Глава 175

Ночка выдалась тем еще испытанием.

Не знаю, чего мы тогда втроем ожидали, когда у мученика этого лета, парня по фамилии Мориарти, вдруг появился еще один укус. На самом деле мы ничего не знали о вампирах: ни я, начавший эпидемию, ни мистер Роквелл, совершенно по-идиотский влипший в эту историю, ни энциклопедистка Эл, ни исследователи в самой знаменитой больнице МАКУСА, погубившие не менее двух десятков особей, но так и не понявшие ничего. Но почему-то мне показалось, что мы трое в той квартире вокруг стола, на котором умирал малолетний мракоборец, единогласно ожидали чуда – будто сейчас он вдруг распахнет глаза, встанет и пойдет.

Чуда не произошло. Даже в мире магии и необъяснимого чудо случается редко. Мориарти не запах тотчас же зовом – он пах смертью. Я хорошо знал этот запах. Сложно было не озвучить, и еще сложнее не думать о том, что так пахли свеженькие инферналы в Сан-Хосе. Главным в ту ночь было не уснуть, ведь парень на столе мог проснуться.

Не один я чувствовал, что не получилось. Мистер Роквелл, придвинув стул к изголовью стола, сел у головы парня, который выглядел так, будто отдал концы еще позавчера, и, склонившись низко, впился немигающим взглядом в его лоб. Мы с Эл безмолвно переглянулись. И пусть Роквелл хоть клянется и божится, что не умел читать мысли, он делал той ночью именно это. И остался разочарован, прервав резко процесс сверления взглядом бледного лба резким хлопком ладони по столу. Как я понял, ни мыслей, ни образов, ни снов, ни памяти, ни рассудка в голове мракоборца Мориарти не было.

Всю ночь его лихорадило, и в ход пошли не только уже заканчивающиеся зелья из сумки Эл, но и ассортимент круглосуточной магловской аптеки. Мы измывались над беднягой похлеще тех самых исследователей из «Уотерфорд-лейк», от которых прятали его: разжимали зубы, вливали в рот сначала одно зелье, потом другое, потом всыпали толченный в порошок парацетамол и антибиотики. В итоге это все, непроглоченное и скопившееся во рту, выливалось обратно, густело пеной на губах, всю ночь жертву нашего спасения лихорадило, а один раз Мориарти вдруг подорвался и так судорожно выгнулся на столе, что сомнений не осталось - агония, как она есть.

Так мы и не проговорили, что делать наутро, когда на столе будет бездыханно лежать труп (это в лучшем случае), и вообще, кажется, не говорили в ту ночь. Помню, как просто наблюдали, не сводя со стола глаз, что в итоге сыграло свою шутку.

Я проснулся, чувствуя щекой ровные удары сердца в груди, от того, что мы с Эл Арден даже во сне и непроизвольно столкнулись лбами. Мистер Роквелл, сидевший на диване между нами и невольно ставший твердью, в который мы, уснув, упирались, тоже спал, откинувшись затылком на подголовник. Я, только-только повернувшись, зашипел от боли – все же не в моем возрасте засыпать в позе диковинного иероглифа на узком диване. Спину будто дробью прострелило. Не знаю, с чего мы решили, что вампиры сильны достаточно, чтоб устроить в государстве переворот, а в организме отдельно взятых своих особей – настоящее чудо с исцелением. Я был вампиром, и мне нужна была тем ранним утром не свежая кровь, а согревающая мазь для поясницы.

Спохватившись, я глянул перед собой, на треклятый стол. Не подающее признаков жизни тело в последние часы до того, как я уснул, перевернулось – лежало на животе лицом в стол.

– Джон, – я, не сводя взгляда, похлопал Роквелла по руке.

Тот, проснувшись, тут же схватился за хрустнувшую шею (о, еще одно дитя ночи, всадник хаоса), но в секунду понял, на что я смотрел. От дернувшегося под ее щекой плеча вздрогнула и Эл – у нее не хрустнуло при пробуждении ничего. Так мы снова окружили стол, и на сей раз уже не только я опчевидно думал о том, что случившееся с парнем не только трагично для него, но и опасно для нас.

Мистер Роквелл потыкал изрисованное татуировками плечо кончиком волшебной палочки. Я, на всякий случай задержав взгляд на подставке для ножей, до которой было реально дотянуться рукой, наклонился над столом.

– Не надо, – прошептала Эл. – Не наклоняйся к нему...

Не имея никакого желания вернуться в новый учебный год на север с откушенным лицом, как дурак, я понимал, о чем шипела противная бледная девка. Сколько там мне давали времени целители в «Уотерфорд-лейк», которым в принципе невозможно было доказать, что у меня просто ссадины, а не укус инфернала после ярмарки в Сент-Джемини? Больше двенадцати часов или меньше? Волшебной палочкой я осторожно, чтоб лишний раз не тыкать в кожу, убрал с лица парня его длинные растрепанные волосы. И аж в кухонный ящик врезался, отскочив назад, когда мракоборец открыл глаза.

И парадокс: мы чего-то ждали, потом уже не ждали, когда все было очевидно плохо, и вдруг у нас случился коллективный ступор, когда все же что-то непонятное, но произошло. Мориарти, кряхтя и шипя сквозь зубы, сначала ощупал стол. Потом рваными движениями пытался убрать с лица нависшие волосы, а потом, уперев ладони в столешницу, предпринял опасную попытку подняться.

– Что у меня там? – бормотал он, пытаясь заглянуть на свой туго перебинтованный торс. – Что там?

Мистер Роквелл, спохватившись, попытался его то ли придержать, то ли уложить обратно, а Мориарти все силился заглянуть, что там под бинтами. Судя по всему пока был в ясном уме, свое увечье он особо не разглядывал. И вдруг его взгляд остановился на согнутой в локте руке, тоже туго обмотанной повязкой.

– Что у меня там? – он не унимался, даже когда Эл подлетела со стаканом воды, который мистер Роквелл забрал и упорно подносил к потресканным бледным губам.

Взгляд Мориарти бешено метался в треугольнике своих спасителей-мучителей.

– С пенька упал, я хер его знает, сам только пришел, – заверил я, когда расширенные в ужасе глаза глядели на меня так, будто позади мне в ухо дышало немыслимое чудовище.

А бедный парень поймал такую панику, что его аж колотило вместе с подпрыгивающим на полу столом.

– Мориарти, – голос Эл, сжавшей его лицо в ладонях, дрогнул в грядущей истерике.

И она тоже была в панике! Надо отдать должное, при всей сучности своего характера, Эл держалась стойким оловянным солдатиком, в обмороки от крови, которой было так много, что чудом соседей снизу ею не затопило, не падая. Она безропотно собирала и сжигала в раковине бинты, разбирала зелья и меняла компрессы, ни разу не пикнула даже о том, что ей страшно, и вот утром у нее наконец-то затряслись руки.

– Тебя укусил инфернал. Мы не знаем, что будет.

Парень на столе застыл и снова опустил взгляд на свои бинты.

– Эл, ну ты конечно служба поддержки, горячая линия, – протянул я шепотом.

– О не-е-ет, – прошептал парень севшим голосом.

– Уже все с тобой нормально, – Мистер Роквелл крепко сжал каменные плечи таращившего глаза мракоборца. – Ты будешь в порядке...

– Нет, не будет, ничего в порядке...

– Ты прав, все очень-очень плохо!

– Элизабет!

– Не кричите на меня, – бледные губы Эл задрожали.

– Не кричи на нее! – рявкнул я.

– Меня теперь уволят, – взвыл Мориарти.

– Что? – Эл моргнула, забыв о том, что ее прорвало на паническую атаку.

– Что? – опешил мистер Роквелл, повернув голову.

– Что? – А я просто охренел.

Серьезно? Парню двадцать лет, вчера из яслей с грамотой выпустился, а уже побывал на трех могильниках и еще черт знает сколько повидал ежедневной дичи. Его укусил инфернал, ему на кухонном столе складным ножиком вырезали кусок плоти, как сердцевину из яблока. Он кровью залил всю комнату, здесь пахло, как на бойне. Он ночью в агонии горячим лбом уже во врата рая бился, и единственное, что его реально испугало наутро из всего этого – это то, что его уволят!

Я глянул на мистера Роквелла с недоумением, которое никак не скрыть. Ты где таких кадров понаходил?

– Да не... – мистер Роквелл, кажется, забыл, как разговаривать. – Да не уволят тебя...

И отклонился назад, когда Мориарти резко повернул голову.

– Правда?

– Конечно.

– Честно?

Мистер Роквелл закивал.

– Ну тогда ладно. – Мориарти снова улегся на стол и перевернулся на спину. – Еще пять минут и встаю.

Мы опять переглянулись с мистером Роквеллом. Эл, тяжело вздохнув, упала на диван и закрыла лицо рукой.

– Сэр, – но сокрушалась недолго, тут же поднявшись. – Ему надо показаться в Вулворт-билдинг, пока не начались вопросы.

Еще одна шестеренка механизма нервнобольных трудоголиков. И хотел бы я ввернуть, что Эл странная, но она была права и на редкость рациональна даже сквозь треск собственной нервной системы.

– Да вам обоим надо бы показаться, – протянул я.

– Я сейчас умоюсь и отправляюсь в штаб-квартиру.

– Я тоже, уже встаю! – Мориарти уже спустил ногу со стола, шаря в поисках пола.

Мистер Роквелл в один тяжелый вздох осадил юных энтузиастов.

– В Вулворт-билдинг отправляюсь только я. Вы оба с контузией сидите на больничном до тех пор, пока... – Он критически оглядел обоих. – Посмотрим.

Определенно был смысл на время изолировать от коллектива и вспышек прессы, окружившей Вулворт-билдинг, Мориарти. Но почему Роквелл хотел спрятать и своего незаменимого капитана?

Никто не пояснял.

– Главное, – проговорил Роквелл строго. – Всем молчать и ртов не раскрывать о том, что произошло в музее и здесь. Не буду уточнять, где все мы в противном случае окажемся.

– Да уж не на курорте, – буркнула Эл.

– Я никому не скажу, – заверил Мориарти, тяжело дыша.

– Алло, Сусана... Что? – Я опустил телефон и обернулся на уничтожающие взгляды. – Нам всем сейчас нужен таролог, давайте будем честны.

Эл проводила меня тревожным взглядом в ванную комнату.

– Кто такая Сусана? – и полюбопытствовала.

– Средство массовой информации и главное зло Румынии, – бросил мистер Роквелл

Такие все умные, вот только если бы не расклад цыганки, хрен знает, как бы мы поняли, что все будет хорошо.

– Присмотришь за ним до обеда? – Мистер Роквелл, отправляясь на работу назначил меня самым взрослым и главным.

Я, куривший в открытое окно, скосил взгляд в сторону Мориарти. Тот, соскочив со стола в полной готовности возвращаться к жизни, споткнулся на затекших ногах и распластался на полу.

– Да, – кивнул я. – А то убьется на ровном месте, обидно будет.

И выбросил окурок в окно.

– Вставай, воин, умоем в тазу твой светлый лик. – Я присел на корточки и опустил ему руку на спину.

