Глава 178

Если бы осень не только традиционно начинала учебную пору, но и в целом определяла темп, в котором предстоит пройти всему году, то год у МАКУСА выдался бы такой себе. Потому что утром первого дня осени в величественном зале церемоний Салемского университета случилось вот уж действительно форс-мажорное событие. Будущее научное светило, в настоящем же – еще не приступившая к своим обязанностям скромная аспирантка и ассистентка преподавателя астрономии, отвечающая за конспекты лекций и проверку звездных карт, словила нервный срыв прежде, чем начался еще один учебный год.

– Аспирантура, – провозгласила Шелли сквозь звуки нарастающей паники в зале, кусая сигарету. – Хороший знак. В добрый путь, Шелли.

Мимо нее и перешептывающихся студентов как раз проносили на парящих носилках труп.

Шелли Вейн не верила в гороскопы, которые всегда врали о том, что Козерогов ждет счастливый день. Но верила в равновесие Вселенной. Так, сделав доброе дело и поделившись с бездомной собакой булочкой, Шелли верила, что ей просится, если она вдруг случайно распылит в глаза ее многочисленных обидчиков содержимое перцового баллончика. Так, выбросив банку из-под колы не в общую мусорку, а в бак для металлических отходов, Шелли рассчитывала, что заимствование книг из запрещенной секции библиотеки зачтется ей не как воровство, а как... не воровство. И когда в конце августа у Шелли вдруг сложилось сразу все: и зачисление в аспирантуру, и подработка, и даже экспериментальный маховик времени не рванул после испытания высоким давлением, она в душе ожидала чего-то паскудного.

На паскудства Салем был щедрее, чем на знания, а потому оставалось лишь ждать, откуда прилетит беда. Беда могла прилететь от декана – после его липких взглядов Шелли часто хотелось принять обеззараживающий душ. Могла прилететь от магистра Миттернахт – старая ведьма возненавидела ее с самого первого курса за розовый цвет волос, то и дело цепляющий в аудитории взгляд. Могла прилететь от студентов – Шелли еще не заступила в помощники к профессору астрономии, но что-то ей подсказывало, что ни уважения, ни сносного обращения от заставших ее учебу в Салеме молодых волшебников, она не удостоится. А могло быть все гораздо хуже, и гость снова мог исчезнуть без обещания скоро вернуться. Короче говоря, в первый день осени Шелли ждала всего и сразу, и по всем фронтам. Но только не того, что сенатор Хью Гринберг, почетный выпускник Салема, прибывший на церемонию специально, чтоб приветствовать юных академиков напутственным словом, вдруг упадет замертво на своем месте у кафедры на высокой сцене.

Это случилось так неожиданно, что паника запоздала. Сенатора Гринберга поприветствовали бурными аплодисментами, пока он, улыбаясь и поправляя пиджак, выглядел так искренне недоуменно и счастливо, будто не знал, что ему выступать с заранее заготовленной речью. Он, сжимая края кафедры, начал речь диалогом с аудиторией, парой шуток и улыбкой, что-то говорил о традициях и вкладе в будущее каждого здесь присутствующего, затем кашлянул раз, потом другой. На первых рядах заметили и переполошились, когда брызнули капли крови с его рта в зал и на белоснежную рубашку, и в следующий же миг сенатор Гринберг упал замертво и пару раз дернулся в судорогах прежде, чем в зале поняли, что что-то не так.

И началась паника. Тело сенатора тут же обступили недоумевающие магистры и охрана. Сквозь крики и топот ног звучали теории об убийстве прямо здесь, в полном зале волшебников. Студенты спешили к выходу, не слыша требований сохранять спокойствие, топтались, толкались и сбивали друг друга с ног в узких проходах меж рядами амфитеатра бархатных сидений. Пока какой-то особо одаренный умник не завопил:

– Это проклятье!

И все сразу поняли какое конкретно, хотя и не знали точно, в чем оно заключалось. Возглас эхом отбивался по залу и подхватил всеобщий ужас так, словно под Салемом разверзлась земля.

Так первый день нового учебного года в знаменитом Салемском университете был сорван. Прибывшие на место мракоборцы потребовали всех учащихся немедленно покинуть главный корпус университета. Кампус заполонили репортеры. Студенты шептались группками и оглядывались. За особо важными студентами тотчас же прибыла личная охрана обеспокоенных родителей, а за кем-то сверхважным даже явились из консульства Франции. Тело сенатора, накрытое простыней, силились скрыть и не показывать ни прессе, ни уж тем более толпе студентов, но некоторым все же «посчастливилось» увидеть, его перекошенное лицо с раздутым лиловым языком, торчавшим из приоткрытого рта.

Мракоборцы тщательно обыскали сначала зал церемоний, но никаких следов использования убивающих заклятий не обнаружили. Более того, обыскали весь главный корпус и снова пошли что-то искать у солнечных часов, но этот и без того увешанный маятниками монумент не дал никакой информации.

– Да отстаньте вы наконец от несчастного памятника, проявите уважение, – каркала старая магистр Миттернахт, не выдержав. – Искали бы лучше убийцу! Он может до сих пор оставаться среди присутствующих.

Зря она это сказала. Потому что ее услышали, и университет захлестнула новая волна паники, работать в которой было совершенно невозможно.

Тем не менее, мракоборцы пытались. Вернувшись обратно в зал церемоний, они снова осмотрели место, оглядели позиции, с которых было достаточно удобно и теоретически возможно метнуть в сенатора заклинание. И, сверяясь с длинными списками всех, кто присутствовал в то утро на торжественной церемонии начала еще одного учебного года, начали опрос тех, кто сидел ближе всего к сцене и точно мог видеть, что произошло с сенатором Гринбергом в последние мгновения его жизни.

Мистер Роквелл уже почти пожалел, что попросил каждого, кто может поделиться любой информацией о случившемся, сделать это (в условиях полной анонимности, разумеется). Уже вскоре оказалось, что салемским студентам палец в рот не клади. Не прошло и получаса с момента объявления, как прямо в зал церемоний мракоборцам начали приходить анонимные послания. В них были глупости. Так стопка из сразу одиннадцати посланий единогласно твердила, что сенатора укокошил крайне подозрительный тихоня с факультета инженерии, который всегда казался странным и нелюдимым. Очень скоро выяснилось, что это была жестокая шутка – только бедного тихоню, у которого от волнения, когда его вызвали на беседу, начались сразу и паническая атака, и носовое кровотечение, и приступ астмы, как под окнами зала церемоний послышался гаденький хохот приколистов.

В некоторых посланиях значилось, что не без греха и профессура. Так, например, магистр Олдерманн, читающий теорию магию, по заверению в анонимных письмах был известен своими крайне консервативными взглядами, нередко призывающими к свержению действующей власти. Так следствие зашло в тупик, еще толком не начавшись, опросы ничего не давали, ведь никто из сидевших в самом первом к сцене ряду не видел ни единого следа магии и не заметил вообще ничего странного. На сцене работали мракоборцы, в первом ряду тихо опрашивали вызываемых в пустой зал церемоний по одному возможных свидетелей. А одно из анонимных посланий и вовсе ввело мистера Роквелла в ступор, когда он, развернув свернутый лист бледно-лиловой бумаги, контрастирующий на фоне клочков пергамента и тетрадных страниц, прочитал короткое:

«Вас слушают».

Мистер Роквелл скомкал бумажку, сжал ее в кулак и оглядел огромный зал церемоний. Зал был пуст. Прошагав по проходу к двери и распахнув ее, он выглянул в коридор, полный любопытствующих студентов, готовых к опросу. Гул тут же стих, и в мистера Роквелла впились не менее сотни глаз. Повернув голову следом за сладковато-свежим запахом, мистер Роквелл поймал короткий взгляд стоявшей прямо у двери Шелли, нагруженной книгами, средь которых виднелась тонкая полоска бледно-лиловых блокнотных листов.

– Следующий, пожалуйста, – объявил Роквелл. И, вытянув руку потянул Шелли сквозь насевшую на проход толпу в зал церемоний.

Только дверь в зал захлопнулась, и они спустились вниз на несколько ступенек, Шелли внимательно оглядела полутьму амфитеатра и освещенную свечами сцену и молча опустила гору своих книг на пустое сидение.

– Мы использовали заглушающие чары, – произнес мистер Роквелл.

– Если бы только этого было достаточно, чтоб вас не слышали в Салеме, – прошептала Шелли.

Рука вытянула из-за пояса клетчатой юбки волшебную палочку и обвела ею плавную дугу.

– Аперто силентум, – одними губами произнесла никому не знакомое заклинание Шелли.

В первые пару секунд казалось, что это выдуманное заклинание было бесполезным. Но вдруг со скрипучими хлопками распахнулись, совсем как маленькие дверцы, нижние части деревянных панелей на стенах, открывая низкие темные проходы. А неподвижный барельеф в виде музы Клио, вдруг распахнул каменные веки, изменил позу и снова застыл неподвижно.

– Аперто силентум?

Они спускались к сцене. Мистер Роквелл хмурился, наблюдая за открывшимися проходами в стенах. Мракоборцы заинтересовано светили палочками в узкие темные ходы.

– Заклинание, придуманное давным-давно кем–то из студентов Салема. Обличает подслушивающего и не дает ему слушать, – пояснила Шелли. – Выменяла это заклинание у смотрителя на пароль от вай-фая музея ведьм.

Мистер Роквелл вскинул брови.

– Кто здесь подслушивает?

– Музы, – Шелли кивнула в сторону застывшего барельефа. – Картины. И домовые эльфы лазают в проходах. Салем дорожит своей репутацией больше, чем личными границами студентов.

Но мракоборцы услышали самое главное.

– Здесь есть вай-фай?

– Да, – подтвердила Шелли, оглядев волшебников у сцены. – Если нужно, могу сказать пароль.

Из карманов форменных синих пиджаков тут же высунулись не менее дюжины мобильных телефонов.

– Сеть – «музей ведьм», – сообщила Шелли. – Пароль – «парааминодиэтиланилинсульфат1234».

Мракоборцы задрали головы.

– Чего-чего?

– Кто?

– Еще раз... пара... что?

– Есть, я подключилась, – сухо произнесла капитан Арден, опустив телефон. – Спасибо.

Шелли подняла взгляд.

– Собственно, это единственное, чем я могу помочь, – и призналась.

Но мистер Роквелл все равно скользнул по ней тяжелым полупрозрачным взглядом. И, явно сходу не придумав, зачем аспирантке Салема убивать сенатора, порылся в стопке анонимных посланий.

– Магистр Олдерманн, знаете такого?

– Конечно, – кивнула Шелли. – А что?

– Некоторые студенты доложили в анонимных посланиях о его агрессивных призывах свергнуть власть и растоптать демократов.

– Глупости. Единственный призыв Олдерманна – чтить авторское право. Он очень строго проверяет работы студентов и использует собственные уникальные заклинания, чтоб определять, писалась ли работа рукой студента и текстом из головы студента. Олдерманна не любят за то, что ему практически невозможно с первого раза сдать научную работу.

«Этот университет выпускает в свет поразительно коварных людей», – подумал мистер Роквелл, лишний раз убедившись в том, что анонимные показания студентов были бесполезными, а некоторые – еще и подлыми.

– Спасибо, мисс Вейн.

Со сцены послышался грохот, с которым капитан Эл Арден на ходу врезалась и сбила на пол кафедру докладчика.

– Как ее зовут? – Эл ошарашено глядела в след фигуре, спешно поднимающейся по ступеням меж рядов сидений обратно к выходу.

– Рошель Вейн, – не отрываясь от длинного списка присутствовавших в зале церемоний, произнес мистер Роквелл. – Астрономия.

И не понял точно, но оставил скромное предположение, которое его не касалось, при себе, когда Эл с приоткрытым ртом и совершенно отрешенным выражением лица, смотрела вслед аспирантке до тех пор, пока не отрезвило пронесшееся по залу эхо хлопнувшей двери.

