Глава 176

Умом Эл понимала, что сломанное время не просто свело с ума ничего не подозревающий мир – оно обрело собственные законы и не подчинялось тщетным попыткам понимающих суть что-либо исправить. Недаром маховики времени в один момент прошлого были изъяты и уничтожены. Люди в большинстве своем склонны ломать все, к чему прикасались, а такая хрупкая и неизведанная материя как время – совсем не поле для экспериментов и ошибок.

Эл понимала, что натворила дел. Но в оправдание пути, который вел ее по жизни таким образом, чтоб та локтями сбивала на своем пути все, что должно было не ощутить ее присутствия в этой версии событий, она могла сказать точно – никто не давал вместе с маховиком времени инструкции, технического паспорта или хотя бы какой-нибудь напутственной книжки.

Доверить маховик времени и возложенное путешествие сквозь страницы календаря назад было решено не просто девчонке, которая оказалась самой инициативной. Эл не была инициативной. Она была, честно говоря, вообще никакой, а особенно если прежде прозвучал голос отца, с которым Эл научилась быть безоговорочно согласна во всех вопросах и сферах влияния. Доверить маховик времени послушной волшебнице, умной и начитанной, понимающей лучше всех, чем грозит нарушение законов и правил, было отчасти правильно. Если бы рядом не оказалось Селесты – время, как помнила и запомнила на всю жизнь Эл, сломала Селеста, помешав случиться правильным, но несправедливым с ее точки зрения вещам.

Сломанное время издевалось. Сначала оно закинуло Эл из тыла в самую гущу событий – в штаб-квартиру мракоборцев МАКУСА. И теперь, шуткой и издевкой попав в один дом со всеми своими ближайшими родственниками, коих знала лишь по портретам в резиденции, Эл просто из интереса гадала – а что дальше, куда уже хуже? Каков будет следующий виток последствий сломанного времени, если все худшее, что могло случиться, уже случилось?

Градус недоумения накалялся, но не так быстро, как чувство обостренной осторожности. Не прошли и сутки на голову свалившегося путешествия в безлюдную австрийскую глушь, как Эл уже сходила с ума, но не сдавалась, до последнего пытаясь делать вид, что капитан Элизабет Арден, обманом привезенная сюда, понятия не имеет, кто эти странные люди.

И хоть бледное лицо мастерски оставалось непроницаемым и недоуменным, Эл понимала, кто ее окружает. Своей единственной семьей она по праву всегда считала отца – все остальные были бликами воспоминаний и шепчущими портретами на стенах. Никогда прежде Эл не вспоминала о бледноликих предках на портретах так часто, как изучая родовое древо благороднейшего и древнейшего семейства вблизи, в этом времени и в этом месте. Память возвращала образы, когда палец скользил по старому гобелену, очерчивая ветви древа.

На самой верхушке, так высоко, что имена ветвями выше Эл прочитать просто не сумела, высились имена Брутуса и Тенебры. Увечный от рождения Брутус умер в возрасте двадцати двух лет, оставив супругу одинокой и вечной мученицей: старший их сын был слепым, средний – немым, а младший – глухим. Вдову Брутуса постигла ужасная судьба – обвиненная в колдовстве, она была казнена на виселице, замок разграблен, а земли опустошены. На том бы род Малфоев и прервался, сполна заплатив за ошибки и близкородственные связи, но немой сын оставил наследника. С тех самых пор наследникам немого предка невозможно было заставить молчать.

Эл помнила портрет Брутуса – ее друга в резиденции, с которым она обучилась тайному языку и прознала, как открывать запертые двери. Помнила портрет Септимуса – мрачного, похожего на грифа, и считаемого кукловодом четырех министров. Помнила свадебный портрет довольного жизнью Абраксаса и его молодой невесты Фелиции, прячущей лицо, мокрое от слез, за тонкой сеточкой белой вуали. Помнила Люциуса и Нарциссу – величественную чету, отпускающие руки друг друга лишь для того, чтоб путешествовать по многочисленным полотнам и по очереди приглядывать за скучающей в резиденции леди Бет. Драко был на своем портрете один, после того как общий портрет покинула своевольная Астория, которая облюбовала пейзаж лавандового поля и периодически ехидно скалилась в сторону Нарциссы.

Портрета отца в резиденции не было, портрет матери не висел в холле, не приветствовал посетителей благосклонным кивком и не шептал вслед. Эл помнила увечного Брутуса, мрачного Септимуса, гедониста–Абраксаса и несчастную Фелицию лучше, чем свою мать. Ее портрет был совсем по-девичьи юным, улыбчивым и счастливым. Он не был похож на блеклое воспоминание – единственное, что осталось у Эл.

Но когда тишину, в которой Эл изучала семейное древо и вспоминала холодные залы далекого дома, нарушил скрип двери, и в комнату терпеливо молчавшего и наблюдающего за гостьей Люциуса вошла его сиделка, не узнать женщину из отголосков давней памяти было невозможно.

– Думаешь, я умру, если один раз не выпью свое лекарство вовремя? – Люциус снисходительно закатил глаза и нехотя взял протянутую ему пробирку.

– Вы умираете по пять раз за день в последний месяц, – протянула Доминик. – Не будем рисковать, от вас и так отказались все похоронные бюро Австрии.

Ее тон шипел едва ли не на равных, смея дерзить старому змею. Но Эл стояла, приоткрыв рот совсем не как предписано этикетом, не в силах отвести взгляд от женщины, которая была так близко, так невозможно близко! Длинные волосы чуть задели вмиг покрывшуюся мурашками руку Эл, когда Доминик прошла мимо, удостоив беглым приветствием так, будто это к хозяину дома нагрянула, как и в каждую пятницу, разносчица газет из соседней деревни.

Ни один художник, и ни один портрет в резиденции не мог передать, как эта женщина была красива на самом деле.

– Моя гостья, – произнес Люциус, указав ладонью. – Наконец почтила нас своим присутствием.

Доминик повернула голову. Эл, застыв и забыв, как дышать, даже не моргнула. Вероятно, выражение ее лица было чересчур настороженным и внимательным, но Доминик словно и не заметила пристального немигающего взгляда.

– Рада познакомиться лично, – улыбнулась Доминик, первой протянув руку.

Но ее рукопожатие оказалось совсем не таким, как ожидалось. Хрупкая леди, эталонная и такая, как нужно было, коротко сжала ладонь Эл резко и твердо – Эл аж вздрогнула, совсем не ожидая ни встречи, ни напора.

– Леди Малфой, – произнесла Доминик, представившись незнакомке так, как не представлялась еще никому.

– Взаимно, – ответила Эл, сжав ладонь в своей руке, в напоминание о том, у кого в этом доме действительно есть сила.

Она могла быть бастардом, хамкой и вульгарной деревенщиной, одетой в драные джинсы и майку, но если кому-то не очевидны ее гордость и величие – пусть протрут глаза прежде, чем не опустели их глазницы.

– Мисс Арден, должно быть? – сделав вид, что не услышала, уточнила Доминик.

– Мисс Малфой. Раз уж всем все очевидно, а я оказалась здесь.

Взгляды встретились и глядели друг на друга сквозь пелену натужной вежливости. Сидевший с непочатой порцией лекарств Люциус, казалось, сиял от того, насколько его будоражило происходящее.

Доминик отступила первой – тактично и тихо, все еще делая вид, что снова не услышала то, что ей было адресовано. Коротко и вежливо кивнув, она покинула комнату и плотно закрыла за собой дверь. Эл проводила ее взглядом, тут же одернув руку, мгновенно жалея о том, что сказала. Но в коридоре уже слышались удаляющиеся шаги – подслушивать разговор у закрытой двери Доминик не собиралась.

– Леди Малфой, – протянул Люциус, откупорив пробирку с зельем. – Составляет мне компанию в этой глуши. И она чрезвычайно достойна своего имени. Благородства в ней поболее, чем во многих на родовом древе, а уж хитростью она может с некоторыми и поделиться.

Он в один глоток осушил пробирку, чуть поморщив длинный нос от резкого запаха.

– Мне показалось, я ей неприятна, – призналась Эл.

– Я ей тоже неприятен, но только ей есть дело, пью я свои яды или нет, – ухмыльнулся Люциус, чуть пристукнув палочкой по пустой пробирке. Та вмиг растворилась в воздухе. – Леди Малфой добра, а потому я очень попрошу тебя, пока ты здесь, относится к ней уважительно.

И глядел на Эл исподлобья выжидающе. Эл нахмурилась.

– Мои манеры не нуждаются в подобных инструкциях, сэр.

– Тогда пусть передадут их твоему хамству. Наша с тобой первая встреча закончилась совсем не так вежливо, как ожидалось, – напомнил Люциус. – Признаю, мне самому иногда хочется так сказать, но не следует посылать леди Малфой туда, куда ты послала меня с моими драгоценностями той зимой в Нью-Йорке.

– Пока леди Малфой не порочит свое великое имя, я не раскрою рта в совете свернуть с пути на известный вам маршрут.

– Приемлемо, – кивнул Люциус.

Эл, отвернувшись от гобелена, на котором стремительно редело за последний век родовое древо, вернулась на стул. И, сев на его край, подняла на Люциуса взгляд.

– Зачем я здесь? – поинтересовалась Эл запоздало, но в ожидании конкретных ответов, а не отвлекающих внимание маневров старого змея.

