Глава 179

Осень в этом году началась рано. В городах ее присутствие ощущалось слабо, чего нельзя сказать о далеких задворках цивилизации, где не было видно высоток и пестрых рекламных щитов, а шум, сопровождающий жизнедеятельность человека, слышался реже, чем рев лосей из густых зарослей леса. Там осень подступила четко в отведенное ей календарем время: так одна из немногочисленных жительниц этих дебрей привычно вышла утром из дома и в первые минуты ритуала по распитию кофе, замерзла. Замерзла так, что вынужденно вылила кислый кофе в раковину и отправилась разжигать огонь в старом и никогда не чищенном камине – единственном источнике тепла в доме, который вынужденно стал ее пристанищем. Женщину звали Лили Поттер, и ее жизнь балансировала на грани последнего камушка у бездонной пропасти, поэтому, когда сырой камин разжечь не получилось ни спичками, ни заклинанием, Лили смиренно развела руками. Убежденная в том, что вселенная над ней издевается даже в таких мелочах, как разжечь чертов камин, она выдавила из себя лишь смиренно:

– Что ж...

Этот дом был неприспособлен к тому, чтоб в нем жили постоянно. Это и не был вовсе дом – чья-то охотничья хижина скорей, куда больше подходящая для недолгого любования лесной природой штата Монтана. Домик был маленьким, очень холодным и сырым, кишащий термитами, вытравить которых оказалось куда сложнее, чем писали в инструкции на баллончике с репеллентом. С одной спальней, деревянной террасой, на которой остались чьи-то старые рыболовные снасти и закопченный дочерна мангал, и гаражом, который был слишком низким, чтоб в него смог заехать старый пикап Лили. Дом стоял вдали от дороги – не зная, где сворачивать, и где в густых дебрях искать одинокую отшельницу, легко можно было заблудиться. Соседей не было, зато любители кемпинга не раз заглядывали, спрашивая дорогу, и всякий раз задавали, косясь, один и тот же вопрос:

– Это у вас совы?

Да, это были совы. Первой причиной, почему Лили Поттер выбрала себе такое незавидное жилище, была финансовая катастрофа в ее бюджете. Вторая же причина, весомая – на попечении женщины было тридцать девять сов разных мастей и видов, содержание которых требовало пространства, максимально приближенного к естественному ареалу обитания. А еще хорошо бы выращивать и тренировать почтовых сов вдали от маглов – вряд ли у какого-нибудь ни о чем не подозревающего человека соседство с таким количеством дрессированных сов не вызовет ни вопросов, ни негодования.

Совы были везде. Несмотря на попытки Лили оборудовать им под временную совятню гараж, а так же строительство огромных вольеров, которое, кажется, не закончится никогда, совы обитали там, где хотели. Они сидели и любопытствующе глядели вниз с веток деревьев, с крыши и крыльца, с террасы и карнизов, с капота присыпанного листвой автомобиля Лили. А мохноногий сыч по кличке Персик, который летать не умел, и вовсе всюду прыгал за своей хозяйкой, не оставляя ни минуты ей на личное пространство. Неудивительно, что скрыть своих сов в лесу от маглов оказалось совсем не просто. Почтовые совы, которые вводили маглов в замешательство не только тем, что часто сжимали в клювах письма, но и самим фактом существования в поле зрения, не остались незамеченными даже в лесной глуши, куда сбежала Лили. Каждый любитель природы и ночлегов в палатке считал своим долгом сфотографироваться с ее совами. Не сомневаясь, что к закрытию сезона кемпинга, она прослывет на всю Монтану лесной птичницей, Лили все больше убеждалась в том, как сильно не любит людей.

За полгода жизни в глуши без соседей и понимания, как долго это будет еще продолжаться, Лили привыкла к новому жилищу и даже научилась засыпать по ночам без ожидания, когда в ее одинокую хижину проникнет вооруженный маньяк. Финансовое положение не улучшилось – счета и письма находили ее даже в глуши. Лили не раз думала обзавестись двуствольным ружьем, на случай, если в счет долгов беспринципные кредиторы надумают забрать у нее сов и машину, но обзавелась в итоге собакой – лучшим вариантом сожителя, из-за которого она уж точно не окажется в таком дерьме, как сейчас.

Жизнь в глуши помимо того, что была унылой, иногда тешила. Целыми днями Лили тренировала почтовых сов и пыталась приводить в порядок свой маленький дом. Все в нем требовало ремонта: от изъеденных термитами досок и до ржавых вентилей на кранах. Самое сложное уже было сделано весной – гараж, забитый хламом, был вычищен до состояния самой чистой в доме комнаты. Лили редко просила о помощи, но не из-за гордости. У нее были знакомые и друзья, но вряд ли кто-нибудь из них согласился бы двигать через всю страну, чтоб помочь ей выносить мусор из старой хижины в лесу.

– Как нехер делать, выезжаю. – Но кроме друзей и знакомых у Лили в Штатах был еще и племянник, а потому процесс облагораживания начался и закончился раньше, чем можно было представить по самым оптимистичным прогнозам.

Размеренная жизнь с насильно отгоняемыми тревогами продолжалась. Лили занималась своими совами, красила кухню в синий цвет и шила лоскутное одеяло из своих старых футболок, выкидывала письма и игнорировала звонки, когда вдруг начали происходить странные вещи, которым в ее маленьком мирке уединения и леса места не было.

Началось все в августе, когда в дверь ее дома внезапно постучали. Собака, будто предчувствуя беду, сначала залилась громким лаем, а потом спряталась под кровать настолько, насколько позволяла крупная комплекция. Не ожидая гостей и не ожидая от их появления ничего хорошего, Лили предусмотрительно глянула в тонкую щель, послужившую своего рода дверным глазком. И, не увидела никого по ту сторону, но вдруг отпрянула от дрогнувшей двери, в которую снова забарабанил пудовый кулачище. Перепуганная собака поскуливала под кроватью, а Лили, выхватив волшебную палочку, распахнула дверь.

И тут же поняла, что это была плохая идея. Потому что к ней в глушь наведался кто-то очень похожий на огра. Это был огромный безобразный мужчина, страшный, будто сшитый шрамами из лоскутов кожи. Если бы он попытался войти в хижину, ему бы пришлось протиснуться боком, а роста он был такого, что склонил голову, чтоб помещаться в дверной проем и его страшная голова, глядя на Лили совершенно разными, но яркими, живыми глазами, нависла угрожающе. Лили шагнула назад, не опуская волшебную палочку. Оставалось лишь надеяться на свои навыки не только орнитолога, но и волшебницы, потому что в рукопашном бою шансов у нее не было, сколько не приседай с гантелями по утрам и не пинай подвешенную к дереву покрышку. Незнакомец мог просто сжать ее своими ручищами один раз, до звонкого хруста позвоночника.

– Доброе утро, – пробасил незнакомец. – Маркус Сойер, начальник ли... Ой.

Взгляд его вдруг опустился, но не на волшебную палочку в руке Лили.

– А кто это такой маленький? – А на мохноногого сыча, покачивающегося у нее на плече.

Лили повернула голову.

– Это Персик.

Глаза Сойера прищурились.

– Можно погладить?

– Да, но... – Лили моргнула. – Он может попытаться откусить пальцы.

– О, ничего страшного, за него это трижды сделала бешенная химера. Какой маленький серьезный джентльмен, ты не улетишь, если я почешу тебе голову?

Казалось, восторгу опытного ликвидатора не было предела. Его шишковатый палец осторожно почесал круглую голову сыча.

– Он не умеет летать, – рассеянно ответила Лили.

– Рассчитываем на свои маленькие лапуси, да, Персик?

– Осложнение после перелома крыла.

– Какой кошмар, – ужаснулся Сойер больше, чем когда его на ночном дежурстве схватили за ноги вынырнувшие из земли руки инферналов. – Как же он справляется?

– Когда ему надо куда-то взлететь, я обычно его подсаживаю...

Это был очень странный диалог. И неизвестно, чем бы он закончился, если бы сопровождавшая Сойера ведьма, наблюдавшая за начальником с неловким смирением, не кашлянула в кулак.

– Да, на чем я... доброе утро, – встрепенулся Сойер, вспомнив, зачем он здесь.

И, не напрашиваясь в дом, поинтересовался, не замечала ли Лили Поттер в последние несколько недель ничего странного. Потому как что-то непонятное, отдаленно напоминающее не то аллигатора, не то гигантскую змею, не то демона из древних поверий, пристально наблюдающего за местным каменным святилищем, уже не впервые замечали индейцы на территории своей резервации, находящейся от дома Лили в двадцати минутах езды по шоссе на запад.

Ничего странного Лили не замечала, а что там в резервации, кроме первосортной и сравнительно недорогой форели, не знала, а потому ликвидаторы проклятий ушли ни с чем. Лишь попросив сообщать немедленно о любых тревожных странностях в округе и посоветовав укрепить защиту дома не только хорошим замком, но и детекторами темных сил.

Вторя странная вещь случилась буквально через неделю, когда в свои законные владения вступила осень. Лили проснулась тем прохладным утром, как всегда, рано, и кутаясь в теплую дутую жилетку, долго возилась, убирая вольеры. Затем, стянув жилетку и резиновые сапоги, только поставила на плиту чайник и тряхнула над кружкой содержимым банки растворимого кофе, как вдруг в дверь постучали снова. Снова. И хоть последний визит состоялся в середине августа, второй стук в дверь за менее, чем месяц показался привыкшей к уединению Лили чем-то из ряда вон.

Казалось, не успела Лили открыть дверь, как на нее через порог прыгнуло нечто косматое, пестрое и обладающее крайне противным голосом, завывающим на ухо:

– Господи!!!

Лили оторопела, когда оказалась сжата в объятия.

– Мы так переживали... – рука настойчиво похлопывала ее по спине. – Рассказывай, что ты как ты, как операция...

– Какая опе...

– Девочка моя, – прорыдала Роза Грейнджер-Уизли, с силой прижав голову Лили к своему плечу, заткнув поток недоумения. – Я с тобой, слышишь? Я с тобой, мы пройдем это вместе...

Лили силилась оттолкнуть полоумную кузину, которую с трудом узнала. Вернее, вообще не узнала, а определила скорей методом исключения – из всех ее сестер только Роза могла быть наглой настолько, чтоб с порога творить какую-то непонятщину, да еще и молча, но очень красноречивыми жестами и тоном требуя подыграть.

– Да что за...

– Главное, что врачи дают хороший прогноз, это самое главное, остальное – мы справимся, детка, все будет хорошо.

Что самое интересное, у этого театра абсурда оказался зритель. За спиной влетевшей в хижину Розы парил развернутый свиток пергамента, который, будто от ее пронзительных причитаний, резко свернулся в трубочку и, вспыхнув, осыпался на пол алыми искрами. Роза, услышав позади этот приглушенный хлопок, посерьезнела, расцепила медвежьи объятия и, отряхнув футболку Лили от невидимых пылинок, произнесла:

– Привет.