Полдня мракоборцы безвылазно провели в Салеме, но единственные результаты, которые принесли попытки разобраться, что произошло на церемонии, были отсутствующими. Ни свидетелей чего-либо странного, ни странных личностей, ни улик не было обнаружено. Все выглядело так, будто сенатор Гринберг, как ни в чем не бывало приветствуя научную элиту МАКУСА, вдруг подавился и упал замертво. Ясно было одно – первый день осени в Соединенных Штатах Америки для волшебников прошел знаково, трагично и крайне непонятно.

– Он просто кашлянул кровью и умер. – Шелли весь день не могла сосредоточиться, лишь подогреваясь с каждым коротким воспоминанием. – Что это может быть?

– Что угодно, – не отрываясь от чтения, ответил гость. – Проклятье, яд, насекомое. Большое другое интересно.

То, что он читал, ему явно не нравилось. Живые следы клятвы на его лице скручивались спиралями и расползались снова, лишь подчеркивая неспокойное состояние.

– Почему об этом в вечерней газете написано две строчки. – Гость повернул к Шелли свеженький номер «Нью-Йоркского Призрака» и ткнул пальцем в страницу.

И действительно. Новость о загадочной смерти сенатора Хью Гринберга в черной рамке была того же размера, что реклама магазина метел внизу страницы.

Но то, насколько вся эта ситуация была на самом деле странной, предстояло еще узнать.

Следом за очевидцами событий и мракоборцами, вернувшихся в Вулворт-билдинг ни с чем, недоумевали в морге больницы «Уотерфорд-лейк». Проводившие вскрытие сенатора специалисты наряду с призванными на помощь мастерами ядов в один голос готовы были поклясться – это какая-то чертовщина.

Сенатор Гринберг был мужчиной пятидесяти двух лет, обладавшим крепким здоровьем и хорошей привычкой регулярно его в этой самой больнице проверять. Он не употреблял алкоголь и никогда не курил, занимался спортом и, как мог, старался избегать стрессов. Образ жизни сенатора был очевиден – достаточно было взглянуть на его почти лишенное морщин лицо и подтянутую фигуру с едва заметным и вполне простительным брюшком. Его медицинская карта была изучена вдоль и поперек, и единственное, на что жаловался сенатор в последний год – это бессонницу, которая быстро излечилась хорошим снотворным зельем, которое сенатор принимал в умеренных дозах, строго по времени и ни в коем случае не злоупотребляя. Причиной смерти сенатора стало... а никто так и не понял, что.

Ликвидаторы проклятий не обнаружили на теле, внутри тела и вокруг тела никаких следов темной магии. Мастера ядов трижды изучили и перепроверили все, прежде чем единогласно заявить – ни одним из трехсот пятидесяти семи известных современной науке ядов сенатор Гринберг отравлен не был. И ничем не отравился случайно – в содержимом желудка сенатора обнаружился сбалансированный завтрак без следа токсинов. Целители же недоумевали больше всех: откуда в горле сенатора взялась огромная свежая язва, размером с галлеонную монету? Язва, к слову, увеличивалась на глазах, прожигая ткани тела так стремительно, что к моменту, как все догадки были подытожены, в горле сенатора уже зияла сквозная дыра. И как не корпели мастера ядов и целителю весь вечер, изучая язву и гадая, как она появилась и каким образом убила сенатора. И никаких предположений сделать не смогли: в воспаленных тканях все так же не было следов чего-то ядовитого, это не был симптом какой-то болезни, и никакое проклятье не стало причиной появления в горле волшебника этого непонятного нарыва. Но что повергло в шок уже окончательно потерявшихся в догадках специалистов, так это запах. Неприятный и совершенно естественный при, грубо говоря, сгнившем горле, запах изо рта сенатора Гринберга перебивался запахом резкой пищевой добавки: не то бекон, не то соус барбекю, не то стейк...

– Ничего не понимаю, – целитель, снова принюхавшись к раскрытому рту, стянул с переносицы очки.

Изо рта сенатора Гринберга пахло так, будто перед встречей со студентами и последующим отбытием на важнейшее заседание Конгресса, он перекусил очень насыщенно-приправленными чипсами. Остается лишь догадываться, чем бы закончилась вся эта очень странная история, если бы той же ночью все участвовавшие в установлении причины смерти сенатора Гринберга, не подписали согласие на извлечение воспоминаний и стирание некоторых сегодняшних эпизодов собственной памяти людьми из одного крайне загадочного и пугающего в МАКУСА ведомства. И этот трагический инцидент в зале церемоний Салемского университета так бы и остался навеки неразгаданной загадкой, пленившей умы теоретиков настоящего и будущего, если бы не просто идиотский в своей нелепости случай.

Люди из Лэнгли стерли память всем, кто исследовал труп сенатора. Но опоздав с этим буквально на пять минут, разминулись с престарелым уборщиком морга. Тот был глух на одно ухо, а потому надраивая полы тогда, когда за дверью кипел мозговой штурм целителей, что-то услышал, что-то прослушал, что-то додумал, но рассказал своему приятелю-санитару, что сенатор Гринберг-то помер от чипсов.

Эта невинная сплетня, рассказанная в кафетерии, распространилась сначала по больнице, а потом по городу будто вирус, и закрутила такую адскую карусель, что слов не хватит описать насколько.

– Это просто пиздец. – Мистер Роквелл в принудительном интервью попытался, но его реплику вырезали.

К утру о том, что сенатора Гринберга убили вредные закуски, знал уже весь МАКУСА. Началось все с амбассадора скандалов и интриг – газеты «Золотой Рупор», в которую ночью поступило сенсационное сообщение от кого-то из больницы, услышавшего сплетню и решившего поделиться ею с общественностью. Так утренние газеты, подхватив сплетню, раздули катастрофу с собственным расследованием. А когда мракоборцы, явившись утром в дом Гринберга с повторной попыткой разобраться во всем, вместо странных посылок, непонятных зелий или растений в саду обнаружили на кухне несколько упаковок вкусняшек от «Криспи Снитч», лучшего волшебного производителя быстрых завтраков и закусок, весь этот тотальный бред неожиданно начал лепиться в совершенно безумную теорию.

– Охотничьи колбаски, – просипел вкус хрустящих солененьких снитчей с упаковки в раздувающийся вокруг рта защитный воздушный пузырь мракоборец Андерсон.

И обменялся со своими коллегами такими взглядами, что пробравшаяся в дом сенатора пресса четко поняла – дело почти раскрыто. Но хаос крепчал.

К полудню на Школу Чародейства и Волшебства Ильверморни обрушился шквал писем от не на шутку распереживавшихся родителей, единогласно умоляющих детей не покупать эти вредные вкусности и ни в коем случае не есть, если кто-то угощает. С полок волшебных магазинов исчезла вся продукция компании «Криспи Снитч» – от медовых хлопьев и соленых закусок до всевозможных батончиков и печенья. По сути, магазины волшебников стояли полупустыми, потому что компания «Криспи Снитч» производила большую часть продуктовой корзины любого американского чародея!

Срочно была создана и оперативно начала работу специальная комиссия по контролю безопасности питания в учебных заведениях, которую тут же возглавила и уже пошла проверять столовую Салемского университета первая леди МАКУСА.

– Господи, почему я не родилась в нормальной семье, – взвыла студентка факультета магического права Шарлотта Локвуд, спрятавшись за собственной сумкой в столовой, когда ее мать лазила по полкам и кладовым, вышвыривала на пол яркие упаковки запрещенных вкусностей и отчитывала ректора, как мальчишку.

В Брауновском корпусе, куда комиссия обеспоенных мамаш еще не добралась, ситуация была радикально другой.

– Короче. – Кадет второго курса, больше похожий на потенциальную угрозу всего колледжа, склонился над деканом с гениальным предложением урегулирования паники. – Пока от токсинов в продуктах «Криспи Снит» сдохло на лекциях всего пятеро...

– Как пятеро?! – декан ахнул и вскочил на ноги.

– Сиди. – Тяжелая ладонь вжала его за плечо обратно в стул. – Предлагаю заменить ассортимент буфета аналогами от не-магов и попасть в историю как колледж, который среагировал быстрее всех. Короче, за рекомендательное письмо и тридцать процентов от наценки могу организовать фуру с начос...

– Пошел вон отсюда!

Так на второй день учебного года Матиаса едва не выгнали из колледжа, но он был слишком упрямым и злопамятным, чтоб сделать правильные выводы.

– ... страшно, очень страшно, вся столовая в этих ядах, и никто их не убирает, не реагирует, всем плевать. Все плохо, не верьте декану. Семерых госпитализировали, а восьмой умер прямо на толчке...

«Рупор» не успевал записывать и сопереживать одновременно, но правдоруба из Брауновского корпуса быстро увела пинками и поколачиванием свернутым в трубочку пергаментом миниатюрная и подпрыгивающая к кудрявой макушке профессор Вонг.

В штаб-квартире компании «Криспи Снитч» начались тем же днем обыски. Заикающийся от недоумения директор пытался спорить с митингующей у его детища толпой (Закройте пищевую помойку! Хватит травить наших волшебников!) и при этом обеспокоенно поглядывал за ворота, переживая, как к такой толпе у заброшенного почтового отделения относятся не-маги по соседству. И пока бедный король хрустиков и вкусняшек битый час доказывал, что его продукция совершенно безопасна и даже сам для наглядности проглотил половину вафельного батончика, мракоборцы развернули поле деятельности в поисках неопределенного токсина в продукции. Проще оказалось отыскать иголку в стогу сена в полном сена амбаре, и когда ни один из заговоренных амулетов не среагировал на потенциальную опасность, мистер Сойер принял это как личное оскорбление и решил действовать прямо. Отобрав по экземпляру всего, произведенного той же датой, что была на упаковке закусок из дома сенатора, мистер Сойер обложился безоарами и прочими сильными противоядиями и принялся дегустировать все, предварительно попросив мракоборцев проверять каждые полчаса, не скопытился ли он там в своей башне. Эксперимент быстро провалился, потому что Сойера в принципе редко какие яды брали, а потом решено было расширить группу испытуемых до еще пяти служащих штаб-квартиры мракоборцев. Единственным пострадавшим эксперимента с поеданием потенциально отравленных закусок стал мистер Роквелл, у которого от обилия по всему этажу острых химозных запахов из открытых упаковок начались мигрень, нервный срыв и сомнения в том, что он работает с адекватными людьми.

Все изменилось вечером второго сентября, когда мистер Роквелл получил срочное письмо «свыше» с хорошо завуалированным, но от того не менее жестким требованием немедленно отыскать в хрустящих закусках «Криспи Снитч» яд, закрыть дело смерти сенатора Хью Гринберга и никогда более к этой теме не возвращаться.

– Что мы будем с этим делать? – тихо произнесла Эл, вернув письмо, лишь подтвердившее их с Роквеллом догадки, далекие от официальной версии с отравленными закусками.

Мистер Роквелл, сверля взглядом печать на письме, лишь пожал плечами.

– Без меня – ничего.

Но свой человек в том самом ведомстве «свыше» вечером второго сентября был недоступен и никаких комментариев не давал. У него, как и у всего того самого ведомства, как у всего МАКУСА, сегодня был очень тяжелый день.

А вот у кого сегодня был просто прекрасный, лучший в году день, так это у одной очень хрупкой и, кажется, с трудом поднимающей бокал просекко с бортика своей большой ванны, женщины. Она лежала в приятной густой пене, откинувшись на нагретый горячей водой мрамор, неспешно потягивала свой напиток и читала вечерний выпуск «Золотого Рупора». Читала его с видом путешественника, который искал медь, а нашел золото, нефть и три вагона денег. Дело ядовитых закусок, погубивших сенатора, будто обрело собственный разум, эволюционируя с каждым часом до все большего хаоса.

Сильвия свернула газету, не справляясь с контролем улыбки на губах, и снова подняла бокал за тонкую ножку. Лучшие вечера своей жизни она всегда организовывала себе сама, и, черт возьми, всегда прекрасно с этим справлялась.

