритме то тянулись, то опускались причудливые тени, которые отбрасывали ветви на залитый светом от горящей палки каменный круг.

– Почему? – прошептал я, как никогда желая получить от Селесты знак.

Почему я слышал если не тот же ритм, то похожий, как две капли воды, на тот, что отбивала рука жрицы за пару мгновений до того, как с виноградников семьи Сантана полезли инферналы? На другом конце света, спустя столько лет, я!

Земля под ногами снова сделала мелкий толчок.

«Да что здесь такое было все это время?» – я тяжело дышал, крепко зажимая уши ладонями, чтоб не слышать чертов ритм отовсюду.

«...замок стал пыточной. Воздух гудел от темной магии, а стены и полы были пропитаны кровью – до сих пор красные колпаки не покидают западную башню, где в то время была тюрьма», – пронесся в голове скрипучий голос поварихи Магды. – «Что, не было такого в ваших учебниках, сынок?»

Я вспомнил красных колпаков, мучивших меня бессонницей ни один год. Мелкие черти обитают только там, где проливалась кровь. Не потому ли этих злобных паразитов невозможно изгнать из замка?

Взгляд снова наблюдал за тем, как перекатывались ягодки рябины по каменной спирали, так похожие в полутьме и ярких вспышка пламени на капельки крови первой жертвы для подземного бога, которую принес ему совсем еще молодой, мальчишка, Тодор Харфанг для того, чтоб очистить остров от тех, кто устроил здесь то, о чем наши учебники истории действительно не писали.

Сколько здесь умерло людей? Учеников, учителей? Скрывающихся от правосудия Пожирателей смерти, их приспешников, вампиров и оборотней? Скольких уничтожил грозный бог страдающего леса прежде, чем замок опустел и навеки погряз во мрачных последствиях игры в богов?

«...он поклялся обходить остров дозором тридцать три дня каждый год после своей смерти и защищать эту землю, чтоб никакое зло не потревожило покой Исгерд», – я вспомнил то, что рассказал мне недавно Ингар.

От какого зла защищал вечный сон своей возлюбленной его древний предок? Какое зло ты искал здесь каждый год тридцать три дня, Бальдр Красный Щит, избрав своего далекого потомка своим невольным приемником. Почему его? В какое такое особое время рос, учился и живет на этой земле преемник твоей миссии? Ингар родился после Великой Войны и не видел тех зверств, что творились на острове до того, как бог проснулся впервые.

Земля сделала толчок, робкий, будто кочка под ногами выросла, чтоб сбросить меня оттуда, где я стоял. Я отшатнулся снова. Гарза обернулся, но я не слышал, что он сказал мне. Я смотрел на Селесту, стоявшую по ту сторону каменного круга. Она тоже отшатнулась, тоже почувствовала. И, выпрямившись, медленно присела на корточки, придерживая мою куртку на озябших плечах, продолжая смотреть на меня в упор. Я, как заведенный, повторил ее движение и опустился к мерзлой земле.

«Знак, подай мне знак», – твердил я. – «Я не понимаю...»

Это проклятая земля, залитая кровью, пропитанная яростью и болью, гудела под ногами. Лес шумел криками и воем, небо гремело гневом разъяренного бога. Я чувствовал гул под землей всем телом, дрожал в такт, задыхался вдохами всякий раз, как о подошву пульсировала очередная выросшая из ниоткуда кочка. В голове метались мысли, перед глазами мелькали картинки, в ушах, едва не заглушая зловещий ритм острова, звучали обрывки голосов:

«...чтоб никакое зло не потревожило покой Исгерд»...

«Что, не было такого в ваших учебниках, сынок?»...

«Институт Дурмстранг оказал тебе услугу. Тебе и твоему сыну. А взамен требует лишь соблюдения правил»...

«... мы осторожны к чужакам»

Почему осторожны? Какие секреты скалистого острова могут переплюнуть ревущее угрозой на весь север капище? Чего еще не было в наших учебниках?

Где-то близко, совсем близко...

Тонкая рука Селесты вынырнула из рукава куртки. Пальцы огладили землю ровно в тот момент, когда земля сделала толчок, и снова, будто успокоенная мягким прикосновением, замерла.