Лили глядела снизу вверх на долговязую фигуру лохматой кузины, кудри которой, казалось, были так спутаны, что могли сломать любую расческу. Роза была очень веснушчатой, одетой в штаны с большими боковыми карманами и рубашку с вышивкой на широких рукавах, через плечо носила безвкусную сумку с бахромой и широким цветастым ремешком, и в целом выглядела нелепо и далеко от размытого понятия «красавица». Но выглядела неплохо – ей определенно шли чистая кожа без красных следов от угревой сыпи и отсутствие на зубах массивных скобок. А еще Роза была раза в два тоньше, чем на последнем курсе в Хогвартсе – собственно, тогда-то Лили видела кузину в последний раз.

– Какого черта? – А от того радости встречи двадцать лет спустя, да еще и в таких непонятных обстоятельствах, вообще не ощутила.

Не то чтоб Лили была недружелюбна к родственникам – совсем нет, она была отличной любящей тетушкой, по крайней мере для того своего племянника, которого знала. Она просто была далекой. На расстоянии писем от родителей, пропасти от братьев и неизвестности от кузенов, тетушек и дядюшек. Лили была одиночкой, сбежавшей в вольное плаванье после нескольких попыток семьи насильно удержать ее на суше рядом с домом, там, где надо, и так, как будет лучше, а что угодно было бы лучше, лишь бы не так, как вышло с Альбусом. Роза тоже была далекой от семейных ценностей, но, в отличие от Лили, была жесткой, агрессивной и не боящейся обижать родных людей. Роза была той, кто в шестнадцать лет мог бросить матери короткое «заткнись», в ответ на колкую критику, а в семнадцать и вовсе за общий стол не садиться. Роза собрала вещи и покинула семью в тот же день, как опустила на стол письмо с результатами выпускного экзамена Ж.А.Б.А., который сдала на безукоризненно высшие отметки. Роза была позором, и в какой-то момент стала сначала популярна, потом известна, а потом очень богата – она стала, без малого, звездой, который чих ежика на лужайке мог расписать на три тома бестселлеров.

Это все, что знала Лили о своей самой недоброжелательной кузине, а видела ее лично одному Богу известно сколько лет назад. И встреч не искала, по правде говоря. Роза всегда была неприятной. От того-то внезапная встреча в лесной хижине, адреса которой не знал никто, казалась еще более странной.

– Ладно, – Роза неловко потерла переносицу, во взгляде Лили читая недоумение. – Такое дело...

И обернулась, чтоб убедиться, что пергамент, сопровождавший ее в гости до самого момента слезливых объятий, действительно исчез.

– У меня есть некоторая работа на территории МАКУСА, но так вышло, что после некоторых ситуаций, у меня запрет на въезд на территорию МАКУСА, – протянула Роза, опустив сумку на стол и по-хозяйски выключив конфорку, на которой кипел чайник. – У меня есть разрешенные законом две недели один раз в год, которые я уже истратила, и пока правительство в лице некоторых лично ненавидящих меня чиновниц не пересмотрит этот глупый закон...

– Короче.

– Короче, я нашла законную лазейку, гласящую, что вне зависимости от каких-либо запретов на въезд, не-резидентам МАКУСА разрешено пребывать в стране на срок в девяносто дней по причине ухода за тяжелобольным близким родственником...

– Ах ты сука, – процедила Лили.

Вот и встретились.

– Да подожди ты...

– Нахуй из моего дома!

Роза пятилась назад, споткнувшись на крыльце.

– Я спускаю собаку, – пригрозила Лили, едва удерживая на натянутом поводке свою рвущуюся вперед овчарку.

– Лили, послушай...

– Ты набрехала, что я смертельно больна? Операцию перенесла?! И в лес уехала, воздухом исцеляться?!

– Прости, но у меня не так чтоб было много вариантов! – выпалила Роза. – Дело, которым я сейчас занимаюсь, стоит миллион.

– Купи на него себе кого-нибудь в хосписе.

– Мне нужно остаться в МАКУСА, если бы я не соврала, меня бы развернули на таможне. За мной следят, если ты не заметила, я не могу даже снять комнату в отеле, меня сразу найдут и выволокут из страны, особенно в свете недавних новостей о загадочной смерти сенатора. МАКУСА боится того, что я могу разнюхать, даже если я просто приехала на каникулы! Послушай!

Роза едва успела увернуться от пущенного в нее заклинания.

– Да как ты вообще узнала, где я живу? – спохватилась Лили.

– О, детка, я пиздец талантливый следопыт. Пока знаю только я... Да выслушай же меня! – гаркнула Роза. – Ты в полном дерьме, и я не про помет твоих совушек. Тяжелый развод, куча долгов, конченый мудак, заложивший твое обручальное кольцо и дом... я не злорадствую, это жизнь. Я арендую у тебя угол, кружку и диван по цене люкса в Бурдж-эль-Араб, а ты просто потерпи мою компанию, пока я работаю, ну и кашляй, если вдруг прилетит проверяющий свиток.

Лили закрыла лицо рукой.

– А нельзя было просто, ну я не знаю, написать, предупредить?

– Чтоб ты отказала? Нет.

– Я и сейчас откажу.

– Не откажешь, тебе нужны деньги. Прости, что я об этом знаю, и прости, если об этом узнают и будут с ума сходить твои родители.

Роза иногда напрашивалась на удар кирпичом в лицо. У нее был такой напор и полнейшая уверенность в том, что затея обернется успехом, что Лили пропустила тот момент, когда просто сдалась и отправилась к своим совам без оглядки на то, куда пойдет наглая кузина, в дом или нахрен с такими заявлениями. Она снова вернулась к совам и долго бросала далеко-далеко, как могла, свернутую в трубочку старую газету, которую каждая, названная по имени сова покорно или не очень все же приносила обратно. Потом занималась совятами, вливая в клюв каждого по паре капель укрепляющей микстуры и подбрасывая невысоко вверх над гнездом из сухой соломы. Холеные птицы никак не хотели учиться летать, вполне довольствуясь регулярной кормежкой в виде свежих полевых мышей и кусочков курицы, которыми их регулярно потчевала хозяйка.

Затем Лили взялась инструменты и принялась обтягивать изгородью очередной вольер, без магии, чтоб занять руки и голову. Промучившись несколько часов, она устала так, что едва доволокла ноги до крыльца, и, распахнув дверь хижины, убедилась в том, что Роза Грейнджер-Уизли из ее жизни никуда не делась. Она нахально сидела за кухонным столом у своего ноутбука, грызла зерновой крекер и ждала, пока на плите вскипит кофе.

– А, – протянула Роза, глянув за спину Лили. – Пес спит не на улице?

– Нет, – отрезала Лили. – Обычно на диване.

Роза сомкнула губы. Что ж, придется делить старый просевший диванчик с огромной псиной, если та, конечно, не отгрызет ей голову в первую же ночь.

Роза не была бесчувственной – нет, она всегда понимала, когда ее поведение заходило за рамки. Другое дело, что не все люди заслуживали этого и могли принять ее манеру пробивать себе путь там, где судьба рисует очередной тупик. Лили ее не прогоняла, скорее делала вид, что ничего не произошло, игнорируя непрошенную гостью в своей крохотной гостиной так же, как плесень под раковиной. Так, в полном игнорировании, прошел первый день.

– Какого...

А второй день начался с недоумения и негодования, когда первое, что увидела Лили, выйдя из дома утром, был грузовик службы доставки, из которого как раз выгружали новенькую стиральную машину.

– Эй! – Лили выскочила из дома и дернула Розу, уже что-то подписывающую, за руку. – Это что за херня?

– Это стиралка, – ответила Роза. – Хорошо, что ты уже не спишь, надо в ванной расчистить под нее угол. Или где ее можно подключить.

– Мне не нужна стиральная машина.

– Мне нужна, я свинья в быту. Я из тех, кто запаривает овсянку и следующие полчаса отстирывает ее от рукавов.

Лили была в ярости. В ярости от бессилия. Единственная техника в хижине, которая была новой, и не грозилась сломаться в следующие полчаса, был бойлер, который привез племянник, когда уехал на пикапе Лили вывозить мусор из гаража и пропал на час. Лили была бедной, но не была обузой – она хотела в это верить. И увидеть новенькую стиральную машину, которой не было в доме, и в которой она так нуждалась порой, было ударом под дых – незнакомая Роза, ввалившаяся в ее скромные владения сделала такую покупку не посоветовавшись, не получив отказа, а просто поставив перед фактом.

– Буду уезжать – заберу с собой, в ручную кладь, стиралку нахуй, – гаркнула Роза, недовольная слышать протесты. – В Англию.

Даже пытаясь наладить отношения, Роза была грубой, как озлобленный на мир забулдыга-матрос. Впрочем, еще один день прошел в молчании, вечером же Роза попыталась быть милой.

– Знаешь, – протянула она, когда Лили поставила на стол большое блюдо со спагетти и две тарелки. – На самом деле я не могу сходу назвать ни одного из наших кузенов, кто в этих же обстоятельствах не выставил бы меня за дверь сразу. Ал может... и то, не факт, потом буду должна.

– Не думала, почему?

– Потому что мы мрази, – ответила Роза просто. – Я мразь, мы мрази. Послевоенные дети молодых родителей, которые не знали что делают, но были уверены в том, что все делают правильно. Залюбленные, потому что долгожданные, зажранные, потому что был достаток, потерянные, потому что всегда были под боком, но не более. Нас заставляли дружить и общаться, потому что так нужно, укреплять эту связь, как результат – мы никогда больше не соберемся за одним столом. В наши тринадцать мы не могли признаться, но в наши сорок имеем право сказать, что не хотим общаться и дружить.

– Прозаично, – проговорила Лили.

– Я к тому, что мы все имеем право не хотеть видеть друг друга. Но спасибо, что впустила. Мы с тобой не то чтоб общались по душам часто... но если выковыряешь из моей тарелки фрикадельки и сделаешь вид, что соус не из мяса, я официально объявляю тебя любимой родственницей.

Лили фыркнула и ложкой сдвинула мясной шарик обратно в общую тарелку. Роза чуть виновато скосила взгляд, покручивая в руке вилку.

– Слушай, ну конечно я никому не скажу, где ты живешь и как. Особенно твоим родителям. Ну бля, это жизнь, всякое бывает, тебе уже даже не двадцать, чтоб твои родители места не находили себе от того, что творится в твоей жизни. Просто скажи, прям настолько все плохо?

– Да что ты вообще можешь знать?

– Он проигрался?

Лили чуть не выронила на стол тяжелое блюдо. Роза глядела на нее исподлобья со смиренным пониманием.

– Некоторые люди настолько зависимы от мнений и лайков трех своих подписчиков, что иногда просто напрочь отключают мозг, когда выкладывают свои фото в общий доступ, – проговорила Роза с нескрываемым ехидством. – А потом удивляются, когда их так или иначе оказывается легко найти. Они же сами оставляют метки с адресами, фотки чеков возле стакана с коктейлем, ближний круг знакомых, автомобильные номера... никогда ведь не знаешь, кто по ту сторону экрана смотрит на твои фоточки: может друзья, может работодатель, может сталкер, а может я. Кстати, совет.

