Глава 177

Лицо гостя всегда выглядело так, будто он день ото дня спускался в жерло вулкана, чтоб биться с чудовищем насмерть, и уже порядком от этого устал. Наверняка когда-то оно было красивым, имея для того острую линию скул, выразительно изогнутые брови и раскосые черные глаза, казавшиеся большими, глубокими и пронзительными. Но жизнь оставила свой отпечаток: гость казался в разы старше, чем остановился на его теле отсчет лет. Его бронзовая кожа уже не была гладкой – галлонов тридцать человеческой крови, не меньше, требовалось, чтоб глубокие бороздки морщин под глазами исчезли. Глаза были прищуренными: помнили жар и каменную пыль подземной тюрьмы, усталость и бессонницу диких джунглей, непроглядную тьму и резко проливающийся не по часам, не по минутам, а внезапно, зыбкий белый свет из тончайших щелей в каменных плитах на потолке.

Лицо гостя было приспособлено к двум эмоциям: ярость и усталость. Но в то, как тем ранним утром он глядел на мельтешившего перед глазами Матиаса, вписывалась еще одна эмоция – неопределенная. В ней чудеснейшим образом сочетались недоверие, боль и горькое смирение.

– Когда ты забивал головой гвозди, я уже тогда подумал, что ты дурак, – протянул гость. – Но сейчас я уверен – ты придурок.

Матиас, обдумав эти слова, опустил занесенный над головой отбойный молоток и продемонстрировал гостю неприличный жест. Гость закрыл глаза и обреченно покачал головой.

– Придурок отборнейший.

Матиас развернулся и замахнулся тяжелым отбойником. Но от рокового стечения обстоятельств гостя спасала огромная книга, которая, оттеснив занесенный отбойник, тяжело плюхнулась на безупречно постриженную зеленую лужайку. Книгу Шелли Вейн, подоспевшая как раз к моменту, когда обстановка во дворе Салемского университета накалилась до предела, просто беспомощно выронила. Она действительно была мало того, что толстой, в не менее чем тысячу страниц, так еще и с древней обложкой из кожи и самого настоящего дерева. А еще от корешка книги тянулась по лужайке цепь.

– Ты обнесла Терновник? – поразился гость.

Потому что прикованные книги на то и прикованные к стене намертво, чтоб их не выносили из запретной секции величайшей волшебной библиотеки.

– Я отгадала очередную загадку стража-сфинкса, – сказала Шелли, отряхиваясь от пыли, в которой перепачкалась, пока доставала с полки и донесла, прижимая к себе толстенную «Энциклопедию языческих святилищ». – Не знаю, правильно ли отгадала, но сфинкс плакал и просил больше в Терновник не приходить...

Матиас фыркнул. Шелли, обернувшись, оглядела его с ног до головы.

– Откуда у тебя отбойник?

Матиас пожал плечами и скосил взгляд.

– Он украл отбойник?

– Я не знаю, он уже с ним сюда пришел, – вздохнул гость, закатив глаза.

От этой простейшей мимики черные следы клятвы вокруг его глаза закрутились, будто пляшущие в кругу пиявки. Шелли хмуро глядела на отбойник.

– Нет, к Дезиллюминационному заклинанию не придраться, тебя не видно. Но отбойник висит в воздухе, и его видно из любого окна главного корпуса. Я честно пыталась представить, что это один из маятников, что навешали ликвидаторы, но больше похоже на...

Шелли снова оглядела отбойник.

– Я хрен знает, на что, если честно. И еще, я, конечно, успела прочитать в книге совсем немного, пока шла сюда, но мне кажется, что ломать святилище языческого бога отбойным молотком – приравнивается к неуважению и чревато последствиями.

– Ты станешь первой жертвой, – гость ответил проще.

Матиас недоверчиво на него зыркнул и шагнул назад с каменного круга знаменитых солнечных часов.

– Уже не говоря о том, что это – национальный памятник, и...

– Посмотри в это лицо, Рошель. Будто ему не пофиг на вандализм во имя высших сил добра.

Честно говоря, на лице Матиаса скорей был отражен посыл о том, что во имя высших сил добра он готов этим самым отбойным молотком отбить у окружающих желание критиковать его порывы.

Салем опустел. Впервые за все время, что Шелли училась здесь и периодически появлялась в кампусе, чтоб позаимствовать книги и свитки, университет выглядел таким покинутым. Нет, он оставался таким же безукоризненно величественным и монументальным. Похожий на старинный собор главный корпус блестел в лучах солнца витражами, острые крыши и шпили подпирали ясное небо над магловским городом, сияла крыша великолепной обсерватории, похожей на расчерченный золотой решеткой прозрачный купол. Зеленые лужайки были влажными от регулярного полива, кусты – аккуратно пострижены, и даже кроны деревьев, казалось, кто-то равнял под линейку. От нападавшей листвы и пылинок были заметены дорожки, ведущие в общежития и на стадион. Салем был очень ухожен и всегда выглядел так, будто готовился к чемпионату по величию и лоску. Да только этим летом университет был как никогда пуст.

Не было вообще никого. Абсолютно. По главному корпусу, пробираясь в библиотеку, Шелли шагала и слышала в тишине свои гулкие шаги. Никто не остановил ее, не отчитал и не развернул на подходе к запрещенному Терновнику. Университет был пуст. Не было не магистров, корпевших над своими научными трудами, ни редких студентов, заканчивающих здесь какие-то свои дела, ни сотрудников, обслуживающих работу всего университета: архивариусов, смотрителей и сотрудников канцелярии. Не репетировали на стадионе стройные болельщицы, наблюдая не так за техникой нового танца, как за игроками в квиддич, парящими в небе у высоких колец. На месте не было даже библиотекаря Лорелии – даже приведение куда-то исчезло. Очевидно что газеты, в которых после страшных событий на ярмарке в Сент-Джемини всем волшебникам настоятельно рекомендовалось не покидать своих домов без весомой причины, читали все.

В кой-то веки можно было не скрываться от посторонних глаз с запрещенной и сверхважной литературой. Можно было даже не заботиться о маскировке у солнечных часов – расположись там Шелли с двумя своими спутниками по спасению Салема на покрывале с корзинкой и мангалом, их бы, пожалуй, не заметил в этом опустевшем месте никто. Тем не менее, не соблазняя судьбу на коварства, Шелли сжала руку гостя, подхватившего тяжелую книгу, другой рукой вцепилась за ворот футболки Матиаса, оттягивая от каменного круга, и звонко трансгрессировала в укромное место.

В маленьком жилище салемской отличницы, а ныне – аспирантки, меньше всего напоминающей своим видом научную элиту МАКУСА, хранилось столько всего, что в случае штурма, спецслужбы будут скорее в замешательстве, чем в злорадном торжестве от ареста похитительницы запрещенной литературы. На маленькой горелке в закопченном котелке бурлило уже не первый день некое болотное варево, с поблескивающими в нем кусками какого-то гнутого металла. Над котлом была растянута проволока, на которой, едва не задевая осями варево, болтался маховик времени – даже сквозь запотевшие от жара колбочки песочных часов было видно, как сияла внутри платиновая пыль. У зашторенного окна стоял латунный телескоп, рядом с которым высилась, явно заменяя табуретку, высокая стопка книг. На кухне болтались подвешенные за рыболовные крючки куски плотной драконьей кожи, поблескивающей на солнце чешуйками. Три маленьких черных птицы, похожих на хилых воробьев, пытались ковырять клювиками хлебницу, а на журнальном столике тяжелела коробка из-под роликовых коньков, в которой не умещалось то количество мелко исписанного пергамента, что в нее было запихнуто.

– Моя диссертация, – пояснила Шелли, сдвинув коробку на пол. – Я еще не получила рекомендательное письмо в аспирантуру, но в свете событий в Сент-Джемини и переоценкой того, что считается константой времени, время оказалось не бесконечным, а потому я уже начала работать над диссертацией.

Она продемонстрировала титульный лист.

– Статическое моделирование образования и эволюции метеорных потоков.

Матиас медленно повернул голову, но гость даже не шелохнулся от его взгляда, когда Шелли унесла коробку в спальню.

– Ну пишет и пишет, – прошептал гость. – А что с ней сделаешь, чтоб ее немного отпустило...

Матиас лаконичным похлопыванием ладони по сжатому кулаку наглядно продемонстрировал свою точку зрения на этот риторический вопрос. За что тут же получил такой силы подзатыльник, что ощутил нечто, похожее на хруст собственной черепной коробки.

Книга из Терновника заняла весь столик. И разочаровала почти сразу: она была настолько древней, что на страницах местами изрядно выцвели чернила, оставляя кое-где лишь лоскуты написанного и темные, мало напоминающие хоть какие-то сюжеты, иллюстрации.

– Не так плохо. – Вот уж кем, а оптимистом гость не был, потому прозвучало особенно странно. – Я читал книги, которые сохранились похуже. Это можно прочитать, но небыстро.

Он оглядел количество страниц.

– Очень небыстро. И с хорошими лампами.

Шелли откинулась в кресло, устало потирая пальцами переносицу. Ей не нравилась вынужденная роль посвященной в тайны мироздания, и уж тем более она не записывалась в команду по спасению МАКУСА, уверенная в том, что с этой ролью куда лучше справятся специально обученные и натренированные мракоборцы. Шелли сознательно никуда не ввязывалась – до истории с маховиком времени. Она предпочитала обходить препятствия и не лазать запретными проходами. Но у судьбы было отменное чувство юмора, порой жестокое, а потому так получилось, что Шелли Вейн узнала о каменных кругах, жертвенниках и подземных богах, которые исполняют желания, больше, чем кто-либо в МАКУСА. И эта информация ее не радовала.

– Ладно, что мы знаем, – снова подытожила Шелли. – Солнечные часы Салема – никакой не памятник архитектуры, а языческий алтарь, который был на этом месте задолго до университета. Из алтаря сделали солнечные часы в память о двенадцати жертвах салемской охоты на ведьм конца семнадцатого века, и с тех пор нет никаких сведений о том, что находится под каменным кругом, а также как и когда это строение вообще появилось.

Гость кивнул.

– Еще мы знаем, что каменный круг с подземным богом есть в... где находится Дурмстранг?

Матиас, скрестив руки на груди и качая головой, выглядел так, будто жил жизнь только ради этого момента – чтоб пресечь чьи-либо попытки разгадать тайну местоположения Института Дурмстранг.

– Почему ты молчишь? – удивилась Шелли.

– Потому что он придурок, – пояснил гость.

– А ты в его годы не был придурком?

– Нет, я в его годы уже держал весь лабиринт Мохаве.

Заскрипел карандаш по бумаге, и Матиас, перевернув, блокнот, продемонстрировал комментарий: «Ебать достижение!».

– А еще мы знаем, – продолжила Шелли, перехватив руку гостя, занесенную для нового подзатыльника. – Что каменный круг есть где-то в Мексике, и это жертвенный алтарь могущественного бога огня цивилизации ацтеков.

Матиас, схватив с полки книгу, которую принес накануне, повернул ее к Шелли и постучал пальцем по обложке.

– И в Хогвартсе тоже есть этот каменный круг, – сокрушалась Шелли, взглянув на старый потрепанный экземпляр «Истории Хогвартса», который был старше, чем она сама. – Точнее его часть...

Матиас кивнул и ткнул пальцем в гостя, при этом скорчив страшную рожу.

– Да, и в Боливии тоже есть каменный круг, – протянул гость, невесть как разгадав послание в виде кривляния. – Культ искал его в будущем. Тот случай, когда бог остался доволен и одарил жрицу еще большей силой. Еще бы он не остался доволен: ему в жертву принесли просто машину какую-то, а не колдуна, который долго охотился за культом по всей Южной Америке.

Матиас снова ткнул пальцем.