«Куда делись тела всех, кто погиб на этом острове?» – И вдруг я понял. – «Где то кладбище, где нашли вечный покой ирядом лежат с тех самых пор ученики, учителя, повстанцы и Пожиратели смерти?»

Я опустил взгляд, когда земля снова задрожала. Кладбище было подо мной. Везде.

Селеста расправила плечи и прикрыла глаза. Ее голые коленки уткнулись в грубую землю у каменного круга, а вытянутая ладонь, секунду ощупывая густой морозный воздух, вдруг опустилась вниз. И будто вжала обратно в землю ее следующий толчок.

Черные глаза снова глядели на меня. Не было ни Гарзы, ни видений, ни истуканов, ни теней, только мы вдвоем, глядевшие безмолвно друг на друга. Ее ладонь отбивала ритм. И моя, повторяя в точности те же ощущения и движения, тоже.

Я это чувствовал, уже не слухом, не чем-то внутри. Я слушал землю и звуки под ней. Земля бугрилась, и я тут же бил по этому бугорку ладонью. Как раз за разом бить выпрыгивающие из отверстий пластмассовые игрушки резиновым молотком в детском игровом автомате. Я пытался вдавить то, что рвалось из земли обратно в ее недры, отбивая тот самый ритм не потому что запомнил его звучание, а потому что так ревела и бугрилась земля. Я слышал, как хлопала ладонь Селесты, и мой ритм четко совпадал с тем, как стучала по земле она – наконец-то, я понял ее.

– Что ты делаешь? – И Гарза, ступив назад, как от дикого зверья, рычавшего за моей спиной, тоже понял.

В синих глазах застыли, соревнуясь за первенство, ужас и недоумение. Я, хлопнув ладонью очередной раз и осадив дрогнувшую землю, услышал треск и повернул голову.

Неподалеку, совсем рядом с каменным диском, вздыбившаяся кочка треснула, и из нее вверх протискивалась сухая, покрытая окаменевшими остатками тряпья и жил рука. Лишенные плоти пальцы медленно скрючились, громко хрустнув.

Селеста снова опустила ладонь. Я тоже, подавив очередной толчок. Губы дрожали, не в силах сдержать рвущийся наружу смех. А вокруг раздавался треск. Вокруг вздымались кратеры, из которых тянулись, протискивались на свободу неспокойные мертвецы.

Ритм ускорился. Я почти не чувствовал свою руку, и вдруг послышался треск, совсем не похожий на те, с которыми лопались кочки повсюду. Это был не звонкий треск, а утробный, раскатистый, прозвучавший совсем рядом. Я моргнул и поднял взгляд. Это треснула у корней и накренилась, тряся тяжелой кроной, проросшая сквозь обломки каменного круга рябина.

Дерево трещало, величественная крона тлела. Разлом на каменном диске расширялся, тянулся и скрежетал – что-то разрывало каменный круг. Трещали его покореженные пластины, шатались уцелевшие истуканы, забугрились сильнее кривые очертания разломов. Из глубокой дыры на том месте, где остался торчать глубокий корень дерева в центре спирали, высунулась, протиснув костяшки, огромная рука и расправила пальцы. Рука была грубой, покрытой не кожей, а чем-то плотным, шершавым, совсем как кора векового дерева. Пальцы, сгребая обломки камней, давили россыпь рябиновых ягод, рука проталкивалась, расширяя и выламывая края глубокой дыры. Каменный диск, уже и близко не напоминая то, чем был прежде, походил на сплошную руину. Из глубины доносился глухой крик, казалось, самой земли. А на поверхность проталкивалось существо, которое не было определенно когда-то было человеком, погребенным на этом острове так же, как и сотни тех, кто пробивался после своего долгого неспокойного сна на свободу вокруг.