Роза намотала на вилку немного спагетти.

– Если не хочешь, чтоб тебя нашли в этих дебрях, удали ту фотку, где у тебя в кузове пикапа собака, вокруг – крутой лесной пейзаж, а впереди, если увеличить снимок в несколько раз, виднеется указатель, до какого города осталось двадцать миль.

– Как ты поняла, что он проигрался?

– Среди сотен тысяч инстаграмных позеров , которые делают фотосессии в рождественских свитерах и с счастливыми ебалами валяются в осенних листьях, каждый третий – абьюзер, придурок или извращенец, но когда такие фальшиво искренние фоточки счастливой семьи все чаще и чаще разбавляют хвастливые картинки с выигрышем сотки от онлайн-казино, примерно можно понять, что к чему.

Лили опустила вилку, окончательно утратив аппетит.

– Так что, онлайн-казино? – полюбопытствовала Роза.

– Ставки на квиддич, – нехотя буркнула Лили.

Роза фыркнула с набитым ртом.

– Боже, это так тупо, что аж страшно. Ставки на квиддич? Вы живете в стране, где легальны тысячи казино на любой вкус и кошелек, и твой муж проебался на квиддиче? Кто вообще до сих пор ставит на квиддич?

Лили не ответила.

– Сколько же он проиграл? Просто интересно, сколько придурок, который играет в онлайн-казино, может просадить на квиддичных ставках?

Скользкие от томатного соуса спагетти тихо хлюпали, когда Лили, хмуря темно-рыжие брови, елозила вилкой в тарелке.

– Двести десять тысяч галлеонов.

Роза выронила вилку.

– Двести десять тысяч?

Веснушчатое лицо вытянулось.

– А... а на что он поставил, стесняюсь спросить? На то, что «Волки» наберут сто очков, а снитч поймает Бог, который вынырнет из тучи и остановит игру?

– Я не знаю, на что он поставил, – отмахнулась Лили. – Знаешь ли, когда я увидела эту расписку, то не слышала всех далекоидущих перспектив в случае выигрыша.

Настроение у нее совсем испортилось. Встав из-за стола и сунув тарелку с нетронутым ужином в гудящий холодильник, Лили натянула жилетку и отправилась в совятню. Овчарка вскочила на ноги, звякнув медалькой ошейника, и поспешила следом.

– ... дом уже был год как заложен.

Чем больше Роза слушала такие истории «счастливых браков», тем больше понимала, что ее собственная личная жизнь сложилась так удачно, что без божественного вмешательства не обошлось.

– И ты не знала?

– Нет, – протянула Лили, грея руки о чашку, в которой бренди было больше, чем кофе. – Узнала, когда оказалось, что мы не может заложить его в счет долга, потому что он целый год и так уже был не нашим. Пришлось заложить мой участок под совятню, но это даже не четверть суммы. Машина и совы – все, что у меня осталось.

– По какому праву ты обязана платить его долги? – возмутилась Роза, плеснув в свою кружку от возмущения больше, чем капельку из припасенной в сумке бутылочки. – У вас же есть брачный контракт?

Лили махнула рукой.

– Слушай, прости, но уроки того, как можно было все сделать, и сочувствие – не то, что мне нужно сейчас.

– А что тебе нужно?

Лили вздохнула и оглядела темнеющий в преддверии ночи лес.

– Время, чтоб все здесь обустроить.

Она в один глоток допила свой горький кофе, поставила кружку на деревянную ступеньку и заправила свои короткие рыжие волосы за уши.

– А ты что? – и поинтересовалась. – Не расскажешь своей тяжелобольной родственнице, что за дело тебя привело в Штаты? Только не говори, что культ.

Роза заинтересованно вскинула брови.

– А что не так с культом?

– Он повсюду. Из каждого радио, из каждой газеты вопят только о нем и том, как все обречены.

– О, лучшая реклама бесполезных вредноскопов. Нет, культ мне пока не интересен, – протянула Роза. – Я ищу кое-какие другие ответы.

***

Иногда в жизни мистера Роквелла наступали такие моменты, когда он раздумывал о том, как было бы здорово выйти на пенсию. Покинуть Вулворт-билдинг навсегда, демонстративно столкнув напоследок с лестницы тех, кто особо раздражал, составить план по растрате всего своего накопленного за годы службы состояния, писать мемуары, смотреть сериалы, выращивать помидоры и постепенно забывать лица тех, с кем его долгие годы связывала работа – это было так порой заманчиво. Особенно часто мистер Роквелл думал о том, как прекрасна пенсия, когда на работе творилось что-то, что в рамки здравого смысла совсем не укладывалось.

– Отказываться от привилегии принимать такое грандиозное событие, как Чемпионат мира по квиддичу – это удар по образу МАКУСА пред лицом всемирного магического сообщества, – произнесла тоном, отсекающим все последующие возражения глава департамента международного сотрудничества, госпожа Эландер. – Еще одного такого удара мы себе позволить не можем.

Айрис Эландер была талантливым политиком и обладала таким стержнем за своими извечно траурными одеяниями, что любое ее заявление редко встречало очень осторожные возражения несогласных. Она была умна и влиятельна, но даже самый приближенный круг ее союзников подмечал – характер волшебницы за последний год изменился настолько, что любой отказ, возражение или критику она принимала как личное оскорбление и не тянула с возмездием. От ее напора гнулся даже президент Локвуд – личность куда как более спокойная и деликатная. Вот и сейчас, когда в его кабинете кипело обсуждение, он аж отклонялся в сторону от напора госпожи Эландер и не рисковал даже ее тираду. Вместо этого косился на единственного, к кому Айрис Эландер была хоть как-то благосклонна, но мистер Роквелл делал вид, что не понимал этой мольбы во взгляде президента, и искренне считал, что на него глазеют так, потому что он чертовски хорош собой.

Основной причиной того, что Айрис Эландер стала невыносимо строга и недовольна, кажется, абсолютно всем, сплетники считали ее возраст. Истинная же причина лежала на поверхности, но к годам главы международного департамента не имела отношения. Все дело в том, что напряженная ситуация в стране, подогреваемая еженедельными плохими новостями и ожиданием очередной вспышки проклятья культа, отсрочила президентские выборы, выиграть которые у Айрис Эландер был неплохой шанс. Но кто бы знал, что бездарный недоумок Тео Локвуд, неспособный на решения, закончит предвыборную гонку ставкой на директора мракоборцев МАКУСА и передачей ему всех полномочий касательно судьбы могильников с инферналами. Так могильники оказались уничтожены в кратчайшие сроки, а Тео Локвуд попал в газеты и историю как президент, который дал бой культу. Надо ли говорить, за кого тут же вознамерилась отдать свой голос вся страна прежде чем выборы решено было отсрочить?

– Действительно, Чемпионат мира по квиддичу – великое событие, – произнес мистер Роквелл, покручивая в руке перо, которым в блокноте не записал за все совещание ни слова. – Давайте подумаем, насколько разумно проводить его на нашей территории, учитывая риск того, что все может закончится катастрофой Сент-Джемини в стократном масштабе.

– Думать о том, чтоб мероприятие прошло безопасно – это как раз ваша задача, директор Роквелл, – процедила госпожа Эландер. И, коротко оглядев присутствующих на совещании, снова впилась в президента Локвуда тяжелым взглядом. – Чемпионат мира случится не завтра, а через двадцать месяцев. Этого времени, я считаю, вполне достаточно, чтоб привести это уже слишком затянувшееся дело с культом в порядок, и привести в исполнение все необходимые меры по обеспечению безопасности спортивных состязаний.

Ее руки, обтянутые рукавами из черного кружева, цепко сжали блокнот.

– МАКУСА стал красной зоной на карте. Отток туристов, заблокированы многие торговые пути, иностранные консульства все настойчивей требуют своих граждан покинуть территорию Соединенных Штатов. Побороться за будущий чемпионат мира – это инвестиция в укрепление нашей международной позиции. У нас есть год на то, чтоб привести дела в порядок и заверить магическое сообщество в том, что пребывание на территории МАКУСА абсолютно безопасно. С тем, как лихо мы уничтожаем в последнее время могильники, уверена, мы справимся к сроку.

Тонкие губы госпожи Эландер чуть дрогнули.

– Что вы об этом думаете?

И оглядела зал совещаний.

– Это большие риски, – произнес заместитель директор департамента чрезвычайных происшествий. – Велика вероятность не разобраться с проклятьем и его последствиями за год.

– Совершенно верно, мистер Ройс, нам всем придется хорошо поработать.

– Что до моей зоны ответственности, – проговорил тягучий и заранее уверенный в успехе голос начальник департамента инфраструктуры. – Года более чем достаточно для успешного строительства стадиона...

Лучше бы он молчал. Потому что он пробудил своей неосторожной фразой древнее зло. Это мистер Роквелл, аж встрепенувшись от такого поворота, медленно повернул голову в сторону сидевшего рядом чиновника и вытянув шею, навис над ним. Полупрозрачные глаза сверлили обливающееся семью потами красное лицо, выгнулась в удивлении бровь, а приоткрывшийся рот тихо и коротко спросил:

– Что?

– Я говорю, – пробасил недовольный и уже заранее сконфуженный чиновник. – Что строительство стадиона реально закончить за год...

– А строительство моста через болота к Ильверморни реально закончить до второго пришествия или на самом деле вы тайно спасаете учеников от антихриста, который может по этому мосту добраться до школы?

Иногда мистер Роквелл обожал это место и эти совещания. Даже несмотря что к его окончанию устал слушать утопичные планы на тему того, как через год все радикально изменится в лучшую сторону, зал совещаний он покинул весьма воодушевленным от того, что наобещавший с три короба Уивер к концу обсуждения выглядел удручено. Впрочем, в штаб-квартиру мракоборцев мистер Роквелл спустился без хороших новостей.

– За год? – мракоборцы на новости отреагировали спокойней, чем ожидалось. – Как можно поймать то, не зная что, за год, когда это висит над МАКУСА уже пятнадцать лет!

Резонные вопросы, но, к чести недовольной молодежи, мистеру Роквеллу не пришлось громко гаркнуть, чтоб подавить вспыхнувший бунт.

– Замечаний и предложений к нашему ритму работы у меня нет, – произнес мистер Роквелл. – Просто прошу не расслабляться и не реагировать, если вдруг пойдут слухи о том, что с проклятьем культа мы планируем закончить все дела к какой-нибудь условленной дате. И второй момент. В преддверии ежегодного медицинского обследования для продления контракта к списку необходимых проверок в обязательном порядке добавляется исследование организма на наличие вредноносных, токсичных и наркотических веществ.

Взгляд его скользнул в сторону окна, от которого тянулся просунутый наружу провод, болтающийся на ветру и цокающий штекером о стекло. Длинноволосый мракоборец, застывший без движения, моргнул, когда у его лица щелкнули пальцами и вытянул из уха наушник, чтоб лучше слышать начальника, и моргнул.

– Мориарти проходит два исследования на наркотики, – вздохнул мистер Роквелл, качая головой. – Может хоть так мы поймем, что он принимает перед сменой.