Старый змей переплел длинные пальцы. Руки с заметно проступающими венами мелко подрагивали, тонкая бледная кожа была покрыта темными пятнами старости. В руках Люциуса, казалось, не осталось силы ни чтоб крепко держать ложку, но вполне остались силы, чтоб одновременно удерживать сразу три вещи: врагов за горло, семью на поводке и увесистый фамильный перстень на пальце.

– Ты моя гостья, – проговорил Люциус. – И навещаешь старика, пока у него осталось на этом свете хоть немного времени.

– Кто вы думаете, я такая?

– Моя внучка очевидно. Единственная, к слову говоря. – Люциус скользнул взглядом по родовому гобелену. – У Малфоев никогда не рождались девочки, ни один достопочтенный лорд не мог похвастаться тем, что к нему в старости заглянет не внук за завещанием, а погостить внучка. Я снова превзошел этих портретных ублюдков, кто бы сомневался.

Он довольно пожал плечами в знак своего очевидного превосходства над родом людским. Эл, понимая, что все пропало, не решалась даже перевести взгляд – казалось, старый змей поймает ее на лжи, даже если она просто вздохнет. Поэтому лучшей защитой, как Эл считала всегда, было нападение.

– Лейси тоже приедет погостить?

Серые глаза Люциуса прищурились.

– Что ты знаешь о Лейси, девочка?

– Еще больше с тех пор, как вы задали мне этот вопрос зимой.

Эл ликовала, не понимая почему. Лицо Люциуса заметно помрачнела – вот и у старого змея, ехидного и упивающегося страданиями окружающих его родственников, нашлась больная тема.

– Я знаю, – произнесла Эл.

Она знала настоящее имя, деятельность, секреты. Она знала, где найти Лейси, могла заявиться к нему в лабораторию и унести из нее сумку, полную драгоценных и искусно изготовленных зелий. Кто еще мог похвастаться подобным?

Если Люциус был намерен сделать ее союзником, ему требовались серьезные аргументы. Но Люциус лишь смотрел на Эл, качая головой.

– Что? – нахмурилась Эл. Ее будто молча отчитывали за неимоверную глупость.

Люциус поднял трость и ткнул ею в гобелен с семейным древом на стене.

– Вы родите это. – Конец трости указывал на самый верх древа, туда, где в кружочке портрета кривлялся увечный Брутус. – Если повезет.

Эл скривилась от омерзения.

– Это бред.

– Ты думаешь, бастард добр к тебе, потому что он добрый мученик?

– Вы не знаете его. – Удивительно, но презирая Лейси, Эл отчаянно защищала его пред теми, кто испортил его жизнь. – Даже не попытались узнать – выкинули прочь, как...

– Ему плевать на твой внутренний мир и переживания, он не оценит ни твоей дружбы, ни того, что как ты его защищаешь, он хочет тебя отыметь, – отрезал Люциус. – Очнись, Элизабет, вернись в реальность и не будь дурой.

Эл скривилась в омерзении к плоским и приземленным суждениям человека, ошибочно мнившего себя интеллектуалом.

– Это гнусно.

– Мужчина средних лет не будет дружить с молоденькой девочкой, потому что она – интересный собеседник.

– Мистер Роквелл со мной дружит.

– Еще бы, ведь со спины ты так похожа на мальчика из церковного хора. И спереди тоже. Но ничего, когда переходный возраст закончится, дорогая, при правильном освещении и издалека ты будешь похожа на полноценную созревшую женщину.

– Жаль, что к этому времени вы уже будете похожи на полноценного созревшего покойника.

– Ничего страшного, с моим состоянием я вполне могу позволить себе пышные похороны.

– А я со своей зарплатой в МАКУСА могу позволить себе пышную грудь. Правда такую же фальшивую, как ваши сомнительные идеалы, зато заметную издалека, как вашу незыблемую породу.

Послышался сдавленный писк. Это тихо притаившаяся на карнизе золотая канарейка вдруг сорвалась, будто оглушенная, вниз и упала на пол монетой галлеона. Эл глядела, как на устланном старым ковром полу монетка мелко подрагивала, и выпалила:

– Можно я вернусь домой?

– Нет, сядь на место и пей чай, – Люциус указал на поднос с чашками и чайничком.

И сам взял чашку в руки. Чай приятно пах бергамотом, но был слишком горячим, чтоб осушить чашку в один большой глоток и попрощаться. Отпив чаю, Люциус коротко взмахнул волшебной палочкой и отлевитировал галлеон в камин.

– Малфои, – протянул старый змей и глазом не моргнув. – Могут позволить себе топить очаги золотом.

И, внимательно оглядев Эл, подметил, что та закрыла рот на замок и вряд ли согласна обсуждать что-то, кроме того, как хорош чай, произнес, не дожидаясь ответа:

– Мы... я в свое время поступил бесчестно по отношению к бастарду. Я бы действительно о чем-то сожалел в глубокой старости, не будь Лейси ублюдком не только по факту рождения, но и по образу жизни. Ты добрый наивный ребенок...

– Сколько по-вашему мне лет? – не выдержала Эл.

– Пятнадцать?

– Пятнадцать?! – вспыхнула Эл. – Серьезно.

Она вскочила на ноги и раскинула руки, призывая приглядеться к себе лучше.

– Ладно, – согласился Люциус, оглядев ее с ног до головы. – Шестнадцать.

– Как вы думаете, меня взяли капитаном мракоборцев в шестнадцать?

– Не знаю, ваш начальник – Роквелл, сообразительность и здравый смысл – отнюдь не его конек.

– Он, – процедила Эл. – Великий волшебник.

– Очень смешная шутка, – Люциус хрипло расхохотался. – Я стар настолько, что помню его мальчишкой, который сидел тихо на съездах конфедерации и не мешал взрослым обсуждать важное.

Он снова отпил чаю, будто запивая горячим напитком горечь собственного яда, наполнившего рот.

– Ты наивный ребенок, – и продолжил так, будто не было паузы на злословие и издевки. – И ты можешь попасть в большую беду. Не удивлюсь, что Лейси рассказал тебе многое о своей печальной судьбе брошенной безродной сироты. Но сомневаюсь, что он при этом умолчал о том, на ком и как он испытывал свои яды и опиум, и уж точно вряд ли сообщил, куда и почему пропадают без вести его одноразовые любовницы.

Эл нахмурилась.

– Что?

– Забудь дорогу в его убежище, если не хочешь, чтоб и твои кости десять лет спустя выловили сетями из океана. Ему не нужна ни твоя жалость, ни твое внимание. Все, что осталось в его одурманенной голове – это жажда веселья и жажда мести Малфоям, и на тебе эти два желания пересеклись. Я знаю, о чем говорю. Только чудо и удачный брак по крепкой любви спасли мою безмозглую невестку Асторию от ужасной участи под оберткой сказочного везения. Будь очень осторожна Элизабет. Он совсем не идиот.

– Лейси считает меня еще одним бастардом Драко, а не досугом.

Люциус хмыкнул.

– Подумай, где ты окажешься, когда я умру, Непреложный обет падет, Лейси явит миру свое происхождение, а ты будешь уже не лучшим другом, а лишней строчкой в завещании.

Эл осеклась и замерла. Этот ход она не просчитала – неужели состояние Малфоев настолько велико, что богач Лейси, который может купить чертов лабиринт Мохаве и нунду, будет за него бороться всеми силами и методами?

– Он старше Скорпиуса. А Драко... – Люциус скосил взгляд. – Никогда никому не был противником.

– На вашем месте я бы поставила на Скорпиуса.

– Я ставлю на вас обоих. От вас обоих и ожидаю одного – благоразумия.

– Вы видите меня второй раз в жизни, – напомнила Эл.

– Но чувствую, будто тебя воспитали по моим указкам, – фыркнул Люциус. – Вопрос в том... как это сумел сделать Драко в то время, как не сумел воспитать своего законного сына по тем же заветам.

– Я здесь потому, что вы видите во мне свою породу, а не большую угрозу? – уточнила Эл.

Люциус вскинул брови.

– Угрозу? У тебя забрали нож на входе в дом.

- Благороднейшее и древнейшее семейство вряд ли боится ножей.

– Тогда чего ему бояться в лице совсем еще юной, хотя и не по годам умничающей девчонки?

Эл опустила пустую чашку обратно на блюдце.

– Того же, чего и всегда. Бастардов и огласки. – Она усмехнулась, растянув тонкие губы в короткой улыбке, едва заметно знаменующей вызов. – В свете последних случившихся событий, капитан мракоборцев смотрит с каждой газеты в МАКУСА. Не боитесь, что порода заметна не только вам?

Люциус внимательно смотрел перед собой. И, будто что–то тщательно обдумывая, кивнул.

– Допустим.

– Нам обоим важно разойтись мирно.

– Разойтись? Ты только приехала, а уже планируешь, как прощание.

«Ну закряхти еще, покашляй», – едва не ввернула Эл, потому что старый змей, только услышал то, что в его планы не вписывалось, начал прижимать ладонь к сердцу.

– Не хочу обременять вас своим вниманием.

– О, милая, не переживай, если ты будешь меня обременять, я выставлю тебя за дверь прежде, чем ты успеешь попрощаться.

По крайней мере, Люциус был честен. В далекой глуши с видом на мглистый темный лес без тропинок и виднеющихся на горизонте признаков цивилизации, в компании людей, видеть которых рядом было неправильно, Эл так и ощущала треск, с которым крушились остатки искаженной реальности.

У Скорпиуса должны были быть варианты, как избежать лобового столкновения правды с подозрениями. Эл знала, верила. Люциус был совсем непрост, совсем не в маразме и опасен – его покои стоили того, чтоб за ними приглядывать, а слова – того, чтоб их подслушивать.

