Глава 174

Дверь дилижанса с лязгом распахнулась, и ветром ее тут же закачало обратно, да с таким скрипом, будто старинное транспортное средство наконец-то решило окончательно и бесповоротно развалиться на части. Выдвинулась лесенка и из дилижанса вышел, а точнее сказать выскочил, Скорпиус Малфой. Он придержал обтянутой перчаткой рукой взметнувшуюся мантию за застежку на груди и повернул голову в сторону одинокого дома с острой крышей и старым фасадом из темного камня и алых вкраплений поросшего везде, где только можно плюща. Дорога к дому выглядела так, будто лес расступился, позволив проложить каменную плитку. По ней, спешно ступая, Скорпиус приблизился к дому, поднялся на крыльцо и прежде чем рука его постучала в дверь, щелкнули замки. Дверь отворила обеспокоенная Доминик и, поманив Скорпиуса в дом, закрыла за ним дверь.

– Почему так долго? – прошептала она.

– Буря. Насколько все плохо?

Доминик была так бледна, будто не спала всю ночь. Ее медного цвета волосы, собранные в узел, растрепались, а домашняя одежда, пропахшая кухней, была помята – вряд ли у аккуратной красавицы выдалось «доброе утро».

– С утра из последних сил позвал Вернера и приказал готовиться.

– Черт.

– Должно быть, я что-то напутала с его лекарствами. – На Доминик лица не было. – Еще вчера утром все было как обычно.

А сегодня утром свершилось неизбежное – глава благороднейшего семейства Малфой засобирался умирать.

– Ничего ты не напутала, – заверил Скорпиус, с трепетом век вдыхая запах медных волос, когда необдуманные объятия сомкнулись. – Это было неизбежно.

Как и предрекал Драко, о смерти Люциуса будет скорбеть только ненавистная и замученная капризами старика девчонка Уизли. Доминик не выглядела как кто угодно из тех, кто интересовался последней волей в завещании. Скорей походила на ту, кто готов был принять вину за то, что старик после продолжительной болезни умер во сне.

Будто два осколка соединились в один силуэт, отбросивший на стену причудливую вытянутую тень, когда бывшие супруги крепко и жадно обнялись. Но, быстро спохватившись, отпрянули друг от друга на небольшую, но очень ощутимую дистанцию.

Они спешно поднялись на второй этаж. Дом был все тем же, с годами не меняясь – в далеком детстве Скорпиус часто проводил здесь время, когда бабушка пыталась изолировать его от не справляющегося со всем навалившимся отца, и устраивала в далекой австрийской глуши целую программу развлечений для единственного наследника. Бабушка предпочитала этот дом богатому дартмурскому поместью, хоть здесь и было в разы меньше комнат, сад был маловат, да и само жилище не могло похвастаться роскошными интерьерными решениями.

Дом действительно не изменился с тех самых пор, как в невозможно далеком тысяча девятьсот семьдесят четвертом его двери впервые открылись, приветствуя благородных молодоженов в их медовый месяц. Он лишь ветшал, скрипел и обрастал сорняками, но как, оказалось, многое зависело даже не от хозяйки, а от сиделки доживающего свой век вдовца.

Прежняя сиделка имела хорошие рекомендации – она была прежде не только первой помощницей целителя, но еще и досматривала кого-то из бесчисленных родственников Селвинов. Она прекрасно справлялась со своими обязанностями в своевременном приеме Люциусом лекарств, в его особой диете и поддержанию в нем жизни до последнего вздоха, но более ее интерес, и уж тем более действия, не распространялись ни на что. Доминик же, не имевшая ни опыта работы (почти никакой работы), ни познаний в целительстве, будто ворвалась однажды в этот дом и попыталась объять необъятное, а именно – абсолютно все в радиусе километра, что можно было изменить. И у нее, самое абсурдное, получилось.

Скорпиус бывал здесь редко, но не мог этого не заметить. Не пахло пылью – пыли не было. Паркет блестел, старые перила сияли, а пауки потеряли свои густые паутиновые угодья под потолком – сомнений нет, сиделка если не приструнила, то договорилась с ленивым домовиком. Из гостиной исчезли стопки старых газет и пыльных книг, зато появились растения. Шторы в кой-то веки не застилали окна, вокруг было свежо, пахло вкусно, а не лекарствами, старостью и раскочегаренным в любую погоду камином. Как уживались на одной площади древний аристократ с чудовищно устарелыми принципами и бойкая защитница всех угнетенных – покрытая мраком тайна.

Каким свое будущее видела Доминик, когда сварливого старика не станет – не знал ни Скорпиус, не представляла ни она сама.

– Отец знает? – спросил Скорпиус, шагая по коридору.

– Я отправила ему сову, Патронус и сообщение, – отозвалась Доминик. – Пока не прибыл.

О, неожиданность. Затравленный отцом, ожидания которого в принципе оправдать невозможно, Драко Малфой наверняка воспринял весть об ухудшении состояния отца не иначе как: «Еще немного потерпи, и ты свободен»

Скорпиус не понимал, почему он сам не ощущал облегчения. На закате лет дедушка с его маразмом стал скорей препятствием, чем любимым родственником. Так, коротко постучав и отворив двери в опочивальню Люциуса Малфоя, Скорпиус был готов ко всему.

– Ах ты, старая сволочь, – но не к тому, что придется с порога зашипеть на умирающего.

Люциус Малфой сидел в кресле, держал в руке на весу чашечку кофе и, оторвавшись от книги, глядел на сподобившихся навестить его у смертного одра так, будто ждал этих неблагодарных уже несколько часов.

– Дедушка, – Скорпиус попытался улыбнуться, но походило больше на инсульт. – Ты не умираешь, да?