– Сэр, это важно, в воздухе обнаружены густые нелегальные вибрации, споры смерти...

– Три теста на наркотики, Мориарти.

Бедняга совсем поник.

– Вопросы? – мистер Роквелл оглядел подчиненных.

И остановил взгляд на вмиг взметнувшейся руке.

– Нет, мистер Даггер, пиво не является наркотическим веществом, иначе бы половину из вас выгнали еще с лекций в Брауне.

Рука опустилась. Более вопросов у мракоборцев не имелось.

– Прекрасно, – кивнул мистер Роквелл, подхватив стопку вспорхнувших к нему отчетов.

– Сэр, а когда планируется проверка?

– А кто ж вам скажет, умники? Чтоб мистер Мориарти догадался подготовиться, и за неделю исключил из рациона все то, что раскрывает в нем способности связиста с паранормальными вибрациями атмосферы?

По общему залу прокатился глухой смешок.

– Очень надеюсь, что вы меня не подведете. Особенно ты, моя любимая наложница, не разбивай мне сердце, я хочу верить, что за твои отчеты отвечает талант и тонкая душевная организация, а не шмаль.

Смешок стих. Даггер напряженно закусил губу.

– За работу, – объявил мистер Роквелл, и вместе с отчетами направился в кабинет.

В принципе, самым точным тестом на содержание в организме мракоборцев любых запрещенных веществ, было выражение лица капитана Арден. Казалось, против нее восстала ее же мимика. Так Эл, пытаясь выглядеть как человек, который понимает всю важность процедуры, выглядела на деле, как пойманная на воровстве первокурсница. Вообще, разгон приоритетов капитана мракоборцев был довольно странным. Она могла спокойно сидеть у ямы в могильнике, подпирая длинные ноги торчащей из земли головой рычащего инфернала, и есть свою лапшу, а могла получить нервное истощение лишь от одного слова «проверка».

Вдобавок мистер Роквелл был крайне изобретательным мучителем. В любое другое время Эл была бы рада остаться на ночную смену, а особенно после брошенного начальником загадочного «нас ждет долгая ночь в архиве, Арден», но только не когда каждый взгляд мистера Роквелла на перекошенное тревогой лицо чувствовался кожей как наматывающая нервы на катушку игла.

– Наконец-то у нас есть достаточно улик, чтоб подвязать к делу Лейси всех скончавшихся от передозировки розовым опиумом волшебников на территории МАКУСА за последние двадцать лет, – торжественно объявил мистер Роквелл, плюхнув на стол перед дрогнувшей Эл стопку папок в треть собственного роста.

В воздух поднялось густое облако пыли. От сквозняка дрожали обрывки паутины на папках. Придвинув кресло к заваленному папками и свитками столу, мистер Роквелл натянул на переносицу очки в тонкой металлической оправе. И углубился в изучение старых дел.

Как и обещалось, ночь выдалась действительно долгой. Первые два часа они сидели молча: мистер Роквеллл перебирал бумаги, хмурился, раз за разом негромко что-то подмечая и тут же перекладывая папку в сторону Эл, которой было поручено переписывать все давнейшие результаты посмертных вскрытий предполагаемых жертв злоупотребления загадочным наркотиком. Так, исписав почти трехметровый свиток пергамента, Эл почти не чувствовала руку, зато готова была поклясться, что на ее напряженных пальцах надолго останется глубокий отпечаток от сжимаемого острия пера. Но мистер Роквелл недооценивал своего капитана. Эл покорно исписала три метра пергамента свитка чуть наклоненным каллиграфическим почерком, который в полутьме освещения от двух свечей не съехал ни на миллиметр выше-ниже воображаемой строки. Не просто исписала – за весь процесс она не проронила ни слова, не отвела от написанного взгляд ни разу, не заговорила и не уточнила у начальства, почему они ночью занимаются такой откровенной глупостью. Лишь один раз она выпрямилась над давно свисающим на пол свитком, с чудовищным хрустом размяла шею и застыла с прямой спиной без движения, впившись в мистера Роквелла бесцветным взглядом.

– Чернила закончились. – И произнесла, демонстративно перевернув пузырек, из которого не вылилось ни капли, над столом.

Мистер Роквелл, так и застыв над папкой, аж очки снял. Он прожил долгую насыщенную событиями жизнь, повидал всякое, но никогда прежде не видел да и вообще не думал, что это возможно, чтоб чернила из чернильницы использовали до последней капли, до кристально-чистых стенок пузырька. Непроницаемое лицо Эл не выражало ни единой эмоции, зато подвела черту, нырнув тонким пальцем в пузырек, покрутив им там, и продемонстрировав мистеру Роквеллу чистую бледную кожу без намека на черные следы чернил.

Мистер Роквелл моргнул. Но он тоже был достойным соперником. Так, не сводя с Эл бесцветного взгляда, он махнул палочкой, приманив из шкафа новенький и полный пузырек чернил, звучно придвинул его, скрипнувшего по столу, к Эл и процедил короткое:

– Продолжай.

На лице Эл не проскользнуло тени ни единой эмоции снова. Она, откупорив пузырек, макнула в него перо и снова склонилась над пергаментом, продолжая каллиграфично переписывать что-то об абсцессе легких ровно с того места и тем же ровным почерком, а котором остановилась.

Шутка о том, что Эл Арден андроид, а на спине у нее есть выключатель, порой все реже казалась мистеру Роквеллу шуткой. Капитан смиренно и не жалуясь переписывала каждую строчку из заключения посмертной экспертизы, страшных формулировок не пугалась, а потому мистер Роквелл, сам уже почти засыпая, избрал другую стратегию.

– ... о-о, мое любимое нераскрытое дело, – ностальгически протянул он, повернув к Эл уже не заключение посмертной экспертизы, а всю папку, полную ярких живых колдографий. – Пятнадцатое октября двадцать восьмого года, труп неизвестного в люксе Дворце Цезаря, одном из самых шикарных отелей Вегаса. Бедняга сгнил так, что его соскребали с кровати совками, все, что от него осталось – ухо, курительная трубка и полная сумка сапфиров. Таинственный случай, было дело, даже на снимке видно, как останки хлюпают. Думали проклятье ускоренного гниения, но нет... ты кушай, кушай, мы здесь застряли надолго.

И придвинул к Эл тарелку с сэндвичем.

– А это, – протянул мистер Роквелл, раскрыв новую папку. – Альсина Рид, актриса театра, афишами с ее лицом были обклеены даже кварталы не-магов. Конечно, до того, что с ее лицом сделал розовый опиум. Сначала у нее сгнила и отпала нижняя челюсть, а потом... сама посмотри, здесь хоть посмертно, но наглядно.

Глядя в мелькающие перед глазами снимки, Эл чувствовала виском прожигающий взгляд.

– Если тест на любую запрещенку окажется положительным у любого на этом этаже, я уволю его быстрее, чем он придумает причину оправдаться. И ни для кого не сделаю исключений, Арден.

Эл вспыхнула и резко повернула голову.

– Вы думаете, я...

– Думать я могу что угодно. Я проверю. Всех и каждого, это будет несложно, коллектив у нас, к сожалению, небольшой. Не волнуйся, между нами говоря, ты под наименьшими подозрениями, – успокоил мистер Роквелл. – Мне казалось, что голова у тебя на плечах не совсем пустая, по крайней мере иногда, правда все реже, какие-то мыслительные процессы в ней происходят...

Мистер Роквелл захлопнул папку с делом Альсины Рид. Эл разгневано стиснула зубы и снова склонилась, исписывать четвертый метр пергамента. Смотреть на мистера Роквелла ей не хотелось – она прям слышала, как у него щелкает челюсть от сдерживания с трудом гнева. И хотя директор штаб-квартиры мракоборцев, по скромному мнению капитана Арден, был во всех смыслах лучшим экземпляром мужского рода за всю историю существования человека разумного, Эл хорошо знала о его методах управления гневом. Если сейчас, в повисшей тишине архива, его ладонь обрушится на стол со звонким хлопком, и свалит чернильницу на пергамент, то Эл, при виде растекающихся на ее кропотливых трудах клякс, будет вынуждена этого прекрасного человека убить.

– Я знаю, что тебе непросто, – произнес мистер Роквелл, спрятав очки в клацнувший застежкой футляр. – Больше, чем кому-либо в этом здании.

Эл повернула голову, нахмурив бледные брови.

– Маховики времени запретили и уничтожили не просто так. С тем, что ты знаешь, и с тем, в чем живешь, наверняка сложно понять, какая из версий реальности правильная. Странно, что ты вообще до сих пор в здравом уме, еще и не опустила руки менять все к лучшему. А значит, – протянул мистер Роквелл. – Ты гораздо крепче, чем кажешься, Элизабет. Будет просто нелепо закончить борьбу, разлагаясь с трубкой во рту, и не увидеть, чем закончилось все то, что ты так силилась менять.

– Со мной этого не случится, – заверила Эл, но мистер Роквелл лишь фыркнул.

– Эти бедняги думали точно так же. – И хлопнул рукой по стопке папок. – Величайшая ошибка человека в том, что он уверен в своем бессмертии.

Он поднялся из-за стола и подхватил со спинки стула пиджак.

– Я не пытаюсь чему-то тебя научить и что-то вбить в голову. Это сделает твой отец, когда я напишу ему...

Эл дрогнула всем телом и, задрав голову, впилась в Роквелла тяжелым взглядом.

– Вы не посмеете.

– ... если ты завалишь внезапную проверку, которую я организую может через три недели, может через месяц, а может через два.

– Вы не имеете права!

– Вы не имеете права, – перекривлял мистер Роквелл, шагая к двери.

– Я дееспособная и совершеннолетняя...

– Ты – дурное создание, Арден. Я тебя предупредил. Завалишь проверку – уволю, и тут же напишу твоему отцу, чтоб встречал тебя с вещами. Не слышу, чтоб ты меня услышала?

– Я вас услышала, – прорычала Эл, яростно сжимая перо.

У дверей в архив мистер Роквелл обернулся.

– Ты идешь?

– Я не дописала, – отозвалась Эл, не отрываясь от очередного заключения о вскрытии.

Мистер Роквелл мученически закатил глаза.

– Идем, Арден.

– Хотя бы дайте до конца свитка допишу, здесь шесть дюймов осталось, не больше...

– Вон из архива.

Эл поджала губы и недовольно смотала свиток. Подхватив свой рюкзак, она зашагала навстречу распахнутой двери и под издевательски тяжелым взглядом мистера Роквелла вышла в пустой темный коридор.

– Не понимаю, – буркнула Эл. Казалось, гулкие шаги эхом звучали в коридорах опустевшего небоскреба.

– Никто не понимает, что в основе розового опиума, и почему он так быстро убивает организм.

– Не понимаю, почему мы ушли из архива так рано, думаю, к четырем утра я бы переписала все заключения и разложила снимки в хронологическом порядке...

Мистер Роквелл так глубоко вздохнул, что на его торсе натянулись и затрещали подтяжки.

– Знаешь, в чем твоя беда, Арден?

– Наша общая беда, сэр. В халатном отношении к вверенным задачам...