– Да, и я с культом искал каменный жертвенник в Боливии. Не надо и пытаться привязывать каменные святилища к определенным культурам и народам. – Гость скосил взгляд на Шелли, лицо которой от все новых и уже не раз проговоренных фактов выглядело все растеряннее и растеряннее. – От Южной Америки и до далекого Севера раскиданы эти жертвенники. И вообще не на сто процентов вероятность, что в Штатах это единственный такой жертвенник.

Шелли обернулась, задумчиво сжимая страницу древней книги.

– Так вот куда ты все время исчезаешь? Ищешь каменные круги?

– Да. Одно из таких святилищ может быть на территории одной из индейских резерваций, но местный народ очень обособлен, а магия их покровителей, пакваджи, сильнее моей. Проникнуть в резервацию пока что невозможно, – произнес гость, опустив руки Матиаса, сжимающего перевернутый блокнот с надписью «Он убивает за деньги».

– Послушайте, – вразумила Шелли, захлопнув книгу. – Мне кажется со всем, что мы знаем, нужно не отбойниками махать, а пойти в Вулворт-билдинг и рассказать все мракоборцам. Во-первых, это правильно, а, во-вторых, это очень поможет твоей будущей карьере ликвидатора проклятий.

Матиас, услыхав такой аргумент, тут же принял нужную сторону и усиленно закивал головой в знак того, что Шелли права и слова ее сомнениям не подлежат. Гость вскинул бровь.

– Гениально, – и процедил с ядовитой насмешкой. – Только сначала придумайте, как объяснить, откуда вы все это узнали.

Шелли ласково похлопала древнюю книгу по обложке.

– Допустим, – вздохнул гость. – Допустим, вы скооперировались в команду и прочитали книжку. Только все равно придется объяснить, почему вам вдруг стало это интересно. А особенно тебе, девочка с маховиком времени, которой вообще лишний раз лучше не напоминать правительству о своем существовании.

Шелли закусила губу. Гость снова был несогласным, но правым.

– И нет, сеньор полторы извилины, – несогласным был и с Матиасом. – Нельзя просто ходить с отбойником в поисках каменных святилищ. Я видел много умников, которые пытались уничтожить алтарь, не зная, спит под ним бог или уже нет.

– И как? Они в порядке? – полюбопытствовала Шелли.

– Да, конечно, – заверил гость, жестко опустив руку Матиаса, поднявшего блокнот с комментарием «Все сдохли».

– И что же тогда делать со всей этой информацией, если сказать никому не можем, и с каменными кругами ничего не сделать?

– Тебе – держаться подальше от солнечных часов и слинять из Салема при первой же возможности...

Шелли только раскрыла было рот, но гость продолжил прежде, чем она с напоминанием воскликнула слово «аспирантура»..

– А тебе, – повернулся гость к Матиасу. – Учиться в Брауне и не искать себе приключений на языческих святилищах.

Матиас спешно нацарапал в блокноте одно слово – «Лугнасад». Гость, судя по всему, перечитал слово еще раз, прежде чем строго глянуть на Матиаса.

– Именно поэтому не соваться к часам. Ни тебе, ни, тем более, тебе, – он кивнул в сторону Шелли. – Сидите по домам и не лезьте. Ни сюда, ни вообще в информацию о святилищах. Единственное, что могут сделать мракоборцы и ликвидаторы – увешать каменные круги своими маятниками и расставить метки. Это не спасет, если разбуженный бог полезет из земли, но оповестит раньше, чем он начнет все крушить. Мораль.

Он оглядел двоих, смотревших на него с одинаковым недовольством на лицах.

– Вон из Салема. Ты – к бабушке, а ты – к дедушке. Минута на сборы.

Шелли недовольно запыхтела и принялась сгребать со стола все свои научные труды.

– Книжку оставь, – гость упер ладонь в тяжелую старую обложку.

– А что остаток лета будешь делать ты?

Матиас усиленно закивал. Так усиленно согласный с заданным вопросом, что сначала ткнул пальцем в сторону Шелли, а затем застрочил в блокноте новое послание.

– Подождем, – протянул гость, опустившись на диван в ожидании, пока Матиас выразит мысль на бумаге. – Рошель, грей суп, иди, ешь, это надолго.

С ненавистью зыркнув поверх блокнота, Матиас яростно заскрипел грифелем карандаша по бумаге. И резко перевернул блокнот. Гость, прищурившись, придвинулся ближе на диване и принялся читать:

– Мы тебе не доверя... капец почерк, и туда же, в ликвидаторы собрался. Прописи с первой зарплаты купи.

Гость крепко сжал блокнот, который Матиас попытался обрушить на его голову, и продолжил читать послание:

– Оставить тебя у алтаря одного, с книжкой о языческих святилищах, притом, что ты состоял в культе, который, как сам сказал, эти святилища повсюду ищет. Ага.

Гость поднял взгляд.

– Из этих надписей я понял, что кроме того, что твое слабое место не пах, а орфография, – произнес он, глядя на Матиаса. – Ты думаешь, я верен культу?

– Нет, конечно, он так не думает, – вразумила Шелли.

Матиас же глубоко кивнул, но не поддакивая ей. Гость вскинул бровь и отклонился назад, когда Матиас ткнул тупым концом карандаша в извивающийся черный виток клятвы на его щеке.

– И?

Несмотря на то, что Шелли трансгрессировала с опаской того, что не успеет заглохнуть эхо глухого хлопка после ее исчезновения, как в маленьком доме кто-то кого-то или забьет посохом, или сожжет заживо, инцидент не случился. Взаимная неприязнь попустила момент гнева, когда в тишине Матиас долго писал в блокноте, а затем гость так же долго читал это протянутое ему послание. Читал сосредоточено, дольше, чем требовалось, чтоб осилить несколько строчек, хмурился, но вдруг подняв взгляд поверх блокнота и уставившись на Матиаса, фыркнул.

– Я хочу пробудить какого-нибудь бога, чтоб в благодарность за жертву он снял с меня клятву?

Матиас не понимал смешка. Но гость усмехнулся снова, будто прочитал не страницу не лишенных смысла подозрений, а старый анекдот.

– Не знаю, как доказать, что это совсем не в моих планах, поэтому даже не буду пытаться.

Гость протянул блокнот обратно.

– Ты ведь видел, что один древний бог сделал с тем, чей ритуал прошел не так, как надо. – И скосил взгляд. – А я видел, как другой древний бог обратил в прах почти весь культ той, кто принес ему жертву. Мы оба уяснили, что нельзя играть с богами на желания. Хорошо, что ты уяснил это так рано.

И оценивающе оглядел Матиаса.

– Я не потому прошу держаться подальше от каменных кругов, что сомневаюсь, что ты не сумеешь проломить его отбойным молотком, – признался гость. – А потому что ты пропустишь тот момент, когда окажется, что ты не тот, кто все контролирует, а тот, кого принесут в жертву святилищу. Хорошо, если в МАКУСА есть кто-нибудь сильнее и выносливей, кто может стать лучшей жертвой для бога под солнечными часами, хорошо, если этого не случится вообще, но не надо дразнить судьбу. Может, Дурмстранг для того и случился, чтоб ты сделал вывод из истории с капищем. Учись тихо, не лезь к святилищам и, ради всего святого, не суйся в отряды ликвидаторов раньше срока.

Матиас снова нацарапал на расчерченной клеточкой бумаге послание и повернул к гостю блокнот.

– Даже если бы хотел рассказать о моей версии времени, – заверил гость, прочитав вопрос. – Я мало что помню о времени в культе. Пятьдесят лет – как одна бесконечно долгая ночь в сонном параличе, без памяти и воли, в резких пробуждениях и офигевании от творящегося вокруг. Как тебе такое, достаточно убедительно, чтоб вести себя хорошо и тихо, без прыжков на рожон?

И терпеливо, но устало и с едва заметной насмешкой наблюдал за тем, как Матиас застрочил новый вопрос.

– Да, – и помрачнел, когда прочитал его. – Про каменный круг в Боливии я помню. Нет, у меня совсем не избирательная амнезия. Очнулся, когда наконец в джунглях начался дождь и оказалось, что я вообще-то умираю от обезвоживания.

Гость дернул на себя блокнот, в котором Матиас собрался написать новый вопрос.

– И больше я тебе ничего не скажу. Возвращайся домой и...– оглядел Матиаса тяжелым, но смиренным взглядом. – Хотя мне просто интересно, сколько ты продержишься в обете молчания. Ставлю на еще минут двадцать, и ты сдашься.

Матиас угрюмо захлопнул блокнот и, подхватив волшебный посох, звучно пристукнул им о пол. И, оставив под ногами обугленный след, с хлопком исчез в зареве красного тумана.

Гость в этой истории был бесспорно отрицательным персонажем, потому что только отъявленный бессердечный ублюдок мог послать Матиаса домой именно в тот момент, когда там, сжимая в руке горшок с лысым корешком мандрагоры, его для домашнего линчевания дожидался я.

Одной рукой сжимая тяжелый горшок, в котором возился, раскидывая землю, похожая уродливого младенца уродливая мандрагора, я поднялся с кресла и шагнул навстречу появившемуся на пороге и тут же отшатнувшемуся назад Матиасу.

– Открой рот, – и прорычал вместо приветствия.

Матиас, сверля лысую мандрагору взглядом, осторожно мотнул головой.

– Ах ты засранец.

А началось все с того, что Матиас внезапно перестал разговаривать, пояснив деду свое поведение запиской с трагичным содержимым: «Болит горлышко». С нашим дедом таким шутить нельзя было, потому что наш дед – это сеньор Сантана, а он человек прямолинейный и категоричный. А потому, напрочь игнорируя симптоматику, содержимое домашней аптечки и шарлатанов-докторов, отправился кулинарить целебный отвар из лаврового листа, при этом рассказывая страшную историю из цикла «Жизнь и смерть дяди Эстебана». Матиас, оценив перспективы выпить кастрюлю лаврового отвара даже если рта не раскроет, покинул дом через окно и исчез на два дня. Тут-то и появился я, почуяв неладное с первых трелей телефонного звонка из Детройта.

То, что у Матиаса вместо мозга кирпич – это понятно, но я до последнего не верил в то, что сын провернет этот идиотизм с идеей покорить Брауновский корпус способностью анимага. Потому что должен работать инстинкт самосохранения, хотя бы в тот момент, когда мандрагора вызрела окончательно. Смухлевать с ритуалом и ускорить его, отталкиваясь от длины языка и количества полностью покрывших его листьев... да любой бы засомневался под конец.

Но не Матиас. Он, казалось, этой мандрагорой набил себе рот, как хомяк семечками. И молчал.

– Выплюнь.

Матиас качал головой с видом парня, которого прижали к стене и требовали, целя в грудь пулеметы, сдаться. Я честно пытался договориться посредством диалога. Но когда не получилось, пришлось звать Диего на помощь.

– Малой, – произнес я. – Мы не хотим, чтоб тебе перекосоебило каким-нибудь проклятьем. Это ради твоего же блага.

Матиас, сомкнув челюсти так, что его острые зубы скрипели, глядел на меня в искреннем пожелании мучительной смерти.

– Не хочет аргументы, захочет домкрат. Отходи. – Старик Диего толкнул меня в сторону.

Когда человек, который имел сорок лет стажа пыток недоброжелателей в гараже, связывает тебя проводом утюга и приближается с домкратом, это уже как минимум повод почувствовать себя некомфортно и выплюнуть сраный комок листьев мандрагоры на пол! Но в том, что казалось принципа, Матиас был отбитым, как нос египетского сфинкса, а потому, оттолкнувшись ногой от кухонного шкафчика и пролетев назад на колесиках крутящегося стула, вытянул руку из-под накрученного провода и растопырил пальцы. В руку Матиаса послушно вспорхнул прислоненный к стене волшебный посох, а взгляд черных глаз так и предупреждал не приближаться ближе, чем на пять метров.