«Может ли он догадываться?» – гадала Эл. – «Невозможно. Конечно, нет».

Скорпиус найдет способ выйти сухим из воды и оставить семью в священном неведении. Но тем поздним вечером ему было совсем не до того, чтоб сокрушаться и запускать в действие хитроумный план. Эл проходила мимо комнаты, в которой мельком увидела его в компании рыжеволосой сиделки старика. Ее подбородок упирался в чешуйчатые наплечники черной мантии, а лисьи глаза коротко глянули в упор за секунду до того, как дверь звучно захлопнулась прежде, чем обвитый трепетными объятиями Скорпиус успел обернуться.

На следующий день в дом явился Драко, не иначе как по специальным чарам призыва, работающих на всех без исключения членах благороднейшего и древнейшего семейства.

– То есть, – проскрипел преодолевший расстояние и ливень мокрый до нитки Драко, аж саквояж выронив на пороге столовой. – Ты не умираешь?

Люциус, размешивая сахар в чае, преспокойно покачал головой, на более теплое приветствие не надеясь.

– Садись за стол, Драко. Не капай гневом на ковер, угощайся кексами. Ты тоже, девочка, не гипнотизируй скатерть, поешь нормально хоть раз в жизни, а то твой недокормленный вид уже успел испугать боггарта в чулане.

Эл, к завтраку не притронувшаяся, готова была поспорить – взгляд Драко прикован к ней и в том миг, когда он сел за стол, и во время всего напряженного завтрака.

– А ты что напрягся? – Люциус повернул голову. – Неужели не рад видеть отца? Я специально пригласил его насладиться моим обществом на случай, если вдруг за выходные мои здоровье и память сильно ухудшатся.

Скорпиус, сжимал чашку так сильно, что по светлому фарфору пробежала тонкая трещинка. В очереди тех, кто не должен был ничего знать, Драко стал третьим.

Так начались самые бесконечно-долгие в жизни Эл выходные. Эл отдала бы многое, чтоб это все ей приснилось, а сама она вдруг оказалась снова близ могильника, любого.

Дождь усилился, небо грохотало грозой. Единственную дорогу размыло, а фестралы, лишь подтверждая, что они очень умны, недовольно фырчали и размахивали похожими на кнуты хвостами в опасной близости у лица любого, кто пытался выдворить их в дорогу из конюшни. Привыкший к покою Люциус упрямо отказывался снимать с округи антитрансгрессионные чары, а неподключенный к сети летучего пороха камин оказался бесполезен. Так Малфои оказались заперты в одном доме в томительном ожидании, когда можно будет разойтись по разные стороны и более друг с другом не встречаться до самих похорон главы семейства.

Дом был небольшим. Он был рассчитан на уединение молодоженов, каким был построен, и на покой одинокого вдовца, каким остался стоять в глуши. Но уж точно не на место собраний семьи, члены которой так старательно игнорировали общество друг друга, что витавшее в воздухе напряжение, казалось, можно было потрогать рукой – таким явственно ощутимым оно было.

Стараясь не пересекаться и не встречаться даже взглядами, Малфои то и дело толкались локтями в попытках найти себе уединенный угол вдали от остальных. Эл старалась не попадаться никому на глаза, дождаться конца бури за окном и покинуть Австрию. Но в столовой заседал Драко, обложившись такой высокой горой документов, будто специально огородившись баррикадами пергамента от взоров и попыток заговорить с ним. Эл не знала, чем он занимался, но сомнений не осталось, когда на одной из папок она увидела большую букву «М» – Драко работал в министерстве магии и занимал, судя по объемам занятости в выходной день, непоследнюю должность. В гостиной у окна дымил сигаретами Скорпиус, в очевидном ожидании, когда можно будет покинуть дом. Следуя стратегии, сообщить о которой он счел необязательным, Скорпиус хорошо играл роль человека, который так же, как и Драко, и Доминик, и фыркающая с портрета белокурая ведьма считал присутствие Эл здесь неуместным и непонятным. Взгляд его, будто за ними наблюдали, скользнул по Эл прохладным и безмолвным интересом, и Эл сконфуженно покинула гостиную прежде, чем рискнула войти и продолжать никому в этом доме не мешать.

В попытке отыскать себе угол, чтоб сидеть там и безуспешно пытаться поймать телефоном связь, Эл оказалась на кухне – в старом полуподвальном помещении с высоким потолком, под которым от сквозняка болталась и скрипела люстра. В кухне оказалось очень холодно и тихо, видимо, домовые эльфы здесь очень чтили порядки и на глаза волшебникам не показывались совсем. Но когда послышался грохот казанков и сковородок, и Эл, дернувшись, обернулась, то поняла, что эльфов на кухне и в помине не было. За еду на столе отвечала Доминик, которая, спустившись на свою в этом доме территорию, вряд ли выражением своего лица выражала, как ей приятна компания чьего-то здесь бастарда. Эл отвела взгляд и спешно покинула кухню прежде, чем Доминик успела обернуться ей вслед.

«Кто ты думаешь, я такая?» – думала Эл, едва сдерживаясь, чтоб не обернуться тоже. – «Бастард, который пришел за деньгами и которого слабоумный Люциус пригласил за стол, потому что сошел с ума?»

Эл не была уверена, что хотела узнать честный ответ. И точно знала, что не узнает его – Доминик не сказала ей ни слова с момента натужного приветствия в покоях хозяина дома. Доминик, как и Драко, как и Скорпиусу, знающему, что у стен есть глаза, было незачем с ней разговаривать.

Первый день в доме с взаимно чужими родственниками показался мучительней первой недели Вулворт-билдинг, где хуже, чем встретить строгий взгляд мистера Роквелла, было только темной ночью в темном архиве у полки с табличкой «Некромантия» столкнуться впервые с мистером Сойером, который держал у изуродованного шрамами лица свечу и, тараща разные глаза, прогремел: «О, привет». И если тот крик и последующий обморок были не более чем обманчивым первым впечатлением, то с Малфоями первое впечатление было правильным – чужаков они не принимают ни на родовое древо, ни в одной комнате. Они не принимали даже друг друга, потому что семейные посиделки выглядели так, будто каждый ждал, когда все это закончится.

Эл не понимала, почему она здесь, и так же, как и все, ждала, когда закончится дождь. И хоть не было слышно ни разговоров, ни выяснений отношений, ни вообще чего-то, наводящего на мысль о том, что дом не пустовал, напряжение крепчало. За ужином Эл сидела между Скорпиусом и Доминик, чьи взгляды ни разу не встретились, а лица – не обернулись друг к другу. А сидевший во главе стола старый змей глядел на нее с таким выражением лица, будто видел впервые и гадал, как она попала к нему за стол. Люциус о чем-то думал, будто очерчивая взглядом линию по той стороне стола, за которой сидели его внук, сиделка и бастард из МАКУСА. Эл было уже не неловко от взглядов – ей становилось неспокойно.

А когда оказалось, что дом действительно слишком мал, чтоб вместить в себе стольких людей на ночь, даже это не смогло стать поводом для тех, кто рвался Австрию, закончить бессмысленные выходные.

– Глупости, – протянул Люциус, закатив глаза и не дав сыну даже договорить до конца. – Для вас с моей гостьей найдется место. Здесь есть две гостевые спальни. А вы двое...

Он повернулся в сторону Скорпиуса и обернувшейся Доминик.

– Думаю, что не подеретесь за кровать в комнате сиделки.

– Ты считаешь, что это будет уместно? – протянул Драко едко.

– Я считаю, что ты баран, Драко, – проскрипел Люциус, когда согласившись с Драко, бывшие супруги разошлись по разным сторонам коридора на втором этаже.

Может быть Драко и был бараном, особенно в сравнении с двумя аспидами, делавшими вид, что не видят друг друга насквозь, но именно он стал тем, кто напугал Эл похлеще любого ужаса, с которым та сталкивалась на службе мракоборцем. Драко выглядел самым слабым, слабее даже старика Люциуса, несчастным, но не потому что был обделен магией, силой и удовольствиями безбедной жизни. Драко был усталым. Казалось, его сдавливали стены в этом доме – как и Эл. Казалось, он готов был бежать если не сквозь тучи на фестралах, то пешком через размытую лесную тропу – как и Эл. Он устал от склок, позора, молчания и страха – он что-то понимал, что-то чувствовал. Сложно было не чувствовать неозвученных правил игры, которую затеяли его отец и внук. В этой игре Эл чувствовала себя фишкой, которую то одна рука, старческая, то другая, твердая, отцовская, переставляют с клеточки на клеточку. Драко же чувствовал себя наблюдателем, вынужденным следить за партией до тех пор, пока игроки не склюют друг друга в невозможности определить победителя.

Драко пил уже не первый и не последний бокал вина, когда неприкаянно шатавшаяся в поисках тихого угла Эл просто проходила мимо через гостиную.

– Посиди со мной, – бросил Драко, когда Эл на цыпочках пробиралась позади дивана, на котором он сидел.

Эл, прикусив губу, послушно обошла диван и села в кресло напротив.

– О, нет, я...

Но Драко, уже протянул ей доверху наполненный бокал. И звонко соприкоснулся с ним своим, полупустым.

– Да, – произнес он в качестве невеселого тоста. – Они оба за тобой наблюдают. И ты не спрячешься. Не пытайся, они за тобой следят.

Эл молчала, сжимая бокал.