– В том, что тебе скучно.

Эл застыла.

– Что?

– Он прав, – закивал портрет со стены и, натянув на голову колпак, снова всхрапнув.

Мистер Роквелл толкнул дверь в общий зал. Пустое помещение было тихим и освещаемым множеством повисших под потолком искр.

– Если у человека кроме охоты на культ и бумажной работы в жизни больше ничего нет, а заглушать усталость событиями он не хочет, понятно, что будет заглушать чем-то другим.

– Это вы на меня намекаете?

–Я тебе прямым текстом это говорю. Вот скажи, ты хотя бы раз можешь сходить со своими коллегами после смены в бар?

– Нет, это аморально, – скривилась Эл. – Я предпочитаю избегать мест, где есть сомнения в легальности лицензии на разрешение торговлю алкоголем.

– Хорошо, в кино?

– Один раз я сходила на фильм четыре года назад, этого вполне достаточно.

– Да хоть куда-то после работы ты можешь сходить?

– Я ходила в спортзал, но больше не хожу с тех пор, как нас оттуда разогнала полиция.

– Потому что это были подпольные бои, Арден!

– Откуда я знала, вывески не было, я подумала, что просто поменяли тренера и формат спаррингов.

Мистер Роквелл закрыл лицо рукой.

– Ну хотя бы в бассейн, поплавать, ты можешь сходить?

– Ни за что! – отрезала Эл. – Я могу забеременеть.

– Что? Почему?

– Вода омывает за сутки не одну сотню тел, смывает с них все биологические жидкости и... Что?

Мистер Роквелл обреченно покачал головой.

– Все, дальше сама, – произнес он устало. – Я не должен лезть в дела твоего досуга.

– Какого досуга?

– Вот именно, Арден. Все. – Мистер Роквелл снова отмахнулся. – Я закрываюсь подписывать ваши отчеты, а тебя чтоб через пять минут здесь не было.

– Я поменялась дежурить.

Мистер Роквелл так крепко сжал дверную ручку, что она в итоге осталась у него в руке.

– Все в порядке, – заверила Эл. – «Объект повышенной темномагической активности» бахнул в обед бутылку вина, и теперь спит, отчего значение шкалы Тертиуса опустилось до безопасных двух с половиной по всему северо-западу штата Вашингтон.

– Ноль осуждения, сто процентов понимания, «объект повышенной темномагической активности», – протянул мистер Роквелл негромко.

И, вернув дверную ручку на место, закрылся в своем кабинете с явственным намерением не так подписывать накопившиеся бумажки, как отстраниться от капитана Арден. Он часто напоминал себе о том, что буквально свалившаяся на голову девчонка не была ему другом, не вверенным судьбой объектом направления в нужное русло, и уж тем более не дочерью, а потому необходимо было выставить границы. И оставить капитана Арден наедине с тем, что никак не касалось его зоны ответственности, как непосредственного начальника.

– Это ты, – произнес мистер Роквелл, ткнув пальцем в экран телефона Эл. – Кратко о себе напиши что-нибудь: интересы, предпочтения. И фотографию сюда.

– С удостоверения личности или пропуска?

– Забудь про пропуск, Арден, это «Тиндер», здесь можно не следовать должностной инструкции.

Но с выставлением личных границ и отстранении от капитана Арден мистер Роквелл снова потерпел неудачу. Так было уже почти два часа ночи, а директор штаб-квартир и капитан мракоборцев, наверняка по версии наблюдающих за ними шпионов, занимались чем-то сверхсекретно-важным, высунувшись из окна предпоследнего этажа небоскреба Вулворт-билдинг в попытке поймать сигнал связи.

– Пальцем вправо – нравится, влево – не нравится, дальше разберешься. Держи, – мистер Роквелл вручил Эл ее телефон. – Начинай.

Эл послушно взяла телефон.

– Не с «условий использования», Элизабет, – мистер Роквелл вскипал, заглянув в телефон через ее плечо. – Выстави критерии поиска, кого ищешь.

– Я ищу жрицу и культ...

– Другое, Элизабет! – мистер Роквелл никогда не мог подумать, что он настолько вспыльчив. – С кем хочешь познакомиться. Выбирай расстояние, возраст, пол...

– Это вы на что намекаете? – Эл прищурилась.

– Ни на что, просто здесь так можно, если что.

– Что «если что»?

– Так, – мистер Роквелл отпрянул от подоконника. – Дальше сама, разберешься. Наутро список из десяти совпадений симпатий – мне на стол. Пробьем по базе данных ФБР, пока они еще не сорвались с крючка и не передумали знакомиться. Это обязательно, да, я всегда так и... слышал от других пользователей. Все, ушел. Мне надо выпить...

– Что? – прослушала Эл, увлеченная новой забавой.

– Я ушел домой, мигрень.

– Доброй ночи, сэр. О, – и обернулась. – А что такое «FWB» под фотокарточкой каждого второго?

– Друзья с привилегиями, – бросил мистер Роквелл.

– Какими привилегиями?

– Не обращай внимания. Это популярная тема грязнокровок.

– Фу, – Эл скривилась и брезгливо, будто телефон был перепачкан слизью, двинула по экрану пальцем влево.

– Через час контрольный созвон, доложить обстановку, капитан.

– Есть, сэр.

Ночь прошла увлекательно, ничего не сказать. И хотя Эл все время металась от окна к волшебному макету, боясь, что проворонила катастрофу, ничего страшного не произошло. Наутро, собираясь покинуть штаб-квартиру, Эл поспешила доложить обстановку и озвучить результаты своего наблюдения.

– Судя по тем недолгим беседам, что мне довелось вести накануне, – произнесла она в ответ на выжидающе вскинувшего брови мистера Роквелла. – Восемьдесят процентов пользователей данного... мероприятия, ищут партнера.

– Да, не без того, – уклончиво ответил мистер Роквелл, повернув в двери кабинета ключ. – Это не всегда плохо...

– Надеюсь, партнера для посещения курсов правописания, потому что за эту ночь я пережила три клинических смерти от орфографического инфаркта, – Эл презрительно скривилась.

– До завтра, капитан, – вздохнул мистер Роквелл, наставительно указав зануде на дверь из штаб-квартиры.

Эл понимала, что чего-то недопонимала, но, надо признать, новое увлечение отвлекло от тревожного ожидания худшего: внезапной проверки на запрещенные вещества и новой вспышки проклятья разъяренной жрицы.

«Какие на мне трусы? Хлопковые разумеется», – глядя в экран, Эл толкнула дверь на подземную парковку плечом. – «Уже третий интересуется, должно быть, какой-то соцопрос»

Утро обещало быть полным новых неинтересных знакомств и безграмотных диалогов, что одновременно и раздражало, и занимало, но, выйдя на подземную парковку из Вулворт-билдинг, Эл поняла, что, увлекшись, что-то пропустила. Потому что не успела она пройти метра и трансгрессировать, как уткнулась в нагнавшую ее всклокоченную рыжеволосую фигуру, широко улыбнувшуюся и сказавшую:

– Привет.

Эл похолодела, едва не выронив телефон. Мерзкая репортерша Грейнджер-Уизли упорно пробивалась к своей цели, не придумав ничего лучше, чем устроить засаду у выхода из Вулворт-билдинг в самую рань.

Роза Грейнджер-Уизли всегда выглядела так, будто за ней гнались собаки. Она была всклокоченной и растрепанной, одеждой напоминала скорей городскую сумасшедшую, отоварившуюся в лавке очень поддержанных вещей, чем ведущего репортера главного магического издания Великобритании. Больше всего Эл захотелось просто трансгрессировать прочь, но Роза, от которой далеко не впервые сбегали ее жертвы, уже сжала двумя пальцами рукав форменного темно-синего пиджака и покачала головой.

– Послушай, Эл, – Роза обернулась, когда та толкнула ее в плечо и зашагала прочь. – У меня есть касающаяся тебя информация, недостаточно проверенная, но важная. Мне нужна твоя версия событий...

Эл, не оборачиваясь, продемонстрировала репортерше средний палец.

– Или я пускаю в печать то, что у меня есть, и на кону твоя карьера, если я повышу голос и громче объявлю на весь Вулворт-билдинг о твоей связи с Лейси.

Эл остановилась. И, очень жалея о нелегальности некоторых заклятий, обернулась, смерив писаку ненавидящим каждый миллиметр ее тела взглядом.

У Розы Грейнджер-Уизли определенно был талант, и заключался он далеко не в умении расписать что-угодно в состояние сенсации и бестселлера. Нет, талант был в другом. Доведя человека до нервного скрежета зубов, до дергающегося глаза и желания выковырять ей глаза чайной ложечкой, Роза вела себя так естественно и спокойно, будто все нормально, все в порядке, так и договаривались.

– Это ужасно, – протянула Роза, провожая взглядом парня, проходившего мимо с нагруженным высокими стаканам подносом. – В одной порции этого «псевдо-кофе» калорийность хорошего приема пищи. Ложка кофе на полстакана взбитых сливок... тортик, конечно, и тортик неси, туда же, и сахарницу, обязательно, диабет – это мракобесие, его не существует...

Она подергала ниточку чайного пакетика в своей большой круглой чашке.

– А ты как думаешь, Эл?

– Обычно неплохо, я довольно эрудирована, могу дать пару уроков, но больше хочу дать тебе по ебалу, – процедила Эл, не притронувшись к своей чашке.

Роза понимающе кивнула. И, раскрыв на столике перед собой блокнот, впилась в Эл пытливым взглядом.

– Ты начнешь или я? Хорошо, принимаю молчание за свою очередь. – Роза закинула ногу на ногу. – Мы обе знаем, кто такой Лейси, давай начистоту. Малфои, уверена, ты знаешь такую семейку фанатиков чистой крови и инцеста...

– Уверена, несмотря на твои ухищрения ты знаешь ее не очень близко, раз не боишься, что эта фраза может стать последней для твоего языка?

– И что ты сделаешь в полном кафе свидетелей? – улыбнулась Роза. – Возьмешь в руки ножик?

– Подставлю ладошку, тихо прошепчу: «Акцио, язык этой грязной суки» и буду наслаждаться, – прошептала Эл одними губами и улыбнулась уголками губ.

Роза вскинула брови и хмыкнула.

– Даже не попытаешься отрицать, чей ты незаконнорожденный отпрыск на самом деле?

– Не-а, – пожала плечами Эл. – Я дикая дочь своего отца, наследница древнейшего рода и вершина пищевой цепи, а ты – грязная сука, потенциально без языка, и фактически, без законного разрешения на пребывания в этой стране. Еще вопросы, или намек понят?

– Не сомневаюсь, что из всего выводка ваших бастардов, ты – единственная любимица Люциуса, – протянула Роза насмешливо. – Малфои щедро заплатили мне за поиск и обнародование всей информации об одном очень загадочном и богатом типочке. Не со всеми бастардами они разошлись мирно, да.

Эл вскинула брови.

– Очевидно, – и кивнула. – Что некоторые не требуют своего портрета на семейном древе и согласны довольствоваться малым.

– Лейси не просто обиженный сирота, ты ведь в курсе, да?