– Да просто выплюнь! – взмолился я. – Матиас!

Но против разъяренного деда и добрых намерений посох не сработал. В следующие пять минут я одновременно и висел на сильной руке старика, и орал на Матиаса остатками аргументов, в то время как его кудрявую голову старик Сантана силился запихнуть в морозилку, угрожая захлопнуть дверцу «на счет три», если сейчас гаденыш не раскроет рот и не выплюнет несчастные колдовские листья.

– Мы за тебя волнуемся! Нельзя хитрить с магическими ритуалами! – снова распинался я.

– Щас соплей к полке примерзнешь, и я тебя так и оставлю, клянусь, оставлю! – орал сеньор Сантана.

Матиас, вот это упрямство, рта не раскрывал даже чтоб ругаться в ответ. Вместо этого, как смертник, которому уже нечего терять, он нашарил рукой жидкость для мытья посуды в пластиковой бутылочке у раковины, и принялся хаотично брызгать лимонно-желтый гель в деда, в стены, в холодильник. Вот вам смешно, а мне пришлось почти всю обойму пистолета в потолок высадить, чтоб этих двоих утихомирить.

Потом приехала полиция, но даже это не стало для Матиаса поводом выплюнуть сраный комок листьев.

– Добрый день.

Мы, сидя за столом, синхронно и недоуменно повернули головы в сторону распахнувшейся двери и отряда полицейских на пороге. Диего так и замер, приподняв над чашкой чайный пакетик. Матиас глядел на полицейских поверх чашки, которой прикрывал наглухо закрытый рот.

– Какая стрельба? – а я выпучил глаза в священном недоумении, аж застыв, пока тянулся к тарелке за печеньем.

В неловкой повисшей тишине из включенного телевизора доносились звуки старого концерта.

– Почему когда где-то стрельба, всегда приходят к нам? Мы в Детройте, здесь у каждой собаки есть заряженный магнум, почему ходят сюда, как к себе на работу, мы приличные христиане, – пророкотал Диего, и чашка в его руке угрожающе захрустела.

Когда полиция покинула дом, предварительно извинившись и пожелав хорошего дня. И только щелкнул замок, как Диего, выхватив нож из-под скатерти, резко всадил его в стол прямиком между моими средним и указательным пальцами.

– Да не визжи, – и буркнул, когда я, синея, съехал по спинке стула. – Я хотел чернокнижника пугнуть.

Но Матиас все равно не раскрыл рта, даже в звучном от резкого звука и жеста вздохе.

Серьезный противник требовал серьезных методов.

– Ничего, – бормотал Диего, когда Матиас, предварительно наложив на дверь своей комнаты проклятье, забаррикадировался в ожидании завершения первого этапа превращения в анимага. – Надо брать хитростью.

Честно говоря, с хитростью Диего даже крупу по акции с полки брать сложно – хитрость вообще не конек некоторых людей. Но я не мог не удивиться тому, что задумал старик, в стиле которого было как раз разжать челюсти Матиаса домкратом, выковырять изо рта мандрагору и подзатыльником отправить в чулан, каяться.

– И как это поможет? – я с сомнением вскинул бровь, когда старик вместо тысячи возможных вариантов, начал варить макароны.

У всех свои методы: я звонил Сусане за советом, старик Диего варил макароны и жарил бекон, и мой метода казался действенней – мудрая цыганка, воспитавшая не одно поколение чернокнижников Дурмстранга уж точно знала, что делать. Совет подруги всяко лучше каких-то макарон.

Но знал бы я! Это были не просто макароны. В большой глубокой сковороде минут через двадцать дымилась просто феерия в густом сливочном соусе с кусочками румяного бекона, густой паутиной сыра. Так удушающе вкусно пахло сливочно-чесночным, что у меня подкосились ноги – я готов был поспорить, до сих пор готов, что ничего вкуснее не нюхал и не ел.

– И что с этим делать? – я покосился на сковороду.

Старик протянул мне вилку.

– Ешь.

Он опустил сковороду на стол, мы сели вокруг и принялись есть. Тянулись длинные спагетти, за ними тянулся сыр, а вокруг тянулся этот запах. Неописуемый. И тут я разгадал замысел старика. Если Матиаса не заставить открыть рот угрозами, то надо уговорить покушать, а в случае с вечноголодным Матиасом и уговаривать не надо. Вот мы сидели, ели вкуснейшую еду из сковороды, молчали и ждали, и, о чудо, не прошло и десяти минут, как два дня ничего не евший из–за мандрагорового листа во рту, голодный и страдающий сверхчувствительным обонянием Матиас выглянул вниз из-за двери своей комнаты.

Я не мог не поразиться выдержке и упрямству. Матиас, нюхая аромат, заполонивший весь дом, одарил нас с Диего взглядом, полным драмы, и снова закрылся в комнате. Диего тоже был упрямым и злорадным, а потому, поднявшись из-за стола, взял за длинную ручку сковороду и, поманив меня за собой, направился на второй этаж. Так, опираясь на стену по обе стороны от запертой двери, ели горячую пасту и ждали, когда Матиас сдастся.

Не сдался.

– Все, – провозгласил Диего, опустив пустую сковороду в раковину. – Здесь только под общий наркоз и домкратом разжимать челюсти. Домкрат у меня есть.

Я не сдавался, тем более, что остался последний аргумент, на который были все ставки.

– А как же работа?

Спросил я, когда Матиас затащил меня в свою комнату, жестами полоумного дикаря демонстрируя, что есть разговор. Какой именно – вот вопрос, потому что к вечеру третьего дня Матиас так и не заговорил.

– Работа, малой, – напомнил я, когда Матиас переодевался за дверцей шкафа как раз собираясь на смену. – Твоя любимая работа в клубе. Тебе же болтать всю ночь надо, иначе гости заскучают, персонал разленится, а наркоши с таблетками заполонят все туалеты и закоулки.

Я хмыкнул.

– Смотри, как бы тебя за молчанку на работе не уволили.

Рука, высунувшаяся из-за дверцы шкафа, успокаивающе выставила вперед ладонь в заверении, что этот момент уже продуман. Я вытянул зажатую меж пальцев рекламную листовку в черно-фиолетовых тонах.

– «Ночь вечной классики. Пятьдесят оттенков серого», – прочитал я название мероприятия. И слоган следом. – А ты хорошо вел себя этим летом?

Я поднял взгляд, оторвавшись от листовки, на которой в салютовала двумя стаканами с яркими коктейлями дама в маске Зорро и ушках зайчика. И оглядел раскинувшего руки Матиаса, одетого во впивающиеся в тело ремни портупеи, ошейник и плотный намордник из коричневой кожи, которым в МАКУСА затыкали рты вампирам.

– А я тебя в садик маленького за ручку водил, – горько произнес я, оглядывая сына с ног до головы.

Матиас закатил глаза и натянул футболку, скрыв ремни на торсе.

И тут бы ругаться еще громче, но я не смог. Какие ликвидаторы проклятий, какой Брауновский корпус? У парня талант – чтоб не срывать ритуал и не выплевывать лист мандрагоры, как того требовала работа в сфере развлечений, он организовал вечеринку, где некоторым ее участникам будет уместно, и даже очень, молчать.

Но фокус быстро сместился с изобретательности во имя глупости, когда я прочитал послание на протянутом мне листке, выдранном из блокнота.

– В смысле, в Штатах есть еще каменные круги?

Это было настолько внезапно, что я на миг завис. Вот мы выманивали Матиаса вкусным блюдом в сковороде, вот я разуверился в том, что мой полуголый ребенок устроится в жизни удачно, и вот на сцене появились каменные круги – моя навязчивая идея–фикс.

Матиас, ссутулившись над блокнотом, принялся быстро что-то писать.

«Индейская резервация в Штатах. Боливия, Мексика. Скажи Роквеллу» – прочитал я краткое и перевел взгляд на глаза, сияющие напором.

- Погоди! – спохватился я, успев схватить Матиаса за руку, когда он, красавец, вкинув мне информации на три года бессонницы, уже намылил телеса в сторону порока и разврата по адресу ночного клуба в центре Детройта. – Откуда информация?

И даже это не главный вопрос. Главный – какого черта Матиас в курсе и опять в теме языческих святилищ?!

– В какой книге ты прочитал?

Не то чтоб я не доверился рукописному заверению на листе в клеточку. Просто казалось, что помешанней меня в области языческих святилищ просто не было никого. Я готов был поклясться, что перечитал все. Да «все» ограничивалось книгами из запрещенки Дурмстранга и двадцатью страницами поисковика в интернете, но я был уверен, что копнул достаточно глубоко, чтоб понять – каменные круги были довольно распространенным строением. Я прочитал про такие круги на территории Британских островов – их называют кромлехами, прочитал про подозрительно похожие строения по всей Европе и даже в далекой Южной Америке. Большая часть информации была блогами путешественников и больше напоминала приключенческий роман – ни фотографий, ни конкретных координат я не нашел в сети.

Матиас вытаращил глаза. И повернул ко мне очередное послание в блокноте.

«Какая разница? Это важно!!!»

Несомненно, это очень важно, это сверхважно, и я понял это еще год назад. Если каменные круги по всему миру, такие друг на друга похожие, и такие при этом разные из-за своих этнических особенностей, имели на деле одно и то же назначение – удерживать под землей древнего бога, исполняющего желания в обмен на чисто символическую жертву, то на десять умников, которые узнают об этом, трое попытаются провернуть ритуал. И последствия будут ужасны. Даже ритуал директора Харфанга, давний и успешный, обернулся тем, что далекий северный остров погряз во тьме и рушился под гнетом нависшей над ним темной силы.

Я понимал, что будет, если какой-нибудь дурачок-студент пробудит древнего бога под солнечными часами Салема в обмен на «Превосходно» по алхимии. И понимал, что желание, которое загадает пробудившая бога жрица, превратит государство в выжженное поле и один сплошной могильник, в центре которого она останется одна, в сомнительном уюте свалки, зато в безопасности. Но еще я понимал, что должность Джона Роквелла, с которым меня связывала жизнь и все ее уловки, это что угодно, но не привилегия. Нельзя попросить его бросить все и направить силы штаб-квартиры мракоборцев, чтоб найти где-то в большой Боливии и где-то в огромной Мексике каменные круги, которые могут там быть, а могут и не быть. Его полномочия, чьи-то домыслы и наши отношения – это не связка из трех составляющих. Как минимум нужен весомый аргумент, чтоб попросить о таком. Аргументов о том, что мы оба разнюхали, не было ни у меня, ни у Матиаса.

Но я не смог сдержаться. И, несмотря на то, что мои попытки всякий раз заговорить о каменных кругах все чаще вызывали у Роквелла тремор руки в сторону телефонного справочника, где был написан номер психиатрической клиники, я все же попытался подгадать момент и поговорить с ним вечером. Не настойчиво, ничего не требуя. Знаете, эти вот непринужденные разговоры пар за ужином о языческих жертвоприношениях, древних богах и всепоглощающем хаосе.

– Я знаю, – и как же я чуть не упал лицом в пиццу, когда услышал ответ на тираду.

– Знаешь? Но откуда?

И вот я уже ощутил первые нотки сожаления, что поднял этот вопрос. Роквеллу явно не хотелось это обсуждать: то ли он уже слишком устал от этой круглокапищной бесовщины, то ли это все было под строжайшим грифом секретности.

– Мне очень не понравились телодвижения пророка Гарзы возле салемских солнечных часов в ночь летнего солнцестояния, – признался Роквелл. – Съезд конфедерации магов я по этому поводу созвать не могу, но у меня есть свои минимальные ресурсы для... на случай проверок и перепроверок. На всякий случай, короче говоря.