Я забыл, как двигаться, а ладонь будто вросла в холодную землю. Из обломков камней в центре бывшего капище возвышалась по пояс огромная фигура. Она расправила широкие плечи, отряхивая целый град земли и кореньев и, хрустнув неестественно согнутой спиной, тяжело выпрямилась. Шлейф волос из ветвей и тлеющей осенней листвы, взметнулся назад. Грубую кожу из жесткой, словно закаменелой коры, забороздили алые узоры, вспыхнув, как раскаленные угли. Грудь, покрытая гроздями алой рябины, как многочислеными ярусами нарядных бус, глубоко вдохнула холодный воздух. И то, что совсем отдаленно напоминало человеческое лицо в обрамлении гривы тлеющей листвы и ветвей, раскрыло рот и разразилось хохотом, в тон которому загремело громом черное небо. Сильные руки, повалив деревья по обе стороны, раскинулись, обнимая темный рокочущий лес и восставших из-под земли инферналов, медленно ковыляющих со всех сторон навстречу громкому заливистому хохоту демоницы. Вдыхая запах огня, опавшей листвы, земли и сладостной гнили мертвых тел, я крепко зажмурился, когда инферналы прошли стадом мимо.

И распахнул глаза так широко, что они тут же заслезились от холодного ветра. Как же было холодно – и тут я понял, что проделал этот путь, отдав куртку. Мое дыхание паром вздымалось вверх, а перед глазами вниз медленно оседал хлопьями первый осенний снег. Моя ладонь застыла в паре дюймов от земли, которая уже успокоилась. Селесты по ту сторону целого, как прежде, каменного диска уже и след простыл. Как и моей тяжелой кожаной куртки. Я снова моргнул, отгоняя пелену с глаз и медленно поднял голову, чтоб глянуть перед собой.

Пророк Гарза, серый от ужаса, прижимался, как к последнему в мире спасителю, к стройной рябине в центре каменного круга, дрожал с головы до ног и таращил свои уже не ясные, а безумные глаза. Не знаю, что он видел. Ничего ведь не было на самом деле.

Добро пожаловать в мой мир, господин пророк.

Я сжал руку в кулак и, уперев ее в ноющее колено, выпрямился. И, слушая прерывистое дыхание жмущегося к дереву Гарзы, тихо, но внятно проговорил:

– Беги.

Взгляды встретились. Я молча вытянул ладонь снова и медленно, ощупывая воздух, приблизил ее к земле. Не успел кожей почувствовать мерзлую траву, как Гарза, кое как вскочив на ноги, понесся прочь, совсем не по протоптанной тропе.

– Ты что наделал...

Наше маленькое путешествие не осталось без свидетелей. Пророк Гарза выбрался из леса в одно время со мной, с той лишь разницей, что ему обратный путь дался нелегко. Он был весь исцарапан ветвями, взлохмачен, а край и без того потрепанного пальто отсутствовал вовсе. В густой бороде запутались сухие листья, ладони и колени были грязными – уж кто там в лесу догонял чужака, но падал он, видимо, не раз. Лицо было искажено ужасом и недоумением. Именно это и увидели дожидавшиеся у ворот преподаватели, когда Гарза, на миг застыв и оглядев всех своими ясными глазищами, уже не смог очаровать никого, когда поперся средь ночи, глазеть на величайший и запрещеннейший секрет. Так лже-пророк со всех ног бросился мимо преподавателей в замок прочь, ведь за ним, неспешно поднявшись на холм, шел продрогший до последней клеточки тела я.

– Ты что наделал? – Харфанг изменился в лице.

Он обернулся сначала на пророка, за которым грюкнули двери, а затем, едва не потеряв от резкого поворота свою шубу, резко бросился ко мне.

– Я убью тебя, – прошептал он. – Опять ты...

Но путь ему перегородила крепкая рука Ингара сжимающая посох.

– Я убью тебя! – рычал директор Харфанг. – Я убью тебя, Поттер!

Он пристукнул своим посохом по земле, а я едва успел пригнуть голову от снопа алых искр. Алых. Не зеленых. Не смертоносных.

– Опять он лазит на то капище! Опять! Тебе там что, – орал Харфанг, не жалея голоса, в котором отчаянье заглушало ненависть. – Медом намазано?

Госпожа Сигрид облаченная в расшитую перьями мантию, спустилась спешно со с высокого крыльца. И осторожно приобняла директора за плечи и что-то ему, не желавшему ничего, кроме как моей крови, ни знать, ни видеть, ни слушать, зашептала.

– Вы спасли это место, – крикнул я. – Если ваша болезнь...или то, что с вами от темной магии случилось, это плата за то, что вы сделали для этого острова, то нахер таких богов и их пророков...