Не услышав согласия с ее умозаключением, Роза полистала блокнот в поисках нужной закладки между страниц.

– Искать что-то о Лейси, любые лазейки и упоминания очень сложно. Будто за ним следует отряд мастеров забвения, и подчищает все следы, н-да...– Роза закивала своим же умозаключениям. – Я наконец отыскала не старые газетные вбросы, а единственного свидетеля. Молодую женщину, работавшую у Лейси предметом интерьера. Я заваливала ее письмами с весны. Но оно того стоило. Красотка заверила, что ее спасла Эл Арден, которая была хоть и жижу укуренной, но с одного удара разбросала зубы Лейси по всему полу своей квартиры. Помнишь такой момент или...

Эл не верила своим ушам.

– Надо бы проверить, как там мой ценный свидетель, – задумчиво сказала Роза. – На последние два письма она так и не ответила. Теперь давай к делу.

Она придвинулась ближе.

– Я знаю, что ты видишься с Лейси – это факт. Наверняка ваше общение зашло дальше неудавшегося поцелуя и сломанной челюсти, ведь как все больные ублюдки, он очень обаятелен и совсем не похож на чудовище, – Роза подмигнула, наслаждаясь своей стихией. – Вряд ли ты покурила с ним один раз, тебе не понравилось, ты спокойно ушла, и двуликие правительственные сволочи тебе это позволили. Ты точно знаешь, кто он, он точно знает, кто ты. Ты знаешь, чем он занимается и на чем поднялся, и знаешь, кто за ним стоит и страхует все его телодвижения. И это все может тебе стоить карьеры, как минимум, и жизни, как максимум.

Роза, вспомнив про остывший чай, подняла чашку, но чай остыл настолько, что застыл намертво ледышкой, примерзнув донышком чашки к столу. Брезгливо утерев влажную от изморози руку, Роза продолжила, и снова как ни в чем не бывало:

– Ты рассказываешь мне все о Лейси, вплоть до адреса, по которому можно его отыскать, а я делаю так, чтоб твое имя в моей будущей книге не мелькало вообще. Ни имя, ни секреты досуга, ни родословная. Тебя попросту нет. Это хорошая сделка, Эл, подумай.

Но Эл лишь фыркнула.

«Что ты такое вообще?» – и глядела на сидевшую напротив Розу с насмешкой и неверием, как человек может быть таким идиотом. – «Назвать тебе адрес Лейси? Чтоб ты спустилась к нему в лабиринт с блокнотом и камерой, поговорить по душам, посплетничать о делах бастардских? Всерьез надеешься убраться оттуда живой? Да какова вообще вероятность, что в тебя не прилетит Смертоносное проклятье в тот самый миг, как ты только подойдешь к лабиринту?»

Роза казалась такой наивной, что хотелось рассмеяться ей в лицо. Но Эл не рассмеялась – смешок вдруг сдержала мысль о том, а что ее, собственно, не устраивает в том исходе, который постигнет назойливую репортершу в погоне за секретами загадочного богача.

«Ты уверена, что сорвала куш, но неужели ты надеешься, что в лабиринте Лейси окажется хоть кто-нибудь, кто спасет тебя от мгновенного приговора?» – Эл усмехнулась.

Сделать вид, что партия проиграна, часто значит сделать широкий шаг к пьедесталу победителя – эту мудрость Эл хорошо усвоила от отца. Кто она такая, чтоб не следовать действенным заветам предков?

– Моя умница, – прошептала Роза и чмокнула губами воздух у ее лица. Цепкая рука подтянула к себе салфетку с написанным на ней одним словом, обозначающим бывшую волшебную тюрьму.

«Идиотка», – подумала Эл, с большим трудом сохраняя раздосадованное выражение лица.

***

Как любой учитель государственной школы, чья карьера выжимала последние нервные клетки, и кому зарплату платили картошкой, я в итоге оказался в палате для умалишенных и нервнобольных. Ну то есть, просто в больнице, где тактичному и улыбчивому персоналу, по выражению лица и стаканчикам кофе которых я определил, что находился где-то в Северном Содружестве, предстояло привести меня в нормальное эмоциональное состояние. Без вариантов, привести в норму, потому что что-то за воротами Дурмстранга не толпилась очередь из кандидатов на пост учителя истории магии.

Коллеги за меня очень переживали и поддерживали в тот сложный и слабо мною помнящийся момент госпитализации.

– Он совсем больной, – прошептал директор Харфанг кому-то. – Лучше привяжите его...

Так я впервые оказался там, куда мне путь пророчили злопыхатели уже давно, причем оказался внезапно и совершенно пропустив тот момент, когда мрачные горизонты сменились кремово-белыми стенами, мягкими сидениями и улыбчивыми людьми вокруг.

– Сука, ну опять или Орден Мерлина выдавать будут, или на охоту за инферналами пошлют. – Свои перспективы я оценил еще в приемном покое, закрыв лицо руками, целители же моментально подумали, что начался новый приступ, и поспешили принять меры.

Я наблюдал за красочными следами чар, которыми водили, над моим лицом, потом принесли покушать фрикаделек и провели два сеанса легилименци. И, о чудо, каждый из целителей, кто подходил ко мне за те сутки, твердо заключил, что я был абсолютно здравомыслящим и вменяемым человеком, а срыв накануне – естественная реакция на накопленный стресс, подавленные эмоции и смену климата.

– Это да, это в точку! – кивал я. Наконец-то, нормальные врачи, а не «у вас шизофрения, пейте таблетки». – Стресс – моя вторая кожа. Я уже настолько не выдерживаю, что не знаю, как вообще выдержался до этого момента.

Хорошая, очень хорошая больница, десять из десяти, ребята, рекомендую. Все такие вежливые, понимающие, участливые, со всем согласные. Честно, я бы здесь остался подольше, но к концу недели меня обещали отпустить обратно на землю тьмы и безнадеги, после тотального восстановления нервной системы. За три дня. Моей нервной системы. Ну, удачи, погнали.

Но у них получилось. Я много спал и хорошо кушал, кормил рыбок в большом аквариуме в холле, много гулял по больнице, непривязнный, прошу заметить. Много думал, в частности, когда проходил мимо родильного отделения, в которое меня почему-то не пустили, что у меня непозволительно мало детей, и я хочу вырастить и выпустить в большую жизнь еще двоих–семерых, как получится, я ведь так еще молод на самом деле.

– А потому что почему, – проговорил я, поясняя элементарные вещи дежурной сестре и двум магам, ожидающих приема целителя. – Потому что во мне любви теплится больше, чем говна в канализации плавает. Любовь дарить надо, учить ею, а мы что делаем? Да нихуя мы не делаем, мы томные и сдержанные все поголовно, мы даже обнимаемся часто только на прощание. Нет, это не мир такой, это мы такие, то есть, вы такие, а я-то нормальный.

Да, как вы поняли по тому, что я начал приставать к незнакомым людям, мне было спокойно, но очень скучно. Первый день длился очень долго, бесконечно долго, но когда я вечером вдруг, случайно обнаружил, что в этой волшебной больнице, в отличии от Дурмстранга, очень неплохо работал мобильный интернет, и даже можно было за десять галлеонов зарядить телефон от переходника в холле, мир обрел краски, суть и цель.

– Джон, – аж подпрыгивал на подоконнике отделения нервнобольных и измученных я. – Угадай, откуда я тебе звоню!

Наличие с собой телефона и выхода в интернет, который ловил у открытого окна в палате, открывало множество вариантов того, как скоротать время до моей выписки. Так я коротал время за тем, что вместе с опытом и советами пьяного тестя составляло фундамент моей личности – за золотым фондом лучших в истории всего сериалов.

Я чувствовал себя таким живым, когда, плотно увязнув в настоящем, нырнул в прошлое и погрузился в давно позабытые кадры, но не сюжеты. Некоторые вещи – это не просто старье, это эпоха, это молодость.

– Все, я уже не выдерживаю... – только первая серия, а я, вспомнив, что будет дальше, уже погрузился.

Благо я был не один в увлекательном времяпровождении до выписки из палаты психов и дурачков. А потому мне было с кем обсудить недостойное поведение главного героя.

– Слушай меня внимательно, больше тебе этого никто не расскажет, придется собственным лицом сбивать все грабли на дорогах этого мира. Это важно, это очень важно, это тебе не линейные уравнения, это реально пригодится на каждом шагу. – И, разумеется, поделиться жизненным опытом, отобразив главную мысль сериала в плоскости наших реалий. – Таких, как Лукас, у те6я будет в жизни до ебени матери, только успевай сраной метлой отгонять этих хуеплетов-сказочников, которые только и могут, что сопли на катушку мотать и обещать море-замки-новую жизнь. Худшее, что может дать мужчина, который добился того, чтоб ему дали – это ложные надежды. И болячки. Запомни, девочка моя, когда тебе что-то обещают, тебе уже наполовину врут, никого не слушай и не надейся на других. И никогда не очаровывайся мужчиной, никогда не теряй голову и не развешивай уши на их слова, потому что он свое сделает и уйдет в закат, а тебе только и останется, что помнить за счастье две минуты его потуг и песню «Саменчи пурамо-о-о» или как там в сериале, не знаю, не нравится мне эта песня. Всегда надо думать головой, и ничего себе не надумывать, вот что главное, вот где мораль этого всего. Ничего, меня слушай, мне здесь еще пару дней лежать, к тому времени ты отсюда выйдешь наученная, как жить эту жизнь.

Что-то да, понесло, это еще хорошо, что редактор три страницы моих умозаключений и опыта вырезал, иначе от этой вселенской истины передозировка смыслом случиться может. А что я сделаю, если такой я человек? Я не обязан вам нравиться.

– Я прожил непростую жизнь, – и заверил, повернув голову. – С меня можно пособие писать, типа, как не надо жить. Хорошо хоть здесь все сказали, что я не сумасшедший, иначе бы... Блядь!

Я поперхнулся сигаретой, наконец, спохватившись, когда, спустя полдня понял, что компанию мне составляла эта чертова девочка с большими ониксово-черными глазами, глядевшими на меня все с тем же пытливым интересом. Ее густые темные волосы казались воздушным невесомым облаком, и я, осторожно, будто льва пытаясь погладить, тянул руку до боли в суставе, чтоб прикоснуться к ним. Кончики пальцев не почувствовали ни щекотки непослушных кудряшек, ни тепла, когда зарылись в пряди. Не почувствовали ничего, как если бы я трогал воздух.

Одернув руку, я прижался к стене и крепко зажмурился. Нет, это уже пробитое дно издевательства! Я, признанный вменяемым и просто чуток уставшим, снова видел девочку с небесным именем, которая оказалась очень талантливым мучителем.

То ли Северное Содружество имело против меня какую-то личную неприязнь настолько, что скупилось на стакан какого-нибудь реально действующего зелья, или вся медицина магов и маглов до этого момента напрочь обходила подобные случаи. Я долго изучал свои ладони, убеждаясь в том, что четко вижу линии на них, затем смотрел на циферблат часов, наблюдая за тем, как двигается, секундная стрелка. Эти простые способы всегда помогали определять, реально ли происходящее или это сон, или это бред, и судя по тому, что все было как надо, я действительно в здравом уме. Но тут же перевел взгляд и снова увидел эту никуда не исчезнувшую девочку. Она сидела на краю кровати и терпеливо дожидалась, когда я закончу рассматривать свои руки.