Сначала она купила себе новые туфли – для этого никогда не нужна была причина, но сегодня она их точно заслужила. Потом неспешно, разнашивая их, не суетилась с ужином, кроша листья салата на кусочки в глубокую тарелку. Затем, после ужина и мыслей о том, как она все-таки хороша в отражении зеркала напротив, отправилась в теплую ванную, где долго и с любовью к каждой клеточке своего истощенного тела натиралась жесткой кофейной гущей. И наконец, успокоив раскрасневшуюся кожу теплой водой и нежной пеной, углубилась в новости – и они были прекрасны.

Мягкое полотенце промокнуло пену. Босые ноги опустились на ворсистый коврик и зашлепали по холодному полу. Расслабленная, полусонная и абсолютно счастливая женщина, завязав пояс короткого атласного халата, подхватила пустой бокал и направилась на кухню, налить себе еще немного. Расстояние в двадцать шагов она преодолевала неспешно, лениво думая, не соблазниться ли этим вечером еще и на кусочек шоколадки, но вздрогнула всем телом, когда в дверь постучали. Сильвия обернулась и уставилась на входную дверь, затем перевела взгляд в сторону бесшумно тикающих на стене часов.

Не то чтоб она не ждала посетителей, просто не ожидала, что к ней придут так рано. Ставки были на завтрашнее утро – как раз прошел бы очень тревожный день, а за ним – еще более тревожная, полная страхов неопределенности ночь.

В дверь постучали настойчивей. Забарабанили и тут же задергали с той стороны дверную ручку. А значит, времени было немного.

Слетело с влажных волос и комом полетело в ванную мягкое полотенце. Спешно распахнулся ящик тумбы под зеркалом, чуть звякнув бутылочками и флаконами. Ладонь растерла маслянистый лосьон из бутылочки по шее и груди, отчего смуглая кожа, казалось, засияла в свете лампы. Дверь хлопала, скрипя замками – ее уже очень настойчиво пытались будто выдернуть с петель. Поглядывая в зеркало на то, как дрожит дверь, дребезжа цепочкой, Сильвия тихо щелкнула тонкой коробочкой с набором косметических теней и, мазнув пальцем по темно-фиолетовому кружочку, легонькими, едва касающимися движениями подчеркнула уже побледневший и почти незаметный синяк на скуле.

Дверь дернули очень сильно. И снова забарабанили – еще минуты две таких звуков, и кто-нибудь из прохожих вызовет полицию. Но Сильвия, проскользив по начищенному полу с бокалом и бутылкой, быстро спрятала элементы своего прекрасного вечера в холодильник и открывать пока не спешила.

– Уходи, – но крикнула надрывистым и дрогнувшим голосом. – Пожалуйста, уходи, мне страшно!

Рука резко распахнула кухонный шкафчик и, схватив со стопки белоснежных полотенец пистолет, щелкнула обоймой. Проверив наличие патронов, Сильвия захлопнула шкафчик и, не слушая мольбы и заверения за дверью, снова проскользнула к зеркалу. Тонкий палец, не глядя, ощупал один из флаконов и, легонько нажав на распылитель, поднес крохотную порцию парфюма к сначала к одному глазу и очертил под нижними ресницами линию, потом к другому и проделал то же самое. Вмиг покрасневшие глаза противно защипало.

Моргая так усиленно, будто силясь промокнуть все ресницы выступившими слезами, Сильвия запахнула халат и, шмыгая носом, поспешила к двери, которая уже хлопала так, будто одну из петель так желающий войти в квартиру, попросту сломал.

– Хочешь, чтоб не-маги вызывали полицию? – распахнув дверь, Сильвия отпрянула к стене. И выглянула на улицу. – Ты один?

В ее квартиру, аккуратную и холеную, едва не выбив дверь в таком непреодолимом желании войти, влетел высокий худой мужчина, который действительно был один. Видеть его одного, без окружения охраны, на улице, рядом с ничего не подозревающими людьми, было немыслимо – хоть Лейси и не был пристегнут за ногу к трубе в своей зельедельческой лаборатории под землей (пока что), его перемещения очень строго контролировались исключительно в целях заботы о богатейшем волшебнике современности. А потому, невесть как вырвавшись из-под надзора, Лейси выглядел так, будто вырвался из плена. За последние месяцы Сильвия была очень убедительна в том, что мир слишком опасен, а Лейси – слишком разыскиваем и талантлив, чтоб покидать пределы своей лаборатории в лабиринте Мохаве. И Лейси, казалось, так отвык от выхода в мир, что выглядел в нем совершенно осоловело. Его длинные снежно-белые волосы были растрепаны, поверх одежды – распахнутый халат из темно-зеленого шелка с искусной вышивкой. Руки дрожали, ноги едва держали, бледные губы были искусаны, а зрачки в выпученных глазах – огромные, как черные пуговицы. Его чудом не преследовали, хоть Лейси вздрагивал и оборачивался даже на закрытую дверь, но он явно не остался незамеченным, если прошел пешком хотя бы сто метров по Верхнему Вест-Сайду.

Кроме того, что знаменитый богатей был перепуган до смерти, он был еще и обдолбан, снова побив рекорд того, сколько розовых кристаллов мог скурить за раз. Его длинные пальцы вцепились и так сильно сжимали запястья Сильвии, что та едва сумела сдержать на лице обеспокоенное изумление, и не сменить его негодованием.

– Ты мне нужна, – прошептал Лейси.

– Правда? – Сильвия подняла взгляд. – С каких пор?

И, вырвав руки из мелко подрагивающих пальцев, отступила назад.

– Сенатор мертв, – выдохнул Лейси. – Знаешь?

– Все знают, – ответила Сильвия. – Отравился чипсами.

– Отравился моим «Феликсом».

Сильвия замерла, оскароносно изображая на лице изумление.

– Нет, – и прошептала. – Не может быть.

Лейси упал на диван и, согнувшись, запустил пальцы в свои длинные волосы. Так и принялся покачиваться. Сильвия, пока не рискуя приближаться, обхватила себя руками и, молча опустилась на подлокотник кресла.

– Они думают, я мог намешать что-то не то...

– А ты мог? – поинтересовалась Сильвия.

Конечно мог, все чаще талантливый зельевар варил свои яды и настои в состоянии, далеком от трезвости.

– Не знаю, я не знаю! – сокрушался Лейси, покачиваясь на диване. – Я столько раз это готовил... все готовил. Я не знаю.

Он повернул голову.

– У меня три дня, чтоб проверить все партии всего, что я варил за последний месяц, и найти токсин. – Тонкие губы дрогнули не то во всхлипе, не то в улыбке. – Или они убьют меня.

– Максвелл не может тебе помочь? – Сильвия вскинула брови.

Лейси нервно рассмеялся.

– Максвелл поставил мне это условие.

– А ты пробовал говорить с ним так, как со мной? – Сильвия плавно съехала с подлокотника в кресло и закинула ногу на ногу. – Обвинить его в том, что он лжец, запретить приближаться к лаборатории, оградить от документов и информации, дать по морде, обещать заживо скормить своей мантикоре? Ну же, Вэйланд, ты же умеешь отстаивать личные границы, что случилось?

Лейси поднял робкий взгляд. Красные от слез глаза Сильвии глядели на него в упор.

– Прости меня.

– Максвелл может за себя постоять. За ним весь Лэнгли. А я одна. Но я не заслуживаю этого. Ни одной пощечины я не заслужила, ни одного мерзкого слова и подозрения. А теперь, когда оказалось, что Максвелл – не твой лучший друг и кто еще кому начальник, ты приходишь плакаться ко мне. Я не знаю, что могу сделать...

– Пожалуйста, – Лейси сорвался с дивана и, упав перед креслом, опустил голову на дрогнувшие колени отодвинувшейся назад Сильвии. – Не оставляй меня. Они думают, что я испортил всю партию одной ошибкой. У «Феликса» сложный состав, одна ошибка и...

– Невозможно, – отрезала Сильвия, опустив руку на светлые волосы. – Ты великий мастер зелий, не верю, что ты мог ошибиться.

– Они меня убьют, – твердил Лейси шепотом в острые колени. – Любое зелье, которое попало на поток, может быть ядовитым, если еще кто-нибудь сдохнет, как сенатор...

– Соберись, Вэйланд.

Поглаживая его по волосам, Сильвия сверлила взглядом зеркало на стене.

– Я не верю, что ты ошибся, ты варишь в любом состоянии и помещении. Ты не мог запороть ни жидкую удачу, ни что угодно другое... Я видела, как ты создаешь зелья, ты гений.

Тонкие пальцы нырнули в волосы и глянцевые молочные ногти принялись ласково почесывать кожу головы.

– Подумай, – протянула Сильвия. – Кто может хотеть твоего провала? Кто хочет избавиться от тебя?

Лейси поднял голову. Его острый подбородок уткнулся ей колено.

– Ты думаешь, меня подставили? – Безумные глаза богача расширились еще больше, уже совсем походя на игрушечные, стеклянные. – Кто?

– Кто угодно, – прошептала Сильвия. – Кто имеет доступ к твоей лаборатории. Кто угодно мог отравить жидкую удачу и... только ли жидкую удачу.

Лейси беспокойно застучал зубами.

– Максвелл – твой человек, но еще он человек правительства. Как и все твои защитники. Вулворт-билдинг хочет твою голову за фокус с нунду, и красавица Эл, думаешь, заступится за тебя? – Сильвия бегло усмехнулась. – Кто угодно из твоей охраны может стучать мракоборцам, а смерть сенатора – все, это шанс схватить тебя за руку.

Ее собственная рука чувствовала дрожь согнувшейся колесом спины под зеленым шелком халата. Превосходство в лучшей его ипостаси.

– А твоя британская семейка, – прошептала Сильвия, и голос ее был неподдельно тревожным. – Подумай, могли ли они подкупить кого-нибудь из твоих охранников, лаборантов или... вышестоящих защитников?

– Могли, – выплюнул Лейси, хрипло дыша. – Каждый из них мог. Они очень влиятельны и богаты...

– Настолько, чтоб провернуть такое?

– Очень, черт возьми, очень богаты! Папаша занимает в министерстве важный пост... сидит в своем сраном поместье и ждет, когда скопытится дед, чтоб заиметь его состояние, – выплюнул Лейси.

– О, не переживай, его жена быстро все растратит, и они всей семейкой пойдут по миру, – успокоила Сильвия.

– Он не женат.

Большие глаза Сильвии вдруг расширились.

– Да ты что, – снова протянула она задумчиво.

Но ее колени поливали слезами, а потому это помешало дальнейшему развитию мысли.

– Я в клетке, – сокрушался Лейси.

И снова поднял взгляд.

– Меня подставили.

– Да, – закивала Сильвия. – Я уверена. И была права, а ты не верил. Только я забочусь о тебе, Вэйланд. Только я понимаю, какой ты великий мастер.

Она попыталась отодвинуться.

– Но я не знаю, как тебе помочь... что я могу? И ты, и я, и Максвелл знаем, что против Лэнгли я бессильна... конечно, можно проверить последние партии зелий и всех, кто имел к ним доступ...

– Пожалуйста. – Руки Лейси так обхватили ее ноги, что бедро сковало судорогой. – Придумай что-нибудь, спаси меня, а я... что хочешь, я сделаю все, что хочешь, скажи, чего ты хочешь...

Он захлебывался своими же словами и, встрепенувшись, во все глаза искал на лице Сильвии ценник.

– Но это очень сложно сделать, – заверила Сильвия, качая головой.

– Скажи, чего ты хочешь, – не отставал Лейси. – Я никогда больше тебя не обижу...

Он провел дрожащей рукой по ее впалой щеке.

– Никогда не буду в тебе сомневаться. Я могу все, честно. Чего ты хочешь?

– Я хочу замуж и детей. Неси кольцо, снимай штаны, а дальше я все сделаю сама.

Лейси чуть отпрянул. Всласть насладившись недоумением на его лице, Сильвия успокоила:

– Шучу.

– Это не смешно!

– Совать мою голову в клетку к мантикоре тоже было не смешно.

– Прости, прости! Ты меня вынудила...Я же сказал, прости! Прости, – запричитал Лейси. – Скажи нормально, я не в том состоянии, чтоб шутить...

Сильвия вздохнула. И, салфеткой промокнув пахнущие дорогими духами слезы в уголках глаз, тихо шмыгнула носом.