Странно он это проговорил. Как-то очень уклончиво и в детали не углубляясь.

– А поточнее? – попросил я.

Роквелл задумался.

– У меня в штате есть не только те, кто занимаются оперативной работой. Есть парень, который занимается, например, только судебными разбирательствами. И есть в штате небольшая группа очень узконаправленных специалистов. Языческие алтари, жертвоприношения, теории и мистицизм – как раз в их зоне ответственности.

Это что ж за спецслужба такая? Не знаю, но по ощущениям – очень зловещие отморозки.

– А они участвовали в миссии в Сент–Джемини? – полюбопытствовал я. – Я мог их видеть?

– О, нет, – отрезал мистер Роквелл. – Они не участвуют в миссиях. Эти существа так верны долгу, что не покидают пределов своего мрачного убежища в Вулворт-билдинг. Нога человека не ступала в их тайные владения, а сами они, верные призванию, избегают солнечного света, людского общества и давно отреклись от мирских радостей души и тела.

– Это какие-то призраки? – ужаснулся я. – Духи или...

– Задроты.

Я вытаращил глаза. А Роквелл, чуть усмехнувшись, уставился в тарелку.

– Задроты? В смысле «задроты»?

– В мое время их называли так.

Ох уж эта терминология раннего средневековья.

– Знаешь, эти ребята, которые с помощью интернета и энтузиазма ищут Джека Потрошителя, порталы в ад через таинственные пещеры на онлайн-картах и скрытый смысл в якобы «Вайомингском инциденте»...

– Знаю? – я оскорбленно прижал руки к груди. – Это моя молодость!

Я возвращался из школы магии (магии, мать его!) и первым делом, даже пижаму из чемодана не достав, бросался к компьютеру, чтоб проверить, сколько за учебный семестр вышло видео о расследованиях на имиджбордах, серийных убийцах и загадочных феноменах в закромах темной стороны интернета. Пока все мои ровесники со старших курсов трогали друг друга, я трогал клавиатуру и почти притронулся к истине того, что скрывается за изнанкой неизведанной реальности.

– Ты чего? – удивился Роквелл.

Но я уже сидел, закрыв лицо рукой, и скорбно качал головой.

– Это были лучшие годы моей жизни.

Как мы все это потеряли? Почему?

– Подожди, – вдруг спохватился я. – На службе МАКУСА есть отдел задротов?

– Ну, – протянул мистер Роквелл. – Когда меня попросили вернуться на должность директора, я посчитал, что могу делать со штаб-квартирой все, что покажется нужным. Они на самом деле полезны в поиске информации. Сразу после того, как Гарзу погнали из Салема, я озадачил их делом каменных кругов, и у меня на столе уже есть информации о как минимум десятке таких строений по всему миру, со всеми присущими легендами, мифами и таинственными случаями. Остается только наблюдать, а потом, если что сыграет, принести эти бумаги на заседание съезда конфедерации.

Я присвистнул.

– И они нашли это...

– Что-то в волшебных книгах, что-то в архивах, что-то в интернете ... даже знать не хочу. Это отдельная каста служащих со своими методами, а мне нужен только результат. Результат у меня есть уже не первый раз, поэтому пусть сидят себе безвылазно в башне, где ловит сеть, и ищут информацию.

– Вообще безвылазно?

– На моей памяти в общий зал они спустились один раз, когда узнали, что у нас в штаб-квартире есть женщина. Но узнали, что это Элизабет, и вернулись обратно.

Я фыркнул.

– А откуда ты узнал о каменных кругах в Боливии, Мексике и резервации? – вдруг поинтересовался Роквелл.

– Шутишь? То, чем твоя команда задротов занимается в Вулворт–билдинг, это мое профессиональное прошлое одинокого школьника.

Судя по тому, как по мне скользнул полупрозрачный взгляд главы спецподразделения боевых школьников и задротов, мне следовало придумать объяснение получше. То есть, в смысле? В мои шестнадцать я походил на короля задротов, прыщей, правда, не было, но их отсутствие компенсировали астма и агрессивная обреченность на лице. Что изменилось?

– Резервация, в которой нашли каменный круг, очень обособленное поселение волшебников. О нем в интернете не пишут.

«Матиас, сыночек, как ты мне дорог», – ругался в голове внутренний голос.

– О половинке каменного кругу, торчащей из холма под окнами Хогвартса, тоже не пишут, – напомнил я.

– Так ты нашел информацию в книге?

Я кивнул.

– В какой?

Лучше бы не кивал. Врать на ходу, тем более легилименту, тем более который глядел на меня в упор и вроде не строго, но как бы напоминая, что пользоваться его расположением не стоит так же, как рассчитывать на рассеянность.

– Какая-то жутко старая энциклопедия из библиотеки Салема. Я увидел слово «святилище» на обложке, и руки потянулись сами.

Роквелл моргнул.

– Библиотека Салемского университета – национальное достояние МАКУСА. Туда не зайти просто, как в магазин. Как ты смог туда попасть?

Честно говоря, не знаю, в каком месте Салемский университет был защищен и скрыт от посторонних, потому что, как по мне, это проходной двор с открытой калиткой. А особенно в период дней открытых дверей для будущих студентов, которые, к слову, должны были скоро охватить университет. О чем можно говорить, если я не раз не просто заходил на территорию университета, но еще и гулял по его этажам в поисках магистра истории, а один раз даже попал в канцелярию, когда искал по Салему (опять же беспрепятственно) утерянный Шелли маховик времени.

– У Шелли есть пропуск, – произнес я. – Но она не знает, что мне его одолжила...

– Господи, ты украл у ребенка пропуск в библиотеку?

– Звучит как самое гнусное в мире преступление, не перекручивай.

Врать мистеру Роквеллу всякий раз, как требовалось прикрывать делишки моих беспокойных детей, казалось вошло в привычку. От этой привычки надо было избавляться. Надо было собрать этих двух затейников на серьезный разговор и донести важность нормального поведения в рамках закона и морали, иначе Ал уже не выдерживает с этими их жертвенными соитиями и маховиками времени. Я почти даже придумал сюжет притчи про Бельчонка и Котенка, чтоб пояснения были точно поняты и приняты, но вовремя вспомнил. Прежде чем пытаться донести до Шелли и Матиаса какие-то правила, надо бы самому объяснить, почему их существование друг для друга долгие годы было под строжайшим секретом.

Подобрать слова для этого я не мог. Вообще не знаю, честно говоря, как Матиас со мной вообще общался с тех пор.

Ночью меня, как это часто бывает, осенило.

– А вдруг Матиас замолчал потому что злится на меня?

И толкнул локтем Роквелла, который читал в кровати книгу.

– Да?

Мистер Роквелл недоуменно стянул с переносицы очки для чтения. Не успевая за разлетом моих мыслей, которые я не всегда успевал озвучивать, он нахмурился. Приняв его выражение лица за презрение к моему бесчестному поведению, я углубился в детали, нагромождающие предположение. Бросив одного ребенка, я пытался воспитывать другого, в этом облажавшись и предав кредит доверия всех. Встреча Матиаса и Шелли спустя годы моих утаек – это нож в спину и роковое предательство. Я врал даже в своем молчании, лицемерил в попытках запоздалой заботы и, по факту, не имел права диктовать условия и поучать. И Матиаса, на которого наплевал, полагаясь на деда Диего и снимая с себя остатки ответственности, и Шелли, вынужденная видеть во мне не опекуна, а несостоявшегося придурка, пьяницу и чужака, вряд ли видели во мне родственную душу и авторитет. Скорее колючку, которая прилипла на штанину, колола ногу и тащилась следом весь жизненный путь.

– Научно доказано, – заверил я. – Пять или семь стадий принятия горя. Отрицание, переедание, че-то еще и молчание. Вот, это как раз про Матиаса, он замкнулся и молчит уже три дня. Из-за меня.

Я повернул голову.

– Он меня ненавидит.

– Глупости, – Роквелл скосил взгляд в окно.

Но я, как раз что-то такое на себе ощущая, как ненависть мира, уже во всем себя уверил и перевернулся на бок, смотреть в темную стену и думать, как все случилось так, как все это в итоге произошло. Впрочем, минут через десять я вспомнил и спохватился.

– А, нет, отмена. Он молчит, потому что напихал полный рот мандрагоры.

– Что? – мистер Роквелл снова оторвался от чтения, слушая мои сетования до того явно вполуха. – Он напихал мандрагоре?

– Нет конечно, Боже! Ну у тебя и мысли, ты че там читаешь? – я ужаснулся. Хотя, будем честны, это Матиас...– Говорю, запихал себе в рот гербарий из листьев мандрагоры, ходит злой, голодный, слюной исходит, но ждет, когда станет анимагом.

Мистер Роквелл, закрыв лицо рукой, тихо смеялся.

– Что мы только не использовали, чтоб он выплюнул эти листья. И уговоры, и слезы, и домкрат... Вообще не смешно, – заверил я. – Легко тебе смеяться, у тебя нет детей, которые постоянно попадают в переделки.

– Племянники, – напомнил Роквелл. – На меня оставляли их целых два раза. И однажды мою двухлетнюю племянницу унес орел.

Я изумленно вытаращил глаза.

– И что ты сделал?

– Вид, что это не моя племянница.

– И этому человеку потом дали в стране власть.

Аморальный дядя президентских детей не стал спорить, лишь еще раз, пообещав, что это последний, фыркнул.

Лето продолжалось и календарь угрожающе напоминал о том, что оно уже заканчивалось. Первым предвестником пронесшегося мимо и бесцельно потраченного лета стал первый день августа. В первый день августа календарь отмечал сразу два события. Первое – малоизвестный, но очень опасный на фоне последних событий языческий праздник начала осени, под названием Лугнасад. МАКУСА, надо отдать должное, готовился к нему, но совсем не выпеканием черничных пирогов и радостными песнопениями – солнечные часы Салема патрулировались и просматривались со всех сторон круглосуточно, начиная с тридцать первого июля и заканчивая вторым августом. Три дня и три ночи мракоборцы не покидали территории университета, расхаживали дозором у солнечных часов, чем ввели в крайнее недоумение администрацию Салема и прессу. Солнечные часы были увешаны защитными побрякушками: тонкие хитросплетения нитей, на которых позвякивали маятники, накрыли каменный круг низким тканым куполом. Контролировался вход и выход всех на территорию университета, различного рода защитные чары так плотно окружали местность, что даже издалека пейзаж «рябил», а мракоборцы, сменяя друг друга каждые несколько часов, бдительно следили за обстановкой, редко отвлекаясь на телефоны и болтовню. Однако, несмотря на подготовку и проделанную работу, языческий праздник осени прошел спокойно – никто не сунулся в Салем пробудить древнего бога. Первое августа прошло спокойно везде – отсутствие результатов воспринялось хорошей новостью, и мистер Роквелл ту ночь провел у себя дома за бумагами, а не на месте очередного выброса темной силы.

Второе же событие роковой даты – Матиасу, так и не выплюнувшему чертову мандрагору, исполнился двадцать один год. Поэтому я провел всю последующую неделю в хандре и мыслях о скоротечности времени. По крайней мере мне так показалось, ведь должно было быть объяснение, почем календарь снова ускорился отсчитывать дни, и еще одна неделя лета просто взяла, и ускользнула в небытие.

Хотелось сбежать из собственной головы от мысли, что уже через три недели я буду смотреть из окна не на мощенную плиткой улицу со стройными деревцами у автомобильной дороги, а на черное полотно промозглого леса с капищем на поляне. А взглядом искать не поднимающегося на крыльцо человека, а робкий блик солнца в тяжелых чугунных тучах – ну тут вообще хоть вешайся. Дурмстрангская безнадега с извечным октябрем, теплой одеждой и постоянно мерзнущими руками была ближе, чем начало моих еще одних бессмысленных каникул.