– Думаю, – протянул Драко. – Мы должны познакомиться с тобой. Когда закончится буря, я покину этот дом с новыми воспоминаниями о том, что ты – еще одна моя внебрачная дочь, поэтому... пока мой сын не решил, о чем мне думать, а отец не сказал, что мне говорить, давай просто поговорим по-человечески.

Это было уже слишком. Какая там дележка спален и чай с шоколадным печеньем перед сном! Эл готова была ночевать под дождем на крыльце, лишь бы к утру исчезнуть отсюда. Она не знала, как выглядела ее временная комната и кого она потеснила, но заходить туда не хотела. От посторонних глаз спрятаться получилось там же, где и в детстве – в конюшне. Это было очень тесное темное помещение, пахнувшее сыростью и соломой, где два фестрала недовольно фырчали на погоду. Один из них, склонив уродливую голову, в один укус хрустнул косточками куриной тушки, которую Эл принесла в качестве угощения.

С наступлением ночи Эл все же хватились. Но не Скорпиус, обычно настойчиво зазывающий домой, и даже не Люциус, который не менее настойчиво заставил погостить на выходных. Было уже совсем темно, когда в конюшню, сжимая в руке керосиновую лампу, заглянула Доминик.

– Что ты здесь делаешь? – и немало удивилась.

Эл повернула голову, позволив фестралу легонько боднуть себя в затылок.

– Я... – Эл забыла слова. – Мне нравятся фестралы.

Доминик оглядела фестралов и не решилась переступить порог конюшни.

– Они опасны.

– Совсем нет.

– Я тебя не разбудила?

Прозвучало внезапно. Эл покачала головой, хотя солома была мягкой и теплой, вполне пригодной для сна. Вдобавок рядом с фестралами не снились кошмары – она помнила это с детства.

– Хорошо, – ответила Доминик, перехватив лампу удобней. – Уже совсем поздно и все спят, а мне нужна чья-нибудь помощь. Кого-нибудь...

В полутьме и свете лампы было видно, как Доминик скосила глаза.

– ... кому я не буду потом за это должна по гроб жизни.

– Конечно, – закивала Эл. И так обрадовалась, что даже не уточнила, что именно уже случилось в доме, полном недоброжелательных родственников.

Даже если помощь нужна была на кухне или с посудой после ужина. На кухне Эл была бесполезна, как топор в озере, но готова была сделать вид, что все умеет, лишь бы стать на минуту кем-то в этой семье, кроме незваной обузы.

Но помощь понадобилась там, где совсем не ожидалось.

– Авгурей? Здесь живет авгурей?

– Да, – кивнула Доминик, сжимая над головой большой зонт, когда они спешно шагали по мокрой дорожке в саду. – Птица, предвещающая бурю. Любимец Люциуса. Он снова где-то спрятался, и сердце Люциуса просто разрывается, стоит ему лишь представить, как несчастная беспомощная птица в такую непогоду мерзнет где-то на улице.

– Мы ищем авгурея?

– Да. Он обычно прячется в малиннике и противно орет.

– И как мы его найдем? – недоумевала Эл. – В такую темень.

– О, обычно это несложно.

Не представляя, как искать птицу темной ночью в густых зарослях малины, да еще и в грозу, Эл предпочла больше вопросов не задавать. Но вдруг глушь разразил душераздирающий сиплый крик, похожий на предсмертный вопль раненого ругару. Не успела Эл выхватить нож прежде волшебной палочки, как в следующую секунду небо загрохотало утробным громом.

Поиски авгурея не затянулись надолго – да, звуки, предвещающие гром, издавал именно он. И отыскался, как и предрекала Доминик, в малиннике. Изрядно исколов руки, она вытянула из колючих зарослей очень болезненного вида мокрую птицу, которая была бы похожа на стервятника своей лысей длинной шеей, не будь у нее откровенное дурной вид. Крупный клюв, глаза, скошенные на него, и топорщившиеся перья – авгурей выглядел осоловело и, на вид, совсем не блистал выдающимися интеллектуальными способностями. Вдобавок в руках Доминик он забился и разразился противным воплем.

– Слава Богу, нашелся, – протянула Доминик, когда они вернулись в дом. – Люциус может быть спокоен.

Она спустила птицу на пол и та, споткнувшись на ровном месте, шмякнулась на пол, отряхнула мокрые перья и, что-то сипло кудахча, зашлепала по ковру ручной работы лапами. По ковру потянулась вереница грязных следов. Белый кот, растянувшийся в кресле, наблюдал за птицей с искренним презрением на приплюснутой морде.

Не прошло и пяти минут, не успело молчание стать неловким, как тишину ночного дома разразило рычание раздраженного Люциуса:

– Чертова птица! Опять она здесь!!! Вон с моей кровати, отродье, вон!!!

Эл сомкнула губы и перевела взгляд на Доминик, которая с величайшим интересом глядела на виднеющийся коридор второго этажа.

– Он ненавидит эту птицу, да?

Доминик повернула голову.

– Ты так думаешь?

– Да.

– Я тоже так думаю. – В зеленых глазах блеснул довольный огонек. – Не обязательно быть покорной, чтоб жить по правилам.

Доминик тихо усмехнулась.

– Иначе в этой семейке не выжить.

– Я с этим согласна, – с жаром кивнула Эл.

– Тогда приглашаю в пять утра на кухню, греметь сковородами и напоминать домашним, что наступил еще один день.

Довольная маленьким переполохом Доминик зашагала прочь. И, обернувшись в прихожей, махнула рукой.

– Идем.

Эл послушно поплелась следом.

– Ладно, и ты идем, – вздохнула Доминик.

Эл сконфуженно застыла, но последнюю фразу Доминик бросила не ей, а коту. Тот, учуяв, что путь был на кухню, поспешил спрыгнуть с кресла и засеменил короткими лапами следом за кормившей его женщиной.

На кухне было очень холодно. Узкое окно стучало ставнями от ветра, а подоконник был совсем мокрым – его залило дождем. Закрыв окно, Доминик зажгла огоньки волшебной палочкой, и поставила на старую дровяную печь чайник. Эл, оглядывая кухню пристально, куда более пристально чем в тот раз, как здесь не получилось спрятаться от посторонних глаз. И поняла, что в этой кухне было не так. Холодильника не было. Вместо него был широкий шкаф, ничем не отличавшийся от того, где хранили обычно верхнюю одежду. Однако вместо пальто на плечиках Доминик достала из шкафа тарелку, на которой высился большой сэндвич из двух четвертинок свежего багета, между которых в обилии зелени и овечьего сыра виднелась копченая курица.

– Когда на меня глазели за ужином так, как на тебя, у меня кусок в горло не лез, – проговорила Доминик, поставив тарелку с сэндвичем перед Эл. – Поешь спокойно. Могу еще разогреть тебе суп.

Просто поесть в доме, где стол ломился от еды. Это было настолько простое, но неочевидное желание, что Эл не сразу поверила в то, что оно было понятным. И не сразу смогла поспешно заверить, что суп она не будет. Есть хотелось очень. Те пара ложек рагу, которых она с трудом проглотила под тяжелым взглядом Драко, показались на вкус как земля с грядки.

– Когда на вас глазели за ужином? – недоуменно спросила Эл.

Ведь эта женщина с глазами лисицы и волосами цвета осенних листьев казалась ей истинной хозяйкой не только этого дома, но и всего семейного древа.

– В тех же обстоятельствах, что и на тебя, – заверила Доминик, бросив в заварочный чайник спираль сушеной апельсиновой кожуры. – Когда я только пришла в эту семью.

– Почему?

– Почему смотрели? Очевидное дело. Людей с моим мировоззрением Малфои обычно не пускают на порог.

– Почему перестали?

– Потому что я перестала к ним присматриваться. Будь смелее, Элизабет. Тебя сюда пригласили и привезли. Ты не обязана чувствовать себя кому-то что-то должной. И уж конечно, врагов у тебя здесь нет.

– Правда? – полюбопытствовала Эл. – Разве Малфои не боятся своих бастардов?

Доминик нахмурилась.

– Ты правда считаешь себя чьим-то ублюдком?

Откусив кусочек от сэндвича, Эл коротко покачала головой.

– Тогда забудь это средневековое слово, – посоветовала Доминик. – Ни один ребенок не должен отвечать за то, что наделали его родители. Если бы Малфои думали так, возможно, жизнь сложилась бы иначе.

– Вы бы и Лейси кормили ночью сэндвичем с чаем?

– А ты думаешь, Лейси жался бы в этом доме по углам, стеснялся собственной тени и не ел за столом под взглядами? Этот бастард только и ждет своего часа.

– Вы же сказали не использовать слово «бастард».

– Но он же ублюдок, – пожала плечами Доминик, сев за стол напротив. – Не потому что родился. Он пытался отнять фамильный замок во Франции, периодически отправляет Люциусу яды в пробирках из-под лекарств, ждет не дождется, когда тот окажется в могиле. Думаешь, ему место за столом?

– Малфои поступили с ним несправедливо.

– Да.

– Вы не согласны?

– Конечно, не согласна. Я не согласна со множеством их суждений, – подтвердила Доминик. – Но мы не выбираем, чем и о чем мыслить семье, частью которой мы стали. Мы можем только подобрать правильные слова, когда в итоге окажемся правы. Никто не любит осуждений, но все жаждут понимания. Но это все неважно, уже слишком поздно. Доедай скорее, я покажу тебе комнату.

– Какую комнату? – нахмурилась Эл. – Я могу поспать на диване, я так и сказала.