Честно говоря, я хоть и начал эту эпидемию вампиров, но особыми познаниями не обладал. Повторюсь, мы ничего не знали о вампирах на самом деле. Страшные истории старших братьев, мифы, фэнтезийные романы, рассказы учителей и даже дурмстрангские книжки о темных искусствах и фантастических тварях имели лишь по крупице от истины. Так старшие братья пугали тем, что вампиры едят маленьких детей и обгладывают каждую детскую косточку, а еще они обитают на чердаке старого бабушкиного дома. Так фэнтезийные романы писали о томных красивых существах с кубиками пресса и трагичной судьбой, а школьные учебники, напротив, описывали вампиров уродливыми тварями, лица которых навеки исказила тьма, обнажая истинную сущность этих жестоких и ненасытных созданий.

Я не знал ничего, никакой прописной истины, лишь помнил смутно свой собственный опыт. Уж не знаю, как тогда перестроился мой организм от простого укуса, но по ощущениям это напоминало противную осеннюю простуду. А еще у меня началась какая-то сыпь, что для меня, ипохондрика со стажем, уже подобравшего под нее двадцать семь смертельных диагнозов, было хуже осинового кола промеж очков. Но хуже сыпи были лишь обострившиеся звуки и невыносимые запахи всего вокруг – я до сих пор боюсь запускать голод до ощущения, когда звуки и запахи усиливаются, давят и сводят с ума своим присутствием вообще везде. Мне очень повезло, что Флэтчер тогда догадался меня накормить, пусть и коровой не первой свежести, я хоть понял принцип и взаимосвязь.

У меня никогда не было того, что все источники приписывали тем самым вампирам. Острого мучительного желания убить человека, который рядом со мной благоухал сладким запахом свежей крови. Но, уверен, это не было единым правилом. Взять того же мистера Роквелла – единственного в мире вампира, у которого кровь вызывала не истому, а рвотный рефлекс. Единственная его реакция, последовавшая за неосторожным укусом, о которой я знал, была уничтожающим взглядом и брошенной на прощание фразой «никогда не пиши мне больше, это все было ошибкой». Скоро этой фразе обещало исполниться пятнадцать лет ибо, о чудо, оказалось, что вопреки мифам и легендам у вампиров все так же продолжает работать потенция, а большего мистеру Роквеллу для моего полного прощения и смирения с ситуацией и не нужно!

– И так, в конце концов, он увидел мое глубочайшее раскаяние и принял искренние извинения, а я теперь умею глотать шпаги, даже в цирк ходил на собеседование, когда нужна была работа, чтоб выкупить у турецкой мафии свою почку. Не взяли тогда. Не умею перед аудиторией выступать, слишком стеснительный. Во-о-о-от, – протянул я многозначительно и, подняв чашку, сделал большой глоток чая.

И осушил половину чашки одним глотком.

– А че вы такие кислые?

Сидевшие по обе стороны за грязным столом мракоборцы глядели на меня с одинаковыми выражениями на лицах. Странные ребята, и говорить нечего – определенно и капитан Арден, и болезненно-синюшный Мориарти были в глубоком стрессе после вчерашнего могильника.

– Погодите, – протянул Мориарти, по которому сложно было оценить его самочувствие. – Я хочу уточнить.

– Пожалуйста, не надо, – в ужасе прошептала Эл.

– Мистер Роквелл не может быть вампиром.

Я хмыкнул.

– Почему это?

– Ну типа... – Мориарти глянул на Эл в поисках поддержки, но та беспощадно качала головой. – Его бы тогда уволили.

– Ну да, ну да, это главная из бед. Понимаешь, почему нельзя постить события вчерашнего дня в Инстаграме? И почему нельзя хвастать коллегам шрамом? – полюбопытствовал я, впрочем, чуть строже, чем звучала бы насмешка. – То, что когда-то случилось с Роквеллом – очень большая тайна, как и то, все что случилось вчера. Не обо всем можно писать в отчетах, некоторые вещи нужно держать в большом секрете.

Мориарти, слушая меня так, будто завис на мгновение, вдруг повернул голову и впился взглядом в Эл. Я готов был поспорить, что ее блеклые глаза красочнее любой иллюстрации продемонстрировали парню взглядом, что будет, если он сейчас раскроет рот.

– Я ничего не расскажу, – заверил Мориарти нас обоих. – Не такой дурак...

– Молодец.

Эл, не говоря ничего, вышла в соседнюю комнату. Я, проводив ее ничего не выражающим взглядом, уселся на диван и раскрыл вчерашнюю газету, так и оставшуюся нетронутой и свернутой в трубочку.

– Но... – Мориарти вытянул шею и, прижимая ладонь к повязке на ребрах, сел вполоборота. – А что будет со мной?

Я глянул на него поверх газеты.

– А кто ты по гороскопу?

– Дева, а что?

– Девы, – кивнул я, перевернув газету на последней странице. – Будьте осторожней со спонтанными покупками. Вам не нужна эта штука из каталога.

И снова свернул газету.

– Полегчало?

Мориарти покачал головой.

– Я в том смысле, что мне теперь делать? – он кусал губы, волнуясь не на шутку. – С работой, со всеми документами, с медосмотрами, мне же теперь нельзя ни в одну больницу и...

– Тихо, тихо, завелся. Ты в очень долгосрочной перспективе распланировал себе кошмары. Спокойней, – бросил я. – Может, ты еще от столбняка умрешь, и вообще не надо переживать о будущем.

Мориарти побледнел еще больше. Я сжалился и похлопал его по руке.

– Еще ничего не понятно, а ты уже в панику. Ссать надо или в горшок, или в кусты, но не по-жизни и преждевременно. Спокойно, нормально все будет.

Не знаю, на что рассчитывал Роквелл, когда попросил меня приглядеть за парнем до обеда. То ли на то, что Мориарти, пробудившись, начнет гореть в дикой жажде и начнет жрать соседей хмурой девки Элизабет, то ли на то, что я, как педагог и отец двоих детей, найду нужные слова и смогу успокоить беднягу в отличие от всяких там каменносердечных мракоборцев и их противных капитанов. Оставаться с малолетними стражами государства было странно и по-своему интересно.

– Очень интересно. – Особенно когда в шкафчике ванной комнаты капитана Арден я отыскал длинную курительную трубку и несколько распиханных вглубь пустых пакетиков.

Элизабет, да ты полна контрастов больше, чем загадок. Ничего не сказав и виду не подав, что залез куда не надо, а именно в сокровенный шкафчик девичьей ванной комнаты, я вернулся в комнату, ко вверенной мне задаче.

На соседей Мориарти не бросался, впрочем, за ним надо было присматривать, причем не одному дурмстрангскому педагогу, а бригаде специально обученных целителей, потому что последствия ночной лихорадки очень скоро напомнили о себе.

– Сигнал нормальный?

Скосив взгляд, я неуверенно кивнул и вжал наушник поглубже в ухо. Мориарти, просунув провод наушников в открытое окно, застыл, подняв вверх большой палец.

– Слышите?

Я скосил взгляд в сторону Эл.

– Если слушать через радиоволны и сигнал бедствия, то слышно, как самолет такой «фш–ш–ш–ш», мертвая петля. И фоном играет «Deutschland».

Ну это вообще уже. Я глянул уже на Мориарти, придерживающего одной рукой наушники, чтоб торчали штекером в окно, а другой – повязку на своем боку, которую за несколько часов пришлось сменить лишь единожды. Понятия не имею, как его такого вообще держали на служьбе. Нет, ну кто-то же должен был ему мягко сказать, что это ненормально, то, что он слышит в небе через провод.

– Ты что, ебанутый? – спросил я строго.– Какой «Deutschland»?

И даже не обернулся на хлопнувшую дверь, оповестившую о прибытии мистера Роквелла.

– Это – Шер и Рамазотти, очень знаменитая песня... вот эта «Пью кепой, я тупой», это классика, как можно не узнать?

Звук с которым мистер Роквелл упал на диван и закрыл лицо руками, был похож одновременно и на аплодисменты, и на пощечину.

– Я как узница в отделении истерий и помешательств, – протянула капитан Арден.

При виде начальника Мориарти напрочь позабыл о тайных шифровках и радиоволнах. В его голове взрывались сотни вопросов, тех самых, на которые путанно ответил я. Мистер Роквелл глядел на него и выглядел не до конца верящим в то, что видел перед собой. Но выглядел так только для меня. Природа знатно пошутила, когда одарила самого главного мракоборца МАКУСА этими стеклянного цвета глазами, которые выглядели... нет, не стремно, как я часто говорю, но так, будто ими мистер Роквелл видел все насквозь. Особенно тех, на кого глядел прямо и не моргал. Казалось, будто он не только просвечивает человека, как рентгеном, но и проникает в самые потаенные глубины мозга, ворошит там каждую извилину, вытряхивает из памяти каждое самое постыдное воспоминание и ты даже придумать не успеешь, как его обмануть – он уже тебя просверлил, просканировал и молчит о своих выводах, выжидая, как далеко ты зайдешь в своем страхе за утечку собственных мыслей. Роквелл был создан для того, чтоб допрашивать подозреваемых в тесных помещениях без окон и с тусклой свечой, в свете которой его полупрозрачные глаза нехорошо отблескивали. И к тому, что у него просто такие глаза, надо было привыкнуть и понять – далеко не всегда взгляд Роквелла значил то, что тебе конец.

Малолетние стражи государства к этому по долгу службы еще не привыкли. Мориарти резко передумал задавать вообще какие-либо вопросы – ему было неведомо, что Роквелл был обеспокоен, и совсем не злился, не подозревал и не обвинял. У него просто такие глаза!

– Я могу пойти домой? – поинтересовался Мориарти осторожно.

Был единственный вопрос, который бедный парень задал так, будто у Роквелла в руке был нож. Надо Роквеллу линзы на Рождество подарить, потому что анатомия анатомией, но люди вокруг заикаться скоро будут.

Я, вдыхая тянущийся от длинных черных волос сладкий запах, неопределенно пожал плечами, когда мистер Роквелл скользнул взглядом в мою сторону. Я был совсем не авторитетным мнением в вопросах того, как появляются и справляются вампиры.

А вот Вэлма... Если потратить сутки, чтоб кратко объяснить ей ситуацию, она не откажет просветить. Если не забудет по ходу разговора, кто с ней говорит, о чем и где она.

Что делать с чудным Мориарти мы действительно не знали. Держать его под присмотром на привязи не могли, отпустить восвояси без опасений, что в ту же ночь он не перегрызет горло прохожему, тоже. Вдобавок, он знал одну из самых главных тайн МАКУСА – еще ляпнет где-нибудь на курилке, что мистер Роквелл на самом деле не супергерой, а вампир, как те, которых самолично во времена Великой Чистки уничтожал.

Рана на боку выглядела плохо, но заметно лучше, чем ночью. Она все еще была опухшей и воспаленной, но, по крайней мере, ее края не чернели, как не темнела гниющая плоть. Мистер Роквелл сменил парню, который всеми силами пытался исполнить приказ не смотреть на рану, перевязку.