– Я не знаю...

И снова зажмурилась, сомкнув ресницы и выжимая из слезных желез еще порцию жидкости.

– Будто я все это делаю с какой-то низменной выгодой, – в искреннем презрении ко всему материальному, процедила Сильвия. – Я забочусь о тебе, потому что восхищаюсь. Ты гений. Но, раз уж ты спросил...

Она аккуратно прижала сложенную салфетку к шмыгнувшему драмой напоследок носу.

– Когда я нашла место для твоей лаборатории в пустыне Мохаве, этот бывший лабиринт, я знала, что он очень хорошо защищен. Но не знала, что там, оказывается, в недрах этого лабиринта, есть шахта. Она пострадала во время пожара в лабиринте, и ее завалило, там пожар до сих вспыхивает... мне сказали рабочие. Я хочу шахту, – тонкие пальцы робко крутили пуговицу на рубашке. – Просто немного расчистить там завалы, потушить пожар, парой подписей передать право на владение мне, чтоб нигде и никто не наткнулся лишний раз на твое имя... это твоя безопасность, прежде всего. И моя шахта, простая маленькая шахта. Хоть я совсем не разбираюсь в горнодобывающей промышленности ...

«Процесс надо ускорить, я уже заказала оборудование и нашла подрядчиков» – пронеслось в голове.

– ... это лучше, чем когда права на рудник предъявит МАКУСА и вышвырнет нас из лабиринта на скамью подсудимых.

Лейси кивал, радуясь, что все оказалось так просто. Он моргнул, мелькнув нарисованными на веках контурами глаз, и даже будто немного приободрился, хотя его все так же трясло и дергало. Богач был напуган, и он боялся своей стражи больше, чем верил матерой манипуляторше, не обремененной такими глупостями, как жалость, мораль и эмпатия.

Ей невозможно было не верить. Даже когда она изменила тон и жестче, куда жестче, сжала подбородок.

– А теперь слушай меня. Никому нельзя верить сейчас. Любой мог отравить твои зелья, любой может пытаться тебя подставить и убрать. Мы проверим все твои зелья, все последние партии. Но мне нужны списки всех, у кого есть доступ к твоей лаборатории...

Выразительные темные глаза расширились, гипнотизируя не хуже, распахнутого на груди халатика.

– ... и все твои рецептуры, – не моргая, произнесла Сильвия.

Лейси тяжело дышал, пытаясь успокоить наплыв паники.

– И опиума?

– Все рецептуры, – с нажимом повторила Сильвия. – Мы должны разобрать на состав и проверить все, что осталось на складе. У нас три дня, Вэйланд, или какой срок поставил Максвелл?

Лимит Сильвии на гостей, как не самого компанейского человека, был на ближайшие три года исчерпан еще тогда анонимный богач, перенервничав настолько, что не понял намека немедленно нести сюда все свои авторские рецептуры, заснул на диване.

– Он ворвался сюда, опять обдолбанный, опять махал руками, чуть не выбил мне глаз, угрожал перетравить все правительство, как тараканов. В моей квартире угрожал почему-то, не на Таймс–сквер, слава Богу, – тяжело бормотала Сильвия, потирая напряженную переносицу. – Просто забери его и закрой в лаборатории, я уже не выдерживаю эти выходки... я занимаюсь финансами, а не тем, чтоб это убожество не скучало.

Высокий мужчина в совершенно неприметной одежде без узоров и ярлыков, больше всего похожий на случайного соседа, фыркнул.

– Смешно? – Сильвия подняла взгляд. – Тебя он хотя бы боится...

Мужчина молча протянул ей носовой платок, и Сильвия, качая головой, сложила мягкую клетчатую тряпицу и прижала к припухшей скуле. А ночной визитер, которого можно описать только как неприметный и чуток небритый, взмахнул волшебной палочкой. Обмякшее и слабо подающее тело Лейси вспорхнуло с дивана и застыло в воздухе. Подхватив его слетевший шелковый халат, Сильвия перекинула его через безжизненное туловище.

– Прости за вторжение. – Мужчина скосил взгляд. – И за ковер.

Сильвия чуть не расплакалась, тоже повернув голову. Мягкий ковер у дивана был весь в задорных пятнах розоватой склизкой рвоты.

– Спасибо, Максвелл, – невесело, но с неподдельной благодарностью попрощалась Сильвия.

Мужчина, стиснув безвольно висевшего Лейси за шкирку, трансгрессировал. Сильвия же, как хорошее, очень хорошее звено в одной большой тайной схеме, предусмотрительно не забрасывала главного защитника богача вопросами, которые интересовали умы всех, кто следил за новостями. Она не спросила, как на самом деле умер сенатор Гринберг. Она занималась только финансами, а не задаванием лишних вопросов о том, что никоем образом ее не касалось.

Выигрывая на всех фронтах, куда не обернись, Сильвия с тоской глянула на испорченный ковер. И, достав из холодильника запотевший от холода бокал и початую бутылку недопитого просекко, решила выпить, одновременно и торжествуя, и обдумывая следующий шаг.

Милосердно подарив ковер первым же бездомным, которых сумела отыскать на улице, Сильвия вернулась к бокалу. Напиток в горло не лез, ощущения расслабленного навеселе, впрочем, выпитое тоже не принесло. Задумчиво слушая тишину, Сильвия крутила в руке мобильный телефон, гадая, хороша ли идея или стоит с ней повременить, чтоб поразмыслить еще раз и передумать.

Взгляд скользнул по вредноскопу, который медленно покручивался на комоде, и мог бы походить на диковинный сувенир, не издавай он противный звуки трения о лакированную поверхность и предупреждающий тихий гул. Зато круглый маятник, подвешенный на карниз, так лихо смахивал на элемент непрозрачных льняных штор светло-серого цвета. Маятник был спокоен и висел себе побрякушкой, но главное – не алел, будто накаляясь в печи. А значит, за помещением не следил недобрый глаз, по крайней мере, если верить артефактору, который на панике с культом сколотил приличное состояние.

Оставив короткое сообщение, Сильвия отложила телефон экраном вниз – чтоб не глазеть на него и не сходить с ума в ожидании ответа. Ответа на сообщение, которое только через полчаса оказалось прочитанным, не последовало. Но прочитавший его намеков не понимал, а потому понял все прямо. Так было уже за полночь, когда прямо в квартиру, минуя условности этикета, трансгрессировал самый главный мракоборец МАКУСА. И оглядел сидевшую в кресле Сильвию с бокалом так, будто над ним заранее издевались. Потому что тот, кто настаивает на важности немедленной встречи, будет как минимум выглядеть как тот, кто к этой встрече готов. Сильвия выглядела так, будто только вылезла из ванны, наскоро запахнула тоненький халат и, понимая, что не успевает навести красоту перед встречей визитера, налила себе просекко, чтоб блестел хотя бы взгляд.

Мистер Роквелл молча опустился на стул, проследив за мелькнувшим в его сторону взглядом больших темных глаз.

– Тяжелый день? – полюбопытствовала Сильвия.

– Всего лишь внезапная смерть сенатора на глазах у сотни студентов самого престижного магического университета, уличные беспорядки и порывы к государственному перевороту, – буднично ответил мистер Роквелл. – В газетах все более чем подробно.

И кивнул в сторону сложенного на столе выпуска «Золотого рупора».

– Выпьешь? – А Сильвия кивнула на бутылку.

– Спасибо, нет.

– Еще на работе? Кровать холодная, ночь долгая, напихивать некому и ты решил работать допоздна, чтоб никто в пустом здании не видел твои слезы?

– Боюсь, что от выпитого ты похорошеешь, и я не сдержусь. Хотя вру, сдержусь. – Мистер Роквелл критически оглядел сидевшую в кресле женщину. – Я столько не выпью.

Сильвия стиснула зубы в презрении, чтоб держать лицо до конца, а не плюнуть хаму в его полупрозрачный глаз.

– Конечно сдержишься, – процедила она. – Ты же пидор. Ну да довольно об очевидном. Пишут, что ты из охотников на культ переквалифицировался в охотники на канцерогенные крекеры, – усмехнулась Сильвия.

– А что поделать. Давай сразу к делу, и я возвращаюсь к своим отравленным крекерам и позорюсь дальше, а ты не чувствуешь себя некомфортно в своей же квартире.

Сильвия сжала губы. Да, было действительно некомфортно. У Роквелла был нехороший взгляд, очень пронзительный. Почти можно было поверить, что самый главный мракоборец умел читать мысли – его немигающий взгляд глядел перед собой, но при этом постоянно косясь чуть влево, чуть вправо, будто читал невидимые строчки, зависшие в воздухе перед лицом Сильвии.

Лучше бы Поттер молчал о шутке, что Роквелл читает мысли. Тогда бы хозяйкой диалога все еще оставалась Сильвия, без нужды думать о том, чтоб ни о чем не думать.

Ее рука нырнула в сумочку, достала обычный конверт и протянула мистеру Роквеллу. Тот, нахмурившись, взял его и перевернул.

– И это...

– Единственная оставшаяся копия заключения посмертного патологоанатомического исследования сенатора Гринберга. Ни черта он не крекерами отравился, не чипсами и не хлопьями. В этом конверте полное опровержение вашей официальной версии. Чипсовый магнат МАКУСА и его фабрика не виноваты, и хотя акции «Криспи Снитч» очень упали в цене и я в минуте от того, чтоб скупить их за бесценок, это совсем не главная цель моей маленькой задумки.

Пальцы Сильвии резко выдернули конверт из руки мистера Роквелла, опустили его на стол и сверху прижали ножкой изящного бокала.

– Иен завербовал тебя до или после того, как Лэнгли едва не потерял контроль над Лейси и его выходками с «Оранг Медан» и нунду в посылке?

– Я отдам тебе этот конверт, – ответила Сильвия, пропустив вопрос мимо ушей. – Но не за просто так.

Мистер Роквелл вскинул брови.

– Он бесполезен, – и кивнул в сторону конверта.

– Пока бесполезен. Но у тебя уже есть какие-то крохи, и их хоть недостаточно для обличения всей схемы, но уже немало. Инцидент с нунду в посылке, множество историй бедной Элизабет, которая не отличает флирт от покушения. Скоро на сенсацию примчится Роза Грейнджер-Уизли, а потом Максвелл может снова не справиться, и все козыри против Лейси и годов политического беспредела окажутся у меня. А значит и у тебя, если мы договоримся. Тут-то и пригодится конвертик с информацией о том, что сенатор не чипсами отравился. – Сильвия самодовольно улыбнулась и повторила. – Если мы договоримся.

Мистер Роквелл задумчиво кивнул.

– Как умер сенатор? – и спросил. – Не под протокол.

– Яд в «Феликс Фелицисе», – призналась Сильвия, цокнув языком.

– Какой?

– Любой. У жидкой удачи сверхсложный состав, любое отклонение от рецепта может быть смертоносным само по себе. Вопрос времени, когда бы Лейси ошибся. Он скуривает половину опиума, который сам же делает. Вторую половину, к слову, скуривает Эл Арден.

Взгляд Сильвии насмешливо блеснул.

– Я могу рассказать еще много интересного. Если мы договоримся. Если договоримся сейчас, но решим друг друга обмануть, конверт пропадет из твоего сейфа, даже не сомневайся. А я закину наверх удочку о том, что Роквелл больше мешает, чем помогает.

– И чего же ты хочешь в обмен на конверт и наше сугубо взаимовыгодное сотрудничество?

– Первое...

– Погнал список. Ну-ну, я слушаю, – хмыкнул мистер Роквелл.

Сильвия не сводила взгляда.

– С Селесты будут сняты все возможные обвинения по делу культа. Как только история с культом заканчивается, МАКУСА забывает о ее существовании и отпускает на все четыре стороны. И делает совершенно противоположное с человеком, от которого она родила. Его дело никогда не попадет в архив нераскрытым. Это первое.

– А второе?

– Если, нет, когда обстановка с культом будет накалена до предела, я узнаю об этом первая, до прессы и до того, как начнется всеобщая паника на границах, – произнесла Сильвия. – Я узнаю об этом первая и беспрепятственно вывожу из страны вот этих троих, бумажку с именами которых ты найдешь все в том же конверте. Который заберешь с собой. Если мы договоримся.