– Нет, – отрезал дедушка. – А что, ручонки к завещанию потянулись? Хе–хе–хе...

Скорпиус и Доминик глядели на хозяина дома одинаково.

– Вы заставили меня готовить поминальный обед на двадцать персон!

– Я перелетел Альпы на старой карете, в бурю!

– Вы, должно быть, неправильно меня поняли, – протянул Люциус.

– Вы упали на лестнице, кряхтели и плевались, звали сначала Бога, потом внука, а потом бредили, как иначе вас нужно было понять?! – воскликнула Доминик.

– Уизли, ты как всегда драматизируешь.

– Драматизирую?! Я ночь не спала!

– Выпила бы снотворного.

– Я готовила поминальный обед на двадцать персон!

– Кстати о нем, – Люциус принюхался. – У тебя что-то подгорает.

– Сказать, – процедила Доминик, сжав кулаки. – Что именно у меня сейчас подгорает?

– Не нужно, я сам увижу, когда ты развернешься спиной, чтоб закрыть дверь с той стороны.

Доминик покинула комнату, хлопнув дверью так, что покосились на стене оленьи рога. Скорпиус, у которого в голове все еще звучали препирательства, гадал, как это старый змей до сих пор не позавтракал мышьяком в утренней овсянке.

– Она ужасно нервная, – проговорил Люциус, тихонько отпив кофе. – Наверняка снова эти магнитные бури.

И перевел взгляд.

– А у тебя что с лицом?

– Я рад нашей встрече.

– Больше похоже на паралич. Присядь.

Скорпиус опустился на стул и расстегнул пряжку на мантии.

– И к чему был этот спектакль? – он вскинул брови.

– Кто виноват, что иначе, как позвать поплакать над моим гробом, тебя в гости не заманить.

Люциус взмахнул палочкой, и окно, в которое, прижавшись клювом, заглядывала косоглазая дурная птица авгурей, скрыли тяжелые бархатные шторы. И, более на предисловия не размениваясь, протянул суть:

– Роза Грейнджер-Уизли отправляется в Соединенные Штаты. – Имя знаменитой репортерши удостоилось всего запаса желчи. – Ты знал?

– Нет, – покачал головой Скорпиус. – Но это вполне ожидаемо. Чтоб Роза не залезла на могильник инферналов в Сент-Джемини ради хорошей третьесортной статейки... я нисколько в ней не сомневаюсь.

–Ты считаешь, что могильник инферналов – это единственное, на что писака пустит весь свой профессиональный интерес? – Люциус опустил чашку на вспорхнувшее к нему блюдце и переплел пальцы на набалдашнике трости.

– И что по-твоему, ей еще может быть интересно в МАКУСА?

– Например, милая Элизабет. Как досадно, что ты сам не вспомнил о девочке, которую так упорно скрывал от всего мира.

Скорпиус не шелохнулся. Лишь вопросительно нахмурил высокий лоб.

– Дай угадаю, – и протянул задумчиво. – Роза не повелась на твое предложение. Не взяла деньги, не принесла Непреложный обет и не дала обещание не лезть в дело Элизабет со своим блокнотиком?

Люциус скривил губы. Скорпиус же, уже понимая, как заполыхают за спиной пожары, не сдержался и фыркнул.

– Ты хитер, этого не отнять, – признал он. – И деньги всегда были мощным методом сотрудничества. Но враг, который стал союзником – это самый опасный враг, а твоя беда в том, что ты знаешь методы, но не знаешь врага. Насколько, ты думаешь, богата Роза Грейнджер-Уизли?

Люциус фыркнул. Эта фамилия у него с блеском золотых галлеонов не ассоциировалась вовсе.

– По меркам своей родни она – миллионер.

– Она по всем меркам миллионер. По Розе неочевидно, но у нее несколько доверху забитых банковских хранилищ. Она в пятерке самых знаменитых журналистов Западной Европы. «Пророк» платит ей больше, чем кому-либо и когда-либо за всю историю существования издательства. Да, она печаталась у Лавгуда и умеет писать конспирологический бред, сплетни для домохозяек и гороскопы – она напишет что угодно и это станет бестселлером. Роза сделала не карьеру, а себе имя – вот ее главная инвестиция. И теперь, – Скорпиус улыбнулся и сложил ладони у груди. – Когда после того, как в нашу последнюю встречу ты показательно заткнул мне рот и решил купить самую, черт возьми, богатую журналистку Европы, понимаешь ли ты, как подогрел ее интерес к личности Элизабет Арден?

Скорпиус хмыкнул.

– Роза нелепо одета, плохо причесана, умело торгуется и матерится, как сапожник. Она выглядит, как убожество, которое пришло за деньгами, но надо признать – она развела тебя, старый змей. Глава благороднейшего семейства предложил удвоить гонорар, лишь бы то, о чем Роза уже и так думала, осталось тайной. И вот история о том, как уже не анонимный Лейси травит мир розовым опиумом, оборачивается историей о том, как подлые чистокровные сволочи разбрасывают по всему миру своих бастардов... – Скорпиус прикрыл глаза. – М-да, большим позором нашу семью еще не клеймили...

И задержал взгляд на бледно-сером левом предплечье дедушки, на котором из широкого рукава халата виднелся край поблекшей с годами метки.

– ... пока ты не пошел в политику, и не устроил государственных переворотов больше, чем твой отец наплодил ублюдков, – закончил Люциус, и глазом не моргнув, и рукав не одернув. – Хороший мужчина знает цену не только своих достоинств, но и своих поражений. Поговорим о твоих, Скорпиус, или ты не намерен оставаться здесь до конца лета?

Скорпиус закинул ногу за ногу и впился в самодовольное лицо старика бесцветным взглядом.