– Ладно.

Я отпрянул от стены и так, будто эта девочка сейчас на меня в любой момент бросится, осторожно обошел кровать.

– Чего ты хочешь? – я чуть согнулся, чтоб поравняться с ней в росте.

Но она меня или не понимала, или не слышала, а просто смотрела, хлопала глазищами и не отвечала ничего. Я долго ходил вокруг кровати, вокруг нее, чуть ли не с бубнами плясал, задавая вопросы, пытаясь понять, но она молчала. Единственное, на что она реагировала, поворачивая голову и отыскивая меня, кружившего по палате, взглядом, это когда я звал ее по имени.

Я так разозлился, что сорвался с места и бросился к двери с тем посылом, что если сейчас светила этой больницы ничего не сделают с тем, то начну крушить все на своем пути. И уже сжал дверную ручку, чтоб вынести в один рывок дверь в знак серьезности моих намерений, как обернулся на девочку. Она сидела вполоборота на кровати и глядела тем же распахнутым наивным взглядом, совсем не ожидающим от меня ни злобы, ни страха.

Я разжал ручку.

– Ладно, хер с тобой, – и вздохнул, потому что почему бы, собственно, нет. – Все равно до пятницы здесь сидеть. И так говорить не с кем...

То, что происходило, ни черта не было нормальным, но не имея мыслей о том, как это исправить, я попытался это принять, чтоб не жертвовать остатками своих внутренних ресурсов. То, что случилось в Дурмстранге накануне, иначе как срывом не назвать. Я напугал себя, напугал первокурсников, оказался на больничной койке в состоянии стакана, который наполовину пуст, и этим разрушительным страхом не добился ничего. Селеста никуда не делась, все так же пялилась, молчала и ходила по пятам, но по крайней мере уже хихикала с моих анекдотов и внимала истории из жизни, а потому уж как-то решено было ужиться вдвоем в тесных рамках сомнительной реальности.

В воскресенье утром из Дурмстранга мне отправили обратный портал в виде обычной восковой свечи. Удивительно, но там меня все еще ждали, несмотря на недавний срыв. Впрочем, это же Дурмстранг – сумасшедший ты, проклятый, в розыске, неважно, главное, чтоб знал свой предмет и не знал значения слова «профсоюз». Я, бодрый и отдохнувший, не видел причин этим порталом не воспользоваться, а потому крепко сжал свечу. Та, вспыхнув огоньков, мгновенно завертела вихре перемещения на непонятное насколько далекое расстояние – так я и не понял конкретно, где географически находился Институт Дурмстранг, кроме как на севере, в торчащем из ледяного моря скалистом острове.

Холодный ветер ударил в лицо прежде, чем ноги почувствовали хлипкую опору пирса. Меня окатило ледяной водой со всех сторон – промозглый ливень сверху, а вокруг билось о ревущие скрипом корабли море, волны которого вздымались так высоко, что сносили куски пристани. Чугунно-серое небо грохотало громом, ветер, пригибая деревья низко, завывал в ущельях, разнося по острову зловещее эхо. На Дурмстранг обрушилась буря – верная, но как никогда буйная спутница ранней осени.

Я опустил взгляд на девочку рядом. Она закрывала голову руками и морщилась от холода.

– И тебя пропустил Дурмстранг? – протянул я задумчиво.

Дурмстранг дорожил своими тайнами. Попасть сюда не так просто, только с разрешения директора Харфанга. Порталы он делал хитрые – ими не воспользоваться тому, кому они не предназначены. Обошла магию острова, маленькая ведьма?

«Конечно Дурмстранг пропустил ее, Ал. Ее не существует», – пронеслось в голове разумное.

– Импервиус, – тем не менее произнес я, пристукнув по макушке девочки волшебной палочкой. И то же повторил с собой, трезво оценив шансы дойти до замка без водоотталкивающих чар и не оказаться смытыми дождем. – Давай руку, там лужа тебе по брови...

Дурмстранг просто плыл. Казалось, холм, на котором грозно возвышалась цитадель размыло так, что огромное здание школы покосилось. Ступени были скользкими, дорогу размыло. Ноги увязали с каждым шагом в густой грязи, и хлюпали по ней, пробираясь к дрожащим от ветра воротам. Из конюшен звучало беспокойное ржание. Огонь в каменных часах метался, то затухая, то вспыхивая снова. Темное небо пронзила яркая молния, вспыхнув в такой близости от западной башни, что показалось, будто та сейчас вспыхнет, как свечка.

В замке было тепло, но мокро. Под ногами хлюпала вода, а значит настало время излюбленного квеста – угадать, это трубы опять прорвало, или крыша течет. От раскатов грома и порывов ветра дребезжали старые окна. Лестница была мокрой и скользкой, видимо, текла все-таки крыша, причем, судя по всему, абсолютно везде.

Нет ничего унылей выходных в Дурмстранге. Далекий от цивилизации остров мог похвастаться только красивой природой, но и то, в исключительно хорошую погоду, весной и летом. Студенты изнывали от скуки и количества домашних заданий, но когда за окном бушевала буря, и без того скудный досуг в виде квиддича, боя на посохах, прогулок и рыбалки был отменен сам по себе. Запертые в замке ученики слонялись без дела по коридорам, зажимали друг дружку в пустых классных комнатах, дрались и ругались, короче говоря, были просто везде, а потому мое возвращение не осталось в выходной день незамеченным. Казалось, на меня обернулся весь замок, стоило войти в холл и тихонько закрыть за собой тяжелые двери.

– Первые двадцать человек, кого выловлю, отправляются чистить реликвии в трофейный зал, – прогремел откуда-то со второго этажа голос директора Харфанга. – Ну-ка посерьезней, лодыри, это наша гордость!

Ученики тут же рассыпались в разные стороны кто куда, и директор, выискивающий добровольцев, оказался на лестнице совсем один, когда вышел и огляделся в поисках медленно бегающих жертв.

– О, Поттер. – И нашел первую.

– Драсьте.

Глядя на Харфанга сверху вниз, я пытался углядеть выражение его неприятного худого лица. Вроде все то же: землистое, морщинистое, длинноносое, с недобрым прищуром во взгляде и с бородой, седой у кончиков. По глазам Харфанга не было понятно, как он принял мое возвращение, потому как мои приключения на капище ему крайне не нравились. Но он в приветсвии об этом не упомянул.

– Ну, как там в дурдоме?

– Нормально, мне понравилось.

– Это хорошо, – кивнул Харфанг. – Иди, переодевайся, и бери тряпку, пойдем в трофейный зал...

– Не-не-не, – поспешил запротестовать я. – Мне нельзя, мне целители запретили наклоняться.

– Значит, на стремянку полезешь. Давай, Поттер, быстрее. Пока там еще одно окно ветром не выбило...

Так досуг нашел меня с порога, и до самого вечера я пыхтел в трофейном зале, который стал пристанищем боггартов и полчища огромных пауков. После трудов праведных я направился в храм книги, который в Дурмстранге был похож на пристройку к кладовой. Нет когда-то, в годы величия и расцвета Института Дурмстранг библиотека точно была величественной, огромной и полной вековой мудрости предков, но нынче это холодное утлое место, наполовину опустошенное проверками и комиссиями, походило на насмешку.

Библиотекой заведовал Серджу – гриппозный румын, холостяк и истеричка. Бедолага приезжал осенью в Дурмстранг уже больным, а уезжал летом еще не выздоровевшим от извечного насморка и конъюнктивита за толстыми стеклами очков. У Серджу был пресквернейший характер вечно недовольного всем пессимиста, все внутренние ресурсы которого были направлены на то, чтоб просто не сдохнуть. А еще он остался в многонациональном Дурмстранге единственным из некогда шести профессоров, преподававших ученикам не магию, а родной язык одной из присутствующих на острове диаспор. Его дисциплина из факультатива на выбор стала основной и обязательной шесть лет назад. И хоть далеко не всем иностранцам нужен румынский (хотя у Матиаса это был любимый урок и самая крепкая «Превосходно» в аттестате), учебные часы студентов в условиях ежегодно сокращающегося штата педагогов растянуть было необходимо. Так Серджу заведовал и библиотекой, и целыми горами диктантов и сочинений, слушал наизусть тексты, которые ему изо дня в день бормотали пятьдесят вариантов разных акцентов, и ненавидел свою жизнь.

В библиотеке задорно журчала о стенки мисок и ведер стекающая с потолка вода. Затянутые пеленой водоотталкивающих чар книжные полки отблескивали в свете керосиновой лампы. В кресле у заваленного пергаментом, грязными чашками и лекарствами стола сидел завернутый в плед Серджу, шмыгал носом и всеми силами не думал о самоубийстве, проверяя диктанты второкурсников.

– Поттер, – каркнул библиотекарь, подняв голову. – Как себя чувствуешь?

– Нормально, спасибо, – протянул я.

– Я скажу тебе так. То, что случилось с тобой – это неминуемо для каждого, кто здесь работает, – понимающе сказал библиотекарь. – Со мной такое каждый год. Если бы не настой валерианы, клянусь, я поубивал бы вас всех еще в день знаний.

И шумно отхлебнул из чашки.

– Бодроперцовка? – и участливо протянул мне чашку.

– Нет, спасибо. – Только от запаха мне обожгло слизистые глаз и носа. – Я похожу у тебя, выберу себе литературу на досуг?

– Да, пожалуйста.

Сориентироваться в библиотеке было сложно. Я ходил там не менее получаса, просматривая и возвращая обратно на полку книги, пока не отыскал, и даже не в закромах запрещенной литературы, примерно то, что искал:

– «Общение с духами. Как читать знаки проклятой судьбы», – протянул Серджу, прочитав название с темно-багряной обложки, на которой буквы были выгравированы зловещими поблескивающими вензелями. И поднял на меня взгляд из-под очков. – Ты точно хорошо себя чувствуешь?

– Если соберусь кого-то прирезать этой ночью, начну с твоей комнаты, и ты узнаешь об этом первым, – пообещал я. – Конечно я хорошо себя чувствую. Сделали из меня какого-то сумасшедшего всей школой и... что?

Я опустил взгляд на девочку рядом.

– Взять тебе че-то? А че?

Девочка подтянулась к высокой стойке, оглядела книжные полки и указала тонким пальчиком на книги позади библиотекаря.

– И вон то зеленое, – сказал я.

– «Ритуальные танцы балканских тайных обществ»? – Серджу немало удивился. – Это?

А я прям мощно охренел.

– Это? – я глянул на девочку, тут же согласно закивавшую. – Ну ты эрудит.

Оставив библиотекаря скорей в полной уверенности, что рано меня выпустили, чем в недоумении, мы направились в восточную башню.