– На связи, – и пригрозил на прощание, напомнив еще раз, прежде чем палец Мориарти прикоснулся к заколдованной в портал чайной ложке. – Если на звонок ответишь позже третьего гудка, я отправляю к тебе в Бруклин группу захвата.

И не забыл напомнить, обернувшись.

– Тебя это тоже касается, капитан. Без глупостей.

Я, конечно, авторитет самого главного мракоборца рушить не собирался, но не смог не цокнуть возмущенно.

– Джон, мягкость – это не порок, – проговорил я, когда мы, наконец, оказались вдвоем и на Массачусетс-авеню.

И больше его за этот очевидный недостаток палкой не тыкал.

Честно говоря, я был зол, но на вчерашний день и вчерашнюю ночь предпочел об этом забыть. Я упорно считал миссию на могильнике в Гуанахуато самоубийственной и закончившейся тем, что мистер Роквелл после нее сидел на своей кухне с головной болью и пил кофе, лишь по какому-то дичайшему и абсурдно-счастливому стечению обстоятельств. Я был его счастливым талисманом, искренне верившим в то, что мое присутствие может на что-то повлиять. Я вылез из одного могильника, из другого, из третьего – вылез бы и из этого. Во мне до сих осталась уверенность в том, что я мог разделить часть своей удачи с Роквеллом. Я мог на что-то повлиять, окажись рядом, и он бы не погиб там, погребенный под инферналами.

– Ну объясни мне, – проговорил мистер Роквелл, которого мое сухое заверение в том, что все хорошо, удовлетворило лишь на одну минуту тишины.

Я поднял взгляд. Как мне объяснить тебе это, Джон? Я не мог объяснить этого себе.

– Я боялся, что ты можешь не выбраться.

– Я тоже, – заверил мистер Роквелл. – Поверь. Но как я мог взять тебя с собой? На могильник.

– Ты обещал, – напомнил я.

Мистер Роквелл уклончиво вздохнул.

– Да, твои аргументы были весомыми...

– Весомыми? Я два часа скакал на тебе, как на батуте! На совещаниях в учительской весь следующий год все будут сидеть, а я – стоять, как дурак...

– И что ты думал? Что я разомлею настолько, что решусь нарушить протокол и здравый смысл, чтоб взять тебя на миссию в музей к инферналам из-твоего... предчувствия?

– Но ты согласился!

– Я бы согласился баллотировать тебя в президенты МАКУСА и использовать эту квартиру как склад хранения наркотиков, лишь бы ты не останавливался.

– Поздравляю тебя с новым этапом наших с тобой отныне исключительно платонических отношений, Роквелл, – прорычал я сквозь зубы.

Мистер Роквелл фыркнул в кружку. Но заговорил серьезно, хоть и спокойно:

– Ты ведь понимаешь, что я не могу закрыться в кабинете, потому что за его пределами миссии могут быть опасны?

– Это не о том, – отрезал я.

Уж я–то понимал, что такое работа мракоборца. Но волнение, когда мракоборцы преследуют условного ругару на болотах, и Роквелл не возвращается домой вовремя, и осознанный страх смирения с тем, что из могильника с инферналами он живым не вернется – это совсем разное.

Он не понимал этого, а я н понимал, как объяснить эту разницу, если мог ее только чувствовать.

– Ну конечно, – бурчал я, поднимаясь по лестнице в соседнюю со спальней комнату. – Шлюх своих на могильники катает, трансфером, а меня катают только на хую и в один конец на север...

Возмущенный тем, что меня в этом доме мало того, что не любят и не ценят, так еще не скучают по моему отсутствию в поле зрения, я спустился из своего храма одиночества обратно в гостиную, чтоб поинтересоваться, не охренел ли там в конец этот бесчестно использующий меня тип. Охренел, судя по всему: мистер Роквелл сидел на диване рядом с парящим у лица блокнотом, в которое что-то самое по себе быстро строчило орлиное перо, и задумчиво читал старую толстую книгу.

– Я уже прощен? – притворно удивился он, едва успев убрать книгу, когда я, подкравшись тихо, как панда в зарослях бамбука, упал на диван и уперся затылком в его стальное колено.

– Меня изматывает тратить силы, чтоб часами злиться на тебя.

– Тебя не было десять минут.

Я помрачнел и отмахнулся.

– Что там наш покусанный?

– Отзвонился только что. Пока жив, – протянул мистер Роквелл. – Контрольный созвон в полночь.

Он вдруг закрыл книгу на закладке и глянул на меня сверху вниз.

– Ты никогда не думал, как это работает?

– Что?

– Укусы вампиров.

– О-о-о, нет, – отмахнулся я. – Не уверен, что хочу знать ответы на все вопросы. А что?

Мистер Роквелл задумчиво сдвинул на переносице очки для чтения.

– Яд вампира вылечил... пока что, от укуса инфернала. Он просто за ночь остановил распространение некроза, чего не сделало ни одно зелье из тех, что мы испробовали.

А зелий мы испробовали, грубо говоря, ведро. Хорошо если в сумке Эл осталось хоть с десяток флаконов.

– Никто не знает, как распространяется зараза инферналов, – напомнил я.

– Как и работает яд вампиров. Я вдруг подумал о том, что исследователи из «Уотерфорд-лейк», которых мы не первый год пытаемся призвать к ответу за свои бесчеловечные опыты, на самом деле недалеки от истины, – признался Роквелл. – Недаром они извели столько вампиров, чтоб изучить, как работает их организм. Они считали или до сих пор считают яд вампиров одним из ингредиентов таблетки от смерти. Инферналов они считают тоже любопытным образцом...

– Если в «Уотерфорд-лейк» однажды попадет Мориарти, ему конец. Тебе тоже.

– Ну да. Я, конечно, натворил дел.

У Роквелла была одна черта, которая мешала бы жить, казалось, любому нормальному человеку. Когда все закончилось чудом хорошо, он все равно находил крупицу плохого и думал о ней, пока она не раздувалась в катастрофу.

– А у тебя был выбор? Ты спасал парня, – вразумил я. – Неужели ты о чем-то вообще жалеешь?

По лицу Роквелла сложно было догадаться.

– Нет, но теперь легче не будет уж точно. И прежде нужно было быть осторожным, а теперь – в разы.

– Да почему?

Вот, честно, назовите придурком, но я не понимал этих предпосылок к сокрушениям о том, что кто-то обрек Сета Мориарти на адовые муки существования в новой ипостаси, и что смерть в агонии и гниении заживо была бы милосердней, чем та жизнь, которую ему теперь предстояло жить. Мир ничего не знал о вампирах, решив себе из-за кучки террористов времен Чистки, что все они кровожадные убийцы, ведомые голодом... а по факту взгляните на меня! Да я самый комфортный человек в вашей жизни. Стать кровожадным монстром – это не неизбежный путь, а выбор. Можно научиться совладать с голодом, обманывать его и договариваться, а можно шариться по канализациям от полиции и мракоборцев, потому что после третьей дюжины сожранных за сутки людей клыкастый рот уже не закрывается. Шансов у Мориарти стать кровожадным мучеником своего голодом не то что минимальны, а скорее отрицательны, потому что ему в спину дышит дозор в роли мистера Роквелла, которого покусанный бедняга боится, как чумы, до икоты и дрожи.

Да, никто не говорил, что будет легко, но неужели жизнь не стоит того, чтоб немного себя перестроить и выдрессировать, чтоб продолжать ее жить?

– Ну придется парню обет веганства нарушить, ну поплачет он над убиенной стакана крови ради говядиной пару раз, – протянул я. – Ну и что?

– Да даже не в этом дело. Ему всего двадцать, что будет с ним через десять лет?

– Ему будет тридцать.

– Да, но выглядеть он будет на двадцать.

– Не с вашей работой, – фыркнул я. – Гаркай на него почаще, и он к двадцати трем будет седым.

– Я о том, что быть вампиром в МАКУСА непросто. А уж быть вампиром на государственной службе...

– МАКУСА – первая страна, которая предложила вампирам условия взамен на хорошее поведение. Джон, отпусти. Ты не предусмотришь всего и за ночь не решишь все вопросы. Будь как будет. Твоя беда в том, что ты хочешь контролировать все, но так не бывает. Пиздец всегда тебя найдет – эта аксиома человеческого бытия.

– Ты не понимаешь.

Даже в великовозрастном чиновнике, бывшем президенте и великом мракоборцев может проснуться однажды пятнадцатилетний Матиас Энрике Моралес Пирожочек, которого никто не понимает, и никто не слушает.

– Это такая ответственность.

То есть, съехаться на одну жилплощадь и резко изменить статус отношений с «летних любовников» до «незарегистрированного союза» – это не ответственность, это просто как за хлебом сходить. А вот Мориарти за локоть укусить – это да, это неделю не спать от мук совести. Да я уверен, что этот бедный Мориарти уже почистил зубы и лег себе спать, пока его начальник здесь, в Бостоне, пятую порцию кофе пьет и думает о том, какое он чудовище!

– Ну конечно, – заверил я, стараясь не закатить глаза.

– Ты вспомни себя. Хочешь сказать, что ты был спокоен и не думал о том же, когда укусил меня?

– Я?

Мистер Роквелл прищурил взгляд и сдвинул очки, будто что-то поняв по выражению моего лица.

– Ты ведь места себе не находил, да?

Я моргнул. Конечно, Джон, конечно, я не находил себе места, ведь мучился чувством вины за тот невинный, заливший кровью меня и наволочку укус, а не кипел от ярости, когда ты до этого дважды назвал меня чужим именем. И хоть мое имя, очевидно, такое созвучное вообще со всем в этом мире, и легко перепутать, особенно когда меня зовут АЛЬБУС, конечно я переживал и сожалел. Что не отгрыз тебе хер той ночью, чтоб ты больше ничего в этой жизни не путал, путанник ебанный.

Хорошо, что я не злопамятный и почти не помню о том событии декабря тридцать восьмого года, когда мне плюнули в душу, разбили сердце и кровать кровью заляпали. Что я вообще делаю в этой квартире, где меня просто используют?

– Ну естественно, – закивал я честно. – Места себе не находил.

А то вдруг ты там, в Бостоне, обратишься в кровожадное голодное существо и сожрешь ночью того, чья имя дважды хрипел мне в затылок.

«И что делать? Как быть?» – переживал бы я, не будь мне совершенно плевать, ведь та встреча обещала быть последней.

– А что это ты читаешь? – вдруг спохватился я, когда взгляд скользнул по толстому тому с потертой обложкой.

Книга, которой были даровано все внимание Роквелла, пока в поле зрения не было меня, уж совсем не походила на легкое чтиво перед сном. Это был скорее учебник, причем из этих, ретро-изданий, тех самых, которые весили как половина первокурсника и не влезали ни в один рюкзак. Потянувшись к книге и едва удержав ее, настолько она была тяжелой, я вчитался в затертые буквы названия.

– «Справочник сложнейших и опаснейших отваров. Расширенная версия», – прочитал я. – Ого. Это какой-то учебник?

– Мой старый, из Брауновского корпуса. Рекомендованная книга для самостоятельного изучения.