– Я плохой политик и плохой советчик, еще худший внук и недостойный наследник, но вот я здесь, – он развел руками. – И, мне кажется, или я тебе нужен?

– Ты занимаешь здесь место, я все жду, когда ты уступишь его тому, чье оно по праву. Но я все же попрошу тебя об услуге. Нужно привезти Элизабет сюда, чтоб их с Грейнджер-Уизли пути не пересеклись. Пожалуйста, не надо здесь курить... это еще одна услуга, будь любезен.

Скорпиус так и замер с открытым портсигаром и приоткрытым ртом.

– Что ты сказал?

– Эти шторы впитывают все запахи. Достаточно лекарственных, – протянул Люциус, махнув рукой в сторону окна. – Табачный дым въестся в них намертво.

– Я не про твои чертовы шторы, – прошипел Скорпиус и звонко щелкнул портсигаром. – Ты хочешь, чтоб я просто взял за руку и вывез из страны капитана мракоборцев? Как ты думаешь, я это сделаю?

– Изящно, зная тебя. К слову не только о твоих провалах, но и достоинствах. Думаю, ты сумеешь отыскать нужные слова.

– Это еще худшая идея, чем попытаться подкупить Розу Грейнджер-Уизли.

– Почему же? Никаких авантюр. Я просто приглашаю Элизабет погостить в дом ее предков. В нашу с ней встречу у меня это не получилось, но, уверен, ты сможешь быть более убедительным.

Не в силах отделать от ощущения, что над ним беспощадно издеваются, Скорпиус утратил способность контролировать собственную мимику. Так и чувствуя, как судорожно подергивается уголок рта, он едко спросил, чтоб оттянуть себе немного времени на продумывание следующего хода в этой заведомо проигранной партии:

– Что за интерес к девчонке? Лейси удостоился подобного?

– Лейси – безмозглый тупица, который продал свое имя за пригоршню золота. Если бы он представлял из себя нечто большее, чем придурочный отравитель, то у него был бы шанс попасть в мелкий шрифт на гобелене семейного древа, – отрезал Люциус, всем видом показав, что тема бастарда ему наскучила, не успев толком прозвучать.

– А что же такого ты увидел в Элизабет, раз после первой и единственной короткой встречи так пересмотрел свое отношение к выводку незаконнорожденных наследников?

– Я всю жизнь коллекционировал антиквариат, изучал волшебные палочки и выбирал бриллианты для твоей бабушки. И лучше любого оценщика умею отличать оригинал от самой похожей подделки, во всем. И во всех. В девчонке есть порода, – коротко и с нескрываемым удовольствием пояснил Люциус. – И ты знаешь, о чем я говорю.

– И все больше понимаю, о чем говорит отец, – сообщил Скорпиус. – Дай волю тебе и твоему состоянию, и незнакомая девчонка окажется на семейном древе и получит поместье в наследство.

– А тебе бы этого не хотелось? Кроме породы у твоей дочери нет в этом мире больше ничего.

Скорпиус стиснул зубы.

– Ты хотел сказать, сестры? – Ему нужно было совсем немного времени для того, чтоб ведомый Драко сам подтвердил причастность к рождению Элизабет Арден, а также назвал конкретное место и конкретную дату ее рождения в этом времени.

– Я хотел сказать то, что сказал. – Но дедушка снова не дал времени.

Обтянутая рукой перчатка задела волшебную палочку в ножнах на поясе. Старик слишком много болтал, о еще большем думал молча, и был опасен – его и без того не сильно ясной памяти не повредила бы небольшая корректировка. Но Скорпиус поймал взгляд дедушки с портрета: молодого, статного, облаченного в превосходный сшитый по фигуре охотничий костюм. Портрет молодого главы семейства забрался в картину с размеренно крутившимся колесом мельницы, и внимательно наблюдал за ходом разговора.

Единственным портретом, которому Люциус Малфой доверял, был его собственный. Который мог улизнуть в любую из картин в доме, в том числе и в лавандовый пейзаж в восточной спальне, чтоб сообщить сиделке старика о том, чем закончился разговор с внуком.

Губы Люциуса, того, который сидел в кресле у камина, дрогнули в короткой усмешке. Он вдруг посерьезнел и, сделав вид, что не увидел рваного жеста, с которым рука Скорпиуса прикоснулась к волшебной палочке.

– Верни ее домой, – произнес Люциус. – Пока окончательно не пожалел о том, что не сумел сделать этого раньше. В МАКУСА небезопасно, и иначе не станет. Капитан мракоборцев будет в гуще событий, простишь ли ты себе, если она в ней и утонет?

– О чем ты заботишься, – процедил Скорпиус. – О том, что с ней что-то случится в этих могильниках, или о том, что прознает и напишет в книге Роза Грейнджер-Уизли?

– Благороднейшее и древнейшее семейство Малфой. Sanctimonia vincet semper, – севшим голосом прошипел Люциус. – Вот о чем я забочусь сейчас и всегда. И тебе бы следовало этому поучиться – однажды ты встанешь во главе семьи. И когда ты будешь так же стар, как я, ты поймешь, каково пытаться защищать ее перед всем миром, когда весь мир считает тебя выжившим из ума.

Он чуть подрагивающей рукой поднял чашку, которая из кофейника, парящего над столиком, снова наполнилась кофе.

– Останься на обед. Она, – старый змей скосил взгляд куда–то в сторону двери. – Обидится, если ты уйдешь сейчас с таким видом, будто больше никогда сюда не вернешься.

– У нее, – процедил Скорпиус. – Есть имя. Всегда было.

– Я помню.

Впрочем, судя по тому, как хозяин дома измывался над своей сиделкой, казалось, он не просто не помнил ее имени, но еще и из вредности называл чужим. Именно такой вывод сделал Скорпиус, когда поминальный обед на двадцать персон стал просто обедом, а Люциус деланно удивился.