– Замечательно, значит, тебя не смутит разделить со мной мою комнату. Эти трое высокоморальных снобов, – Доминик скосила взгляд в сторону закрытой двери. – Еще неделю бы спорили, кто из них больше готов уступить покои гостье, и пока они там не устроили дуэль и государственный переворот, я взяла на себя право развести их по разным комнатам, потому что мы с тобой уж точно как-нибудь потеснимся и не подеремся.

Эл застыла с чашкой у рта.

– Почему? – и прошептала недоверчиво.

– Потому что мы умнее.

– Почему вы со мной добры?

Доминик вскинула брови.

– Потому что у меня нет причин для обратного, – и произнесла честно. – Бутерброд и одеяло – это простая вежливость, а не великая услуга. Не думаю, что ты явилась сюда уничтожить всех нас своим будущим шантажом. Ты не охотница за завещанием.

– Тогда кто я, как вы считаете, леди Малфой? – выпалила Эл.

Веки ее дрожали.

«Ты не можешь меня помнить», – билось в голове. – «Но почему ты добра ко мне? Бутерброд и одеяло – да, это ничто, но ни один из них не предложил мне и этого»

В ее голосе не было ни вызова, ни неприязни.

«Кто я по-твоему?»

– Еще один несчастный ребенок, – ответила Доминик честно.

– О да, – протянула Эл, в восхищении от того, как тактично та заменила слово «бастард» в своей реплике. – И снова Драко опозорил всех.

– Драко не твой отец, – отмахнулась Доминик. – Очевидно же, что он сегодня увидел тебя впервые.

Эл осеклась. И робко поймала взгляд расширившихся зеленых глаз.

– В британское консульство на Рождество ты приходила совсем не к Драко.

Эл слепо глядела в усыпанную крошками тарелку.

«О нет», – и хуже, чем горела заживо.

Она подставила своего отца. Обман раскололся окончательно, и раскололи его не переживающие за слухи и благосостояние Малфои. А та, кто порой могла поучить их хитрости – так сказал Люциус вчера вечером, будто предупреждая.

– Мы встретились в ту ночь в консульстве. Ты не помнишь меня, Элизабет? – Доминик взглянула на нее поверх своей чашки. – Я вот тебя запомнила.

Последний кусок сэндвича была таким же безвкусным, как рагу за ужином. Но не как земля –Эл будто жевала гвозди, так тяжело было просто продолжать есть. Насилу проглотив большой кусок, ничуть не протолкнувший засевший в горле ком, она произнесла:

– Должно быть, вы ненавидите меня больше, чем ненавидели бы Лейси в этом доме.

– За что мне ненавидеть тебя? – удивилась Доминик.

– За то, что сам факт моего существования значит...

– Ах это. Что ж.

Губы сомкнулись в тонкую линию. Доминик усмехнулась.

– Это совсем не ненависть. И уж точно не к тебе, а к женщине, которая стала твоей матерью. Это жалость.

– Жалость? – нахмурилась Эл в недоумении.

– Новой, старой, бывшей и будущей избраннице Скорпиуса Малфоя я могу лишь посочувствовать.

Эл прищурила взгляд.

– Что это значит?

Доминик легко пожала плечами.

– Вряд ли твоя мать была с ним счастлива. Быть с ним непросто, невыносимо. На каждую правду у него заготовлено по три сценария лжи. Он мастерский лжец, и лжет всегда. Его ложь настолько искусна, что вскоре впору начать сомневаться в собственной вменяемости, чем докопаться до истины. – Доминик поднялась со скамьи у стола и опустила пустую чашку в раковину. – Но ни одна его ложь не ранит любую его бывшую, будущую, любую существующую женщину больше, чем единственная правда, о которой он не врет.

– И в чем эта правда? – с вызовом спросила Эл.

Доминик усмехнулась и, откинув волосы за спину, уперла руки в дубовый стол.

– Никого твой отец не любит и никогда не полюбит так, как меня. – Ее губы дрогнули в довольной улыбке. – Как, должно быть, невыносимо женщине знать об этом и молить, чтоб это было ложью... Поэтому если ты еще хочешь что-нибудь обсудить – будь готова, что мои слова могут ранить. Если же нет, и мы закончили этот разговор – я разделю с тобой комнату и пожелаю спокойной ночи. Вторая дверь от лестницы.

Красивое лицо Доминик, впрочем, исказилось не торжеством, а замешательством, когда капитан Эл Арден, глядевшая на нее из–за стола снизу вверх, вдруг впервые за двое суток улыбнулась в тот короткий миг, пока сиделка старого змея не задула свечи, и на кухне не стало совсем темно.

Эл проснулась не от того, что заснула в очень неудобной позе на самом краю кровати, чтоб не стеснять любезно поделившуюся спальным местом Доминик. Проснулась же от звука, который не должен был будить нормальных людей просто из милосердия – это был страшный звук. Что-то среднее между воем и мычанием, отдаленно напоминающее булькающий звук, который издавали инферналы в могильнике на вилле. Эл, и без того видевшая неспокойный сон, нашарила за резинкой высокого носка складной нож прежде, чем вообще проснулась. Но, тихо поднявшись на кровати и услышав, что звук стих, она скосила взгляд на крепко спавшую Доминик, обернулась и глухо ахнула от того, что увидела, когда поднесла к стене канделябр с тремя горящими свечами.

– Ты? Как ты здесь... Привет, – прошептала Эл в изумлении.

В безобидный пейзаж цветущего сада пробрался увечный перекошенный Брутус. Его жиденькие волосы самого снежного цвета, в тон рубашке с пышным жабо и такой же болезненно-белой коже сияли на полотне ярче, чем изображенный на картине фонарь. Блея нечто и близко не напоминающее человеческую речь, дальний предок из мрачного прошлого поскребся в полотно в тонкой ладонью, все шесть пальцев которой были унизаны массивными перстнями. Торчащий между мизинцем и безымянным палец был украшен кольцом, которое носил Люциус – серебряная змейка с поблескивающими глазками из черного камня.

Брутус был увечным, но совсем не полоумным. Эл знала это прежде, когда именно этот ее прадед стал ее другом в резиденции, поняла это и сейчас. Внемля безмолвным жестам, Брутус быстро покинул картину, согласившись не будить своим блеянием спящую Доминик. Сунув ноги в кроссовки, Эл тихо прошмыгнула за дверь, едва не споткнувшись о кота. Пушистый любимец Люциуса всегда выбирал себе самые неподходящие для отдыха места, будто чтоб специально потом ходить и всем своим жирненько–грустным видом напоминать о том, как он недавно чуть не оказался растоптан.

Брутус дожидался в холле, в картине на уровне верхних ступеней совсем близко от спальни. Так, потеснив дремлющую в своем портере Фелицию, матушку Люциуса, он зазывал Эл прогуляться, потому как тут же исчез за широкой резной рамой и вновь появился, но уже в другой картине – дальше по коридору второго этажа. Эл спешно зашагала на знакомое мычание.

– Куда ты ведешь меня? Что случилось? – прошептала Эл, нагнав Брутуса в картине, на которой озорные синицы клевали фрукты на хрустальном блюде.

Но Брутус не умел изъясняться внятно. Он лишь метнулся в картину дальше – снова в натюрморт, висевший на стене у двери, которая в столь поздний час оказалась открыта. Она чуть хлопнула на сквозняке, но пугливый предок в чужой картине испуганно спрятался за столик не от хлопка двери, а от голоса, негромко окликнувшего:

– Бет?

Скорпиус Малфой, обернувшись так резко, что его волшебная палочка с зажженным на конце огоньком, чуть не выпала под ноги, отпрянул от одной из дверей.

– Почему ты не спишь? – произнес Скорпиус отпрянув от двери прежде, чем в свете волшебной палочки Эл успела рассмотреть, что это была за комната.

– Услышала странный звук, – выпалила Эл.

– Звук? Какой звук?

Все возможные звуки глушил гром и стук дождевых капель по старой черепичной крыше.

– Не знаю, я проснулась от...

И вдруг позади послышался душераздирающий вопль, от которого задрожала люстра. Эл вздрогнула и клацнула складным ножом в руке, Скорпиус же направил волшебную палочку вперед. В свете огонька к ним повернула голову дурная птица-авгурей, которая невесть зачем копала горбатым клювом пространство рядом с дверью в спальню Доминик. Авгурей, содрав кусок обоев со стены, пожевал его, клацнул клювом и выплюнул на пол малоприятный комок с таким звуком, будто подавился собственными внутренностями.

– Идиотское создание, – проговорил Скорпиус, провожая взглядом птицу, которая, что-то клокоча, зашлепала прочь и, тут же споткнувшись на ступеньках, кубарем покатилась вниз.

Эл сунула нож за резинку мягких пижамных штанов.

– Ты спишь с ножом? – Это действие не укрылось от Скорпиуса.

– А ты спишь в мантии и ботинках? – Эл оглядела его с ног до головы.

Не похоже чтоб того разбудило что-то этой дождливой ночью. Не похоже, чтоб Скорпиус вообще пытался уснуть.

– Искал, что шумит. У меня чуткий сон, – ответил Скорпиус и расстегнул пряжку на мантии. – Иди спать. Сеть здесь все равно не ловит.

И направился в комнату напротив. Толкнув рукой незапертую дверь, он вошел в гостевую спальню и щелкнул всеми замками. Эл подняла подсвечник с тумбы у стены и повернула голову, вопросительно вскинув брови. Брутус выглянул из-за столика на картине. На его лишнем пальце блеснуло черным ониксом кольцо-змейка, когда тонкая, похожая на белого паука рука цеплялась за столик.