Она подняла бокал, от ножки которого на конверте остался примятый круг. Мистер Роквелл молча кивнув, протянул руку за конвертом.

– Удивительно, Рената, – произнес мистер Роквелл действительно не без удивления. – Ты так хочешь, чтоб мы договорились, но твои условия обходят твои личные интересы. Что за обострение альтруизма?

– И третье...

– Ах, вот оно что, ты не закончила.

Сильвия отпила из бокала.

– Уничтожь культ, – и коротко обозначила свое последние условие.

Конверт скрылся во внутреннем кармане пиджака. Сильвия довольно усмехнулась.

– Что ж, если мы договорились, не смею тебя задерживать. Мистер Роквелл поднялся на ноги.

И, одернув рукава пиджака, направился прочь, но, обходя кресло, вдруг низко наклонился и шепнул дрогнувшей Сильвии в ухо:

– А может быть так, что это не укурок случайно напутал состав «Феликса»?

Сильвия не шелохнулась.

– А кто-то хитрый, подкрался незаметно, как кобра, и сделал это специально, зная что жидкая удача обязательно попадет в руки кого-то из правительственной верхушки. И начнется хаос.

Рука осторожно развернула голову Сильвии за подбородок. Прозрачно-серые глаза впились в непроницаемое лицо тяжелым давящим взглядом и снова будто проводили раз за разом незримую линию слева направо.

– Не отвечай, – тихо ответил мистер Роквелл, моргнув и выпрямившись. – Это просто домыслы. Главное, чтоб о них не додумались в Лэнгли, если вдруг ты решишь меня обмануть или о чем-нибудь умолчать.

Он трансгрессировал, также не покидая пределов квартиры. Потирая холодные руки, Сильвия оставалась непроницаемо спокойной. Послушав тишину, в которой тихо-тихо гудел неугомонный вредноскоп, она, наконец, погасила свет и позволила этому дню закончится. Пусть и не на той ноте, на которой самоуверенно ожидала.

– Дружок Поттера, чего ты ожидала, – и протянула смиренно, убаюкивая себя гадостями перед сном. – Что с него взять, кроме хламидий и честного слова...

***

Знаете, бывают в жизни такие феномены, когда, казалось бы, все плохое, худшее и страшное уже случилось, но судьба все равно изъебнется, и покажет задницу? Не знаю, был ли у Института Дурмстранг девиз кроме «Зато у нас есть картошка», но вот это, про судьбу и задницу, это прям он.

Дурмстранг – это вам не Хогвартс. Я представлял себе типичного профессора Хогвартса, прибывшего отработать еще один учебный год. Как он сошел с поезда и пешком, неспешно, шагал со станции Хогсмид навстречу виднеющимся башенкам величественного замка. Как вдыхал свежий запах леса, подставлял лицо ласковому ветру, любовно оглядывал каждый мшистый камень, каждую тропку и дерево. И вспоминал на ходу как давным-давно, но так, по памяти, совсем еще недавно сам шагал по этой тропке мимо запряженных фестралами карет, спешил на грандиозный ужин в Большом зале, мимо озера, хижины доброго полувеликана, вперед туда, где был когда-то настоящий дом, сказка, детство...

В Дурмстранге было не так. В Дурмстранг возвращались не с теплыми воспоминаниями, а с ощущением гладиатора, который разрывал на груди доспехи и орал: «ДАВА-А-А-АЙ! Иди и убей меня, посмотрим, что у тебя на этот раз!!!»

Я вернулся в Дурмстранг, мягко говоря, настороженным. Справедливости ради стоит сказать, что на первый взгляд все было довольно неплохо. Было промозгло и дождливо, но лес не горел, с горных вершин не съезжал оползень, а мрачная цитадель не развалилась за лето, что уже немало. Да и внутри все было совсем не так плохо, как рисовала фантазия, и даже когда пол четвертого этажа обвалился и образовал в центре общежитий учеников пропасть, это все равно было неплохо. Ну то есть, плохо, но поправимо. Все было поправимо с тех пор, как замок чуть не растоптал разъяренный лесной бог.

Но беда подкралась оттуда, откуда было настолько очевидно, что аж неожиданно.

– Пожалуйста, – мрачно буркнул директор Харфанг, развернув на столе журнал. – Полюбуйтесь.

– Огонь, – обрадовался я. – У нас есть деньги на подписку «Магического вестника».

Коллеги из учительской глянули на меня так, будто первый месяц мы работали вместе, и мой оптимизм был чем-то из ряда вон на этой земле.

Тем не менее, протиснувшись к травнице Сусане, я заглянул в журнал. А в журнале была длинная статья некоего Людовика Глицериуса (до сих пор в душе не знаю кто он и с каких пор был авторитетным мнением) с обновленным рейтингом школ магии.

И это было настолько тупо, что аж смешно. Во всемирном рейтинге школ магии Институт Дурмстранг занимал предпоследнее тринадцатое место. На последнем же месте была новозеландская Нга Мерекара (или как-то так). И знаете что? Она сгорела прошлой зимой, и не работала уже полгода, поэтому она была на последнем месте!

Институт Дурмстранг – старейший, страшнейший, беднейший и объективно худший.

Это такое дно, что ниже уже некуда. Нет, мы знали, что дела Дурмстранга плохи, даже на адреналине ожидания катастрофы шутили об этом, но чтоб все было настолько плохо... официально и признано.

– Ну подождите, – я тут же вклинил экспертное мнение, пока Хафранг не прыгнул в окно. – Кто вообще читает этот журнал?

– Все.

– А.

Я оглядел коллег. Не сказать, что кто-то был удивлен тому, что прочитал. Библиотекарь Серджу, лауреат конкурса «Истерика года», и вовсе выглядел так смиренно и уверенно, словно к приговору в этом рейтинге он был готов еще с первого курса обучения. Учитель практической магии молча наполнил кубок и сделал чудовищно большой глоток. Травница, потирая бряцающие браслетами и кольцами руки, глядела по сторонам. Строгая и гордая госпожа Сигрид потирала горбатую переносицу с таким видом, будто в это страшное позорное место надуло ветром и случайно. Ингар, мой бывший, который делал вид, что намеков не понимал и ничего не было, хотя мысленно у нас все было и не раз, в принципе, на все одинаково реагировал – отсутствием реакции.

– Саво, скажи что-нибудь, – я повернул голову.

Но конюх от комментария отмазался, опрокинув в себя стакан горячего вина. Мне бы и самому надо было что-то сказать, мол, не беда, а кому сейчас легко, а к следующему году вообще перегоним Ильверморни, которая была на третьем месте рейтинга какого-то диванного эксперта, который дальше гаражей собственного двора мира не видел, но я сказал задумчиво только:

– Пу-пу-пу...

Иногда, в определенном возрасте, это становится лучшим аргументом.

– Ой, а Шармбатон прям на первом месте, да конечно!

– Я вообще не понимаю, как этот рейтинг составляли, – произнесла травница. – Что есть у Шармбатона, чего нет у нас.

– Отопление.

– Зарплата.

– Перспективы.

– Надежда.

– Коллеги, вы не помогаете, – прикрикнул Харфанг. И брезгливо скривился в сторону журнала. – Шармбатон... гиблое место, пристанище воров. Там украли золотую русалку с носа «Октавиуса», я уверен, что это были шармбатонцы, а великанша их покрывала. Хотя меня смущает, что на том турнире был и Поттер...

Я скосил взгляд.

– Да не воровал я вашу русалку, вы меня еще после собеседования пытать грозились!

– Н-да? – недоверчиво блеснул лихим взглядом Харфанг. – А за что ты тогда угодил в лабиринт Мохаве?

– За убийство.

– Ну слава Богу, не за воровство... а то нам еще историка-вора для полного счастья не хватало. Так, коллеги, давайте думать, что с нашей школой не так.

– Да все с ней так, надо не думать, а подъехать к этому Людовику и пояснить ему за рейтинги и журнал в жопу запихать, чтоб сидел и каждую букву своей писанины прочувствовал. О, Ингар стоит, кивает, согласен со мной. Запрягай сани, Ингар, я отменяю рейтинг и объявляю крестовой поход.

– Поттер, выйди отсюда.

Я цокнул языком и скрестил руки на груди.

– Ну и пожалуйста, – и буркнул раздраженно. – Мотайте коллективную соплю на кулак, я этой школе не адвокат... я больше ничего придумывать не буду, горб уже не разгибается эти проблемы на себе тянуть. Все через себя пропускаю, пропускаю, как мясорубка, но я не железный, я не выдерживаю...

Харфанг замахнулся на меня посохом и я, лицом поймав желтоватую вспышку, подавился внезапным приступом кашля. И пока я кашлял, давясь щекоткой в раздраженном горле, то продолжал думать, что можно сделать.

А ничего тут не сделаешь. Дурмстранг загибался, и это началось не внезапно, иначе меня сюда бы в принципе не взяли работать. На дно школу тянули чужие долги, зловещая репутация и капище в лесу. Те родители, которые могли позволить своим детям лучшее образование уже сделали это. Единственным плюсом Дурмстранга, о котором в статье этот Людовик не упомянул, было то, что обучение было бесплатным. Ни семестровых плат, ни регулярных попечительских взносов – да, подобным мог похвастаться и Хогвартс, но собрать ребенка в Хогвартс, со всеми учебниками и рекомендованной литературой было очень недешево. Да, книги в Дурмстранге были старше преподавателей, да они были клееными-переклеенными, да библиотекарь за лишнюю пометку на страницах сглазит и проклянет, но все книги были бесплатными. Бесплатные книги, бесплатные и по-своему бесценные знания. Директор Харфанг был старой закалки: очень строгий, требовательный и безапелляционный. Ты или знаешь его предмет, любой предмет, этот старый черт знал в совершенстве все: от своей ритуальной магии и до трансфигурации, которую преподавал сейчас; или идешь и учишь, иначе, в лучшем случае, не зачтет, в худшем же – сглазит. Того же, той же строгости он требовал и от остальных преподавателей. Здесь научат даже необучаемого, если тот хочет и делает. Но здесь нет «десять очков Гриффиндору за порядок на парте», а потому здесь действительно непросто. Дисциплина и знания – то, чего Дурмстранг требует от своих учеников, а потому неудивительно, что манеру преподавания в этой школе некий умник Людовик назвал в своей статье деспотичной и морально уничтожающей личность учащегося.

Сокрушительная деградация. В начале двадцатого века Институт Дурмстранг был крупнейшей и величайшей школой магии в мире. Попасть туда было привилегией, вылететь оттуда – наибольшим позором для волшебника. Меньше, чем через сто лет Дурмстранг стал посмешищем. Помяните мое слово, когда умники международной конфедерации решат организовать Турнир Четырех Волшебников, Дурмстранг пригласят только ради того, чтоб было с чего потешаться.

И без того было понятна, но эта статья с рейтингом оборвала какие-то ниточки, за которые держался энтузиазм тех, кто не бросал это место.

– Жди проверок прежде зарплаты, – буркнул Ласло. – Ясно все.

– Я вообще считаю, что надо созывать съезд конфедерации и высказать свое недовольство, – снова вклинился я, откашлявшись.

На меня снова все обернулись.

– А что? Надо поставить Людовика на место, засудить за клевету. Это он в статье такой умный, а перед полным залом членов делегаций со всего мира, пусть поумничает, рейтинги поставляет вслух. Ну правильно я говорю? Конечно правильно. Надо созывать съезд конфедерации, полным составом, это важно. Не прям щас, конечно, ну завтра можно. Я могу там выступить, директор, оставайтесь спокойно в Дурмстранге, я вас не подведу.

И, что-то как-то поддержки инициативы не наблюдая, ткнул Сусану в бок.

– Да, можно, – закивала травница. – Надо, да.

Я указал на нее ладонью и закивал в ответ.

– Вот. Все, давайте, пишите в Копенгаген, а я пошел собираться...