Кого я обманывал. Я никогда не был учителем на самом деле, ведь как объяснить иначе, почему с каждым августом возвращение в место, которое меня спасло, становилось все невыносимее?

Ответ точно знала первая леди МАКУСА, заглянувшая без предупреждения и со своим ключом в квартиру брата, когда тот не ответил на ее письмо почти месячной давности о самочувствии после катастрофы в Сент-Джемини.

– А потому что ты или так, или ты не так. И все... – и разложила все просто по полочкам, жестикулируя бокалом. – Потому что... а как?

– Пиздец, да. В точку.

Некоторые люди просто рождены для того, чтоб жить эту жизнь немного подбуханными. Потрясающе умная и компанейская женщина на самом деле. И я бы еще обменялся с ней парой–тройкой мудрых жизненных советов, но с работы вернулся мистер Роквелл, с порога оценил обстановку, и трансгрессировал обратно в Вулворт-билдинг.

И несмотря на шутки Роквелла о том, что если сказать Джанин, что в озере Титикака не вода, а вермут, она его осушит в три глотка и не подавится, я был категорически несогласен. В десять глотков и три канапе закуски минимум – она же леди из бомонда, а не я в мои лучшие годы алкоголизма.

– Она такая несчастная, а ты так над ней издеваешься, – буркнул я, когда мы гуляли вечером. Темнеть стало раньше. Осень скоро, уже и мир напоминал.

– Почему она несчастная?

– Положительные роли очень утомительны. Ты можешь писать ей иногда.

– Мы живем в секунде трансгрессии друг от друга.

– Сова доставит письмо быстрее, чем вы хоть раз сподобитесь проведать друг друга.

Хотя, кому я это говорил. Не похоже, чтоб мистера Роквелла, проживающего в одиночестве, хоть сколько-нибудь угнетало отсутствие на пороге гостей.

Мы шли по длинной Массачусетс-авеню и наблюдали за тем, как зажигались уличные фонари. Лето определенно заканчивалось, даже несмотря на то, что август все еще оставался в своих законных владениях. Было прохладно, и я совсем не пожалел, что надел поверх футболки плотную клетчатую рубашку. Сегодня вечером я должен был заказать себе обратный билет, и это меня очень напрягало – шагая по длинной улице, я слепо наблюдал за мельканием мимо домов и ярких вывесок.

Роквелл не поднимал тяжелый вопрос, который я просил отложить, но не нужно обладать талантом чтения мыслей, чтоб понимать: он хочет задать его снова, но лучший для того момент все никак не наставал.

– Ты решил что-нибудь? – Но почему-то ему показалось, что момент настал именно сейчас, когда я, погруженный в свои мысли, чуть не сбил заборчик летней террасы кофейни.

Естественно у меня тут же замерзли руки, отказали ноги и сел голос, и я смог выдавить только:

– А ты до этого с кем-нибудь жил?

Потому что представить мистера Роквелла, добровольно и надолго делящего с кем-то свой уединенный комфорт, я не мог никак.

– Да, – ответил мистер Роквелл.

– Понятно.

Не то чтоб меня это задело, но просто было больно от того, как тесно мне вдруг стало в этом гареме разбитых надежд.

– И как? – спросил я.

– Так, ну ты себя уже наверное накрутил.

– Кто? Я? Не-е-ет. Просто интересно, как оно.

Я тоже когда-то очень давно жил не один, и это было неплохо. Но столько прошло лет с тех пор, событий, что сама мысль о том, чтоб повторить это, казалась мне дикой.

– Не очень, – честно ответил Роквелл именно то, что я ожидал от него услышать.

Конечно, не очень. Он ценил свои границы, совсем не изнывал от жизни в одиночестве, а приезжать на два месяца летом было удобно – за это время мы не успевали друг другу наскучить.

– Моя личная жизнь до некоторых событий была для волшебников МАКУСА большим секретом...

Я потупил взгляд, засмотревшись на подсвеченные витрины магазина одежды.

– А потому строить ее я мог только с не-магами. Что было сложно, – произнес мистер Роквелл. – Мне приходилось изощрено и осторожно лгать постоянно. И следить за тем, чтоб показания не путались.

– Из-за работы?

– Из-за всего. Из-за работы, ночных отсутствий, филина дома, работающего камина, ежедневной почты... Все это надо было скрывать.

И я не представлял как. Как можно скрыть те горы писем и орущих Громовещателей, которые время от времени засыпали гостиную Роквелла по самые подоконники?

– Было сложно. А я всякий раз пытался придумать себе такую профессию, которая бы оправдывала бы ненормированный график и частые отсутствия.

– И сколько профессий ты сменил?

– От аудитора до федерального агента. Последняя легенда прижилась лучше всего. Я списывал на запрет о разглашении большую часть того, что происходило каждый день. Но это становилось с каждым годом все утомительней. И превращалось в итоге в какое-то обострение маразма. То есть днями напролет на работе я думал о том, не найдется ли случайно какая-нибудь волшебная книга, не окажутся ли на пороге странные письма, не забыл ли газету где-нибудь на видном месте. Долго все не длилось обычно, это было слишком сложно. Не знаю, на что я рассчитывал всякий раз, как начинал сначала, – проговорил мистер Роквелл без утайки, глядя вперед, на тянувшуюся далеко за пределы видимости улицу. – Последняя капля случилась, когда мы уже были знакомы. Не близко, а по могильнику на вилле. Ужасный был день. Я пытался сделать с теми инферналами что-то, еще не зная что, потерял тогда десяток своих людей одним махом, вокруг уйма писем, вопросов, пресса... как обычно в общем, но тогда я действительно не знал, как это все провернуть. Но надо было возвращаться домой, я и без того опаздывал уже на два часа. И я наскоро починил себе ребра, напился обезболивающих, переоделся в кабинете, чтоб не явиться домой в форме. Трансгрессировал за метров триста от дома, еле поднялся на крыльцо с мыслью о том, что я сейчас упаду, так устал. А первое, что я услышал, когда открыл дверь, это вопрос, идем ли мы сегодня выбирать шторы, как договаривались.

У Роквелла даже взгляд на миг остекленел.

– Это жесть, – проговорил я.

– Нет, это жизнь. Просто я понял, что не смогу ее прожить с кем-то так, как должно было быть правильно. Вечное напряжение, заметание следов, вранье, которое только усугубляется... Поэтому все было «не очень».

Я прежде об этом не знал. И даже не задумывался о том, как мистер Роквелл исхитрялся ради банального деления с кем-то постели дольше, чем на пару ночей. Роквелл всегда производил впечатление человека, у которого все схвачено: порядок на работе, порядок дома, порядок в шкафу с наглаженными рубашками, а в голове и вовсе все упорядочено и отсортировано. По факту я угадал только про шкаф.

При этом мистер Роквелл никогда не казался тем, кого тяготило одиночество.

– Нет, я понимаю, что со мной тебе спокойно, – начал было я, но Роквелл так протяжно подавился остывшим кофе из стаканчика, что пришлось смолкнуть.

– Спокойно? – сипло уточнил мистер Роквелл. – О-о–о–о...

– Ладно, я понял.

– ... о-о нет, мне с тобой совсем не спокойно. Ты – вулкан Этна, который извергается в секунду на ровном месте. Серьезно, до знакомства с тобой у меня было меньше седых волос, и не дергался глаз.

Я насупился. Можно подумать, я какое-то стихийное бедствие!

– Назови хотя бы одну причину, почему ты так думаешь.

– Одну?

– Ладно, восемь. – И, прежде чем Роквелл начал загибать пальцы, замотал головой. – Ладно, не надо.

Мистер Роквелл усмехнулся и склонил голову.

– Мне с тобой неспокойно, – и сказал, сжав мою руку под по самые пальцы натянутым манжетой рубашки. – Но хорошо. В какой-то момент жизни это оказывается самым главным.

Я, знаете ли, человек простой: на меня орут, и я ору, а говорят доброе, и все, я уже не выдерживаю, и ищу угол, чтоб тихо об этом поплакать.

– И пусть тебе постоянно звонят цыгане... – Но Роквелл сломал трогательность момента, как мою условную невинность много лет назад.

– Это тетка Сусаны! – возмутился я. – Спрашивала про семена! Это важно!

– ... и пусть ты воруешь все, что плохо лежит....

– Я не ворую, а рационально распределяю ничейные ресурсы.

– ... и пусть от мелодии твоего телефонного звонка у меня следующие три месяца в голове турок поет «бу кадар–м»...

– Это святое!

– ... я не представляю, что смогу когда-нибудь чувствовать себя лучше, чем когда ты рядом. Даже только на лето.

Только на лето. В том-то и дело – на девять месяцев в году меня заберет за конец географии Дурмстранг. По сути ведь ничего не изменится, но решительности согласиться на переезд у меня не было. Сразу сотня причин против, сразу я не оставлю родителей в Годриковой впадине, которых не навещал, сразу буду скучать по друзьям, которые разъехались с Шафтсбери-авеню и давно со мной не общались, сразу не оставлю неотложные дела в гадюшнике Паучьего Тупика. Не знаю, чего я боялся. Вернее, всего и сразу, от того-то мой категоричный... не отказ, а желание оттянуть этот разговор еще на месяц. Которое еще хуже честного отказа.

Но как это часто бывает, стоило мне погрязнуть в тяжелых раздумьях еще на одну ночь, как судьба, видимо подумав, что я заскучал, тут же подкинула мне приключение, по сравнению с которым все мои ночные мысли и страхи были просто ничтожной перхотью.

– Ох-ре-неть.

Я не специально произнес это по слогам. Просто чтоб выдавить из себя хоть слово, потребовалось делать паузы, чтоб вдохнуть воздух. Обычно короткий звонок от старика Диего с воплем на весь динамик «сюда-быстро» означал или то, что я забыл в раковине грязную вилку, и теперь мне воткнут эту вилку в глаз, или что старик снова привел в дом престарелую подслеповатую вдову, знакомиться со мной, или что мне предстоит загружать фуру нелегальным грузом. Но когда я трансгрессировал в Детройт, то истинная причина вечернего вызова оказалась так же внезапна, как и сногсшибательна.

В комнате Матиаса царил бардак. Вывернутая постель, разодранный матрас, повсюду рваные книжные страницы и мелкие обрывки одежды, а по всему этому топталось и недовольно рычало длиннохвостое гибкое существо, похожее или на гигантскую гладкошерстную кошку, или на мелкого леопарда. Его желтовато-коричневая шерсть в пятнах, похожих на черные кольца, была яркой и зрительно мягкой, но прикоснуться я не решился, оторопев на месте. А глаза на маленькой голове были огромными, темными, подведенными по контуру черными отметинами.

Первая мысль была о том, что Матиас, страдая одиночеством, поддался порыву и украл из зоопарка леопарда. Вторая же мыль пронзила, как копьем, когда я оглядел рассыпанную у подоконника землю, побитые горшки с мандрагорами, а на полу – пустую баночку, в которую Матиас на рассвете пятого дня молчания, выплюнул кашицу из размякших листов мандрагоры и собственной слюны для дальнейшего использования в превращении...

– Охренеть. – Я не верил своим глазам.

И у него получилось! Перехитрив долгую и опасную инструкцию по становлению анимагом, Матиас сумел!

– Ты молодец! – восхищенно ахнул я. Рот сам тянулся в изумленной полуулыбке. – Как ты вообще... да ты гений, Матиас!

Мне даже стало немного совестно за попытки заставить его выплюнуть мандрагору. И очень совестно за то, что я не верил в его навязчивую идею ни на секунду, уже заранее зная о полном провале.

– Иди, поглажу, кабанчик.