«Так ты и с Люциусом дружен», – осенило Эл, когда она снова узнала кольцо предка. – «Что ты хотел, чтоб я увидела здесь?»

Эл поняла, что было с этим домом «не так». Не так, как ей казалось – здесь не было шепчущих портретов. Лишь четыре портрета она насчитала, пока сновала из угла в угол по всему дому. Портрет самого Люциуса, молодого и статного, окруженного охотничьими псами – он висел над камином в гостиной. Портрет белокурой и несчастной Фелиции – он висел в холле и просматривал почти весь второй этаж и весь первый, до прохода, ведущего в гостиную, а еще негодовал, когда его разглядывали, вмиг покрывая полотно и раму толстым слоем изморози. В покоях Люциуса на стене тяжелел портрет Нарциссы – она следила за его сном и долгие годы была единственным собеседником. А вот портрета увечного Брутуса Эл на стенах не видела – Брутус нашел ее сам.

– Чего ты хочешь? – прошептала Эл едва слышно.

Брутус скользнул в очередную картину у двери в самом конце коридора. И повел в ее сторону длинным безволосым подбородком.

– Да ну нет. – Эл неловко огляделась. – Это чужой дом...

Она-то в своем, в резиденции, робела открывать закрытые двери. Но научилась, детским интересом нарушая взрослые правила. Эл поняла сигнал не потому, что была догадливой. Просто эта была единственная в коридоре дверь, которую запирал на замок не ключ, а требующий пароля страж в виде решетки, на которой дремала искусно выкованная металлическая сова.

Брутус научил открывать запертые на пароль двери, и это был такой незамысловатый фокус, что его нельзя было считать нарушением правил. Эл, опасливо оглядевшись, повернулась к запертой двери, раскрыла рот и смущенно проблеяла нечто совершенно нечленораздельное – точно как увечный Брутус. Это древний глава семейства не умел разговаривать, но был вынужден существовать в царстве секретов и закрытых дверей – этому фокусу его портрет обучил свою дальнюю-дальнюю наследницу спустя почти пять столетий после своей гибели. Это работало тогда, это сработало и сейчас – неизвестно, каким был пароль на самом деле, но протяжное мычание металлическая сова приняла за истину и раскинула крылья. Дверь щелкнула замками и тихо отворилась. Эл протиснулась в проем, чтоб не открывать дверь, и оказалась в освещенной комнате с плотно зашторенными окнами.

– А вот и ты.

Брутус торжественно вернулся в свой портрет и довольно уселся в кресло. Его портрет был немыслимо древним и очень темным – что изображено на фоне разглядеть было невозможно. Но Эл изучала не портрет, на котором Брутус щелкал зубами орехи. Комната была вроде и небольшой, но настолько полной всего, что, казалось, ее не обойти за ночь. Массивные книжные шкафы, набитые старыми томами, раскрытые книги на широком письменном столе, множества ящиков и коробов, будто нераспакованных почтовых посылок, а на стене... Эл задрала голову, приоткрыв рот.

На стене высился огромный стеллаж с поблескивающим стеклом. Больше всего он походил на гигантскую полку для наград, но за стеклом не было ни кубков, ни медалей. Вместо низ на тонких подставках красовались в ряд волшебные палочки. Да не простые! Из различной только на вид древесины, с искусно вытесанными узорами на рукоятках, и обычные по своей форме, и кривоватые, как натуральные веточки, и изящно заостренные, совсем как кинжалы. Отполированные до блеска, палочки были объяты едва заметным желтоватым свечением – оно походило на привычный защитный купол, но было не таким плотным и казалось скорей подсветкой, нежели необходимыми мерами предосторожности.

– И вот к нам в мастерскую пробрались вредители, – а нараспев прозвучавший голос, растягивающий звуки, заставил вздрогнуть и завертеть головой.

Люциус появился в узком проходе, который теснился между книжными шкафами – глухая кирпичная стена оказалась фальшивкой. Эл тут же обернулась, готовясь оправдываться, но Люциус не выглядел оскорбленным тем, что в его мастерскую пришли незваные гости, ночью и без приглашения.

– Простите, – произнесла Эл растеряно. – Я просто...

– Не могла уснуть, когда эта чертова птица орет под дверью, – подсказал Люциус. – Я тоже поэтому не сплю. Эта облезлая тварь орет как умалишенная всякий раз, когда за окном дождь. И хотя везде, где она гнездится, растыканы капканы, проблема до сих пор не решена...

Он взмахнул палочкой, и заставленный коробками проход вмиг оказался расчищен. Коробки, нагромоздившись друг на дружку, растянулись по углам комнаты, и Люциус приблизился, тихо шаркая по ковру.

– Обычно маршрут разбуженных среди ночи проходит через кухню, – протянул он. – Кто из нас не любит поесть после полуночи... а ты выбрала очень необычный путь. Как ты оказалась здесь?

– Дверь...

– Была закрыта на пароль.

Эл поймала взгляд ясных серых глаз. И вдруг ей стало не просто тревожно – страшно. Стальной отблеск в глазах Люциуса очень походил на то, как смотрел порой мистер Роквелл.

«Каков шанс, что ты – легилимент?» – если до этого Эл тревожилась на девяносто процентов, то после этой озарившей ее мысли уровень беспокойства перевалил за сотню. – «Поэтому он боится тебя?»

Отец обучал Эл многому, но не обучал ни оклюменции, ни легилименции – эта магия была ему, очевидно, неподвластна. Иной причины, почему оппонентом, которого отец действительно боялся, был старый, давно утративший и ясный ум, и разум старик, быть не могло.

Отец был талантливым лжецом. Но врать легилименту хуже, чем использовать сковороду, как щит, уклоняясь от атак опытного мастера дуэлей.

– Брутус сказал мне пароль, – и Эл решила не врать, а ответить уклончиво.

Люциус повернул голову в сторону портрета.

– Он умеет говорить?

– Я хороший слушатель по долгу службы. Все мои информаторы – пьяницы, которые изъясняются еще хуже.

– Вот как. И каков же пароль от моей мастерской?

Слыша, как стучит в груди, собственное сердце, Эл скользнула взглядом в сторону пальца, пристукивающего по набалдашнику трости.

– Серебряная змея, – и произнесла, не сводя взгляда с блестящего ониксовыми глазками кольца, того же, что носил когда-то ее увечный мычащий предок с портрета.

– Очень хорошо, – хмыкнул Люциус. – Брутус назвал тебе свое имя до или после того, как выдал пароль?

Эл будто молнией прошибло.

– Я запомнила его имя, когда разглядывала ваше семейное древо. – Но даже удар молнии, грома и трезубцем громовержца по спине не были достойной причиной перестать гнуть свою линию и признаваться, что ложь вышла из-под контроля.

– Феноменально.

Старый змей усмехнулся и повернулся к витрине на стене.

– Как тебе?

– Что это? – спросила Эл в свою очередь. – Вы собираете волшебные палочки?

Если оглянуться на то, что старик перед ней – бывший Пожиратель смерти, навряд ли разочаровавшийся в своих идеалах, можно было предположить, что он собирал палочки своих павших врагов.

– Я делаю волшебные палочки, – произнес Люциус. – Чиню сломанные и делаю новые. За стеклом – только новые, созданные мной.

Он провел рукой, очерчивая контуры витрины.

– Все, кроме этой. – Он указал тростью на третью в верхнем ряду палочку из светлого дерева. – Эту сделала леди Малфой, которую я только что чуть не назвал «Уизли».

Люциус фыркнул.

– Единорог и ясень – посредственно, неэкспериментально, но неплохо. От такой палочки не следует ждать капризов и беды. В отличие от моей. – Он продемонстрировал свою волшебную палочку. Та была тонкой, гибкой, с серебряными вставками на рукояти из черного дерева. – Вяз и чешуя василиска. Горе тому, кто попытается ею воспользоваться после моей смерти.

Эл внимательно глядела на палочку. Та казалась влажной, будто напитанной ядом – такая уж игра света и тени в тесной мастерской с зашторенным окном.

– А твоя палочка... видимо, не подходит тебе так же, как ваша синяя форма мракоборцев, раз ты предпочитаешь нож, когда рыщешь по чужому дому, – протянул Люциус с ноткой презрения, не забыв окинуть Эл придирчивым взглядом. – Почти все палочки американцев от дома Бове. Хорошие изделия, надежные, но дом Бове, вкладываясь в износостойкость, не считаются с главнейшей характеристикой волшебной палочки.

– С какой?

– С характером. В магазинах дома Бове все еще волшебник выбирает палочку, прогуливаясь меж полок, а не наоборот?

Эл не ответила.

– Прискорбно, – вздохнул Люциус. – И какую же палочку выбрала ты? Не сомневаюсь, что она была по хорошей акции, и на том все прочие характеристики померкли...

– Я довольно хорошо зарабатываю, знаете ли.

– У тебя брюки с дырами, нищенка, не надо оправданий.

Эл раздраженно цокнула языком.

– Итак, – проговорил Люциус, опустившись на стул за заваленным книгами столом. – Из чего твоя палочка?

Эл хотела было уточнить, какая именно палочка. Потому что за все время службы мракоборцем, она сменила три палочки, которые, в отличие от людей, такого ритма работы не выдерживали.

– Ольха и перо птицы–гром.