– Зачем ты столько наготовила? Закармливаешь меня, чтоб я разжирел и не влез в свой гроб?

– Сплю и вижу, в те редкие моменты, когда по ночам не готовлю банкет на двадцать персон для поминок неблагодарного, который не сподобился даже умереть.

Люциус сжал вилку и более за обед не проронил ни слов, старательно делая вид что за столом он трапезничал в гордом одиночестве.

Больше всего хотелось совсем не обедать, а поговорить наедине. Но средь тысячи слов, которые остались невысказанными, не нашлось ни одного действительно важного, которое бы прозвучало в беседке.

– Ты можешь вернуться на Шафтсбери-авеню, – произнес Скорпиус, когда тема нарциссов, что в этом году зацвели поздно, исчерпала себя.

– О, нет, – отрезала Доминик.

– Это твое жилье. Я не буду делить с тобой ничего, не претендую ни на один квадратный метр и не потревожу твой покой.

– Ты же не думаешь, – поинтересовалась Доминик, наблюдая за тем, как тонкие пальцы щелкнули портсигаром. – Что я здесь только потому, что мне некуда пойти?

Скорпиус не спешил с выводами.

– Ты жила у Виктории. – И напомнил.

– И вот я встала на ноги. У меня есть некоторые сбережения. Я справилась с тем, что больной старик не умер в первые сутки моего здесь присутствия, неужели не справлюсь с тем, чтоб найти себе угол?

Доминик повернула голову в сторону клумбы с цветущими нарциссами. Медные волосы взметнулись от порыва теплого ветра.

– Люциус непрост. Менять его бесполезно, остается только терпеть и не принимать близко к сердцу, хотя... он ни разу не обидел меня по-настоящему за все то время, что мы здесь рычим друг на друга по десять раз в сутки. Я не понимаю десятой части его мировоззрения, – призналась она. – Но одного не отнять. Если бы он хотел действительно меня обидеть, он бы не поскупился на слова. И если у ни разу не возникло желания насолить мне, то скорей у него отсохнет язык, чем появится желание действительно подпортить жизнь тебе.

Скорпиус выдохнул дым через плечо и фыркнул.

– Он любит тебя. Всегда любил, и ты любил его, вспомни. Он стар и болен, очень одинок и все, что ему осталось – принимать ошибки прошлого и пожинать плоды. Я не прошу тебя быть умнее, прошу быть милосердней, – Доминик снова обернулась, заправив волнистые волосы за уши. – Отступи, не потому что слабее или глупее, нет, потому что ты лучше. Всегда был лучше, вспомни об этом. Пускай Люциус думает, что последнее слово за ним, но оно за тобой.

– Ты не знаешь, о чем он просит.

– Об Элизабет?

– Что ты знаешь об Элизабет? – Дым застрял в горле, вытягивая наружу потуги кашля.

– Все и ничего. Только то, что мне рассказал Люциус.

– Он рассказал тебе?! – Сигарета выпала из дрогнувших пальцев.

– Ему больше некому. Мы здесь одни, – Доминик пожала плечами. – Мне остается только гадать, что правда, а что... домыслы автора.

«Что ты мог рассказать, старый осел?» – было и страшно, и интересно, и непонятно.

– Люциус сказал, что она бастард Драко. Но я в это не верю. Тогда, в сочельник, в британское консульство, она пришла не к Драко. – Лицо Доминик оставалось до последнего непроницаемым, по крайней мере пока она не добавила. – А к тебе. Я помню.

Доминик заметно помрачнела, но робко, будто стараясь всем видом не выказывать того, как что-то больно царапало ее, словно заноза на старой скамейке.

– Она похожа на тебя. Нет, мне не показалось – я видела ее лицо в американских газетах.

Задетая за живое, погрустневшая, но замявшаяся в смятении и старающаяся не показать, насколько понимание и короткое, но въевшееся навсегда воспоминание ее ранило. Еще один сочельник, в который она не запекала мясо на праздничный стол в ожидании гостей, а сидела в музее пожарной безопасности, где на территории МАКУСА находилось британское консульство, ждала, когда ее муж закончит все свои дела и надеялась, что это случится быстрее, чем рождественская ночь закончится, и гирлянды нужно будет снимать и прятать в дальний чулан. И глядела на то, как он говорит в эту святую ночь не с ней, а с девчонкой в синем пиджаке мракоборца – на нее нашлись и время, и обстоятельства, и желание. Он стоял так близко к ней, что мог видеть на бледном лице, таким похожим на его собственное, каждую пору, в то время, как не разглядел тем же вечером алую сетку капилляров в глазах своей жены, которая наблюдала со второго этажа и снова незаметно плакала в еще одно Рождество. Доминик об этом никогда не говорила – ее брак уже тогда держался на немом согласии со всем кошмаром, который происходил в их семье уже не первый год.

Доминик не сводила распахнутого взгляда. Теперь-то в ее глазах Скорпиус видел каждый капилляр.

– Ты мог сказать раньше. Это все, что я могу ответить.

Скорпиус крепко зажмурился.

– Ты, – он сгорбился и потер переносицу. – Ты просто не понимаешь...

– Как всегда, – вздохнула Доминик. – Но мне нечего возразить и устраивать сцену. Мы не нарушили наши клятвы. Однажды смерть разлучила нас на целых семь лет.

В невозможности высказать словами то, как она была не права, Скорпиус лишь закрыл глаза в надежде, что все это сейчас в один миг исчезнет. Доминик смолкла, не ковыряя истину дальше.