Зверь недовольно и гортанно урчал. Под пятнистой шерстью было видно, как напрягались в гибком теле мышцы. Длинный хвост беспокойно дергался из стороны в сторону, сбив при этом лампу с прикроватной тумбочки. Под лапами хрустели мелкие осколки. Но кто-то из нас должен был подумать об условностях, а так как взрослым почему-то был я, пришлось не только пытаться поймать зверя за хвост, но и думать:

– А ну-ка, иди сюда. – Я сравнил картинку на телефоне с недовольной мордой, опустившейся на подлокотник дивана. – Как брат-близнец. Интернет говорит, что ты оцелот. Иди, обрадуй деда и собирайся, с утра отправляемся регистрировать тебя в Вулворт-билдинг.

Потому что это было очень важно на самом деле, а не потому, что Альбус Северус Поттер был душным занудой. По опыту из мира волшебной преступности я виртуозно ориентировался в сроках заключения за те или иные грешки, а по долгу службы учителем истории магии знал, почему так. Анимаги жестко контролировались министерствами магии практически всех государств не потому, что их исторически притесняли как оборотней и вампиров, а потому что превращение в животных не только прикольно, но и всегда давало преимущества в области шпионажа и преступности. Отказ от внесения данных в реестр карался не только огромным штрафом, но и даже заключением в Азкабане. То есть напасть на человека с ножом и превращаться в бабочку и никому об этом не сообщить – это примерно один и тот же срок заключения в Магической Британии. О, законодательство, ты великолепно.

Я очень сомневался, что в МАКУСА, который год существующем в условиях сверхповышенной темномагической угрозы, условия иные.

– Что «не»? – я проводил оцелота взглядом, когда тот рыкнул что-то, условно похожее на отказ. – Матиас, тебе с твоим прошлым и амбициями будущего в этой стране надо ходить на цыпочках и следовать всем правилам. Давай, собирай паспорт, аттестат... хер знает еще что-нибудь, и завтра пойдем, как положено, вносить тебя в реестр.

Что не понятно? Даже в облике зверя он со мной спорил.

– Я скоро возвращаюсь в Дурмстранг. Ты один будешь по коридорам с бумажками ходить? Ага, щас. И давай уже превращайся обратно, ты линяешь, – я отряхнул диван от мелкой шерсти.

Оцелот резко развернулся и издал протяжное... это можно было бы назвать мяуканьем, не звучи оно жутковато и низко.

– Что?

Он принялся снова расхаживать по комнате, беспокойно мотыляя длинным хвостом.

– Матиас, уже не смешно. Давай обратно, – где-то на подкорке мелькнула тревога.

По паркету тихо цокали когти, а о спинку дивана бил раз за разом хвост.

– Если ты решил меня проучить за то, что я в тебя не верил, малой, прости, я ошибался. Давай обратно и расскажи, как у тебя получилось.

Оцелот обошел диван, рассержено рыча. И смел лапой барахтающийся на полу корешок мандрагоры в осколках глиняного горшка. Я похолодел, наблюдая за тем, как пятнистый зверь наматывал по комнате круги.

– Мяукни два раза, если не знаешь, как превратиться обратно.

– Молодец, сыночек, молодец, мы, как всегда, обосрались! – орал я, лихорадочно листая книгу, по которой чернокнижник-испытатель решил действовать, изменив некоторые пункты инструкции. – Доволен, блядь? Доигрался?!

Судорожно то читая, то зыркая на растянувшегося в кровати оцелота, я ругался уже даже не сквозь зубы.

– В рейтинге Брауна подняться решил? А на лекции ходить не пробовал? Нет, блядь, мы станем анимагами, заткнем всех за пояс, только если обратно расколдуемся, конечно.... Матиас, ну ты придурок, какой же ты придурок. Че мне теперь с тобой делать?

Матиас вообще не помогал, если честно. Он лежал на кровати, пригнув уши и беспокойно продолжал бить хвостом по разорванному матрасу.

– Надеюсь, ты превратился в какой-нибудь вымирающий вид, и мне теперь положено пособие по содержанию тебя в неволе, – буркнул я. – Все, успокоился. Нормально все, сейчас я что-то придумаю...

Короче говоря, прошло семь часов с тех пор, как я это сказал, а результатов не было. Я вдоль и поперек перечитал раздел об анимагах в книге Матиаса, спросил совета у Сусаны и даже написал письмо Харфангу – уж точно он знал, что делать в таких ситуациях. Правда, к тому времени как я получу ответ, будет уже май, но это все равно лучше, чем ничего. А самое идиотское – я, взрослый волшебник, не знал ни единого заклинания, которое хоть как-нибудь могло помочь. И вообще оказался совершенно бесполезен.

Ночь прошла в панике: во-первых от бесплодных попыток исправить роковую ошибку, во-вторых, звуки, которые издает оцелот – это совсем не то, что вам захочется услышать ночью в темной комнате, просто поверьте на слово. К утру у меня не осталось ни сил, не терпения. Потому что Матиас даже в облике зверя делал то, что умел делать лучше всего. Изводил меня до икоты.

– Пап, да я не знаю, что делать, какая больница. Нам нельзя в больницу, может есть какие-то заклинания... подожди. – Я отнял телефон от уха, глядя на сидящего на столе оцелота с последним оставшимся во мне спокойствием. – Не смей.

Оцелот смотрел на меня, глазищами прямо в душу. И, дернув лапой, сбросил со стола чашку.

– А–А–А–А! – взверещал я в голос. Вместе с чашкой разбились последние мои нервные клетки. – Зачем ты это делаешь?!

То ли скучая, то ли мне за что-то мстя, оцелот занимался тем, что сбрасывал все вещи со всех поверхностей. И, явно довольный моими страданиями, принялся носиться по дому, сносить на своем пути все и в гигантских прыжках карабкаться на шкаф.

– Все, я не выдерживаю! – я уже действительно не выдерживал.

Долго сидел на крыльце и курил, дрожащими пальцами сжимая сигарету, провожал взглядом прохожих и завидовал тому, как тиха и спокойна жизнь большинства из них.

– Ты успокоился?

Оцелот, сидевший рядом на крыльце, потоптался передними лапами по коврику.

– Слава Богу, – проворчал я. – Матиас, давай тоже думай, а то я уже все.

И повернул голову. Оцелот сосредоточено наблюдал за жужжащей рядом пчелой и вдруг щелкнул челюстями, попытавшись поймать ее пастью. Я обречено закрыл лицо руками.

– Молодец, сыночек, давай тебя еще пчела в язык ужалит, и тогда план на лето вообще выполнен на сотку.

Как это всегда было в отношении Матиаса, когда я уже не выдерживал и смылся проветрить голову (и в перспективе сбежать в Дурмстранг от всего этого), в игру вступил старик Диего. А пробовать его нервную систему на прочность не рисковало даже животное. Когда я вернулся спустя минут двадцать, с пакетом, но без идей, то первое, что увидел, это как оцелот, сжимая в зубах мокрое полотенце, как мог натирал полы. Черные глаза зверя скользнули по мне, полные боли и мучений, но я лишь покачал головой.

Вообще у старика Диего можно было многому поучиться. Притом, что узколобый Диего не принимал множество обыденных фактов, в том, что касалось внука, казалось, не существовало таких вещей, с которыми старик так или иначе не смирился бы. Так, сидя перед телевизором, он держал в руке пластиковое ведро, из которого сидящий рядом оцелот шумно лакал куриный суп.

– Ничего, – говорил Диего, гладя оцелота по голове так, что у того уши назад сдвигались и шкура натягивалась. – Это не главное, что ты стал животным. Главное, что ты остался христианином... Все остальное – херня.

Есть еще вопросы, почему я сбежал от этой семейки однажды? Меня аж подкосило на пороге.

– Ну что, придумал что-нибудь? – Диего повернул голову на звук моей отвисшей челюсти.

– Да вы и так неплохо поладили...

Оцелот вынырнул из ведра с супом и оскалился.

– Короче, – я опустил на кресло пакет. – Я долго думал, как можно помочь Матиасу, и поэтому...

Я вытряхнул содержимое пакета.

– Купил ему пищалку в зоомагазине. – И потряс резиновой игрушкой в виде издающей пронзительный звук курицы. – Держи, сыночек, пищи на здоровье.

– Ты ебанутый? – Диего вскинул бровь.

– Я подумал, что надо как-то его адаптировать, если не знаем, как расколдовать. А че, в телефон ему теперь не позалипать, пусть грызет....

Так я продолжил читать книгу и обзванивать многочисленных родственников под звуки, с которыми оцелот уныло грыз пищалку. Пока не остался единственный вариант, который я отметал, как мог, и без того озадачивая этот источник с каждым проведенным в МАКУСА днем.

– Джон, – проговорил я, несмотря на попытки взбесившегося оцелота отгрызть мне руку с телефоном. – Тут такое дело...

С фразой «скоро будем», я, конечно, перегнул. Потому что изловить Матиаса для немедленного отправления за квалифицированной помощью оказалось сложно. Но в разы не так сложно, как запихнуть отчаянно сопротивляющегося зверя в шлейку для прогулки, в процессе чего одно из двух было обязано порваться: или шлейка от кромсающих ее зубов, или мой, отвечающий за дергающийся глаз нерв. Сдвинуть оцелота с места ни толканием, ни за поводок оказалось невозможно – Матиас, как это с ним бывает чаще, чем всегда, уперся.

– Почему «нет»? – раздражался я с каждой минутой. – Ну почему «нет»?!

Оцелот, дернувшись так, что из моей руки выскользнул поводок, запрыгнул на диван, растянулся и демонстративно притворился спящим. Я тяжело вздохнул и присел на подлокотник.

– Ладно, – и сдался, опустив руку на гибкую спину. – Ты уже взрослый. Я в плюс-минус твои годы уже тебя сделал...

И спохватился.

– Это не призыв. Не надо. Не это самое, пока не... а то у–у–у, это все. Понял, да? Молодец.

Я почесал мягкую пятнистую шерсть.

– Ничего, мы тебя и таким любим. Жаль, ты не кабанчик, так хоть бегал и хрюкал смешно, но все равно. Ты мне и таким дорог. Не хочешь в Вулворт-билдинг – не надо. И так нормально все будет. Если ты животное, можно не работать... хотел бы я быть животным, да.

– Ты и так животное, петух, – прорычал шепотом прошедший мимо с коробкой патронов Диего.

– Это я к чему. – Я развернул к себе недовольно рыкнувшую морду оцелота. – Оставайся таким. Пищалка у тебя есть, матрасик из одеяла дед тебе сошьет, а я запишу на прием к ветеринару. Сделаем прививку от бешенства, паспорт заведем, ну и колокольцы тебе, конечно, отрежем, чтоб ты углы не метил, а то мы тебя знаем, ты еще в детстве этим грешил...

О, чудо! Матиас мгновенно пересмотрел приоритеты и от помощи кого-нибудь сведущего из небоскреба Вулворт-билдинг уже не отказывался.

– Все, – обещал я в телефон. – Все, уже выдвигаемся... да не жри ты с земли!

Я дернул за поводок и, припав на колени, обхватил оцелота рукой, чтоб трансгрессировать прежде, чем тот добрался до чьего-то недоеденного пирожка под кустом.

Но даже двадцать метров до подземной парковки Вулворт-билдинг мы добирались с приключениями. Оказалось, что человек с оцелотом в центре Нью-Йорка, даже если пытается прошмыгнуть незаметно, обречен собрать вокруг толпу свидетелей. Надо было что-то делать.

– Фотография с оцелотом, двадцать баксов. Три – за пятьдесят, – повторял я раз за разом. – Девочки, подходим, не стесняемся, только берегите руки, он голодный и психованный.

Нет, а что мне этих маглов, Конфундусом бить? Я что, злодей какой-то?

– Все, все. Всем спасибо, кабанчик, за мной.