Покажите мне хоть одного будущего мракоборца, которому на момент обучения, напоминаю восемнадцать–двадцать лет, коротавшего пятничные вечера за книжищей размером с половину стола.

– Ты читал ее? Только честно?

Роквелл скосил взгляд.

– Главы до шестой.

– А кто-то в истории Брауна ее вообще читал?

– Да, Эл Арден. Наше с ней знакомство в корпусе началось с того, что она притащила на мою лекцию свиток пергамента в пятнадцать метров с «краткой» оценочной характеристикой этого справочника, а следующие две недели ходила за мной по пятам, караулила под кабинетом и спрашивала, проверил я ее сочинение или нет. Ей было плевать, что я преподавал право, а не зелья, она решительно добивалась моего нервного срыва. А когда однажды копия сочинения оказалась в конверте со счетами за электричество, мне впервые захотелось бежать из страны.

Ага, то есть не только мне этот злобный альбинос несправедливо казался сучкой. У Роквелла аж глаз задергался от нахлынувших воспоминаний о своей недолгой карьере университетского преподавателя.

– О-о-о, «Грибные Галлюцинации. Как наполнить дом благосклонными духами», – прочитал я название открытой наобум главы. – Матиас, по ходу, тоже читал эту книгу.

Листая страницы, я поддел закладку, и открыл книгу там, где ее чтение закончил отвлеченный моим внезапным приливом нежностей хозяин квартиры.

– Феликс Фелицис? – я удивился, когда раздел оказался о нем.

И поднял взгляд на Роквелла.

– Он же незаконный.

– Ага, – произнес мистер Роквелл.

– Но...

Но мистер Роквелл забрал книгу, чтоб не провоцировать меня на выводы.

– Так вот как ты выжил вчера в Гуанахуато! – Но опоздал.

Я так резко вскочил на диване, что в глазах потемнело. Вот он, недостающий фрагмент, который между моей уверенностью и результатом оставил зияющую брешь. Жидкая удача – незаконная, архисложная и очень опасная.

– Я пытаюсь понять, как она работает, – ничего не отрицая и ни с чем не соглашаясь, ответил мистер Роквелл.

– Магически? – предположил я. – А как еще работать зелью, которое приносит удачу?

– Ты когда-нибудь пил жидкую удачу?

– Один раз, в шестнадцать. Малфой где-то раздобыл пузырек, потому что других шансов ждать С.О.В. нормально у него не было. Ну и поделился со мной.

– И как? – полюбопытствовал Роквелл. – Чем закончилось?

– Трое суток в реанимации с отеком гортани, – проворчал я. – У меня оказалась аллергия на один из компонентов. А так как зелье незаконно и состав нам никто не раскрыл, аллергия может быть просто на что угодно. Такая себе жидкая удача – я чуть не сдох.

– Ужас какой.

Ожидание – реальность. Будь осторожен со своей удачей, юный или уже не совсем юный падаван.

– Должно же просто везти во всех начинаниях. Или как Феликс вообще в идеале работает?

– Не так, как я ожидал... Миссию в Гуанахуато сложно назвать удачной, несмотря на то, что весь Вулворт-билдинг пищит от восторга, – мрачно протянул мистер Роквелл. – Как можно назвать это удачей, если первое, что случилось в Гуанахуато – это арест нашего лучшего ликвидатора проклятий?

– Вы остались живы.

– Десять человек контужено взрывом, разнесена в щепки вся рыночная площадь, не пойман за руку вор, который проник в музей за инферналом, отсюда – нет улик на его заказчиков. И это я молчу о том, что случилось с Мориарти. Удачей не пахнет. Вот я и пытаюсь понять, как именно работает Феликс Фелицис.

А самое интересное, если верить «Нью-Йоркскому Призраку», миссия в Гуанахуато была уже единогласно признана магическим сообществом знаковым событием, а человек, возглавивший ее, должен был получить награду за отвагу и выдающиеся профессиональные качества, а затем и фоткаться на карточку шоколадной лягушки. Да только вот на деле человек, возглавивший миссию, за два дня ни разу не улыбнулся – вот настолько миссия выдалась сказочно удачной.

– Ну читай, – бросил я, снова устроившись головой на его коленях, уже про себя прикидывая, на сколько Роквелла хватит удерживать тяжеленную книгу в руках. – А я буду тебе не мешать и подсказывать.

– Ты разбираешься в зельях высшей категории сложности?

Я чуть губы не стер, издав протяжное и всеобъемлющее: «П-ф-ф-ф-ф».

– Меня эта жизнь проглотила, выплюнула и выебала на осколках моих разбитых надежд, поэтому я про нее все знаю и преисполнился в этом познании настолько, что не осталось в мире той области, той отрасли, где я не смог бы дать свое экспертное заключение.

– М-м... религия?

– Легко.

– Культура и этика?

– Как нехуй делать.

– Квантовая физика?

Я моргнул.

– Звоню Шелли.

– Пожалуйста, не надо! – Непонятно почему, но Роквелла аж дрожь пробила.

Более в моей осведомленности не сомневаясь, мистер Роквелл снова погрузился в крайне неудобное чтение – книга действительно была не просто тяжелой, но и громоздкой. Держать ее двумя руками было неудобно, а уж перелистывать страницы так тем более. Мистер Роквелл периодически поглядывал вниз, намекая взглядом, не планирую ли я улечься на что-нибудь более удобное, чем его колени, но я, намеков не понимая, лежал и глядел в потолок. И гадал, проступающая из трещин на нем черная смолистая жидкость, густая и вязкая, тянувшаяся вниз, как сталактиты, прежде, чем гулко капнуть вниз, была реальна или снова плодом моего воображения.

Густая черная капля сорвалась и капнула на книгу в руках мистера Роквелла, оставив на желтых от времени страницах прожигающую пергамент кляксу. Мистер Роквелл и бровью не повел, преспокойно читая о зелье удаче последний абзац снизу, и я, быстро растянув губы в невеселой улыбке, крепко зажмурился и не глядел больше ни на что.

***

Трепетное и гипперответственное отношение ко вверенным ей мистером Роквеллом заданиям, наверняка будет тем, что однажды если не сведет капитана Арден в могилу, то уж точно обеспечит ей абонемент в одиночную палату отделения истерий и помешательств.

Селеста не была опасна. Эл верила в это, но куда больше прониклась верой, когда это с уверенностью подтвердил сам мистер Сойер – один из очень немногих (троих) в МАКУСА, кто не боялся приближаться к конкретно этой культистке на расстояние вытянутой руки. Сойер заверял, что Селеста была нормальной, если, конечно, держать ухо востро и относится к ней как к человеку, а не как к бомбе замедленного действия. Эл, конечно же, все это знала, но всякий раз покидая свой пост в крохотном доме в глуши дождливого Вашингтона, ожидала с ужасом, что вернется на выжженные руины.

Беды не случилось за три дня отсутствия. Эл придирчиво и тщательно оглядела защитный купол, и не отыскала ни единой бреши. Стенки купола казались упругими, поблескивали желтоватым отливом и напоминали аппетитное желе, украшающее верхний слой тропического тортика из кафетерия. Блестящие на солнце, которое выглянуло из-за туч, чтоб ненадолго напомнить о себе, маятники были неподвижны, а значение шкалы Тертиуса было настолько обнадеживающим, будто заверяющим, что Эл, в принципе, может где-нибудь погулять еще трое суток.

Открыв дверь и оглядев гостиную так, будто ее должны были в отсутствии дозорного обокрасть и осквернить, Эл тихо закрыла дверь. Замок тихо щелкнул. Громко тикающие часы оповещали о скором начале вечерних новостей по телевизору и скорой рассылке вечерних выпусков волшебных газет, и Эл, тихо стянув кроссовки, чтоб не скрипеть подошвой по полу, широко шагнула на ковер, чтоб уж точно не создавать шум.

«Теперь нужно просто сделать вид, что я сплю», – думала она лихорадочно. – «Никаких расспросов, никаких разговоров. Кажется, ее нет дома...»

Но взгляд тут же остановился на широкой джинсовке, тяжело висевшей на крючке у двери.

«Черт» – закусила губу Эл.

И не успела даже плюхнуться на диван и даже не симулировать то, как она устала и хочет спать, как в коридоре щелкнул выключатель, а неподалеку послышалось:

– Привет, Эл.

Эл скосила взгляд.

– Привет. – И опустила сумку на диван.

Облокотившись на дверной косяк, Селеста глядела на нее сонно, да и выглядела чуть всклокоченно, будто только что поднялась из кровати. Видимо сегодня у нее был выходной, проводить который иначе, чем лежа в кровати, глядеть в телефон и ждать, когда придет время готовиться ко сну, было невозможно.

– А я уж думала, ты от меня сбежала, – усмехнулась Селеста.

– Нет, – заверила Эл. – Срочный вызов.

Хотя сбежать было заманчиво. Если бы не важность наблюдать за объектом повышенной опасности в то время, как жрица с бесчисленными остатками своего уцелевшего культа могла скрываться вообще где-угодно, Эл бы наверняка действительно сбежала. По крайней мере на то время, пока не нашла бы книгу с подробной инструкцией о том, что делать, если дальние друзья стали слишком близки.

– Дерьмовейше. – Бежать хотелось, но минусом затворничества было то, что разговоры с самой собой часто не вели к успеху. Эл е вечерний номер «Золотого Рупора».

Но от этого резкого жеста написанное ни на первой полосе, ни на следующих страницах не изменилось. Пляшущие чернильные буквы от встряски на миг смешались в россыпь клякс, и снова сложились в текст, как только газета застыла в вертикальном положении. Несмотря на то, что текст статьи был в кой-то веки о хорошем, колдография напоминала о том, что хорошими новостями и не пахло. На снимке был запечатлен тлеющий могильник, а именно – снесенная подчистую большая часть магловского квартала Гуанахуато. Перегретый чарами купол рванул действительно мощно, даже снимок не смог скрыть того, как густо отовсюду валил дым, а вдали виднелись редкие уцелевшие постройки.

Кто-нибудь из радикальных и несогласных обязательно напишет о том, что фотокарточки добра, которое несет государство, ничем не отличались от зла, которое причинял культ.

Устав читать хвалебную статью уже на третьем абзаце, Эл прижала к гудящей голове картонную упаковку молока, приятно холодившую лоб.

– То есть, – проговорила Селеста, понизив голос. – Музей мумий был пуст?

– Совсем не пуст. Там было около сотни инферналов, – проворчала Эл. – Каждый экспонат вылез из своей витрины.

Селеста мотнула головой.

– Инферналы бесполезны. Я имею в виду, там не было ни самой жрицы, ни этих...

Она, не зная, как объяснить иначе, потупила взгляд и, плавно вращая кистью руки, сомкнула пальцы, и коротко цокнула ногтями друг о дружку. От этого простого жеста у Эл вокруг перед глазами все потемнело ночью и заалело пламенем, а звук, с которым у лица лязгнули в памяти длинные и склизкие от густой черной слизи пальцы, заставил вздрогнуть и отклонить голову назад.

– Их там не было?