– Она – одна из выводка моего отца, – проговорил Скорпиус наконец, но не понимая, верит ли Доминик его словам или своим предчувствиям. – Люциус тебе не солгал, вряд ли он предпримет хотя бы неосторожную попытку, чтоб как-то обелить меня в чьих-либо глазах. Она похожа не на меня, а на всех Малфоев, крутится на самой верхушке МАКУСА и это – единственная причина, почему она вдруг понадобилась Люциусу. Спрятать ее от Розы, пока та добавляет в свой бестселлер все новые и новые страницы.

Скорпиус тяжело вздохнул, признавая поражение:

– Нанять Розу было опасней, чем полезней.

– Она отыскала на Лейси множество всего. Кто бы еще сумел это провернуть?

«Дедушке здесь настолько скучно, что он, кажется, рассказывает тебе абсолютно все?» – подумал Скорпиус, немало удивленный осведомленность Доминик. Снова.

– А Элизабет, в отличие от Лейси, не скрывается. Не прячет лицо и не имеет армию помощников, которые покрывают каждый ее шаг. Найти ее просто, достаточно просто приехать к Вулворт-билдинг на восемь утра. Роза получит свою сенсацию, даже если девочка не раскроет и рта.

- Нет, если Люциус просит о помощи тебя, – произнесла Доминик, опустив чашку, на дне которой плавал кружочек лимона, на устланный вышитой скатертью столик.

Взгляды встретились.

– Он просит не Вернера, не Драко, она просит тебя привезти Элизабет. Он знает, как ты хорош выигрывать партии с одной пешкой на доске, и знает, что Драко не свяжет и двух убедительных слов, чтоб девчонка согласилась уехать.

Расправив складку на брюках, Доминик моргнула и ответила на вопрос, который так и читался во взгляде устремленных на нее янтарных глаз.

– Я готова поверить в то, что она – бастард Драко. Не потому что я верю Люциусу, а потому что знаю тебя. Ты всегда был лучшим в этой семье, и я знаю, – сказала она, прижав ладонь к впалой щеке Скорпиуса. – Ты бы не позволил поступить со своим ребенком так, как поступили с Лейси. Ты бы не позволил еще одному Малфою быть несчастным. Ты бы не молчал, как молчал Драко. Тебе бы хватило сил сказать свое слово и заткнуть рот Люциусу. В это я верю больше, чем хочу разбираться кто чей бастард.

Тонкие пальцы пригладили растрепанные ветром светлые волосы, очерчивая овал бледного лица.

– Я хотела детей, – напомнила Доминик. – Хотела бы я родить от того, кто не способен возразить дедушке, когда тот решит диктовать инструкции по воспитанию «достойных наследников»? Хотела бы я, чтоб Пожиратель смерти рассказывал моему сыну о том, как ничтожны маглы, а моей дочери – о том, что она уже кому-то обещана в жены? Я знаю, что ты бы не позволил этому случиться. Ты был бы плохим внуком и неблагодарным сыном, но стал бы лучшим отцом – я не верю в то, что ты позволил бы отослать свою дочь в такую даль, и вспомнить о ней, лишь когда к семейной тайне подкралась Роза.

– Тогда почему я должен слушать Люциуса сейчас? – прошептал Скорпиус.

– Потому что он уже очень стар. – Доминик прижала руку к его щеке плотнее, будто ожидая, что тот сейчас отпрянет. Большой палец очерчивал острую скулу, прочие же, обогнув ворот, чуть сжали шею. – У него нет еще десяти лет на обдумывание всего. Все, что Люциусу остается сейчас, это доживать свой век, и оглянись, как он его доживает. Одиночество, глушь, болезнь. Драко даже не приехал проститься, а ты приехал скорее хоронить, чем проведать. Ошибки в воспитании, в решениях. Думаешь, его не гложет то, что произошло с Лейси?

– Думаю, нет.

– Я тоже так думала. И думала, до сих пор думаю, что у Люциуса нет сердца. Но Лейси не только бастард, он еще и внук, подумай об этом, – прошептала Доминик. – Примириться с ним Люциус уже никогда не сможет. Но Элизабет... если познакомиться с ней – последнее желание старика, неужели ему можно отказать? Она – чистый лист, с ней многое упущено, но не все потеряно. Да, старик защищает репутацию Малфоев и хочет спрятать девчонку, но ты думаешь, ему самому не горько от того, что он своими руками сделал со своей семьей, если даже его похороны не соберут вас всех за одним столом?

Листва плюща, обвивающего беседку, зашелестела от ветра. Медные волосы Доминик блестели на солнце, круглый диск которого виднелся высоко в небе за ее спиной. Не в силах щурить глаза от слепящих их теплых лучей, Скорпиус глядел на лицо перед собой, уже и надеясь, что оно однажды снова окажется так близко. Размывшись в кляксы вокруг фигуры женщиы рядом, похожая на сон реальность утратила звуки и краски, оставив лишь огненный блеск волнистых волос и негромкий голос.

– Ты лучший из них всех, – прошептала Доминик, кончиками пальцем поглаживая напряженную шею и не сводя взгляда распахнутых зеленых глаз с лица Скорпиуса. – Всегда им был. Тебе не нужно ничего доказывать, а особенно свою хитрость. Просто прояви то, на что не способен ни один Малфой на семейном древе. Прояви милосердие.

Она коротко улыбнулась.

– Утри нос слабости отца и категоричности деда. Привези Элизабет домой. Нет ничего, что тебе не под силу: ни в этом, ни вообще. Поезжай в МАКУСА и сделай то, что должен.

Пальцы опустились и тихо щелкнули пряжкой черной мантии у шеи.

– Я буду ждать твоего возвращения.