Я дернул за шлейку, и оцелот, оторвавшись от обнюхивания бюстов девушек, наклонившихся эту лапочку погладить, нехотя поплелся следом.

– Нормально, – протянул я, на ходу пересчитывая деньги, когда мы шли по темной парковке к служебному входу в Вулворт-билдинг. – Еще два таких выхода, и в Дурмстранге будут окна... Сюда.

Я свернул у одинокого пыльного автомобиля красного цвета к неприметной металлической двери. И глянул на часы. Опасное время, конечно, почти полдень. В Вулворт-билдинг кипела работа. Пройти незамеченным, с оцелотом, в компании Роквелла, Альбусу Северусу Поттеру будет невозможно.

Металлическая дверь распахнулась и на парковку выглянул встречающий нас мистер Роквелл. Его лицо вытянулось, когда он опустил взгляд на беспокойно бьющего хвостом оцелота. Потом Роквелл медленно повернулся ко мне, и я уже был готов к этому взгляду.

– И это ты называешь «небольшая побочка от превращения в анимага»?

Я скосил взгляд. Роквелл распахнул дверь шире и я, сжав поводок, устремился вперед. Оцелот, сверля мистера Роквелла тяжелым взглядом, медленно прошел мимо, угрожающе шипя. Роквелл, оскалив зубы, рыкнул вслед, и зверь, поджав хвост, юркнул в здание и прижался к моей ноге.

– ... небольшая побочка – это когда уши остались, шерсть на лице, хвост, – шептал мистер Роквелл, когда мы, стараясь делать вид, что на нас не оборачиваются все вокруг, ждали лифт. – А это – катастрофа.

– Но можно же что-то сделать?

– Наверное, не знаю.

– Не знаешь? – ахнул я.

– Погоди ты в обморок.

Лифт звякнул и двери распахнулись. Мы долго поднимались на самый верх небоскреба в компании постоянно меняющихся волшебников. Расходились на этажах те, кто зашли в холле, заходили в лифт те, кто ждали его выше, и абсолютно все здоровались с Роквеллом и силились не выдавать любопытства.

– Матиас, – шикнул я, дернув за поводок.

Оцелот, пригнув голову, задумчиво глядел под юбку волшебницы, которая зашла в лифт на пятом этаже, где располагался административный департамент, и ехала с нами до шестнадцатого.

На двадцать пятом этаже в лифте кроме нас, наконец-то, не осталось никого. Оцелот, бесшумно стащив бумажный сверток с обедом из сумки покинувшего лифт волшебника, уселся и принялся терпеливо ждать.

Мы вышли ожидаемо на предпоследнем этаже, где находилась штаб-квартира мракоборцев. Шли по коридору мимо портретов и парящей под потолком уймой свечей. Но направились не к знакомым дверям, за которыми находился общий зал мракоборцев и проход через него в кабинет директора штаб-квартиры. А свернули в еще один коридор, примыкающий и узкий, ведущий к еще более узкому подъему куда-то наверх. Множество мелких ступенек, спиралью тянущихся вверх, живо напомнили мне подъем в комнаты мальчиков в башне Гриффиндора. Но ни алых стягов со львами, ни кроватей с пологами в итоге, естественно, не оказалось наверху. Мы поднялись в совершенно круглое помещение с большими прямоугольными окнами и двумя дверями. За одной из них что-то угрожающе лязгало, больше всего напоминая заточку топора о камень, и именно туда мистер Роквелл коротко постучал и, открыв дверь, заглянул.

– Можно тебя отвлечь? – И шагнув внутрь, закрыл за собой дверь.

Это от чего же, судя по звукам? Я еще не увидел лицо, но по одной лишь огромной тени понял, к кому нас привел Роквелл, и решил, что мы немедленно уходим. Потому что больше цепляющейся крючковатыми пальцами за власть Айрис Эландер я презирал в этом здании только архитектора лабиринта Мохаве – страшной неприступной тюрьмы, которую ваш покорный слуга посчитал за честь к херам разнести киркой на камешки. Нормальный человек, у которого есть внутри что-то, родственное сердцу, не придумает лабиринт, в котором обозленные голодные, больные и обезумевшие от жара узники за сломанный крекер готовы убивать друг друга голыми руками.

В круглое помещение действительно вышел Сойер, по одному виду которого было понятно, что постулатами доброты и милосердия этот тип не страдал. Огромный, гориллоподобный, штопанный-перештопанный шрамами колдун выглядел так стремно, что его в Дурмстранг даже с доплатой не взяли бы. Разные глаза Сойера, отряхивающего руки от чего-то, напоминающего костную муку, скользнули сначала по мне, причем с каким-то издевательским дружелюбием, а потом взгляд его застыл на попятившемся оцелоте.

– Даже не говорите, какой именно это студент Брауна, – и тяжело вздохнул. – Парень, а ты не хочешь стать... ну я не знаю, бухгалтером, поваром? Мда-а-а...

И, сев на корточки, оглядел оцелота.

– Смотри, даже шерсть везде на месте, пальцы, уши людские нигде не торчат, все по пропорциям, – и повернул голову оцелота. – Может так и оставим? Смотри, красавец какой, хоть сейчас на «Дискавери».

Мало того, что больной ублюдок, так еще и с ужасно странным чувством юмора. Я даже не могу описать, как выглядело в тот миг выражение моего лица.

– Ладно, – произнес Сойер, тяжело поднявшись с корточек. – Идем, квадробер, сделаем из тебя человека. Попробуем. Шансов так-то четыре из десяти, посмотрим, какой ты фартовый. Ха.

Мы с оцелотом переглянулись. Оставлять Матиаса этому садисту на растерзание я не решался, а тут еще Роквелл подстегивал:

– Да смелее, хуже не будет.

Я нехотя протянул Сойеру поводок. Оцелот, в котором сразу угадывался мой придурочный сын, страшного ликвидатора не боялся – уже с интересом обнюхивал его плотный защитный фартук.

– Давно ел? – серьезно спросил Сойер.

Я растерялся. Любая погрешность в снятии проклятий, как я узнал в Дурмстранге и видел наглядно в лазарете, была очень опасна.

– Да... вчера.

– Тогда надо покушать, скоро обед, – Сойер глянул на часы. – Брокколи будешь?

Оцелот махнул головой.

– Тогда умрешь.

Я ахнул.

– От холецистита. Но позже, – закончил Сойер, и хлопнул меня по плечу так, что я чуть из собственной кожи не выпрыгнул. – Нормально все будет.

И увел жалостливо оглянувшегося оцелота в кабинет, который я оглядеть через приоткрытую дверь не успел.

– Нормально все будет, – повторил мистер Роквелл, когда мы спускались по тем же ступенькам. – Сойер свое дело знает. Проклятья, побочки от чар, экзорцизм и некромантия – это его конек.

Мне прям полегчало! Прям бальзам на душу, цистерну, вылили. Я обернулся на дверь ликвидатора проклятий, но Роквелл настойчиво вел меня прочь.

– Подождешь в моем кабинете. Не волнуйся. Сойер самый сильный волшебник из всех, кого я знаю.

– А что он там пилил в кабинете? Я слышал.

– Кандалы. Его утром обменяли у Бразилии на пятнадцать их граждан. Еле наскребли по всем тюрьмам, пришлось сторговаться до девяти бразильцев-волшебников и пяти не-магов.

Вот! Что и требовалось доказать!

– Он – преступник? – Я не понимал, что у Роквелла было с лицом. Оно было спокойным.

– Правильный преступник, – уклончиво ответил мистер Роквелл.

– В смысле? Какого черта он работает на правительство?

– Сначала в счет тюремного срока, потом прижился. Он отбитый наглухо, но добрый, с ним легко работать.

То есть, с такими успехами и я могу в Вулворт-билдинг отправить свое резюме? Я тоже добрый, со мной тоже легко работать, дайте мне кабинет, полномочия, и щас все будет.

Общий зал мракоборцев показался мне пустым, но Роквелл все равно увел меня через него в свой кабинет ускоренно. Безумно неловко было оказаться здесь в разгар рабочего дня – я отвлекал, я мешал, а еще я мог лишь представить, с какой скоростью слухи распространяются по Вулворт-билдинг. От взгляда на рабочий стол Роквелла мне натурально поплохело – гора документов на нем была ростом с ученика младших классов, не ниже.

Так я неловко сидел на диване и не мешал, боясь даже вздохнуть. Будто мне снова десять, и я у папы на работе: сижу в углу, ничего не понимаю, стесняюсь и наблюдаю за тем, как минутная стрелка на часах едва ползет в замедленном режиме. Не знаю, сколько прошло времени, по ощущением так несколько часов, прежде чем мистер Роквелл отложил перо и поманил меня к своему столу.

– Ни слова больше.

– На днях мы получили сообщение от одной очень обособленной индейской резервации, – сообщил мистер Роквелл, отняв мои руки от своего пиджака. – Которые обособлены настолько, что с МАКУСА дел стараются не иметь никаких вообще. Но не могу не знать и не чувствовать того, что творится.

Я нахмурился, недоумевая, причем здесь я. Роквелл обычно очень осторожно распространялся о том, что творилось в его штаб-квартире день ото дня.

– Вокруг своей территории они отыскали очень хорошо спрятанные, но от того не до конца незаметные, такие вот штуки.

Из сейфа в книжном шкафу, поблескивающего ореолом защитных чар, он достал самый обычный пакет. А из пакета на стол вытряхнул обугленные штуковины, больше всего похожие на крохотные, туго набитые мешочки. Это выглядело точно как саше, которые обычно мама распихивала по шкафам, чтоб постельное белье пахло не порошком, а чем-то поприятней. Только те мешочки не были обугленными дочерна и не крошились в руках.

– Эти штуки использует культ для создания сильных иллюзий. Мы не раз находили их. – Мистер Роквелл пронзительно взглянул мне в лицо. – Как вышло так, что индейцы отыскали, условно, вокруг своего каменного круга, кучу таких мешочков спустя несколько дней после того, как ты снова заговорил о святилищах?

Я вздрогнул от вопроса, отвлекшись на поток мыслей. Сжав мешочек двумя пальцами, я поднес его к носу и вдыхал запах гари и горьких трав. Оклик Роквелла отвлек и я, вздрогнув, опустил мешочек обратно на стол.

– Я не знаю.

Ему нужны были объяснения, но я действительно не шарился вокруг какой-то резервации и не закапывал в лунки под землей подкладыши из свернутых в крохотный отрез полотна трав.

– А что с каменным кругом? – спохватился я. – Лугнасад, первое августа... что если вы охраняли не то святилище?

Но газеты ничего не писали... Я прокрутил в голове последние десять дней. Они были спокойными, Роквелл ночевал дома, даже приходил вовремя. Его квартиру не засыпало письмами, не слали требующие ответов чиновники Громовещатели. Газеты действительно не писали о новых ужасах – уж в чем, а в оперативности акул пера сомневаться не приходилось.

Значит ли, что все было в порядке?

– Да, – подтвердил мистер Роквелл. – Там все в порядке. Никто не приближался к каменному кругу. Но откуда вокруг резервации взялись метки культа?

– Но вы бы отследили, будь то культ.

– Тогда что это?

– Джон, я не знаю.

Я взглянул на него серьезно.

– Да кто ты думаешь, я такой? Откуда я могу знать, что случилось в резервации? Я даже не знаю, где это.

– Ты говорил об этом каменном круге буквально накануне того, как индейцы отыскали эти мешочки.

Я всплеснул в ладоши.

– И что? Ты думаешь, это я оставил эти метки?

– Конечно, нет, – отрезал Роквелл.

– Тогда что?

Отпрянув от стола, я вернулся на диван.

– Если вы нашли эти метки мешочки вокруг резервации, но никто не пытался проникнуть внутрь, может на то и был расчет? Помешать кому-то приблизиться к каменному кругу в этот языческий Лугнасад?