И вновь кухня обрела свои очертания. Снова желтые шторы, тепло светившая лампа в абажуре и заветренный сэндвич в круглой лепешке из кукурузной муки на столе. Эл покачала головой.

– Кто они?

– У них нет ни общего названия, ни даже собственных имен – их невозможно различать, – ответила Селеста мрачно. – Это ее наследницы. Те, из которых она выкачала последнюю крупицу жизни. У них нет ни имен, ни воли, ни лиц, но они все еще разумны. Они слышат голос жрицы и делают так, как нужно. Инферналы же ничего не слышат.

Она задумчиво крутила колечко на пальце.

– Инферналы – не новинка в истории. Каждый известный злодей хотел сколотить армию безвольных несокрушимых рабов. Инферналов достаточно разбудить, а дальше они сами по себе. Толку от них немного – они только жрут все, что пахнет человеком и шумит. Но они отличная стража, мимо которой не пройти незамеченным. Поэтому я и удивилась, что в музее не скрывался никто из культа. Гуанахуато – единственный оставшийся могильник, где можно спрятать своих бесценных культисток. Виллу в Коста-Рике жрица использовала как раз для этого.

– Зачем?

– Чтоб тянуть из своих наследниц жизнь. Жрица очень слаба и стара. Ни один фокус не обходится ей просто так. Она обскур. Магия в ней куда сильнее, человеческого тела. Жрица разваливается на части, поэтому мне казалось, что добить крысиным ядом ее и оставшихся женщин будет... я не знаю, это хотя бы что-то. – Селеста махнула рукой. –Но никто не знает сколько у нее этих наследниц на самом деле. Никто не знает, какая из десяти случайных прохожих может нести в себе проклятье и даже не догадываться об этом.

Эл чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Майка неприятно липла к коже.

– То есть, – проговорила Эл то, о чем не раз совещались в штаб-квартире. – Нам никак не сыграть на опережение?

Селеста лишь качала головой.

– Никогда. Они могут быть магами, могут быть не-магами. Могут быть темнокожими, а могут – голубоглазыми блондинками, не унаследовавшие этот ген своей пра-пра-бабушки. Жрица очень стара. У нее бесчисленное количество детей. И она чует каждого: дочь, внучку, правнучку, каждого самого своего далекого предка – каждую, кто может продолжить ее род и подпитать ее силу.

Сжав чашку, но не сумев сделать из нее глоток, Селеста подняла взгляд.

– Когда я думаю об этом, то понимаю, что лучшим решением всегда было позволить ей жить в своем шатре, плести кукол и верить в богов.

– Это бы не решило проблему, а отстрочило катастрофу.

– Да, но хотя бы мы этого не застали. У нас могла бы быть совсем другая жизнь.

Эл до сих пор не разобравшись, была ли она всецело довольна своей жизнью или просто смиренно ждала, когда все это, наконец, закончится, не могла ни согласиться, ни оспорить. Она подняла взгляд на Селесту, взглядов которой старалась избегать. Селеста смотрела в зашторенное окно, будто вышитые на желтом ситце штор цветочки вдруг стали интересными.

– Чем все закончится? – полюбопытствовав, Эл не узнала свой голос.

Настолько он звучал как-то по-чужому. В нем не было ни привычной строгости, ни холодных ноток, ни иронии, ни заумностей капитана Арден – в нем прозвучало детское любопытство наивной Бет, верившей в чудо и в то, что закутанная в цветастую шаль гадалка из Косого Переулка была самым настоящим дарованием. Селеста повернулась, одарив Эл взглядом одновременно и пораженным, и насмешливым.

– Ты за кого меня принимаешь? – и усмехнулась.

– Ал считал тебя провидицей.

– С каких пор Ал говорил не бред?

– С тех пор, как его начали слушать. Ну и ладно, не упоминая Ала. Ты обносишь индейские казино, и всегда знаешь, на что поставить, – напомнила Эл.

Селеста, которой достаточно было похвалы и комплимента, чтоб свернуть горы, не расщедрилась на понятное предсказание. То ли ее способности были действительно переоценены, то ли конец, который видела Селеста, был слишком нерадостным, чтоб лишать надежды раньше времени.

– Однажды она увидит тебя впервые. Лично, – впрочем, зловещие нотки в голосе прозвучали скорей игриво, чем запугивающе. – И никого и никогда она не будет бояться так, как тебя.

– Я страшная? – прищурилась Эл.

Как воину – ей было отрадно слышать такое предсказание, но как женщине – обидно.

– Нет, Эл, совсем нет, – заверила Селеста, оглядев ее с головы до того места, которое не было скрыто за кухонным столом. – Ты...

И оглядела снова.

– Не такая, как все.

– Спасибо хоть не «под пиво сойдешь», – буркнула Эл.

– Нет, Эл, не сойдешь.

Эл моргнула в смирении и развела руками.

– Что ж, старые девы, принимайте в свой клуб нового члена, выдавайте мне кота и пряжу.

– В смысле, это не о тебе, – мигом сформулировала Селеста. – Ты... другая.

«То, что я другая, даже слепые инферналы заметили», – едва не буркнула Эл, но смолчала. Не спеша, да и не планируя делиться тем, чем закончилась миссия в Гуанахуато конкретно для нее, как и не углубляясь в то, о чем газеты не писали, Эл не рассказала больше ничего.

Утро разбудило рано. Не звоном беспокойных маятником, не громким писком карманного вредноскопа и даже не звуком, с которым ближайшие соседи зашумели на своей лужайке газонокосилкой. Сквозь чуткий сон Эл слышала звуки раннего утра, которые были так же естественны, как и ненавязчивы и уж точно тоже не были причиной окончательного пробуждения. Шлепали по полу ноги, скрипнула дверца шкафчика, приглушенное шипение электрочайника и шум воды из крана, тихонько колотила ложка в стенки чашки, размешивая в кофе сахар. Нет, звук, заставивший Эл вскочить в кровати и, дернувшись вперед, рухнуть на пол вместе с одеялом, и близко не походил на звуки обычного человеческого утра.

Разбудил ее звук, больше всего похожий на грохот, с которым вниз на лужайку рухнул локомотивный состав. Сонная, но уже подрагивающая от адреналина Эл машинально схватила дожидающийся своего часа еще с катастрофы в Сент-Джемини топор. И, распахнув дверь, выскочила на крыльцо. Под ногами заскользил коврик, и Эл, чуть не споткнувшись на нем, вытаращила глаза.

Нет, защитный купол не рухнул – ему и не рухнуть с таким звуком, будто вокруг дома разверзлась земля. Это, не вписавшись в поворот при приземлении, задел крыши двух соседских домов старый, лязгающий распахнутыми дверями дилижанс. Который, мало того, что сбил с одного из домов спутниковую тарелку и о ставил в крыше вмятину, так еще и застрял между похожих на рогатку ветвей деревьев в попытке выровнять курс. Дилижанс беспомощно крутил колесами и скрипел, упряжь дрожала, а пара высоких горбатых фестралов, похожих узкими мордами скорее на тощих ящеров, нежели на дальних родственников крылатых лошадей, чувствовала себя вполне комфортно. Фестралы, не пытавшиеся даже вытянуть дилижанс из западни, фырчали друг на друга, а один из них вскоре начал рыть копытом асфальт. В дороге быстро образовалась яма.

Эл рассеянно спустилась с крыльца и опустила топор не глядя куда. Узкие головы фестралов устремились в ее сторону, а светящиеся глаза без зрачков не моргали. Тот, что копал асфальт, замер, согнув ногу, будто подумав, но тут же приставив ее и бросив свою затею с ямкой, сделал шаг навстречу. Второй фестрал в упряжи, расправив кожистые крылья, тоже последовал вперед.

Эл задумалась, помнили ли ее фестралы. Фестралы были очень умны и верны, не были злым предзнаменованием и не накликали беду, а еще совсем неопасны, если соблюдать с ними осторожность – впрочем, в этом Эл была с ними очень похожа. В конюшне при горной резиденции обитало шестеро таких полуящеров–полуконей, и были друг на друга совершенно непохожи, несмотря на то, что выглядели на первый взгляд одинаково – как обтянутые тонкой кожей скелеты. Эл любила своих фестралов – уход за ними и обучение, как седлать (но не улететь дальше закрытых на замок ворот), были одним из очень немногочисленных действий для нее самой, а потому, что так было нужно. И одним из лучших воспоминаний о детстве – пусть она не училась в Хогвартсе вместе со всеми, пусть жила там, где кроме нее не было ни детей, ни подростков, а были лишь книги и шепчущие портреты на стенах, зато у нее были фестралы, кто еще таким похвастает?

Конечно, эти фестралы ее не помнили. Ее шесть фестралов остались в другом месте и в другом времени, и что с ними случилось, Эл не знала. Но не это, шевельнувшись больно в памяти, заставило ее одернуть руку. А воспоминание о том, что первого фестрала она получила, когда ей еще не исполнилось двенадцать. Крохотного жеребенка, который едва стоял на своих тонких разъезжающихся ножках, и умещался в большой тяжелой куртке, принес ей безмолвный отцовский слуга со скованным кожаным намордником ртом.

Прятать жеребенка фестрала в одной из пустой комнат резиденции и незаметно тягать ему с кухни мясо – таким был первый секрет леди Бет. Таким было первое воспоминание о нарушенном ею правиле – несерьезное, пустяковое, но такое счастливое.

Фестралы, бесшумно направляясь к ней, потянули дилижанс за собой. И тот рухнул на дорогу с таким лязгом и грохотом. Что-то от него отвалилось – гайки посыпались, а одна железяка, похожая на погнутую кочергу, отпала от дверцы и пролязгала по асфальту вслед за повозкой. Эл вздрогнула раз, сначала от звука, с которым этот достопочтенный музейный металлолом грохнулся оземь и если не перепугал, то уж точно потревожил маглов по всей улице. А второй раз – когда кожистая голова приблизившегося фестрала склонилась и оказалась так близко, что щеку обдало горячим дыханием. Покрытые грубой кожей влажные ноздри прошлись по светловолосой макушке. Чем-то, но все же Эл пахла хотя бы для этих волшебных существ – унюхав какой-то запах, фестрал издал короткий звук, похожий утробный хрип, и боднул Эл в щеку головой.

Похлопывая по обтянутой тонкой коже шее фестрала, чувствуя ладонью каждую мышцу и жилу, Эл, не мигая, смотрела на то, как оценивая нанесенный немягкой посадкой ущерб магловской улице с видом, будто оно само, а он здесь просто мимо проходил, за мерцающим защитным куполом виднелась высокая фигура в плотной черной мантии. Легко и плавно водя волшебной палочкой, Скорпиус Малфой вернул на место куски черепицы с соседской крыши и убрал с дороги сломанные ветки. И взмахнул чуть резче и отрывистей, прежде чем сосед-магл, который как раз выходил на работу, оказался закрыт дома, когда перед его лицом захлопнулась и щелкнула всеми замками входная дверь.

Эл не верила своим глазам. Ждала столько лет, но не верила, что однажды это случится. Расстояние между нею и Скорпиусом стремительно сокращалось, шаги ускорялись.