– Поттер, тебе в том Копенгагене медом намазано или еще чем? – протянула пренебрежительно госпожа Сигрид.

Я сжал губы и скрестил руки на груди.

– Правильно рейтинг говорит, что за школа... ни зарплаты, ни счастья в личной жизни, я здесь как на галерах...

Короче говоря, я фонтанировал идеями, никто меня не поддерживал, все уже смирились с нашим дерьмом по уши и начали в нем задорно похлюпывать. И только я, стройный эдельвейс в этом унылом болоте, не сдавался до последнего.

– Давайте начнем с мелочей, которые на самом деле не такие уж и мелочи, – проговорила госпожа Сигрид за торжественным ужином первого сентября. – Давайте не употреблять алкоголь на территории школы.

– Поддерживаю, – важно кивнул библиотекарь.

– А настойку, что в теплицах все лето бродила, я в море вылью? Чтоб акула пузом кверху всплыла? – прищурилась травница.

– Нахер сюда вообще тогда ездить, – буркнул Ласло.

– Так-то Сигрид права, – произнес Харфанг, ковыряя разваренное мясо вилкой. – Но а как здесь, с другой-то стороны, без стопочки на ночь для здоровья, когда с октября заморозки?

Оппозиция была более чем убедительна, а потому нововведение преподавательницы артефакторики было отклонено сразу.

– Давайте вот лучше, – я опустил на заставленный тарелками стол проклятый журнал, который перечитал вдоль и поперек. – К вопросу социальных гарантий и условий труда.

Надеюсь, наши горячие споры не были слышны близко сидящим к учительскому столу студентам сквозь гул и гомон в обеднем зале.

– А что не так с социальными гарантиями? – нахмурился Харфанг.

– Премию за июнь нам выдали капустой. Че делать с мешком капусты?

– Я наквасила, – сообщила травница.

– Скажите спасибо, что мы можем себе позволить помнить слово «премия», – прорычал недовольный директор Харфанг. – Ишь ты, разинули рты, нормальная премия. В прошлый год и такого не было.

Торжественный ужин проходил совсем не в торжественном настроении. Официально подтвержденный миром факт о том, что Дурмстранг спустился на глубокое дно – худшая мотивация стряхивать с себя ленивую негу летних каникул и приступать к монотонной и неблагодарной работе учителя истории магии. Лето меня совсем разнежило, еще сильней, чем прошлогоднее. Совсем не хотелось включаться в безрадостные будни. Я был безмерно благодарен этому месту и очень в него верил, но от той усталости, накатившей еще до того, как начались уроки, уверенность в том, что меня сюда подкинули ошибочно, лишь крепчала.

Когда я начинал всерьез анализировать и задумываться о том, что преподавал историю магии, то чувствовал, как в голове что-то не сходилось от этого абсурда. С другой стороны, где бы я был сейчас, не купи у Рады Илич за грязную тряпку и угрозу место в учительской загнивающей под весом тысячи проклятий школы? От нечего делать ночью в холодной необжитой комнате, я настолько глубоко нырнул в себя, что все происходящее казалось глупостью, которая происходит с кем-то, но не со мной.

Кутаясь в холодное одеяло, я слушал завывание ветра за окном. На остров снова обрушилась непогода, и дребезжание старого карниза, который я однажды самолично оторву, мешало даже предпринять попытку уснуть. Сквозь это противное грюканье и вой ветра я, кажется, слышал, как шумело море. Ворочаясь то так, то эдак, я думал, вспоминал, гадал – что еще делают люди перед важным завтрашним днем вместо того, чтоб хорошенько выспаться.

Впервые за долгие годы я вспомнил Хогвартс. Не вскользь, не шуткой, а единым целостным воспоминанием, которое наверняка было способно призвать сильный Патронус. Мои школьные годы были сплошным стрессом, с первого же отправления с платформы девять и три четверти. Я был похож на отца и не слышал об этом разве что только от кошки старого завхоза, был слабее своего старшего брата, нудной тенью чокнутого друга, невольным участником таких еще невинных по сравнению со взрослой жизнью передряг, а напоследок – раздраженно закатывающим глаза третьим лишним, которому не было места в узком проходе, куда протискивалась державшаяся за руки парочка. Ужасная судьба, по правде говоря, быть мною в шестнадцать лет, но я вспомнил все это так тепло. И так тоскливо. Больше, чем уверенности в детстве, храбрости в юности, и потерянного времени в молодости, мне не хватало Скорпиуса Малфоя. Не Хогвартс с каминами и шелестящими страницами книг был моим счастливым воспоминанием, а то, какими мы с другом были в нем беспечными и дурными.

Я бы дорого заплатил за то, чтоб получить от Скорпиуса хоть одно письмо. И еще больше, чтоб его лицо хотя бы на время выглядело так, как должно было. То, во что вырос нестареющий Скорпиус, кажется, вообще забыло, как люди улыбаются.

Лучше, чем искать на своем теле новые родинки и думать о том, что умираю, я умел только искать причину для грусти, самокопания и тонизирующего плача в подушку. Наутро это немыслимым чудом обычно проходило и я, «радостный» от подъема на рассвете в дождливый понедельник, направился в обедний зал. Где понял причину ночной апатии, когда долго выискивал кого-то среди сонных замерзших учеников.

Ну конечно. Матиаса не было. Обычно первая ночь в Дурмстранге начиналась с экстренного нашего совещания на крыше, где я умолял сына не дурить или хотя бы не убиться в первом семестре. И вот алгоритм был нарушен.

Вот как мужчине оставаться несокрушимым и полным сил, когда его маленький кабанчик прозябает далеко-далеко по ту сторону океана, совсем один и наверняка голодный?

Но суть существования в Дурмстранге была не в том, чтоб пересказывать учебники детям, которые на самом деле жаждут не уроков истории магии, а уроков жизни от умудренного опытом педагога. А в том, что это сомнительное и совершенно не мое дело в секунду отвлекало меня сразу от всех тревожащих горестей. Потому что это ночью мне было одиноко и грустно, а от того задумчиво и тягостно. Днем же началось! Там шумят, там орут, там кто-то кого сглазил, там викинги опять бьют цыган, там потолок обвалился и трещины по стенам с палец толщиною прошли, а там Сусана, подружка моя, а у меня столько новостей, что надо, без вариантов, последний урок отменять, а то ни рассказать, ни погадать не успеем. А когда директор Харфанг вывалил на пол в учительской горы, просто горища бумаг, которые учителям необходимо было заполнить и в срочном порядке выслать на проверку в министерство, вся моя грусть просто встала и вышла. Потому что я не знал, сколько должно быть в сутках часов, чтоб всю эту бумажную волокиту изучить, заполнить, распихать по конвертам и выслать в министерство к выходным!

– Как можно заполнить учебный план, если я еще не вспомнил, что здесь вообще преподаю? – пожаловался я, видимо, слишком громко, потому что Харфанг одарил меня тяжелым уничтожающим взглядом.

– Нечего жаловаться,– бросил Харфанг, подперев стопкой старых учебников сломанное окно. – А то мигом напомнят нам за тринадцатое место в рейтинге и пришлют очередного Волсторма, улучшать ситуацию.

И оглядел преподавателей.

– Давайте, давйте, и чтоб в «оптимизации учебного процесса» от каждого по два варианта улучшений было. От Поттера – шесть, потому что он языкатый и никак не заткнется.

– Да хоть десять, – ввернул я. – Кстати, я пока шестому курсу рассказывал на уроке о важности своевременной подготовки к экзаменам, чтоб получить хороший аттестат, и не отдаваться в будущем в подворотнях за пачку макарон, меня озарила гениальная мысль, как поднять реноме Дурмстранга в глазах международной общественности.

– Поттер, если ты однажды сюда просто не вернешься, мы автоматически поднимемся в рейтинге хотя бы на шестое место.

– Короче, – отбросив толстенную папку, провозгласил я. – Давайте устроим вечер встречи выпускников. Соберем самых выдающихся выпускников Дурмстранга за последние пятьдесят лет, пригласим прессу и напомним, что не одним Грин-де-Вальдами и наркоманами школа богата. Ну как?

Отличная же идея.

– Действительно неплохо, – протянула Сигрида.

Ну раз уж и ей угодил, значит, единогласно.

– Конечно неплохо, – закивал я. – Уже можно начать оповещать, чтоб заранее. У нас же есть какая-нибудь доска почета и выдающиеся выпускники, да? Да? А че это вы молчите?

Харфанг задумчиво дымил трубкой. Что-то мне эта тишина не нравилась.

– Что, вообще никого?

– Да ну как, никого! Просто... сходу вспомнить сложно, – уклончиво ответил Харфанг. – Выдающиеся выпускники... что полегче бы спросил.

– О, а этот, – вдруг вспомнил Ласло. – Какого года выпуск не помню, но этот мальчишка... который свойства водорослей каких-то открыл. Даже премию получил, да.

Я торжественно замахал руками.

– Все, ищите адрес, пишем письмо.

– Вон тот мальчишка? А-а-а, – протянул Харфанг. – Так он заикается.

– Ну и что, логопедический дефект не делает его...

– После Дурмстранга заикается.

– А, – я помрачнел. – Ладно, а еще?

Я снова оглядел коллег.

– Ну хотя бы давайте тех пригласим, кто не спился до сорока лет.

– Поттер, ты и так сужаешь круг приглашенных, уймись!

С таким подходом уже и я верил под конец дня, что Дурмстранг целиком и полностью заслуживает своего тринадцатого в рейтинге лучших школ магии место.

К концу близилась первая неделя еще одного учебного года, и я уже не выдерживал, если честно, совсем разнежившись за лето. Во-первых, осень в этом году выдалась ранней и очень противной. Первая неделя сентября не походила на середину декабря, как это было прежде на острове, но осень, будто решив отыграться за то, что ее так долго угнетала сестрица-зима, была лютой. Это было темно-серое, промозглое и холодное предзнаменование, обволакивающее остров и завывающее ветром в каждом его уголке. Дожди не заканчивались, рано опавшую листву вместе с размокшей землей размыло в самое настоящее болото, окружившее цитадель. Чтоб добраться до квиддичного стадиона требовалась закалка и крепкий внутренний стержень, и мне было жаль этих ребят, что на рассвете выдвигались тренироваться. К завтраку они возвращались продрогшими, мокрыми и такими грязными, будто пробирались сквозь грязь к замку вплавь.

В классных комнатах, казалось, было еще холоднее, чем снаружи. Дурмстрангская симфония в виде шмыганья носов, хриплого кашля, растирания озябших рук под теплыми мантиями и выдохи, в которых интернационально звучало одинаковое «у-у-ух бля», звучала в каждом классе. Записывать лекции возможно было лишь натянув рукава по самые ногти, но это не спасало от сквозняков и ледяных каменных стен, которые остужали нагретые каминами помещения в считанные минуты. Я ходил по замку, завернутый в куртку, с насморком и горячим лбом, в одной руке сжимая сигарету, в другой – кружку со сладким растворимым кофе, и только так выживал. К концу недели на меня, кроме министерских бумажек, свалилась еще и целая лавина каникулярных заданий.

Так я, простуженный и усталый, глушил омерзительный кофе и проверял эссе, стопка за стопкой, всю ночь на пятницу, чтоб хоть как-то облегчить себе жизнь назавтра и на выходные. Кутаясь в одеяло у камина в крохотной комнатке в восточной башне, я перекладывал листы пергамента, обмакивал перо в чернильницу и как мог пытался разбирать пятьдесят оттенков корявых детских почерков. В приглушенном свете свечей и камина бликовали чернила, бесчисленные пергаменты рябили перед глазами нечитабельными каракулями. Губы уже опухли шептать заклинание, моментально переводившее написанное на понятный мне язык, меня клонило в сон, и совершенно потеряв счет времени, я слушал тиканье часов и треск поленьев в камине, раз за разом перекладывая многочисленные эссе. Я даже не вчитывался, настолько паршиво и устало себя чувствовал, лепя под писаниной «Выше Ожидаемого». Это было похоже на испытание монотонностью и усидчивостью, которое я с треском провалил, потому что в кресле у камина меня несколько раз одолевала дремота. И я уже сдался, даже не пытаясь искать в себе признаки жизни, чтоб встрепенуться и дочитать эссе третьекурсницы на тему зарождения каких-то там торговых путей, когда вдруг земля сделала толчок.