– Если и так...

– ... то я не могу этого знать. Давай уже как-то определяться, кто я: сумасшедший с галлюцинациями или истина в последней инстанции.

Благо этот непростой, но меня взбесивший разговор, будто напомнивший о том, что в этих стенах я всегда подозреваемый, закончился быстро. По ощущениям, прошло полдня тихого ожидания и минута нарастающей склоки, по факту же оказалось, что спустя чуть более часа из камина мистера Роквелла вылетел клочок пергамента с просьбой забрать пациента.

Чуть не бегом я ринулся в башню ликвидатора, уже мысленно намотав себе на мозг все самое худшее, но к тому времени, как добежал и чуть не умер от разрыва сердца, деревянная дверь со скрипом распахнулась и огромная фигура Сойера провозгласила торжественно:

– На выход, парень, жить будешь, инвалидность оформлять рано.

Матиас, слава всем богам, вышел в своем привычном облике, хоть и был цвета старого кирпича, да и выглядел так-же. Лохматый, покачивающийся, таращащий большие глаза, он был одет в широкую служебную мантию и прижимал к груди таз.

– Шерстью блюет. Ну это ничего, само выйдет, – объявил Сойер, хлопнув Матиаса по спине так, что того согнуло над тазом. – Могло быть хуже. В Панаме я видел случай, когда мальчишка, чуть старше, тоже хотел превращаться в зверей. Так его и похоронили: в одном гробу нога и лоскуток с бровью, в другом – клешня и хвост.

И подтолкнул бедного чернокнижника ко мне.

– Он затолкал мне в горло шесть безоаров. Я щас умру, – прохрипел Матиас шепотом.

Сойер снова подтолкнул его.

– Не переживай, хвост тоже сам отпадет. Но сзади или спереди – тут как повезет.

Матиас резко обернулся, впившись в Сойера взглядом, полным ужаса.

– Иди уже, – буркнул Сойер. – Шучу.

– Спасибо, – бросил я, забывшись.

– Не болейте, – снова буркнул Сойер и закрылся в своих тесных владениях на самом верху башенки.

– Идем, кабанчик, держи тазик.

И потащил Матиаса прочь.

– Надеюсь, ты усвоил урок?

Спросил уже на парковке, куда нас вывел мистер Роквелл, и, махнув рукой, вернулся в небоскреб.

– Да, – сипло проговорил Матиас, который за время спуска в лифте изрыгнул из себя шерсти столько, что хватило бы на трех кошек. – Надо было всю мандрагору выплюнуть, а я немного проглотил...

– Матиас, ты придурок. – Некоторые люди просто не умеют признавать ошибки.

Таким был финальный аккорд лета. Когда за одни сутки я перенервничал, сильнее, чем за год на гудящем от проклятого острове Института Дурмстранг, сил на то, чтоб дожить до конца каникул почти не осталось. Я не хотел уезжать, не хотел возвращаться в холодные будни. Не хотел собирать вещи и проверять билет, уже не говоря о том, что, традиционно, к концу лета я не помнил вообще ничего из того, чему предстояло учить детей весь следующий год.

Остаток лета я провел в Детройте, потому что в Бостоне звучало слишком много вопросов – Роквелл больше готов был поверить в то, что я что-то знаю, чем в то, что я не знал на самом деле ничего. Мне не о чем было даже врать – верьте или нет, а я действительно не знал, что там за дела в индейской резиденции, где находился еще один каменный круг. Я узнал об этом из записки нажравшегося мандрагор Матиаса – каким образом я мог знать больше, чем знал на самом деле? Это был именно тот редкий случай, на который так часто уповают пойманные за руку преступники, когда действительно все так совпало и само по себе произошло.

Конечно мистер Роквелл, выслушавший тысячи таких преступников с их историями, мне не поверил. Но о чем он думал, не веря? Что это я раскладывал мешочки вокруг резервации? Или покрывал того, кто это делал? Будто не знал, что единственный, кого я стану покрывать, это Матиас, но у того было железное алиби – он давился мандрагорой, грустил и не исчезал в канун ночи на первое августа из поля зрения Диего, пытавшегося открыть ему рот и вытянуть листы волшебного растения, посредством соблазнения шоколадным тортом.

Вдобавок, в резиденции ничего не случилось. Индейцы просто отыскали обугленные мешочки спустя более чем неделю. Я действительно не был виноват в том, что произошло само по себе – мне лишь не посчастливилось знать что-то и об этом сообщить.

Числа что-то около двадцатого, я пришел попрощаться со своим самым ненавязчивым другом. По ее лицу всегда было сложно понять, она просто брезгует меня видеть или я отрывал ее от чего-то сверхважного и срочного, что проходило именно сейчас, в тот миг, когда звучала трель дверного звонка.

– Конечно, слышала. Я в школьные годы представлялась и даже почти подделала свою родословную, чтоб сойти за индианку из закрытой резервации и получать стипендию в Ильверморни. – протянула Сильвия, протянув мне чашку. – Не получилось из-за слишком явного акцента.

– Ты лгала еще со школы? – возмутился я.

– Ты когда-нибудь ходил на уроки в чужих штопаных колготках на пять размеров больше, чем ты?

– Эм... нет.

– Тогда оставь это выражение лица. Хочешь жить – вертись.

– Да не спорю же. – Я сделал глоток из чашки. Это был чай, на вкус как очень слабый мятный отвар с очень сильным лимонным привкусом.

Сильвия села на высокий стул и закинула ногу на ногу, не обращая внимания на то, как пристально ее разглядывал. Она снова худела (по тому, как я это всякий раз заключал, ее вес должен был уже давно уйти в минус), и снова вряд ли от хорошей жизни в роскоши. Ее острая скула была чуть припухшей и едва заметно сильней припудрена.

– Просто подумай, кто бы другой на месте Роквелла занимался и проверял резервацию, где ничего не произошло, – произнесла Сильвия, подперев щеку ладонью. – Если плата за его бдительность – твоя обиженная мордочка, ну уж как-нибудь переживи это, Поттер, ради всего человечества.

Я нахмурился.

– С каких пор ты записалась в клуб почитателей Джона Роквелла?

Сильвию аж передернуло. Но от того-то мое недоумение не испарилось.

– Два могильника за лето, – коротко хмыкнула Сильвия. – Я не ожидала такой решительности. Почти готова поверить, что у МАКУСА есть шанс.

– Кстати об этом.

Беседы беседами, но я помнил, для чего пришел на самом деле.

– Обещаний, что в Штатах безопасно, никто не дает. Если хочешь, Паучий тупик, конечно, не «Ритц–Карлтон», но культу придется постараться и миновать не одну границу, чтоб отыскать тебя.

Сильвия вскинула брови.

– Нет уж, спасибо, – и фыркнула так, будто была совершенно спокойна за завтрашний день.

– Неужели то, чем ты здесь занимаешься, может заглушить страх перед жрицей?

– Знал бы ты, чем я здесь занимаюсь.

– Работаешь на Лейси? – полюбопытствовал я.

Сильвия, надо отдать должное лгунье со стажем, даже глазом не моргнула, и уж тем более не подавилась глоточком чая, который сделала.

– Снова забыл упаковать свои таблетки, Поттер?

– Да ладно тебе. Я догадался еще в прошлом году. Не надо никаких болтливых свидетелей, достаточно подумать, кто такой Лейси и вспомнить, что ты делала с картелем Сантана, чтоб он столько лет держался на плаву. Ну и, без обид, но шьешь ты плохо, трусы у тебя ничего не прикрывают, ничего не греют, вряд ли ты ими на квартиру в Нью-Йорке наторговала. Все, все. – Я мирно поднял руки. – Если не прав, прости, забыл выпить таблетки, но если прав – будь другом, раскрути богатея на благотворительность, в Дурмстранг нужны нормальные окна.

Сильвия презрительно расхохоталась.

– А если тебе нужна какая-нибудь помощь, пока я еще здесь...

Я снова впился взглядом в ее припухшую скулу.

– Просто назови место, время и подтверди потом мое алиби.

Тонкие бордовые губы растянулись в усмешке. Когда они натянулись, я увидел сквозь густой слой темной помады тонкую трещину затянувшей ранки.

– Я могу о себе позаботиться, Поттер.

Кивнув я, тем не менее, протянул ей одинокий ржавый ключ от дома в Паучьем тупике.

– Тогда просто возьми. Ты кое-что пообещала мне, не ответив на письмо, – напомнил я.

Сильвия глядела на меня ничего не выражающим взглядом. Уж точно не выражающим то, что она помнила о письме, помнила, о моем существовании и о том, что я когда-то попросил ее кое о чем важном, на случай, когда МАКУСА потеряет контроль над творящимся вокруг хаосом. Ее взгляд был настолько недоуменно-пустым, что я едва не заорал о том, какая она бессердечная сука, но Сильвия кивнула и забрала ключ. Предплечье ее тонкой руки, вынырнувшей из широкого рукава атласной пижамы, было местами в заметных бледно-лиловых синяках. Сильвия предостерегающе поймала мой взгляд и одернула руку, дав понять, что откровенничать она не хочет, и вообще мне уже давно пора.

– ... он вроде нормальный, я за него на выборах голосовала.

– И нахера ты это сделала? Чтоб он в благодарность отца из семьи увел? Это все из-за тебя. Иди, разнимай голубей, пока никто не узнал, что мы с ним родственники...

– Иди, мандрагоры поешь.

– Заткнулись там оба и рассыпались по учебным заведениям, не дай Господь-Бог шаг влево-вправо от расписания, вернусь и увезу в Дурмстранг обоих, будете поломойками, полудурки! - на одном дыхании рявкнул я, выглянув из-за широкой спины мистера Роквелла. - Глаза в пол и машем руками в знак того, как я еще не уехал, а вы уже скучаете!

Шелли и Матиас, зыркнув сначала друг на друга, а затем на меня недовольными взглядами, отвернулись. 

– Блядские дети, нарожал на свою голову... – шипел я себе под нос. –Так, о чем я?

Но момент был безнадежно упущен. 

– Ты будешь писать мне письма? – спрашивал я каждый год, но от того письма в Дурмстранг не доходили быстрее.

Так закончилось еще одно лето, и я, грустный, будто унылый школьник, изнывал от предвкушения вернуться в свою школу. В последние дни я пытался следовать списку дел и закончить все, поставить точки везде, где нужно, чтоб сохранить этот мирок до следующих каникул. И все равно нигде не успел и ничего не сумел – казалось, у меня забрали кусок времени, потому что лето прошло слишком быстро, а я ничего не успел. Магнитом меня тянуло обратно, за двери аэропорта, обратно под одеяло, не смотреть на календарь и ничего не ждать. Но жизнь строгим женским голосом из динамиков объявила посадку на мой рейс.

Я крепко зажмурился, когда подбородок перестал упираться в мою макушку, а объятия пришлось разомкнуть.

– До встречи, – не прощался мистер Роквелл. – Паспорт...

– Все, я пошел. – Он всегда знал, как меня спровадить, чтоб тягость разлуки обратилась бегством.

Но я, сжав ручку чемодана, не сдвинулся с места. И мистер Роквелл, недоуменно нахмурившись, опустил взгляд на мою раскрытую ладонь. Полупрозрачные глаза скользнули по моему лицу, так и обдав прохладой этого строго взгляда, но я молчал, продолжая стоять в позе кормящего с руки птиц неприкаянного добряка.

И вдруг мистер Роквелл улыбнулся и издал тихий смешок. Запустил руку во внутренний карман пиджака и, совершенно точно прочитав мои неуверенные, но почти бесстрашные мысли, опустил на мою ладонь тихо звякнувшую связку ключей. Сжав ее так крепко, что ключи зубцами впились в кожу, я развернулся и, тяжело вздохнув, направился вперед.