Долго ощущая на шее теплое прикосновение, которое не сдуло даже сильным ветром, Скорпиус обернулся у дилижанса на старый дом из своих детских воспоминаний. Из окна второго этажа его молча провожала фигура, чьи рыжие волосы были хорошо заметны на фоне плотно задернутых за спиной темно-зеленых штор. Фестралы нетерпеливо зафырчали, и дернулись вперед, отчего дилижанс хорошо подкинуло, и Скорпиус, придержав скрипнувшую дверцу, залез внутрь.

– Ну и хитра же лисица, – протянул насмешливый голос, заставив Доминик вздрогнуть и обернуться.

Повозившись со шторами, в которых едва не запуталась, она увидела в коридоре второго этажа хозяина дома. Кажется он, опять передумав умирать, торжествовал. Доминик вскинула брови в искреннем недоумении, что сделала опять не так. И тут же возмутилась, спохватившись:

– Вы что, подслушивали?

– А что еще делать бедному одинокому старику, доживающему свой век в глуши и сожалении, – притворно закряхтел Люциус. – Подумать только, каков серый кардинал!

Кажется, он был не то поражен, не то искренне наслаждался случившимся.

– Уже и оковы обручальных колец спали, а она все равно топчет наследника каблуком и поворачивает его голову туда, куда нужно... Да ты опасна, Уизли.

– Да ну вас, – буркнула Доминик, зашагав прочь, куда угодно, лишь бы не слышать издевательские смешки. – Я уже жалею, что решила, будто вы сожалеете об ошибках благороднейшего и древнейшего семейства Малфой.

И дернулась, когда старый змей зацепил ее предплечье набалдашником трости и удержал на месте у лестницы. Доминик обернулась и одарила Люциуса взглядом, полным ледяного возмущения.

– Единственная ошибка прошлого, о которой я сожалею, – произнес он, уже без развеселых ноток ядовитого ехидства. – Это ваш развод. Вот что действительно ошибка благороднейшего и древнейшего семейства Малфой, а не всякие там бастарды и слухи.

Не моргнув от удивления, от которого, впрочем, чуть не отвисла челюсть, Доминик выдержала долгий пронзительный взгляд серых глаз старика. И, не сказав ответа, которого и не требовалось, направилась по лестнице вниз.

***

Ранним утром, еще до того, как холл Вулворт-билдинг заполнили спешившие на работу сотрудники, капитан Элизабет Арден поднялась в штаб-квартиру мракоборцев с сумкой, полной нелегальных зелий отменного качества. У Эл было лицо, просто созданное для подобной авантюры: оно одновременно и выражало паническую боязнь обыска, так и подсказывая охране и портретам, что в сумке – запрещенная нелегальщина, и не выражало своим постным видом ничего. Вдобавок обыскать капитана Арден не рискнули. Усиленные меры безопасности в небоскребе в такое время суток были очень сонными. На посту не было никого, лишь дымилась кружка с кофе.

– Угу, – кивнула Эл, сделав себе пометку в голове выяснить, где шляется охрана, когда в самое сердце Вулворт-билдинг проносят всякое разное незаконное.

Мистер Роквелл был законопослушен, но в меру. Он верил в свою команду и успех миссии в Гуанахуато, но решил надеяться на кое-что большее, нежели свои ожидания и молитвы, особенно когда накануне значение шкалы Тертиуса подпрыгнуло в районе музея мумий до тревожной, очень тревожной девятки.

– Арден. – Но все равно был не так уж и доволен, когда добыть жидкую удачу получилось. – Одного флакона достаточно, зачем ты вынесла всю лабораторию?

Эл глянула в сумку, полную пробирок и фиалов.

– Пока давали, я брала, – и ответила так, чтоб уж точно отпали все вопросы.

– А это что такое... – Мистер Роквелл вытянул пакет и изумленно моргнул.

– Черешня. Это тоже надо.

В сумке находилось зелий на шесть ее зарплат, и далеко не все были безобидны, как укрепляющие и обезболивающие. Золотой «Феликс Фелицис», взрывоопасные смеси (черные бурлящие в пробирках жидкости, одна капля которого могла стереть с лица земли несколько улиц), яды и противоядия, сыворотка правды, пыточные эссенции, растворяющие внутренние органы...

Мистер Роквелл внимательно осматривал флаконы и даже листал большой справочник, с чем-то сверяясь. Но, как оказалось, не с составом.

– Здесь лет на восемь общего режима, – произнес он. – Так что Лейси есть за что брать.

– Ага, – буркнула Эл невесело. – Вот только он все это варит для правительства.

Зелья были действительно высшего сорта. Одна малюсенькая капля животворящего эликсира, которую Эл стряхнула в горшок с сухой землей, мигом заставила прорасти давно погибший фикус и в считанные секунды подпереть своей пышной верхушкой потолок. Жидкая удача выглядела так, как описывалось в книгах – эталонный золотой цвет, маслянистая текстура и мелкие-мелкие пузырики на дне. Единственное, что отличало эту порцию зелья удачи, было крайней неожиданностью. Зелье пахло чипсами.

– Так и надо, – заверяла Эл.

И едва не ляпнула, что пила такое же, только со вкусом сметаны и лука.

– Вообще запахи многих зелий ликвидируются при растворении в воде, – на помощь заверениям пришли энциклопедические факты. – История знает множество отравителей, но редко какие яды не воняют, и жертва почувствовала бы запах, не растворись он в воде полностью.

Против науки не попрешь, но у Лейси получилось.

– А что за запах? – единогласно принюхивались и недоумевали мракоборцы, когда парящий по общему залу кофейник разливал крепкий утренний кофе по кружкам.

В штаб-квартире мракоборцев тем утром пахло, как в факультетской спальне первокурсников, которые накупили на все карманные деньги вредных вкусностей и хрустели ими всю ночь. Понимая, что Эл посылать только за смертью и за черешней, мистер Роквелл, надо отдать должное, сориентировался моментально.