Но снова в меня полетели алые искры злости старого колдуна. Харфанг дернулся навстречу снова, но на сей раз кроме посоха Ингара путь ему перегородил старый конюх Саво Илич. Он, уперев руки директору в грудь, задержал его на месте.

– Слушай, что говорит, остынь. Знаешь же, что прав. Сам сказал – не безнадега привела его на этот остров.

Харфанг расправил плечи. Тяжелая косматая шуба, полусползшая на спине, шаркала по земле. Сигрид, крепче сжав его плечо, свободной рукой хлопнула Ингара по кожаному нарукавнику на предплечье.

– Помоги, пожалуйста, профессору целительства собрать свои вещи и ничего здесь не забыть, – попросила она.

Ингар, кивнув, направился вверх по ступеням в замок. Тяжелые ворота отворились, пропуская внутрь, когда он вскинул руку.

Я так и стоял поодаль, неспособный отдышаться и проморгаться – мне теперь все, каждая колючая снежинка, казалось нереальным. Губы тянулись сами то в оскале, то в желании расхохотаться со всего этого.

– Да что здесь творится-то снова? – шептал, выдыхая пар, Ласло, помятый ото сна, но совсем уже проснувшийся. – Бесовщина...

И я был с ним согласен, как ни с кем в этой жизни. Рука, отбивавшая или не отбивавшая ритм, не знаю, болела. Я разжал кулак и увидел, что в эту ночь руна с моей ладони исчезла, отчего понятие «реальность» и «дурман» еще больше размылось. Не знаю, как изменилось мое лицо, когда я увидел отсутствие защитной руны, но, услышав размыто крики Харфанга и вой ветра в ущельях, мне снова хотелось тянуть губы не то смеясь, не то крича. Но сквозь крики и ветер я услышал еще звяканье бус и быстрые, стучавшие низкими каблуками сапожек шаги. Это моя добрая верная травница, ничьих криков не слушая, ни на кого не оборачиваясь и никаких выводов не делая, а лишь глядя на меня, бросилась навстречу и крепко обняла. Я, выдохнув тяжело, когда околевшее туловище сжало тугим обручем тепла, благодарно обнял Сусану в ответ.

«Дорогой дневник, я хер его знает, что писать...»

И я, захлопнув исписанную книжечку, не оставив ни буквы записи о сегодняшней ночи, направился в комнату, попытаться уснуть, что через три часа проснуться на первый урок.

Из хорошего – я согрелся, покушал немного, и Сусана все еще не видит причин не дружить со мной, а значит этот год мы проживем, без вариантов. Из плохого – Харфанг меня с вероятностью в девяносто девять процентов люто сглазит. А еще я действительно сумасшедший, ведь никогда еще граница бреда и реальности не была такой ничтожно-отсутствующей. И умею... как назвать то, что я понял и сумел сделать в лесу?

Я закрыл дверь на замок и обернулся. Постель была смята, одеяло – скомкано и отфутболено на другой конец комнаты, на полу шелестела от сквозняка из окна россыпь чистых пергаментных листов, а красных колпаков в спальне уже не наблюдалось. Зато на крючке, прибитом к стене, висела моя старая, потрепанная и не раз чиненная кожаная куртка. Я надел ее, но не в стремлении покинуть восточную башню снова, а чтоб согреться, пока каминная печка раскочегарится. Холодные руки рефлекторно нырнули в глубокие карманы, и правая нащупала не только прямоугольник сигаретной пачки, но и тихо скрипнувший клочок шершавого пергамента. Вместе с сигаретами я достал его и развернул.

На клочке пергамента угольком неумелой детской рукой были нарисованы две фигуры самых простых форм. Маленькая, с крохотной короной на длинных, аж до самых пят волосах, и большой человечек, тонкие ножки которого палочками торчали из большой квадратной куртки, застегнутой на три большие пуговицы. Фигуры держались за тонкие руки, а сверху красовалось простецкое круглое с палочками лучей солнышко.

Ну как прикажете на это реагировать?

– И я тебя, Селеста, – грустно улыбнулся я, сложив рисунок во внутренний карман. – Всегда.