– Боже, как плохо. – Люциус скривился так, будто ему признались, что палочка Эл была из опилок и бараньего навоза. – Ольха хорошо служит покорным блюстителям правил, птица-гром же благоволит авантюристам. Более нелепого и противоречащего друг другу союза я еще не встречал. Правильно, что ты хранишь палочку на дне чемодана, не ровен час она рванет от того, насколько древесина не соответствует сердцевине, а палочка – своей хозяйке.

Что-то Эл подсказывало, что любую волшебную палочку с любой сердцевиной и историей старый змей посчитал бы убогой и неподходящей.

– И какую же палочку посоветовал бы мне лично мастер с меткой на руке?

– Ту, которой мешают похлебку. Ученые называют ее ложкой, – проскрипел Люциус с издевкой. – Женщина... девочка-мракоборец – это даже не смешно. Но раз уж мы здесь не смеемся...

Он снова критически оглядел Эл.

– Говорят, ты побывала на всех могильниках этого культа.

– Да, – кивнула Эл.

– Есть любимый?

– Да, в Гренландии. Там инферналы не воняют.

Люциус хмыкнул.

– Я видел инферналов лишь раз, издалека, и ни за что не рискнул бы подкрасться ближе. Они прекрасная охрана, но любой из самых верных приспешников Темного Лорда боялся оставаться вблизи с ними, охраняющими его бесценный крестраж. Можешь представить, с каким лицом я читаю ваши американские газеты, когда вижу, как подростки рубят живых мертвецов обычными топорами?

– Вероятно, с таким же, – хмыкнула Эл в ответ. – С каким бывший Пожиратель смерти читает о том, как к инферналом с обычной киркой спокойно подходит, даже сигарету не выплевывая, сын того самого Гарри Поттера.

Люциус скривился, будто его обозвали нехорошим словом. Но кривился недолго, следом поинтересовавшись:

– Так какое чудо спасало тебя столько раз от живых мертвецов? Мало кто может похвастаться такой удачей.

Эл прикусила язык и помрачнела.

– Палочка из ольхи – худшее, что могла выбрать твоя рука. Ты хитра и достаточно бесстрашна. Или безмозгла, здесь надо разбираться, – протянул Люциус оценивающе. – Ты не бастард в очереди к завещанию, хотя пока непонятно, откуда ты взялась. Ты не благовоспитанная леди, хотя умеешь вести себя так, как нужно, если это действительно нужно. Ты ждешь беды даже под этой крышей, и рвешься обратно в пекло могильника, потому что там тебе спится явно крепче, чем в теплой кровати. Ты не в силах обставить живых и не попасться на крючок окружающих тебя уловок, но ты мастерски обращаешься с мертвыми, своими плясками с инферналами плюя всякий раз Смерти под капюшон. Если бы мне пришлось сделать тебе волшебную палочку, в качестве древесины я посмел бы остановиться не на ольхе для праведника, а на бузине для воина.

Эл глядела не на лицо старого змея, и не видела, с каким выражением он упивался своими рассуждениями. Она смотрела на обложку раскрытой и перевернутой страницами вниз книги на столе. Книга называлась «Хронометрия. Том 1. Законы и парадоксы» – и ее хозяин запертой от посторонних мастерской, дочитал почти до половины.

– Он знает.

Эл не знала, как дожила до утра, чтоб под козырьком крыльца встретиться со Скорпиусом до завтрака.

– Ничего он не знает, – бросил Скорпиус, не сводя взгляда с мокрых листьев дрожащего на ветру плюща.

Прежде скупая на эмоции Эл вскипела, когда ее очевидно небеспочвенная тревога не нашла отклика ни в тоне, ни в самом виде Скорпиуса.

– Сколько волшебников хранят у себя дома томик «Хронометрии»?

– Множество из тех, кто производят впечатление интеллектуалов, которым невозможно угодить с подарком. В библиотеке Малфоев множество подобных книг, а еще больше распихано по чердакам и в подвале.

– Именно сейчас Люциус сел читать именно эту книгу. Неужели тебе не кажется это подозрительным?

– Подозрительным кажется только выражение твоего лица, – произнес Скорпиус. – И то, как мы шепчемся в надежде, что за нами не следят. Контролируй свои эмоции. Никакие догадки не расколют нас больше, чем мы сами.

– Зачем ты привез меня сюда?

Голос Эл заглушал стук капель по козырьку.

– Не говори, что все под контролем.

– Я решу проблему с любыми подозрениями Люциуса.

– Как? Так же, как с Драко? Люциус не зря ночует не в своей спальне, а в мастерской, защищенной паролем, пока вся семья в сборе под одной крышей?

– Что за глупости.

– Я видела тебя у его спальни вчера. – Эл выпрямилась. – Так ты надеешься сохранить секрет, пока твои карманы не обыскали в поисках маховика?

– У меня нет никакого маховика, иначе вопрос о том, почему ты не дома, не стоял в первую же неделю, как все пошло не по плану.

– А в чем твой план сейчас? Смерть для Люциуса, забвение для Драко и поводок для меня?

– Осторожней, Бет, – прошипел Скорпиус, сверля взглядом ее переносицу. – Пока я не напомнил, из-за чьей непроглядной глупости и длинного языка первым секрет узнал чинуша-Роквелл с самой верхушки Вулворт-билдинг. Если бы я знал, что ты способна на такую выходку, то никогда не доверил бы тебе маховик времени.

– Это, наверное, должно было меня смертельно оскорбить и вбить последний гвоздь в гроб с чувством моего достоинства. Жаль, что я уже не падаю в обмороки от критики и не могу отреагировать соответствующе.

Скорпиус прикусил торчавшую из открытого портсигара сигарету.

– Семья превыше чести, мира и страха. Разве не этому принципу ты следовал всю мою жизнь? – бросила Эл. – Разве не этому принципу следовали Малфои всегда?

– Принципы становятся лишь красивыми присказками, когда не остается выбора.

– У тебя есть выбор. Да, все пропало, – прошептала Эл. – Да, нас раскроют, если еще не раскрыли. Но вместо того, чтоб искать в семье врагов и избавляться от них, ты можешь сделать их союзниками. Люциус не просто ясном уме – он очень умен, Драко – чиновник британского министерства. Они полезны больше, чем опасны, и это я опускаю очевидную важность того, что они – семья.

Скорпиус раздраженно фыркнул.

– Не мне учить тебя хитрости. Но не тебе учить меня выживать в чужом времени. Роквелл узнал мой секрет не потому что я болтливая тупица, уж поверь, – заверила Эл. – Но я ни разу не пожалела о таком союзнике. Не воюй с семьей, а сделай их своим тылом. Находить нужные слова порой легче, чем заметать следы.

Она повернула голову и поплотнее закуталась в толстовку.

– Она тоже знает, – и протянула, указав неопределенно кивком головы в сторону кирпичной стены, за которой, предположительно, могла находиться и не слышать этого разговора сиделка старого змея. – Не подозревает, знает. Тебе придется сделать что-нибудь и с ней, если ты намерен заметать все следы.

В сжавшихся пальцах Скорпиуса дрогнула сигарета.

– И тогда мне придется сделать что-нибудь с тобой. – Эл понизила голос до шепота, едва ли заглушающего шум дождевых капель. – Один из нас исчезнет, другого настигнет правосудие, а единственным, что останется от благороднейшего и древнейшего семейства, кроме дурной славы и позора, бастард Лейси. Браво.

Скорпиус наконец обернулся. И, не спеша с резким ответом, оценивающе оглядел Эл с головы до ног.

– Ты действительно очень выросла, Эл. – Но в светлых глазах не было ни торжественного сияния по этому поводу, ни гордого блеска, а только безмолвная и неподдельная грусть.

- Пожалуйста.

Словно споря с умозаключением, Эл схватилась за согнутую в локте руку и заглянула в глаза, выглянув из-за его обтянутого мантией плеча. Однажды это сработало, чтоб в резиденции остался спрятанный в пустой комнате жеребенок фестрала, но тогда она была ниже ростом, просьба – детской, а в глазах блестели слезы. Шанс на то, что сработает снова, был минимален: когда Эл глядела вот так, из-за плеча, это уже было не трогательно, а угрожающе.

– Я ничего не просила, когда ты готов был дать мне все. Но сейчас прошу поступить правильно.

Дождь, словно повинуясь промозглой стихией воли хозяина дома в глуши, закончился только в понедельник. Эл ждала отъезда и уже мысленно боялась того, что могло случиться за выходные на территории МАКУСА за короткий период ее отсутствия. Связи в лесу не было, телефон был бесполезным и раздражающе тихим, а потому, ожидая, что тот просто взорвется от пиликанья оповещений о пятидесяти тысячи пропущенных вызовов, Эл благоразумно сунула его на дно рюкзака.

Первым дом покинул Драко, напряженно опаздывая на работу. Лишь скользнув по нему, сгребающего заклинанием все свои многочисленные свитки в безразмерно глубокий саквояж, Эл подметила, что волшебник был в ясном уме, а не в полусонной неге, что часто оказывается результатом заклинания Забвения. Но Драко был не просто в ясном уме тем летом. Коротко попрощавшись со всеми, кто спустился к завтраку и чуть дольше, чем требовалось, задержав взгляд на Эл, он нацелил волшебную палочку на фарфоровую солонку и произнес:

– Портус.

Челюсть Эл отвисла так, что не опустилась на стол лишь потому что рубец на щеке плотно удержал натянутую кожу на месте.

– А так можно было? – едва не задохнулась Эл, завертев головой.