– Когда я просмотрю график дежурств и узнаю, какой болван ночью жрал чипсы и завонял ароматизатором жженного желудка весь этаж, – проговорил он, окидывая строгим взглядом сразу всех. – Я засуну ему в одно место освежитель воздуха. Будет ходить и пшикать альпийскими лугами до тех пор, пока не научится при виде упаковки чипсов ловить панические атаки. АРДЕН!

Эл пикнула, как прижатый дверью котенок.

– Пей кофе, – напомнил мистер Роквелл, уже минуту как протягивая ей кружку.

Надо было признать, что несмотря на ужасный запах, который не предвещал успеха, зелье сработало, на первых порах, действительно хорошо. Кофе был на вкус как кофе, чуда не случилось, а эйфория с потолка не пролилась, но всеобщий настрой очень изменился. В штаб-квартире стало будто легче дышать. Расслабились напряженные плечи, успокоились негромкие голоса, не дребезжала тревога. Ничего не предвещало опасную миссию, а утро с кофе, который попивали спокойные и лишь отдаленно ожидающие приближение к могильнику мракоборцы, скорее походило на утро пятницы перед рождественскими каникулами: мол, поработаем до обеда не в напряге, и по домам.

Эл сидела на подоконнике и болтала ногами, когда началось совещание, но не такое чтоб прям уж очень важное.

– Значит так, – произнес мистер Роквелл, подливая в протянутые кружки с кофе бурбон. – Исходя из наших наблюдений, культ базируется уже где-то на территории МАКУСА, может близ Сент-Джемини, а может где-то здесь, а может где угодно. Значение Тертиуса на могильнике в Гуанахуато на ранее утро было восемь с половиной, что значит плюс-минус прелюдия к апокалипсису на отдельно взятой местности. В целом, все не так плохо.

Мало какое успокоительное помогло бы сделать такой вывод.

– Наша задача сейчас – максимально быстро, пока культ не пересек границу и не вернулся в Гуанахуато, а пресса не примчалась на это дело посмотреть, уничтожить могильник так же, как это было в Коста-Рике. Сделать все нужно мимо не-магов и пока международное сообщество не просекло, что американцы снова влезли со своей миссией на нейтральную территорию. Вопросы?

Не последовали. Приказ был предельно ясен, миссия обсуждалась не впервые. Мистер Роквелл, убаюканный спокойствием жидкой удачи, не мог не внести некоторые уточнения:

– Приказать отправляться на могильник, где сейчас твердая восьмерка Тертиуса, я не могу. Дело добровольное.

Возражений, как и вопросов, не последовало. Все десять мракоборцев, тех, которые не были заняты в Сент-Джемини, так и остались ждать отправления на следующий могильник.

Как работал «Феликс Фелицис» доподлинно не знал ни один даже самый выдающийся ученый. Как зелье меняло обстоятельства вокруг его принявшего, подталкивая к успешному исходу любых начинаний – вопрос для научной диссертации, а уж никак не тема для дискуссии перед секретной миссией.

То ли у зелья Лейси случилась осечка, то ли его магическое действие блокировалось растянутым над музеем мумий защитным куполом. Мистер Роквелл склонялся к осечке – ну не может удача пахнуть вонючими чипсами! Эл же склонялась ко второму варианту, глядя на то, как ликвидаторы проклятий, быстро латали разрастающиеся бреши, усиливали защитные чары.

По удачному стечению обстоятельств, мракоборцы отправились на миссию тихо, действительно незаметно, мимо служащих, отвернувшихся портретов на стенах и даже мимо устроивших у Вулворт-билдинг засаду журналистов. На всех хватило порталов, никто не забыл ничего в штаб-квартире, никто не сбежал по пути, а один из мракоборцев даже отыскал случайно на подземной парковке двадцатидолларовую купюру. Но только вихрь перемещения переправил отряд в далекий мексиканский Гуанахуато, как жидкая удача будто осталась на месте, перемещаться не планируя.

– Сука, – выругался кто-то, и его боль прочувствовали все.

Похожий на вытянутый белый павильон музей мумий, а также часть парковки по обе стороны были скрыты за куполом, не пускающим зло дальше, чем позволяли отталкивающие его стенки защитных чар. А вокруг купола, не видя ни его, и не подозревая о том, какую опасность он скрывает, на раскаленном солнце рынке проходила громкая яркая ярмарка.

Здесь, в этом утлом районе с длинными торговыми рядами киосков что-то отмечали. Гудела музыка, кричали голоса, шкварчали в раскаленном масле кусочки курицы, цокались бутылки. Ладони уличных музыкантов били в барабаны, сигналили машины, протискивающиеся меж узких рядов торговых помещений, скрежетали под сотнями подошв камни на побитой дороге, рубили огромные ножи арбузы, оставляя на досках глубокие зазубрины. Глядя по сторонам, Эл не знала, на что переводить взгляд. Она слушала, вертела головой и вздрагивала, так и чувствуя, как с каждым таким рокочущим звуком прогибается защитный купол, а рвущиеся на шум инферналы из музея, там, внутри, уже совсем не такие сонные, как во времена ее здесь круглосуточного дозора.

Здесь был рынок, и никогда не было тихо. Но и никогда не было так громко, а купол никогда не был так плачевно хрупок – даже издалека Эл видела, как тянулись открывающиеся то здесь, то там бреши. Протискиваясь через неспешную толпу, не глазея по сторонам, она вздрагивала от каждого звука, который как бритвой полосовал: вот гулко хлопнула дверца павильона, вот грудой высыпались на пол дрова у киоска, где жарили мясо на решетке, вот кричала женщина, отмахиваясь от кого-то, вот переключили песню и на улочке забасил раскатистый ритм. Рука протиснулась к столу у одной из лавок и, сжав оплетенную шнурками рукоять, стянула мачете которым рубили кокосы до того, как продавец отвернулся, чтоб прикурить от не сразу сработавшей зажигалки.