Бух! Это восточная башня подпрыгнула в размокшей от бесконечного ливня земле, как выдернутая свечка из кремовой верхушки именинного торта. Это был грохот, с которым постройка будто отрывалась от своего фундамента, дребезжание стекол, лязг металла и тяжелый густой рокот, с которым ныла испещренная трещинами земля, не удерживая то, что рвалось наружу.

Я узнал это. И, резко проснувшись без следа усталости, вскочил в кресле, сжал подлокотники и задышал надрывисто, задыхаясь. Взгляд впился в старый медный чайник, который покачивался в камине, грея воду. Слушая тоненький лязг покачивавшегося чайника, треск поленьев и шум дождя за окном, я дрогнул, услыхав рядом тихий скрип пера.

– Ты слышал? – Я повернул голову.

Вернее спросить «чувствовал». Но сидевший в соседнем кресле Ласло, обложенный со всех сторон министерскими бумажками, недоуменно нахмурился. Он сидел ровно в той же позе, развалившись в кресле, что и час назад: укутанный в свою теплую жилетку, красный от жара камина и выпитого за ужином, не смертельно усталый, но порядком задолбавшийся, раз за разом кипятивший воду для горячего чая. Ничего в Ласло не говорило о том, что его замученную пятничную рутину прервало что-то громкое, пугающее.

Я поднялся с кресла, уронив под ноги стопку рассыпавшихся пергаментов. Ноги от долгого сидения затекли и не слушались. Пока собирал работы учеников со старого стоптанного ковра, то заметил, что подземного толчка не почувствовал не только наш вечно пьяный учитель практической магии. Ни книги не высыпались с полок, ни отогревающаяся в тепле рассада травницы не попадала, ни даже детекторы темных сил не слетели с подоконника. Более того, они были неподвижны, как идиотские бесполезные сувениры.

– Спокойной ночи, – бросил я. Лучшим решением было отложить чертовы эссе, залпом допить остывший чай и отправиться спать.

Восточная башня была высокой, но тесной, как маяк. Так, путь до комнаты занял от силы минуту, и этой минуты хватило, чтоб убедиться – секундного землетрясения не было. Как не было последующих беспорядков и паники. Даже незамысловатые картины в старых рамах не покосились на стенах. Дверь в комнату Сигрид была приоткрыта и я, делая вид, что прохожу мимо, бегло заглянул. В своей довольно уютной комнате темная ведьма сидела на кровати в плетеном узлами пледе, что-то читала, а на на ухо ей что-то тихое и джазовое играло из патефона. Сигрид была бы первой, кто засек средь своих многочисленных защитных артефактов хотя бы один, сигнализирующий об опасности. И Сигрид была совершенно спокойна.

Закрыв дверь, я бросил куртку на стул. Затем быстро умылся, коротко сжав мокрые руки на горячей шее, и по привычке глянул в пустое зеркало над умывальником. Прислушиваясь к тишине сквозь шум дождя, я убедился в том, что остров был спокоен. Голова коснулась холодной подушки, и я, крепко зажмурившись, недолго уговаривал себя уснуть.

Мне снилась повариха – тесть бы за меня порадовался, в кой-то веки нормальный сон. Тем не менее старая горбатая Магда – вообще не то, что снится к счастью и деньгам. Бабка была точь в точь как в жизни, сон не украсил ее, потеряв некоторые детали пугающего образа. Сгорбленная, укутанная в старье, будто половиком сверху укрытая, морщинистая и косолапая, она куда-то спускалась по узкой винтовой лестнице в помещении с маленькими бойницами. Я поспешил следом, то и дело оглядываясь. Откуда-то из стен звучал приглушенный смех, а откуда-то совсем-близко – крики. Но я следовал за тихим «тюк-тюк-тюк», с которым по каменным ступенькам цокала клюка поварихи.

Вокруг было очень темно, единственный факел светил где-то совсем внизу. Магда мелко, но спешно, как могла, ступала, я ступал следом, но без страха споткнуться в темноте на ступеньках. Я будто не чувствовал лестницу под ногами, просто спускаясь вслепую и спокойно. А когда спустился, то узнал это низкое помещение без окон, но с лужами на полу. Запахов не было, но здесь должно было вонять, и я точно знал, куда мы идем – на кухню. В этом подземелье, больше похожем на вход в канализацию, в Дурмстранге была кухня.

Дверь скрипнула и отворилась. Да, точно кухня, но еще более замызганная, чем в жизни. Магда, заглянув внутрь, огляделась и заперла дверь, едва не зашибив ею меня, успевшего прошмыгнуть следом. И, заковыляв к кладовой, постучала клюкой в дверь. Дверь тихо отворилась, и я увидел в темной тесной комнатке глядевшую на повариху фигура

– Убирайся отсюда, – буркнула Магда и, развернувшись, вытянула подрагивающую руку вперед. – Все убирайтесь, ничего здесь не будет.

Тяжелый дубовый стол вспорхнул и завис под потолком, едва не сбив с высоких полок глиняные горшки. А каменный пол на его месте провалился плитами вниз, открыв глубокий и непроглядно-темный тоннель.

– Хватай что из еды есть и убирайся, – повторила повариха, клюкой подгоняя. – Остальных уже не дождетесь, и вам здесь делать нечего, сгинете.

Тот, кто спешно вышел из кладовой очень походил на того мальчишку-мракоборца, который едва пережил укус инфернала. Мне показалось так сперва, но присмотревшись лучше, я понял, что ошибся – злую шутку сыграли длинные волосы. У вышедшего из кладовой они были спутанными и влажными, а темно-серый балахон поношенной мантии был таким грязным, что присохшую к подолу грязь можно было соскребать шпателем. Мелькнул волшебный посох, едва не двинув меня по носу.

– Быстрее, – бурчала повариха. – Они уже ищут, как вы попали в замок. И тебя найдут, убирайся скорее.

Мальчишка прыгнул в тоннель и обернулся. Его лицо, все в грязи и запекшейся крови, не было напуганным, скорее озлобленным. Он коротко глянул на повариху, а я только собрался спуститься в тоннель следом, как каменные плиты вмиг закрыли лаз, а тяжелый кухонный стол опустился обратно и прицокнул деревянными ножками.

Я остался на кухне, стоять истуканом и глядеть на то, как повариха гремит котла. И бросился прочь по темным лабиринтам подземелий, силясь покинуть замок. Дурмстранг казался гротескно-жутким. Полутьма каменных коридоров, грязь и мусорные кучи, затертые следы на полу. Окружающие меня стены расплывались и издавали звуки, слишком громкие, будто прямо мне в ухо. Это был пронзительный надрывистый крик, лязг, топот ног, гомон, хохот, пьяные завывания – я слышал эту симфонию так отчетливо, как слышал все звуки окружающего мира, если не пил кровь больше месяца.

Ноги помнили путь, память же подводила. Слишком было шумно и темно. Я будто пытался покинуть комнату страха, слепо пробегая сквозь ее коридоры. Наконец толкнул грюкнувшие двери в холле и оказался во дворе школы. Стеной лил дождь, но я не слышал его шум. Небо пронзила молния, осветив вспышкой двор лучше, чем две одиноко горевшие бочки.

Я увидел обглоданную половину исполинской лошади и ворон, клевавших ее мясо. Видел свисающие цепи и веревки. Над воротами болтались на ветру, как марионетки, два висельника, а их форменные ярко-алые плащи развевались зловещими знаменами. Проскользнув за ворота, я оглядел виднеющийся вдали лес, напоминающий сплошное черное полотно.

И вдруг перед глазами оказалась фигура в грязном балахоне. Внезапно, заставив вздрогнуть, она обошла меня, переступая заколдованные охотничьи силки в размокшей грязи под ногами, а я, обернувшись, уже не увидел за спиной высоких стен старого замка. За мной был непроходимый лес, такой густой, что огромного замка попросту не было видно вдали. Впереди что-то слабо засияло, и я, повернув голову, увидел, что это засветился неярким красноватым светом черный камень в набалдашнике волшебного посоха. Я последовал за волшебником вглубь лесной чащи. Мальчишка переступал капканы и прочие ловушки, я же, как на лестнице в подземелья, снова «плыл», даже не глядя под ноги, слепо направляясь вперед.

На ветках одного из деревьев болтался подвешенный за ногу обезглавленный труп. Я не слышал дождя и грома, но слышал карканье ворон и лязг, с которым от ветра болтались на ветках цепи. Еще в темноте слышался отчетливый звук, с которым что-то подпрыгивало и обгладывало еще одно подвешенное тело.

И вдруг мальчишка побежал. Я слышал рык, отовсюду, вертел головой и не понимал, пока не увидел сначала с одной стороны, потом с другой оборотней. Их горящие желтые глаза сияли так ярко, что, казалось, это рычала сама лесная тьма. Мощные лапы загребали размякшую землю, протяжный вой оглушил лес – этот звук, в отличие от дождя, я услышал и вздрогнул, тоже побежав вперед. Волшебный посох впереди лихо крутанулся и выстрелил залпом красных искр, отбросив одного из оборотней далеко в чащу, и тут же мальчишка резко обернулся и гаркнул:

– Авада Кедавра!

Черный камень в набалдашнике посоха вспыхнул зеленоватым заревом, и оборотень, застывший на миг в прыжке за моей спиной, рухнул замертво. А я, на миг подумав, что смертоносное заклятье было пущено в меня, даже не дрогнул, забыв испугаться. Я не повернул голову, когда лапа упавшего оборотня задела мою ногу. Я смотрел на видневшийся впереди, за высокими елями, каменный круг.

У капища горели огни, освещая небольшую группу совсем молодых людей – школьники, как есть школьники. Мокрые до нитки, изможденные, грязные, они повернули голову, когда мальчишка, сжав посох, приблизился. Кто-то говорил, что-то обеспокоенно спрашивал – голоса, перебивающие друг друга, походили на гул улья, и я не понял ни слова. Они звучали то будто ускоренно, то наоборот, растягивая звуки, очень медленно, отчего голова раскалывалась, настолько эта какофония была пронзительна.

– ... отдать его министерству, – наконец разобрал я то, что сказал смуглый коренастый парень, половина лица которого была опухшей от синяков, а один глаз – заплывшим и напоминавшим узкую щелочку. – Они не смогут закрывать глаза и дальше, когда у них будет живое доказательство...

У каменного круга, повязанный по рукам и ногам сжимающимися магическими путами, на коленях стоял худой и лысый волшебник в лохмотьях. Он кивал в такт каждого слова и смеялся, скаля окровавленный рот, в котором недоставало нескольких зубов. Его смешили школьники и их нацеленные на него волшебные палочки. Потрескивающие искрами путы туго впивались в кожу. Одна из оков так крепко сжимала левое предплечье, что чернильный череп был перетянут и бугрился на коже, а выползающая из его рта змея и вовсе казалась объемной, будто живой.

И вдруг каменный круг вспыхнул пламенем. Его языки ярко осветили узор на каменном диске, спиралью завивающийся в круг у самого центра.

– Что ты делаешь?

В огне блеснул черный камень набалдашника волшебного посоха. Мальчишка, скинув мешавший балахон, схватил тут же повалившегося пленника за ободранный ворот и потянул в центр каменного круга.

– Не надо!

Блеснул на пальце серебряный перстень-коготь, в одно быстрое движение перерезав пленнику горло. Кровь брызнула на каменную спираль под ногами, брызнула и мне в лицо, и от этих теплых капель на коже, совсем не таких, как дождь, я крепко зажмурился и отвернулся. Но не устоял на ногах от того, как земля подо мной сделала мощный толчок, накренив ели вокруг каменного круга, в центре ожившей и залитой кровью спирали которого распахнулся горящий янтарный глаз с бешено заметавшимся круглым зрачком.