Воскресенье прошло в тщетных поисках ответов. Я пытался найти в старой книге причину, почему меня мучил... я не знал даже кем была эта девочка, кроме как Селестой. Призрак, плод воображения, навязчивая галлюцинация, знамение, подсказка, чертовщина, сводившая с ума – я не понимал. Я видел ее и прежде, и слышал ее имя, в какой-то момент принял ее образ за указатель верного пути, и это было роковой ошибкой. Потому что, кажется, я совсем потерял контроль.

Надо сказать, что эта навязчивое видение мне не мешало докопаться до истины. Она то пропадала, на несколько минут даря надежду на то, что отступила и перестала меня мучить, то появлялась снова, но тихо, не требуя к себе внимания. Она листала книжку, листала чужие тетрадки, пинала ножкой одеяло на кровати, а один раз, испугавшись крысы, забралась ко мне на руки и ни в какую не соглашалась слезать. Короче говоря, это был очень живой призрак, который вел себя в точности как скучающий ребенок.

Но была бы она призраком. Я вдруг почувствовал ее присутствие еще сильнее. Чувствовал ее вес на своих руках, чувствовал, как ее дергающаяся нога била по ноге меня. Чувствовал ее тепло. Наклонив голову, почувствовал подбородком щекотку ее волос. Они пахли розовой водой и соленым морем, но не человеком. Маленькая рука, крутившая мои пальцы, была живой и теплой. Я не знал, стоило ли продолжать искать ответы, потому что это, прежде всего, ребенок, а потом уже не факт, что существующий.

Воскресенье прошло ни с чем. В понедельник же надо было установить некоторые рамки.

– Слушай, – произнес я, присев перед Селестой на корточки. – Мне надо работать. Я знаю, да, что тебе скучно, но... может, ты не будешь меня пугать?

Она живо закивала, лишь подтвердив то, что с ней можно договориться. А самое интересно – это сработало. Она не появлялась ни в классных комнатах, ни в учительской, ни в обеднем зале весь день, и я, не отвлекаясь и не выискивая знаки судьбы, смог нормально вести уроки, разговаривать и вообще хорошо себя чувствовать, несмотря на то, что за буря за окном уже достигла масштабов всемирного потопа. Последний урок в понедельник, который я проводил у девятого курса, плавно поменял направление с обсуждения причин и предпосылок восстания Геллерта Грин-де-Вальда до житейского «как поставить ведро так, чтоб с потолка капало в него, а не мимо», когда горячее обсуждение прервал стук в дверь. В класс истории магии заглянула травница Сусана, придерживая на груди одновременно и шаль, и меховую жилетку и ярусы бус из бирюзы.

– Сидите, сидите. Профессор, – жестом указав тут же почтительно вскочившим на ноги студентам сесть на места, позвала травница. – Можно вас на три минутки по срочному вопросу?

Серьезный тон травницы предполагал, что нас как минимум ждут в Копенгагене на обсуждении важнейших политических вопрос магического сообщества, по факту же и по блеску подведенных тенями глаз я понял, что кофе «три в одном» уже заварен, трубка набита табаком, а новые сплетни просто не терпят до вечера.

– Я вас понял, – я тоже важно кивнул и закрыл классный журнал. – Так, одной ногой я остаюсь здесь, и все слышу, сидеть тихо!

И, пригрозив ученикам, вышел из класса за Сусанной.

– Че там?

Мы шагали по пустому коридору, хлюпая лужами под ногами. От Сусаны пахло дымом и горькой полынью, а судя по мокрым защитным перчаткам, которые она на ходу отряхнула от болотных капель и сунула в жилетку, не терпящая до вечера информация сорвала ее с урока зелий.

– Харфанг собеседует нового учителя, – поспешила сообщить она.

Я чуть на скользком полу не поскользнулся.

– Серьезно?

Сусана живо закивала.

– С утра портал готовил в учительской. Думала, опять для комиссии из министерства, а, н-нет, только что с урока в учительскую на секунду выбежала, за журналом, и слышу за дверью, собеседует...

– Ну слава тебе Господи, – простонал я. – Еще один камикадзе в нашем дружном коллективе.

– Как думаешь, кого собеседует?

– Ясно, что зельевара. Харфанг сколько раз говорил, что прежде всего нужен зельевар, видит же, как ты уже который год зашиваешь от котлов к теплицам бегать. А куда мы идем?

Спохватился я уже, когда мы поднимались по лестнице. Сусана, едва не бегая по коридорам, постучала в одну из дверей, за которой прогрохотал такой залп вспышек, что сотряслись стены. И снова заглянула.

– Профессор, можно вас?

– Ты че, всех решила позвать, под дверь учительской подслушивать? – фыркнул я, когда из класса защиты от темных искусств вышел и закрыл за собой дверь молчаливый и хмурый Ингар.

Мы спешно спускались, будто на поезд опаздывая, именно в учительскую.

– ... собеседует нового учителя, – вещала Сусана тихо, но быстро.

Ингар кивнул. Его длинная светлая борода, заплетенная в жгут косы, колыхнулась.

– Скорей всего зельевара, зельевар больше всего нужен, но может и кого угодно, потому что нам все нужны, а в список приоритетных вакансий, которые Харфанг еще в прошлом июне в министерство отправил, шесть должностей было...

Ингар снова кивнул, переваривая информацию.

– Так что может зельевара, может астронома, а может и нумеролога или по рунам кого. А ты как думаешь?

– Я думаю, зельевара, – протянул я. – А ты, Ингар?

– Да. – Ингар пожал плечами и опять кивнул. Неболтливый, кажется, вместо голосов разговаривающих с ним людей, он слышал белый шум.

Наши приближающиеся шаги к учительской заглушал шум дождя. Дверь в учительскую была закрыта. Травница, движениями умелого бармена, невесть откуда из-под своей жилетки стакан, прижала его к двери, ухом прижалась к стеклянному донышку сама и принялась внимать информацию. Я же слышал все хорошо и без стакана, и сквозь шум дождя, вдыхая запах людей через тонкие щели в деревянной двери.

– ... да, у нас действительно когда-то была такая дисциплина, – голос Харфанга звучал так ясно, будто он вздохнул прямо мне на ухо. – Как по мне, она была очень полезна не только для лишней отметки в журнале, но и в повседневной жизни.

Я зажмурился, остро чувствуя звуки за дверью. Шелест пергамента, треск огня в камине, мягкое елозенье косматого ворота мантии по плечам, стук зубов, задумчиво прикусывающих трубку.

– Тогда откуда сомнения? – Голос ответившего «улыбнулся». В его интонации так и чувствовалось, как растянулся в улыбке рот.

Директор хрипло фыркнул.

– Это кажется мне фарсом.

– Почему?

– Потому что это – не резюме. – Ладонь прижала скрипнувший лист к столу и зацокала по нему крепкими желтоватыми ногтями.

– Вас разве это когда-нибудь останавливало?

– Так, это на что был щас намек? – зашептал негодующий я под дверью.

Сусана хлопнула меня по руке и шикнула.

– Нормальное у меня было резюме, я все честно написал: высшее образование, детский психолог, советник мафии, отец двоих детей, что, блядь, не так?

Отвлекшись на праведный гнев, я прослушал пару фраз и снова, умолкнув, прислушался снова.

– ... мы осторожны к чужакам.

– Я не чужак. Я как на ладони. – Ладони хлопнули.

– Тем не менее, – скрипучий голос Харфанга был недобрым. В принципе, Харфанг сам по себе был недобрым, но что-то мне в его голосе не нравилось больше обычного. – Я не услышал ни одного аргумента, чтоб заключать с вами контракт.

А не нравилось мне то, что директор уперся. Дурмстранг был на дне. Учителей не было, учебные часы занимать было, грубо говоря, нечем. Я, как и все, был уверен, что любого, кто изъявит желание преподавать здесь хоть что-нибудь, директора схватит цепкой рукою и не выпустит обратно под страхом сглазить, если кандидат на должность вдруг передумает. И вот, когда учитель нашелся сам, директор не просто не спешил соглашаться принимать нового профессора. Он явно был намерен поскорее закончить этот разговор.

– Ты умираешь, – вдруг прозвучал голос кандидата, едва не заставивший Сусану выронить стакан. – Чувствуешь это даже сейчас?

Повисла тишина за дверью.

– Наш разговор окончен. – С хлопком на стол опустился портал – что-то маленькое, но звонко пристукнувшее.

Стекла задрожали от раската грома. С потолка посыпалась каменная пыль.

– Разреши переждать бурю до рассвета, – голос стал тише и добрее. Даже ласковым.

Он показался знакомым. Обычным, но знакомым. Я вздрогнул, когда мою ладонь крепко сжали детские пальцы, и опустил взгляд. Девочка, робко выглянув на меня снизу вверху, моргнула своими большими черными глазами

– Если не вылечу твою боль к рассвету – гони в шею, и еще должен останусь. Но если сумею облегчить твои муки – это будет моим резюме. А там сам уж решай: нужны в этой школе основы целительства или нет.

Сусана отпрянула от двери, лишь послышался скрип стульев. И, прытко хлопнув в ладоши, наколдовала классный журнал пятикурсников, протиснулся между нами с Ингаром и раскрыла на какой-то исписанной странице за

– Съехал, очень съехал пятый курс, – и запричитала, с видом не подслушавшей ни слова и вообще оказавшейся здесь случайно. – Три «Выше Ожидаемого» по...

Я поднял взгляд над журналом, когда дверь в учительскую со скрипом старых петель распахнулась. Директор Харфанг ладонью указал в коридор высокому сутулому человеку, одетому в потрепанные одежды, похожие на рваное внизу темно-коричневое пальто на несколько размеров больше, чем нужно было. У кандидата на должность учителя основ целительства были редкие сухие волосы, густая, похожая на щетку борода, путавшаяся в петлях длинного вязаного шарфа, крючковатый нос и ясные глаза, такие пронзительно-синие, что даже с расстояния в десять шагов я увидел их блеск.

Я почувствовал, как прижимавшаяся к моей ноге девочка вздрогнула, и, не глядя, задвинул ее рукой назад, за спину. И смотрел перед собой, только перед собой. Шагнувший в коридор и вжавший длинную шею в плечи, чтоб не задеть головой дверной косяк, явно меня узнал, хотя странно – не должен был. А вот то, что я узнал его с первого взгляда, было неизбежным, потому что в узком каменном коридоре старого замка на краю света, передо мной стоял любимец волшебников МАКУСА, чудотворец, благодетель и почти мессия – пророк Гарза, чьи глаза в жизни сияли так, как не передавала ни одна камера волшебных изданий. 

************

Внезапная реплика автора: количество глав фанфика вышло из-под контроля еще после первых тридцати шести.  Сюжет прописан кусками, текстами и схемами далеко вперед, и ждет, когда его сложат в главы. Чтоб не ставить рекорды на плюс-минус три сотни глав, скорей всего буду делить историю на две части, а потому предупреждаю - если вдруг увидите "Игры в богов" в состоянии "закончен", не выдыхайте с облегчением. И не осуждайте, пожалуйста, изпальцевысасывание истории - я не хочу пробовать себя пока ни в чем новом.Спасибо за поддержку.