Они все выходные просидели в доме, окруженном бурей, заложникам старого змея, друг друга и своих страхов. Отрезанные от мира, связи, шатавшиеся по комнатам в избегании друг друга, они, оказывается, просто могли создать себе портал, а не ждать, когда закончится дождь?

– Ты глянь-ка, кто догадался обмануть коварный замысел, – фыркнул Люциус, сверля место, с которого исчез Драко. – Наверное, Уизли подсказала, сам бы не додумался. Что ж, Малфои действительно благороднейшее и древнейшее семейство, но нигде не значилось, что умнейшее.

И сделал глоток кофе.

– Да, Скорпиус?

Скорпиус поднял прохладный взгляд.

– Прости, я прослушал твою новую утреннюю придирку. Что ты сказал?

– Судя по тому, что леди Элизабет, кажется, разбил паралич, – процедил Люциус, насмешливо наблюдая за Эл, все еще тупо глядевшей на пустое место, где так легко и просто минутой ранее исчез Драко. – Она или увидела в окне демона, или ты рассказал ей про свой выпускной.

Скорпиус поперхнулся чаем.

– Не за столом, – отрезала Доминик.

– Не в этой жизни, – процедил Скорпиус сипло.

– А что там, что там было? – очнувшись, Эл завертела головой.

– Останешься до конца лета, и я расскажу тебе во всех подробностях. В допросных и на могильниках в Америке ты такого ужаса не наслушаешься, это я тебе гарантирую.

Эл фыркнула в чашку. Люциус лихо ей подмигнул, самодовольно ухмыляясь уголком рта.

Несмотря на заманчивость предложения и альтернативную версию молодости Скорпиуса Гипериона Малфоя, в которую Эл верилось с большим трудом, отъезд было не отстрочить.

– Только честно, – проговорила Эл у дилижанса. – Я переждала здесь выходные, потому что кто-то из вас был уверен, что мне предстоит встреча с Грейнджер-Уизли?

Дилижанс после предыдущего путешествия выглядел ничуть не лучше, чем когда сыпался деталями. Он казался кривым и просевшим, дверь была приделана косо, открывая большую щель, а одно из колес держалось на магической изоленте.

– Что ж, – Скорпиус скромно отвел взгляд в сторону поросшей плющом беседки. – Признаюсь, я довольно неплох в предсказаниях краткосрочного будущего...

– Он знает, когда, на сколько и с какого цвета чемоданом каждый гражданин Британии въезжает на территорию МАКУСА. Он подкупил тамошнюю магическую таможню еще когда служил заместителем уборщицы в британском консульстве.

– Дорогой дедушка, вы опять бредите.

Скорпиус глянул уже серьезней.

– Роза действительно не упустит возможности написать статейку о Сент-Джемини и Гуанахуато. Но она не останется в Штатах дольше, чем на неделю. У нее очень непростые отношения с главой дипломатов...

– Госпожа Эландер.

– Да. Очень непростые отношения. Эландер сделала все, чтоб Роза Грейнджер-Уизли попала в списки как крайне нежелательная персона. У Розы есть две недели на то, чтоб закончить свои дела в МАКУСА и покинуть страну до того, как ее попросят об этом в другом тоне и по другой процедуре.

Эл хмурилась.

– Две недели.

– Да, – признался Скорпиус. – Но удерживать тебя дольше, чем ты хочешь, мы не станем...

– Потому что похищения людей с каких-то пор стали считаться незаконными, – буркнул Люциус. – Дурацкие времена.

– ... поэтому будь осторожней. Если можешь избежать столкновения с Розой – сделай это.

– А если нет – избавься от нее, и можешь скрываться от правосудия здесь. В здешних лесах сгинуло немало жандармов.

– Дедушка шутит.

– Я не шучу, – покачал головой Люциус.

Эл шагнула на лязгнувшую ступеньку дилижанса. И снова обернулась.

– А если она все же решит написать еще одну главу о бастардах?

Скорпиус задумался.

– Просто дай нам об этом знать.

– И тогда ей придется написать собственный некролог.

Дедушка снова шутил, но его в этом не одернули. Эл шагнула в дилижанс, который опасно покосился и накренился. Скорпиус, приблизившись, протянул ей рюкзак. И, поймав ее взгляд, направленный вверх, на едва виднеющееся за плющом окно второго этажа, пообещал:

– Я попрощаюсь с ней за тебя.

Фигура, глядевшая из окна, подняла ладонь, прощаясь далеко и молча.

– Напутствие на прощание? – Эл перевела взгляд и вскинула брови.

– Береги себя.

– И сведи эти бесовские наколки, – раздалось недовольное бурчание. – Иначе тебя замуж не возьмут даже с хорошим приданным и даже конопатые клоны из десятого колена семейства Уизли...

Эл прищурилась и гневно оскалилась.

– Дедушка шутит, – снова вздохнул Скорпиус.

– Тебя это тоже касается, – прогромыхал Люциус. – Тоже мне, размалеваннейшее и дурнейшее семейство.

– Что? – опешила Эл. – У тебя есть татуировки?

– В добрый путь, Бет. – Скорпиус шагнул назад и дверь дилижанса со звонким лязгом захлопнулась.

Не успела Эл усесться удобнее и разобраться, открывается ли мутное окошко, как рухнула на узкий диванчик, больно ударившись затылком о подголовный валик. Это фестралы, сорвавшись с места, протащили дилижанс по дороге и резко взмыли вверх. Грохочущая повозка, обивая ветви деревьев и гремя хлипкими деталями, подпрыгивала в небе, как мячик, прежде чем скрыться в устилающих небо облаках и держать курс относительно прямо в далекий путь.

Когда дилижанс перестал лететь так, будто пытался ее убить, Эл уселась удобнее и рискнула достать из рюкзака телефон. Боясь даже представить, какой хаос происходил в ее отсутствие и сколько попыток было предпринято безуспешно дозвониться до капитана мракоборцев, когда все пропало, Эл оказалась поражена реальностью.

– Серьезно?

Единственным пропущенным сообщением была картинка от напарника с шуткой про задницу. И это было единственное, что напомнило о себе в сложившейся в стране ситуации, близкой, по самым скромным меркам, к катастрофе.

– МАКУСА, что с тобой не так? – так и ахнула Эл.

Но судьба благоволила ей снова. Видимо все худшее, что могло случиться, уже случилось этим летом. Эл сунула телефон обратно, и руку, нырнувшую в рюкзак, кольнул острый уголок. Нашарив пальцами плотный пергамент, который совершенно точно не взяла с собой, впопыхах собирая немногочисленные вещи, Эл вытянула конверт без подписей, восковых оттисков и марок. Конверт был туго набит.

«Купи себе еды, пожалуйста», – было написано на бумажке, перетягивающей внушительную стопку магловских банкнот.

– Да черт! – возмутилась Эл и сунула деньги обратно в рюкзак, вон из поля зрения.

Но кроме недоверия к ее самостоятельности и жалованию мракоборца в конверте было кое-что еще. Колдографии. На одной из них была живого, но довольно мрачного вида детская площадка с самими по себе раскачивающимися качелями, и даже через снимок ощутимо скрипучей и туго крутившейся каруселью. На другой, куда более яркой и совсем не выцветшей от времени – старый замшелый монолит в виде двух сложенных в молитве руки. К этой колдографии скрепкой была приколота вырезка из старого «Ежедневного Пророка», такая старая, что края газетного листа сыпались.

«Массовое убийство в приюте Святого Франциска. Откуда тянется след?» – писала Рита Скиттер, легенда сплетен и интриг печатного дела, а также скромная тень превзошедшей ее Розы Грейнджер-Уизли. На снимке под коротенькой статьей не было видно уже почти ничего, кроме зеленоватой дымки, тянувшейся от повисшего над крышей черепа, из которого выползала змея.

Эл хмурилась, просматривая ворох колдографий, связанных между собой сиротским приютом – на всех снимках виднелось так или иначе, полностью или угловато, частично, колесо водяной лестницы. Колеса не было лишь на последнем снимке. На нем не было ничего, кроме желтой травы, устланной мелким мусором, и приземистой собачьей будки. У будки был вбит колышек с обрывком цепи и куском старого кожаного ошейника, видневшаяся изнутри постилка была драной и неопределенно-грязного цвета, на острой кривой крыше красовался самодельный флюгер. Эл не знала, на что здесь смотреть, но ей подсказал тот, кто догадался обвести совсем незаметное послание тонким кружком. Обведена была надпись над будкой.

– Лейси, – прошептала Эл, приглядевшись к затертым от времени, но все еще складывающимся в знакомое имя слово.

Она с опаской вытянула последнюю фотографию, приколотую к снимку собачьей будки. И от изумления даже не ощутила, как дилижанс сделал в воздухе опасный кувырок и едва не сбросил ее на пол.

На фотографии тридцатилетней давности смеялось трое детей не старше шести лет, а к ним ласкалась, зазывая мелюзгу играть, озорная бордер-колли мраморного окраса. Эта собака была долго была государственной тайной, но спустя тридцать лет, о ней знал весь МАКУСА – на этой собаке испытал таблетку от смерти гениальный, но непонятый ученый Натаниэль Эландер. Таблетку от смерти. Поверить в реальность которой и вложиться в создание мог только полный идиот.

Эл прижала гору снимков к груди.

– Твою мать, – прошептала она.

И не знала, как дожить в долгой дороге до момента, как опустит конверт со снимками на стол директора штаб-квартиры МАКУСА.