«Он приехал!» – билось в голове. – «Приехал!»

Не учить, не ругать, не тащить домой, не сокрушаться о том, что все не то и все не так. Просто приехал проведать, выпить безвкусный чай из пакетика, посмотреть на нее и напомнить о себе – это ведь было так просто. Что такое расстояния и континенты, когда у тебя есть фестралы и цель? Эл ждала этого всегда, заждалась слишком долго, но дождалась.

– Что у тебя с лицом? – Скорпиус застыл, как вкопанный.

Эл утерла щеку машинально, но грязи на ней не было.

– А, это, – выдохнула она, царапнув пальцами рубец. – Это не страшно. Мне просто разрезали щеку, но все в порядке, нерв не задет, я могу улыбаться, но делаю это редко, мы в таком дерьме сейчас, если честно, вообще не до улыбок...

Полилось из Эл, как из дырявой чашки.

Скорпиус бледнел на глазах, забыв, как двигаться. Не помня ни злости, ни обиды, ни чем закончилась последняя встреча, она, будто крюком тянущаяся навстречу, крепко обняла не переступившего сквозь купол волшебника. Его мантия была такой же, точно такой же, как и прежде. Черной, без искусных вышивок, но с тремя серебряными застежками, растягивающими тонкие цепочки между крохотными заклепками, а еще с ребристыми чешуйчатыми наплечниками цвета обсидиана, делающими плечи шире и острыми кверху – Эл узнала ее.

Обтянутые перчатками руки опустились на ее дрогнувшую спину, голова, чуть склонившись, уперлась острой скулой в белобрысую макушку.

– Как ты узнал? – прошептала Эл, комкая мантию на спине. Жесткий чешуйчатый наплечник царапал щеку. – Как ты узнал, что я здесь?

Скорпиус усмехнулся, проводя рукой по ее отросшим почти до плеч волосам.

– Как всегда.

Сказанная мягким тоном короткая фраза пробудила внутри страх, который сжал внутренности Эл ледяной рукой. Она отпрянула, неловко шагнув назад. И принялась лихорадочно вспоминать, когда в последний раз носила или видела вблизи золото – Эл ненавидела и боялась золота, зная, что оно может не только лежать в шкатулке и ждать торжественного выхода в свет, но и чирикать пташкой-наблюдателем.

– Почему ты здесь? – спросила Эл.

– Встречный вопрос, можно?

Эл кивнула.

– Почему ты голая? – Бровь Скорпиуса дернулась.

Эл глянула вниз.

– Я не голая, на мне шорты.

– Где они? Их украли, пока ты с топором выбегала на крыльцо? – глаза Скорпиуса прищурились.

Цокнув языком, Эл задрала длинную футболку и оттянула край мягких пижамных шортов.

– Приемлемо? – и уточнила. – Тебе так спокойней?

Скорпиус тяжело вздохнул.

– Да папа!

Но рука уже взмахнула волшебной палочкой, и окна трех соседних домов затянуло, лязгнувшими металлическими роллетами. Эл с постным выражением лица скрестила руки на груди.

Но все равно не злилась – была чуть раздражена, но не более. К ней приехали! Эл не знала, как себя вести и что делать, но, наверное, следовало бы пригласить приехавшего проведать в дом.

«А я могу? Это ведь объект повышенной темномагической активности, могу ли я вообще пропускать за купол кого-нибудь, не имеющего пропуска штаб-квартиры и заверенного разрешения с печатью?» – Эл не знала.

Но они могут посидеть в ее квартире, в Нью-Йорке. Там, правда, перерытая аптечка, десять запрещенных зелий и кровь Мориарти на полу, но, по крайней мере, там пусто. Или могли где-нибудь поговорить в укромном месте, где их не увидит никто, например, на кладбище или в музее.

Пока Эл пыталась расшевелить свое атрофированное умение социальных взаимодействий, видимо, истекло отведенное на что-то время, потому что не успелось ничего: ни поговорить, ни расспросить, ни извиниться за ту выходку в резиденции, ни даже нормально поздороваться. Потому что прозвучало:

– Ты должна поехать со мной.

И сердце Эл упало. Опять.

– Нет, – отрезала Эл. Этой фразы ей было достаточно, чтоб не слушать больше ничего.

Скорпиус на миг сомкнул веки, будто ответ Эл не просто резанул по слуху, но и рябил перед глазами.

– Бет...

– Послушай меня, – оборвала Эл чуть жестче, чем планировала у себя в голове. – Да, здесь опасно. Здесь очень опасно, конкретно возле этого дома опасно. В моей квартире опасно. В моей штаб-квартире опасно, туда приходят посылки с нунду. Но я здесь живу и работаю. А ты появляешься здесь раз в пару лет, чтоб напомнить о том, как здесь неспокойно и попытаться увезти меня домой. На что ты рассчитываешь раз за разом?

Ее лицо, располосованное по щеке шрамом, будто кривилось. От горечи хотелось отплеваться.

– На твое понимание.

– Понимание чего? Важности того, чтоб никто не заметил сходства и не задавал неудобных вопросов? Как о Лейси.

Она была упряма. Натыкаясь на преграду, она сыпала словами, не жалея ни голоса, ни о сказанном, выискивала бреши и слабые места и давила, давила. Скорпиус видел, что она злится. Бледное лицо Эл не успевало менять эмоции – на нем еще оставались отголоски того, что она, минуту назад, была рада встрече. Это оставалось во взгляде блеклых тоскливых глаз, рот же, кривился и выплевывал слова.

– И наконец–то, – восторжествовала Эл. – Я уже не девочка за кассой, которая в обеденный перерыв лезет за забор могильника, искать запонку пьяницы. Я капитан мракоборцев, и я уже не могу исчезнуть отсюда так же внезапно, как когда-то появилась. Меня найдут. И тебя найдут. И будем объясняться вместе. Неужели это стоит того, чтоб раз за разом пытаться?

Здравые аргументы Эл обрубала, а еще раз за разом оборачивалась на дом позади себя – Скорпиус понимал, что их короткую встречу она уже хочет закончить. Она не хотела слушать, она не хотела думать, поэтому план Скорпиуса, который обещал быть запасным для запасного на случай, если ничего лучшего он по дороге не придумает, в какой-то момент стал основным и единственным.

– Бет, – чуть повысив голос, обозначив, что встреча еще не закончена, а развернуться и зашагать прочь будет расценено как высшей меры хамство. – Я буду крайне признателен, если ты помолчишь, хотя минуту и позволишь мне объясниться.

Эл умолкла, но не от адресованной ей строгости. Слова «объясниться» в лексиконе стоявшего перед ней человека она прежде не слышала.

– Я не смогу смириться с тем, что ты не вернешься домой, – произнес Скорпиус. – Но понимаю почему. Ты взрослая молодая женщина... даже слишком взрослая.

Взгляд его снова неодобрительно скользнул по черным рисункам татуировок на голых ногах.

– У тебя здесь новая жизнь, ответственная работа. Я могу только гордиться и волноваться, но не вставлять палки в колеса. И не прошу все бросить и уехать навсегда. Просто на время, ненадолго.

– Зачем? – процедила Эл.

Скорпиус сжал губы в тонкую линию и склонил голову в знак такой тяжелой ноши, что шея не выдерживала давления.

– Люциус совсем плох. – И тяжело вздохнул. – Не думаю, что он протянет хотя бы до конца месяца...

Эл хотела было съязвить, что с тем ядом, которым ее заплевал в их первую и единственную встречу старый змей, он переживет их всех и инферналов в могильниках, но не смогла ничего сказать. То, что больной старик умирал – не новость и не подлость судьбы. Но услышать это Эл была не готова. Разумеется, никакой любви к старику, который назвал ее хамкой, притом что сам раздаривал налево и направо драгоценности покойной жены, Эл не питала. Он был просто предком с портрета, который все детство Эл закатывал глаза и ни разу не улыбнулся. Глаза его были полны горькой тоски, а на гуляющую по коридорам огромной резиденции правнучку он глядел так, будто та сама находилась на последнем издыхании. Он был чужим человеком, а в жизни оказался еще и очень неприятным.

Но Эл совсем не хотела, чтоб старик умирал. И даже не думала об этом всерьез.

– Все так плохо?

Почувствовав, что лед тронулся, Скорпиус скорбно покачал головой.

– Совсем. Он хотел бы увидеть тебя напоследок.

– Меня? – удивилась Эл.

– Всех нас. Нашу семью никогда нельзя было назвать крепкой, и Люциус хорошо приложил к этому руку. Но сейчас, когда он уже очень стар и болен, за те годы, что он доживал в одиночестве, окруженный лишь воспоминаниями, видимо, что-то в его суждениях изменилось. Я не могу отказать умирающему старику, моему деду. – Скорпиус расправил плечи. – И прошу тебя о той же милости.

Эл сжала кулаки, комкая длинную футболку.

– Он хочет видеть у своей постели бастарда?

– Наследницу.

– Значит и Лейси?

Скорпиус невесело и даже с почти непритворным сожалением фыркнул.

– Люциусу хватило мозгов понять напоследок свои ошибки. Но ты думаешь, ему хватит мужества взглянуть в глаза внуку, от которого откупился горстью монет, не дав даже права на имя?

Эл подняла взгляд.

– Думаю, да.

– Добрая Бет. Боюсь, ты будешь разочарована тем, что твои предки не были хорошими людьми.

– Мне достаточно того, что они были могущественными людьми.

– Этого не отнять, – согласился Скорпиус. – Так что? Окажешь старику последнюю в его жизни услугу?

Ту же услугу, она помнила, отец оказал своему отцу. На прощание перед вечным покоем последнего они попрощались сердечнее, чем обычно и редко здоровались. Но тогда с ними была мама. Мама делала их семью лучше не только медным отблеском длинных локонов на бледно-сером семейном древе.

Эл не была похожа на свою мать. Она делала все только хуже. Вот и сейчас, в словах, которые не нуждались в долгих пояснениях и торгах, она уже лихорадочно искала подвох.

– На три дня, – произнесла Эл. – У меня выходной до вторника. Я могу уехать на три дня.

– Хорошо, – кивнул Скорпиус, не споря, но и не обещая, что за время их пути он не придумает, как растянуть три дня до «навсегда».

– И мне нужно найти замену, чтоб кто-то... – Эл огляделась. – Побыл здесь вместо меня.

– А что тут? – Скорпиус оглядел дом так, будто только что увидел этот плотно растянутый защитный купол. – Это разве не обычная мера предосторожности?

Эл моргнула. Она не представляла, что должно случиться в мире, чтоб обычной мерой предосторожности стал не замок на двери и вредноскоп на тумбочке, а растянутый почти на полкилометра купол защитных чар, требующих постоянной подпитки, контроля и ресурсов.

«А, ну да», – Эл едва не цокнула языком. Купол, который отец растянул в одиночку над их резиденцией, покрывал почти весь горный хребет в пределах видимости.

– Нет, – ответила она. – Это объект повышенной опасности.

– И что здесь такое? – Скорпиус ощутимо напрягся.

– Здесь живет Селеста.