Я закрыл лицо руками прежде, чем проснулся от кошмара. Ладони потерли горящие жаром щеки, и я, рассмотрев руки, не увидел на них крови. Только грязь и налипшие красные листья. Задрав голову осторожно, я увидел над собой огромную крону ало-золотых листьев разросшейся рябины. Тяжелые грозди красных ягод, как бусы украшающие тонкие ветви, блестели от ночного дождя. Шелестела от холодного ветра листва, обдавая меня бодрящим душем дождевых капель. И я спохватился и привстал, отпрянув от ствола рябины.

– Твою мать, – и задохнулся вздохом, обессиленно рухнув обратно

Рука ощупала присыпанные мокрой листвой сколы ребристого каменного диска вокруг дерева. В ладонь тянуло прохладой. Тяжело поднявшись на ноги, я, стуча зубами, огляделся в поисках тропинки к замку.

– Никогда не было, и вот опять, – шептал я сокрушенно, едва волоча ноги вверх по холму к каменным стенам.

Но я замерз настолько, что не кипел от гнева. Футболка была мокрой насквозь и липла к телу, ноги в совсем расклеившихся кроссовках хлюпали.

– Сука, блядь. – И сигареты в кармане промокли.

Ругаясь и шипя, подгоняемый ветром в спину, я добрался до ворот и толкнул тяжелые двери. Ни висельников, ни мусора, ни половинки лошади не было, что совсем неудивительно. Сокрушаясь и злясь на себя, я поспешил к замку и вдруг застыл на месте.

Я забыл не только омерзительное ощущение после пробуждения от ночных кошмаров в холодном лесу, но и о том, что первым в Дурмстранге с первыми лучами солнца просыпался Ингар. Он, поправляя тугие кожаные нарукавники на предплечьях, оглядывал остров с высоты верхней ступени крыльца. Пронзительные голубые глаза остановились на мне, остановившем спешный шаг.

Харфанг так звонко захлопнул классный журнал, что я, стоявший у директорского стола, вздрогнул.

– Что ты ищешь там, Поттер? Снова. – Неприятное изможденное лицо темного мага склонилось над моим.

В своей косматой мантии с жестким медвежьим мехом на вороте и плечах, директор казался очень мощным и широкоплечим. Его обманчиво крупная фигура сутуло нависла надо мной. Я чувствовал его дыхание щекой. Оно было зловонным, гнилостным, и только мне осязаемым – директору осталось немного. Я отвернулся и уставился на волшебный посох, которым Харфанг перегородил мне путь прочь. Венчающий занозистую палицу черный камень поблескивал в свете камина и чуть дымился.

– Я ничего там не ищу.

Конечно Харфанг мне не поверил. Я был сколько угодно своим парнем в учительской, шутом и надоедой, но только пока не приближался к капищу. Любой, кто приближался к капищу приравнивался ко врагу, судя по тому, как недобрые глаза Харфанга сверлили меня до подкожного зуда.

– Рада тоже ничего там не искала. Только интерес, – проговорил Харфанг. – Хочешь повторить то, что натворила она? И оказаться там, где она сейчас?

– Нет, – отрезал я. – Я не...

– Следующего, кто вздумает разбудить бога, я отдам ему в жертву в первые же сутки, Поттер. Это я тебе обещаю.

– Капище не опасно! – я повысил голос, напоминая. – Ни один из артефактов Сигрид ни разу не засек угрозу с тех пор, как каменный круг треснул. Я не знаю, что с богом, спит он или мертв, но...

– Молчи! Еще слово в оправдание того, что ты опять оказался там случайно, и я разорву с тобой контракт.

– На кухне под полом есть спуск в тоннель, – гаркнул я в лицо директора. – Тоннель ведет прочь из замка – эту лазейку нашла повариха. У главных ворот болтались висельники, лес кишел оборотнями, а вам было плюс-минус восемнадцать, когда вы разбудили подземного бога и принесли ему в жертву Пожирателя смерти, он был лысым и беззубым. Что вы думаете, я специально искал у капища, а? Омут памяти с вашими воспоминаниями?

Лицо Харфанга, глядевшее на меня остекленело, было белым, как мел. Его тонкие сухие губы приоткрылись, но не выпустили ни слова, лишь выдох.

– Иди на урок, – наконец произнес Харфанг хрипло.

– Я знал, что там что-то есть под землей задолго до того, как узнал про бога и ритуал. Я слышал его, чувствовал эти толчки и гул. Капище уничтожено, бог получил свою жертву и уснул, детекторы темных сил молчат, но я снова его чувствую, оно снова меня ведет. – Тяжело дыша, я окликнул Харфанга. – Что оно хочет от меня? Почему от меня?

Цокая посохом, на который опирался, Харфанг медленно обошел свой стол.

– Иди на урок.

– А не страшно пускать меня на урок к первоклашкам? А ну как я сектант ебаный, щас поведу их через тоннель под кухней на капище, разбужу бога и попрошу у него в качестве желания, зарплату за прошлый июнь? Что это? Проклятье, предупреждение или я сумасшедший?

– Иди на свой чертов урок, Поттер! – рявкнул Харфанг так, что задребезжали хлипкие окна.

Последнее, что я увидел прежде, чем захлопнул дверь, это как директор тяжело рухнул в кресло. Промчавшись по коридору прочь и сделав вид, что не видел совсем не подслушивающую под дверью травницу, я бросился в класс истории магии. И хоть до первого урока было еще больше получаса, рывком распахнул дверь, плюхнулся за учительский стол, взмахом палочки закрылся изнутри и устало зажмурился.

«Последний год здесь работаю», – пронеслось в голове. – «К херам разрываю контракт, отработаю сколько нужно и нахуй отсюда, хватит с меня».

Я дрожал, но уже не от холода и страха. Меня захлестнула ярость, заставляя беспокойно притоптывать под столом – ноги уже бежали прочь отсюда.

«Не могу», – чиркнув зажигалкой, закурил. Влажные сигареты были на вкус противными и сильно дымили. – «Не могу больше. Нахер, нахер отсюда, не хочу больше»

Вот оно, вот к чему были те мысли о том, что я здесь как инородное тело, невесть по какому пути сюда попавшее. Меня не должно было быть здесь, это неправильно, глупо. Какой из меня учитель? Я сюда не карьеру строить пришел и не комиссиям отчеты писать, мне нужно было выучить Матиаса, и я это сделал. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Это знак, это провидение. Бросать это Богом забытое место, перестать давить из себя чужую жизнь, собрать пожитки и приехать в Бостон, побитой собакой, которую ждет и любит скучающий хозяин. Даже не в Паучий тупик возвращаться, в разруху, срач и долги, где я стопроцентно сопьюсь снова и пропущу следующие десять лет. А в Бостон, где царит бесконечное лето, где мне сразу станет легче. Что я, не найду себе работу? П-ф, несите газету с объявлениями и дайте мне пятнадцать минут времени, я уже все могу в этой жизни.

На пустом учительском столе, порядком засыпанном пеплом и четырьмя окурками, появилась накрытая салфеткой тарелка с еще горячими овощами, залитыми яичницей, двумя ломтика хлеба с маслом и сыром. Не надо быть выдающимся детективом, чтоб понять – завтрак мне собрала и отправила в класс истории распереживавшаяся не меньше моего Сусана.

Черт, я буду скучать по Сусане. Самое светлое воспоминание этого гребаного острова.

Еле заставив себя проглотить корочку хлеба и хоть немного протолкнуть засевший в горле ком, я вспомнил о том, что у меня совсем скоро урок. Да еще и у первокурсников, к особенностям профессора Поттера непривыкшим. Бедные дети, чистые листы.

Я очень накурил в классе, и в холодном помещении тяжелый вонючий дым аж повис. Едва успев разогнать его волшебной палочкой до того, как противно прогудел звонок на урок, я вернулся к столу. В класс несмело заглянули первокурсники – девятилетние крохи, которых нарядили в теплую алую форму и отправили на проклятый остров, за знаниями и бронхитом. Пугающиеся и еще ничего не понимающее, но единогласно боящиеся историка-вампира, которым пугали старшекурсники, они быстро расселись. Их было около четырнадцати, и занимали дети ровно треть пустых мест.

– История магии, – рассеянно и совсем не настроено на урок у первого курса произнес я, вышагивая с классным журналом вдоль рядов парт. – Краеугольный камень... всего. Как говорил Аристотель, историю не знать – псиной подыхать. Человек должен знать свою историю. Он же человек, а не какой-нибудь покемон... это тоже Аристотель говорил. Запишите, это важно. Афоризмы.

Косясь на меня с опаской, первый курс зашелестел тетрадками.

– Прежде чем мы запишем тему первого урока и порассуждаем, че такое вообще магия и откуда она взялась, озвучу пару важных моментов. – Остановившись, я облокотился об учительский стол. – Первое – советую на уроках слушать, потому что я всегда пытаюсь объяснить все коротко, ясно и простыми словами. В учебнике от тысяча девятьсот восемьдесят шестого года разобраться будет сложнее, здесь вступительный параграф на двадцать страниц и шесть контурных карт. Угу?

Первокурсники закивали.

– И второе, – произнес я. – Класс истории магии – один из самых больших в школе, и самый холодный, потому что из дырявых окон вы можете наблюдать море. Здесь холодно даже летом. Поэтому давайте не расходиться по всему классу, а рассаживаться кучнее и ближе к камину. Прошу поближе, за первые парты, чтоб я не драл горло и не орал на весь класс учебным планом. Смелее, в это время суток я детей не ем.

Щелкнув зубами, чтоб на меня перестали глазеть выпученные детские глаза, я быстро подмигнул.

– Так-то лучше, – и кивнул, когда первокурсники заняли места впереди. – Итак, открываем тетрадки, как сердца к познаниям, не сутулимся и пишем красивым каллиграфичным почерком тему урока. История магии как...

Я замолчал на вздохе, впившись немигающим взглядом в девочку за партой у окна. Единственной, кто не пересел ближе к камину. Вынырнув из ворота алой мантии, в который зарылась носом, девочка заправила за уши непослушные темные волосы и повернулась ко мне. Она глядела в упор, ее распахнутые глаза блестели, как два оникса.

Я узнал эти глаза из тысячи. Большие, раскосые, черные.

Я знал, что она похожа на своего отца, даже пятясь назад и не вглядываясь в ее лицо. Мамиными были только сережки, слишком по-взрослому крупными для маленьких детских ушей.

Я знал ее имя без переклички и знакомства с классом.

– Извините, – выдохнул я запоздало и себе под нос, когда вылетел вон из класса и захлопнул дверь так крепко, будто удерживая за ней рвущееся на волю чудовище.

И прижался к резной двери полыхающим жаром лбом, чувствуя, как на коже отпечатывается узор.

– Тебя нет, – шептал, как заведенный, зажмурившись и ударившись лбом о дверь несколько раз. – Тебя нет, тебя нет...

И резко, от себя не ожидая, распахнул дверь. Девочка была в классе одна, места же, которые заняли первокурсники, пустовали. На партах шелестели листы тетрадей и дрожали от сквозняка перья, а брусочек мела сам по себе выводил на грифельной доске повторяющееся и пестрящее имя:

«Селеста–СелестА–сеЛеста–сеЛЕста–селеСта–СЕЛЕСТА»

Я захлопнул дверь и, навалившись на нее спиной, беспомощно съехал на пол. Дрогнувшие ноги забыли, как бежать, в то время как в гудящей голове, перекрикивая зов проклятого имени, билось только это желание. За стеной гудели голоса, в коридоре слышался окружающий меня топот.

– Уйди к себе! Не подходи! – рявкнул я, дернувшись вперед, и библиотекарь, чей класс румынского языка был в другом конце коридора, шагнул назад и прижался к двери.

Я, тяжело дыша, опустил взгляд и увидел, как пол вокруг меня тоже был исписан проклятым именем. Меловая пыль просачивалась в щель между дверью в класс истории и полом, будто поддуваемая ветром, и складывалась вокруг в это чертово имя.

Селеста.

Это имя было на полу и уже на стенах, его звучание вытаптывали шаги вокруг, им гудели и перешептывались голоса. Я снова зажмурился и прижал ладони к ушам, пока этот нехитрый прием не заглушил все и не погрузил коридор в темноту.