Ясные светло-карие глаза расширились.

– Селеста? Ты живешь здесь с ней?

Эл было бы комфортнее сейчас оказаться в темном коридоре музея мумий, чем стоять на месте и видеть, что на нее смотрят так. Конечно в глазах окружающих и разноэкспертных мнений, читающих газеты, находиться рядом с Селестой – все равно, что жарить зефир у костра в компании связки динамита, но Эл была опытным мракоборцем, у которой год службы в таких условиях считался за десять. Она была уверена в себе и Селесте, но понимала беспокойство, с которым на нее глядел изменившийся в лице Скорпиус.

Скорпиус еще раз оглядел внешний вид Эл с ног головы до ног.

– Ясно.

Эл вспыхнула изнутри, хотя внешне походила на ледяное изваяние в растянутой футболке, на которой, как назло, была дизайнером оставлена неприличная надпись, призывающая, если вежливо, «высказывать обществу протест посредством использования краткого слова, обозначающего «половое сношение»». Эл не была экспертом в области половых сношений и таких взглядов уж точно не заслуживала, но в области протестов и агрессивно-межличностных коммуникаций была просто чемпионом вселенной. Достаточно было еще одного, любого слова, и Эл пойдет в атаку, не жалея сарказма, угроз и изощренных речей.

Но Скорпиус, более выводов никаких не сделав, коротко произнес:

– Собирайся. Я тебя жду.

Эл растерялась.

– А что с собой брать?

– Что посчитаешь нужным. Нет, это тебе не пригодится, – предостерег Скорпиус, когда Эл, шагая в дом, потянула руку к брошенному на крыльце топору.

Эл послушно выпустила древко. И, переступив порог, обернулась.

– А кто еще будет на прощании?

Скорпиус щелкнул портсигаром.

– Только родные. Может еще некоторые друзья, из тех, что остались у Люциуса, но сомневаюсь. А что?

– Я подумала о том, что надо бы одеться приличней, – призналась Эл смущенно. – Не в пижаме же с дедушкой прощаться...

Скорпиус кивнул с одобрением.

– Вне всяких сомнений.

– Что мне надеть? Чтоб не выглядеть там дикаркой из подворотни. – Эл оттянула широкую футболку.

– На твое усмотрение. Какое-нибудь платье.

– Ни слова больше. – Эл кивнула и закрыла за собой дверь.

У Эл была одна хорошая черта. Она собиралась так быстро, что Скорпиус не успел докурить сигарету, когда дверь снова хлопнула, и капитан Арден, сжимая лямку рюкзака, спустилась с крыльца.

– Все, я готова, поехали.

Скорпиус, подавившись дымом, зашелся хриплым кашлем и едва смог из себя выдавить сдавленное, но крайне возмущенное:

– Элизабет!

– Что? – хмуро обернулась Эл, звякнув металлическими пластинами единственного в мире платья, которое ей шло.

Что она должна была понять из сиплого негодования – непонятно. И вообще Эл не понимала, почему ее полное имя всегда использовали в обращении к ней не как имя, а как угрозу и способ высказать свое недовольство.

– Ты в этом не поедешь.

– Почему?

Скорпиус обычно не был тем, кто за словом лез в карман, но как ответить на очевидный вопрос он сходу не придумал. Потому что это платье в принципе нельзя было надевать! Не существовала места и повода, где эта сияющая металлическими чешуйками развратная безвкусица смотрелась бы уместно. Скорпиус не понимал, показалось ему или нет во взгляде Эл, что она все понимала, но искренне наслаждалась процессом.

«Нет, она никогда не была подлой заразой», – тут же пронеслось в голове Скорпиуса обнадеживающее.

– Я не могу показаться в высшем обществе чистокровных аристократов величайшего и благороднейшего семейства не в платье, – протянула Эл монотонно. – Я не так воспитана.

– Надень другое платье!

– У меня только это.

Скорпиус раздраженно глянул на карманные часы.

– Мы теряем время. Поехали. Я куплю тебе нормальную одежду по дороге.

– Я хочу эту. В нем я чувствую себя принцессой, – жестко отрезала Эл. И, как настоящие принцессы, оттянула пальцами короткий низ от бедра, к которому через тонкую сеточку платья уже налипли холодные металлические чешуйки.

– Мы отправляемся на похороны.

– На этом мероприятии будет достаточно скорби, мой наряд как раз уместно раскрепостит атмосферу.

Эл не любила это платье, потому что не любила платья вообще. Но честно подмечала, что ей этом наряде действительно было совсем неплохо. А потому Эл искренне не понимала, почему глупый мир просто не может похвалить ее длинные ноги и силуэт, который в кой-то веки не напоминал доску из ясеня, а вместо этого ругает это платье.

– Не понимаю, почему всем так не нравится это платье, – буркнула Эл в дилижансе, когда уговорами, угрозами и подкупом все же переоделась в джинсы и майку. – Когда я шла в нем по улице, мне вслед сигналили в восхищении все таксисты с Таймс-сквер...

– Величайшее достижение для чистокровной волшебницы, – процедил Скорпиус, подняв взгляд поверх газеты.

Впрочем, переодеться Эл была рада. Это платье было не создано для того, чтоб в нем не только широко шагать, но и просто сидеть.

Сидя в старом дилижансе, где пахло еще более старым дамским парфюмом и истинно музеем, Эл согнула ноги на узком сидении и, глядя в мутное окошко, не верила в то, что происходит. Вот она в древнем транспортном средстве, смотрит, придерживая пыльную шторку, на то, как за окном виднеются смазанные краски удаляющегося от нее города. Вот напротив нее сидит Скорпиус Малфой и читает вчерашний выпуск «Золотого Рупора» – кажется, с каждым прочитанным абзацем он все чаще и пристальней поглядывал из-за газеты на Эл. Вот они сидят так близко, хотя еще час назад ничего не предвещало этой встречи, но в основном молчат – говорить им ни тогда, ни сейчас, было не о чем. И они летят по небу, скоро уже через океан, на прощание с безнадежно умирающим на закате лет главой благороднейшего и древнейшего семейства. Будто все как надо.

Эл не знала, кто она в этом мире, и конкретно в этой семье. Ее не должно было быть, но не ей предстояло объясняться.

«Если бы я не поступила в Брауновский корпус», – думала она уже не впервые, но снова, когда видела, как хмурился напротив нее молчаливый и усталый Скорпиус Малфой. – «Не было бы этого всего?»

Конечно, не было. Останься Эл тогда дома, проспи или пропусти те вступительные экзамены – и не встретилась бы у замерзшей двери декана Грейвза с мистером Роквеллом, который дал ей рекомендацию. Не раскрылась бы ее тайна, сломавшее законы незаконных перемещений во времени, не попала бы Эл в святая святых МАКУСА – величественный небоскреб Вулворт-билдинг. Не поднялась бы вверх по карьерной лестницы от цветочной поливалки и стража архива до капитана мракоборцев, который принимает решения, несет ответственность, а еще хорошо известен в лицо и по имени далеко за пределами стен штаб-квартиры мракоборцев. Не надела бы это чертово счастливое платье, не попала бы в кругозор анонимного богача Лейси, пока бегала по аукционному дому за Книгой Сойга, едва не убиваясь на тонких каблуках. Не влипла бы в эту грязную историю с бастардами, наследством, бесчестными предками и уловками, больше похожими на торги у овощной лавки.

И не надо было исхитряться, чтоб избежать этого снежного кома. Достаточно было просто проспать вступительные экзамены. И у Эл бы это получилось, не разбуди ее тогда настойчивым напоминанием Селеста. Селеста была послана в это время, чтоб все портить – Эл знала это тогда, Эл вспомнила об этом сейчас.

Дилижанс, кажется, сыпался на ходу. Эл готова была поклясться, что видела, как прочь пролетели шлейфом какие-то покореженные детали. Отвернувшись от окна, чтоб окончательно не уверится в том, что их допотопное транспортное средство неизбежно разобьется под облаками, она долго сверлила взглядом развернутую газету.

– Ты ведь слышал о Сент-Джемини?

Скорпиус опустил газету, на первой полосе которой снова, невесть почему, на мрачной черно-белой колдографии медленно крутилось гигантское колесо обозрения.

– Конечно.

– Я видела его там. Все видели.

Эл, рассеянно ковыряя дыру в джинсах на колене, не заметила, как больно сжала ногтями тонкую натянутую кожу.

– Дракон развалил построек. Он устроил пожарище, и я видела, когда заходила в Сент-Джемини, собственными глазами, как он преследовал толпу и сжигал их пламенем. На что ты все это время надеялся, держа его под рукой? Что подвал и намордник его перевоспитают, направят на путь истинный?

Скорпиус молча сворачивал недочитанную газету в трубочку.

– Как только ты дал ему свободу, он тут же вернулся к своей жрице и вот они разрушили целый город!

– Я не давал ему свободу.

– А он об этом знает?

Эл была раздражена и по большей части не верила в то, что этот абсурд реален.

– Я не ждал, что ты поймешь, когда ты была еще ребенком. Поэтому не говорил, – признался Скорпиус. Его лицо явственно демонстрировало нежелание продолжать этот разговор. – Но ты помнишь, как он иногда был полезен.

– Я помню, как в гробу моей матери хоронили пакетик с пеплом. И помню, как тварь, которая виновна в этом, шесть лет с тех пор жила со мной в одном доме и играла со мной в прятки. Я не поняла бы в детстве, но не понимаю и до сих пор. И надеюсь однажды услышать почему он жив до сих пор.

– Я тоже его ненавижу, Бет...

– Продолжай, пока он не посчитал наш фамильный замок своим домом, а тебя не начал гонять на кухню за пирожными.

– Он мощный союзник, – рявкнул Скорпиус вдруг так внезапно сменив тон, что Эл вжалась в спинку сидения. – Со всей той силой, что получил у культа. Я купил его у министерства магии за огромные деньги, о слава коррупции. Я связал его клятвой и обрел на верность правильной стороне и правильной семье. И если ты думаешь, что в резиденции он только в прятки по ночам играл... о нет, добровольно поклясться я его убедил совсем не дипломатией. Он проживет столько, сколько я скажу, а ты не лезь – он давно не верен никакому культу, а если бы действительно хотел уничтожить этот город, ряды твой штаб-квартиры очень поредели бы на месте.

Скорпиус отвернулся и сжав пальцами край стола, тяжело вздохнул.

– Бога ради, Бет, мы едем прощаться с умирающим дедушкой, давай хотя бы в честь этого будем вести себя как нормальные люди.

Эл притихла, думая о том же. У нее не было ни покоя, ни ответов, но было какое-то внезапно взыгрвавшее... приличие? Или как назвать это ощущение совершенной недопустимости того, чтоб последнее, что умирающий старик увидит со своего смертного одра – разлад своей и без того разрозненной семьи?

Согнув колени на подлокотнике сидения, Эл улеглась, насколько позволяла удобно узкая обитая старым бархатом скамья у столика. От не особо плавного движения дилижанса на столике подрагивала вазочка с сухим букетиком каких-то цветов, меж ветвями которых растягивалась паутина. И, избавляя себя от соблазна задать еще с десяток вопросов, которых скопилось немало, чтоб в дороге не разругаться окончательно и проявить к умирающему предку должное уважение, попыталась коротать время во сне.

Путь был не просто длинным – бесконечным. То и дело представляя в голове карту и понимая, что на старой повозке и двух фестралах они доберутся как раз к концу года, Эл действительно пыталась спать. Но уснуть было невозможно. Беспокойные фестралы, будто перегоняя друг дружку, так тянули несчастный дилижанс, что, вопреки наложенным чарам, внутри повозки тряслось все. Вдобавок, только повозка выравнивала ход и не тряслась, как в судорогах, обманчиво позволяя расслабиться, как тут же с ней творилось что-то странное. Она, будто ныряя в облака, тянулась в непонятном направлении вихрем, прежде чем мгновенно не замедлить ход.

– Да что это такое? – выла Эл, в пятый за последние три часа раз карабкаясь обратно на сидение после того, как падала в таких маневрах дилижанса, и оббивала собой все углы.

Скорпиус на своем месте даже ни разу не пошатнулся – сидел, как к скамье приклеенный.

– Ускоряемся как можем, – ответил он, подав Эл руку, помогая подняться. – Фестралы очень быстрые, но без некоторых «перепрыгиваний» пути мы застрянем здесь надолго.

Эл, усевшись обратно на сидение, протерла запотевшее окно. Внизу под ними, кажется, виднелись темные воды океана.

– А этот транспорт выдержит перемещения в пространстве?

– Не сомневайся, это очень надежный дилижанс, в нем разъезжал еще мой прадед.

И с тех времен, видимо, транспортное средство не обновляли, а бархатную обивку сидений и шторки, цвет которых было сложно определить, не чистили. Со спокойным заверением Скорпиуса о надежности дилижанса Эл могла поспорить, а особенно когда дилижанс в очередной раз подкинуло вверх, затем что-то очень громко лязгнуло и пронеслось мимо, а затем снова повозку бросило вниз, будто в воздушную яму.

– Да, – проговорил Скорпиус, высунувшись в открытое окно. Холодный ветер растрепал аккуратно зачесанные назад волосы. – Это колесо отпало.

И едва успел отклониться, когда его голову чуть не снесло отвалившей от упряжи и пролетевшей мимо деталью, похожей на арку. Вернувшись на место, Скорпиус преспокойно уселся за столик.

– Ничего, все чинится.

– Тебе не кажется, – протянула Эл. – Что наследники благороднейшего и древнейшего семейства делают все, чтоб умереть как-нибудь по-дурацки и случайно?

– Да, этого не отнять, – согласился Скорпиус, придвинув к себе чашку, на дне которой осталось может два глотка кофе, который не расплескало в дороге. – Один мой прадед, пережив Грин-де–Вальда, репрессии международной конфедерации, драконью оспу и тиф, умер от того, что его в кладовой придавило огромной головкой пармезана. У смерти отменное чувство юмора.

Эл эту историю слышала впервые, но как никогда почувствовала к скончавшемуся при столь трагических обстоятельствах предку глубокую родственную связь. Потому что она сама, пережив три могильника, одного нунду и триста лампочек прожигающего ее едкого белого света, чувствовала, что умрет сейчас, если еще раз упадет с сидения дилижанса и снова треснется затылком о столик при попытке подняться.

Притом, что определить время суток в темном дилижансе с опущенными шторками было сложно, приближался, по ощущениям, вечер. Именно к вечеру дилижанс совершенно точно потерял управление и падал. Лязгали распахнувшиеся двери, впуская холод и ветер. Ревели фестралы, так хрипло и пронзительно, что стало ясно, почему этих существ считали зловещими и накликающими беду – достаточно услышать такой звук в ночном небе.

И вдруг дилижанс упал, а вместе с ним на сидение упала и уставшая от таких путешествий Эл. Судя по грохоту и тому, как дилижанс накренился, отпало еще одно колесо. Дверца лязгала, и Эл, потирая затылок, осторожно вылезла, цепляясь за поданную Скорпиусом руку. Вылезла и огляделась.

Фырчал, тыкаясь узкой мордой ей в спину фестрал.Стрекотали цикады вокруг. Шумели кроны деревьев от ветра. Где-то угукали совы, а у каменной дорожки, ведущей к крыльцу, вдруг зажглись старые масляные фонари.

– Где мы? – Эл повернула голову вопрошающе, не узнав это место.

Это было не родовое поместье, даже стоять у ворот которого Эл сомневалась. Впереди не было широкой дороги и стройных высоких тисов, не виднелись башенки, венчающие четыре этажа. Не было лабиринта живой изгороди и фонтана, не пахло болотами, которые окружали поместье вдали плотным кольцом.

Дом был куда скромнее. Старым, из поросшего плющом темного камня, с острыми пиками крыш и окнами, в которых из-за тусклого света внутри сияли утратившие прежний лоск и моду витражи. Вокруг не было ничего кроме темного леса и мерцающих вдали светляков. Ни единой мысли о том, где они, у Эл в голове не было.

– Гальштат, – сообщил Скорпиус, оторвав взгляд от шторы в окне второго этаже, взметнувшейся и скрывшей наблюдающую за ними фигуру. – Вернее в глуши за Гальштатом.

– Мы в Австрии? – Эл опешила.

Живешь себе, живешь, и вдруг ты в Австрии.

– Люциус предпочитает этот дом родовому поместью, – Скорпиус тяжело, будто с каждым шагом его мантия весила все тяжелее, поднимался по ступенькам. – Его покойная супруга, моя бабушка, очень любила бывать в этом месте. После ее смерти Люциус решил доживать свой век именно здесь.

Эл огляделась еще раз.

– Сейчас уже поздно. Наше прощание еще уместно?

Потому что что-то скорбящие родственники и почитатели великого экс-министра магии, мецената и уважаемого члена магического сообщества не толпились вокруг и не высказывали друг другу свои глубочайшие соболезнования.

– Надеюсь, – тихо произнес Скорпиус, вложив в голос такой силы драматизм, что где-то вдали аж волки завыли от такой животрепещущей сцены. – Мы не опоздали.

Не то чтоб Эл чувствовала, что где-то был подвох. Нет, она ругала себя за неспособность доверять родному человеку полностью даже в такой тяжелый для семьи момент. Но если сомнения какие-то и были, то они напрочь растаяли в секунду, стоило лишь войти в дом.

В прихожей, прислоненный к стене, стоял роскошный гроб из черного дерева с золотыми узорами на крышке. Эл застыла на пороге, не сводя с гроба взгляда.

– Да, – многозначительно кивнул Скорпиус и украдкой взмахнул палочкой, завесив окна траурно-черными кружевными шторами.

Они поднимались по лестнице на второй этаж. Эл оглядывала незнакомый дом, казавшийся пустым. Путь перегородил жирный белый кот, блаженно растянувшийся посреди коридора. Он лениво попытался поиграть лапой со шнурком на кроссовке Эл, когда та проходила мимо. Скорпиус остановился у одной из дверей и тихо постучал. Не дождавшись разрешения, он распахнул ее и глянул на Эл.

– Что мне делать? – прошептала та. – Я его не знаю.

– Будь собой и ты удивишься, как вы похожи.

– А он разве не...

– Бет, быстрее, пока дедушка не отдал концы, дожидаясь нас, – быстро толкнув ее в покои хозяина дома, прошипел Скорпиус, за секунду до того, как в поле зрения обоих оказалась поднимавшаяся по лестнице медноволосая красавица.

Эл обернулась, но дверь уже захлопнулась.

– А где душеприказчик? – и полюбопытствовала.

– Я за него, – бросил Скорпиус, сжимая ее за плечи, чтоб не смела, в случае чего, сбежать в окно.

– А священник?

– Курит в саду, повторяет «Pater noster».

– А церемониймейстер?

– Элизабет, кто еще обязан присутствовать на данном мероприятии по-твоему? – Скорпиус терял терпение.

– Духовой оркестр и здравый смысл, очевидно, – ледяным тоном процедила Эл. – Если последней воле главы благороднейшего и древнейшего семейства не оказано должной чести, то предлагаю отдать фамильный склеп грязнокровкам под парикмахерскую, а потомственных аристократов впредь хоронить в безымянных могилах, как издохших безродных псин...

Недовольство прервал тихий хлопок. Это Люциус Малфой, сидевший в кресле и за чашечкой чая с интересом наблюдая, как к нему в столь поздний час явились гости, не сдержался и прижал ладонь к сердцу.

– Бриллиант, – только и сказал он. У него аж глаза увлажнились, но совсем не от трепета, а от едва сдерживаемого смеха, с которым он глядел на выражение лица своего любимого внука.

Эл, глядя на старика в кресле, медленно повернула голову.

– То есть, – произнесла она тоном, звучавшим как увертюра к апокалипсису. – Он не умирает, да?

Скорпиус, до последнего надеясь, что пока они тряслись в дороге, случится чудо, не сводил с Люциуса взгляда. Люциус, глядя в ответ, сделал глоток из чашечки и звонко опустил ее на блюдце.

«Ну хоть покашляй, старая ты сволочь!» – рвалось из наследника благороднейшего семейства.

– Умираю? – прокаркал Люциус. – Кто это тебе сказал такую глупость, девочка?

Девочка проводила того, кто это сказал, уничтожающим взглядом. Не объясняясь и не прощаясь, Скорпиус покинул комнату. Обводя комнату взглядом, Эл удивилась, когда к ней, едва с ног не сбив, подлетел стул.

– Садись.

– Если спектакль окончен, я возвращаюсь обратно.

– А если мне жить осталось десять минут? – Люциус сверкнул глазами.

– Тогда я вам соболезную.

– Сядь. Мне скоро сто лет, я почти не слышу, что ты там, в дверях, шипишь.

Эл опустилась на край стула и опустила рюкзак на пол. Стул тут же подъехал к камину вместе с ней.

– Наше с тобой знакомство на твоей территории и по твоим правилам не удалось, – признал Люциус. – Теперь ты на моей территории.

Прозвучало угрозой. С трудом оторвав взгляд от видневшейся за широким рукавом халата блеклой метки, легендарной и зловещей, Эл смотрела в неприветливое лицо старого змея. Тот, полностью оправдывая свое прозвище, растянул тонкие губы в усмешке. Он вдруг, крепко сжав подлокотники, поднялся на ноги.

– Будем знакомы еще раз, Элизабет, – и произнес, вытянув вперед левую руку, обнажая клеймо, на которое с такой опаской и интересом глядела его гостья.

Эл тоже поднялась на ноги. И опустила взгляд на протянутую руку.

– Если не боишься, – зловеще добавил Люциус. – Нарушить порядок вещей еще больше, когда мракоборец пожмет руку Пожирателю смерти.

Тонкая ладонь Эл крепко, совсем не как положено леди, сжала мелко подрагивающую жилистую руку Люциуса Малфоя. Тот косо усмехнулся, не сводя глаз с бледного узкого лица напротив. Эл не понимала, почему и ее собственные губы, растягивая шрам на щеке, ухмыльнулись ему в ответ.