Отряд она нагнала на парковке, в метре от сияющей стенки купола. Никто не двигался дальше, но вряд ли потому что все ждали, когда капитан Арден раздобудет оружие.

– Смотрите, что он делает... – Подоспевший к отряду с опозданием мистер Сойер задумчиво почесывал висок серебряным когтем на пальце.

Немыслимым чудом миновав защитный купол, у музея мумия кривлялся к телефон на штативе подросток-магл. Он сделал взволнованное движение рукой, будто зазывая невидимую аудиторию за собой.

На лицах мракоборцев застыл единогласный ужас.

– Как он прошел купол? Мимо чар от не-магов...

– А если сквиб? – шепнула Эл, глядя издалека на то, как мальчишка пробует на прочность покошенные двери музея, дергая за ручки. – В Мексике множество сквибов.

– Сквиб, не сквиб – однохуйствено дерьмовая ситуация.

– Я как никогда согласен с вашей аналитикой, мистер Даггер, – не сводя глаз с мальчишки, который упрямо пытался проникнуть в музей, проговорил мистер Роквелл. – Знать бы, что он там наснимал...

– А если онлайн–трансляция? Щас его вырубим в прямом эфире, и вопросов будет еще больше.

– Броуди, не нагнетай. – Но Броуди дело говорил. – Ну и как мы узнаем, он просто снимает видео, или этот трансляция?

– Сейчас я попробую перезагрузить его телефон через связь со спутником.

Мистер Роквелл обернулся. А длинноволосый Мориарти уже сунул в ухо один древний наушник, а провод другого на вытянутой руке вытянул за защитный купол.

– Мориарти, побереги свой дар до следующего медосмотра.

Из палочки мистера Роквелла вылетел луч, который метко угодил любопытному не-магу в голову. Мальчишка рухнул, как подкошенный, усыпленный чарами, выронил штатив с телефоном и свернулся у здания музея калачиком. Двери музея хлопали – то, что рвалось наружу, вот-вот грозилось сломать баррикады. И не успел мистер Роквелл отдать приказ отправить не-мага подальше и забрать с места телефон, чтоб просмотреть, что там этот непуганый маэстро наснимал, как совсем рядом у купола зазвучали хлопки трансгрессии. Будто специально, подгадывая момент, когда это будет совсем некстати, на парковке близ музея мумий появилось с полдюжины волшебников. Их одинаковые форменные мантии отблескивающего на солнце зеленого цвета походили на расцветку тропического удава.

Эл чуть не споткнулась о собственные ноги, когда узнала лицо капитана бесполезных на могильнике бразильских мракоборцев. И он, стянув с переносицы солнцезащитные очки, тоже ее узнал.

– Капитан Альвес, – волшебник, оглядев защитный купол за спинами обернувшихся мракоборцев, представился. – Бразилия.

– Директор Роквелл, – кивнули ему в ответ. – Соединенные Штаты. Альвес, вы сказали?

И нахмурился.

– А-а-а, – протянул мистер Роквелл, поймав взгляд своего подчиненного. – Ебало-анфасная часть лица.

– Что?

– Какими судьбами здесь, капитан? Надеюсь, помочь американским коллегам?

Капитан Альвес не спешил с ответом. Он жевал зубочистку.

– У нас нет разрешения на эту миссию. Но есть разрешение на свою.

Он обернулся на свой небольшой отряд.

– То, что МАКУСА полезет на нейтральную территорию без разрешений, стоит только Тертиусу на месте подпрыгнуть, это очевидно, и вот мы тоже здесь, но совсем по другому поводу.

– Симметрично получить по ебалу снова, наверное, – прошептал кто-то, а рядом стоявшие фыркнули.

В руке Альвеса вдруг появился и резко развернулся свиток пергамента.

– У нас ордер на арест мистера М. Сойера, – сверившись с тем, правильно ли запомнил имя, написанное на пергаменте.

– Что? – опешила Эл так, что даже не услышала, как в музее мумий с рокотом провалилась часть крыши.

– Это было очень опрометчивое решение появляться на территории Мексики, мистер Сойер, и уж тем более напоминать Бразилии о том, что вы еще живы. – Альвес смотал свиток, не успел мистер Роквелл дочитать написанное на нем до конца. – Некоторые преступления не имеют срока давности.

– Вы не имеете права, – проговорила Эл, шагнув вперед и оттеснив плечом Сойера назад. Так, чтоб тот незаметно стянул свой ритуальный перстень, который обещал сыграть с ним в бразильском министерстве злую шутку, и сунул его в задний карман ее джинсов. – У мистера Сойера есть помилование.

– А у меня есть ордер, принцесса. – Альвес махнул свитком.

– И нет яиц, псина безродная.

– Ах ты сука!

– Тихо все! – рявкнул мистер Роквелл, но не сразу, а в тот момент, когда капитан Альвес уже трижды получил по лицу и оказался повален на землю с занесенным над лицом кулаком.

Мистер Сойер, пользуясь потасовкой отрядов, быстро скидывал дежурным ликвидаторам у купола все темномагические приблуды, которыми пользовался на службе и которые послужат лишним доказательством его крайне неблагонадежности в суде.

Масштабная драка мракоборцев не сказать, что остановилась. Мракоборцы МАКУСА были в разы моложе, но крепче, а заклятье, запущенное штатным мастером дуэлей и связей с космосом отправило двух бразильцев в далекий полет за пределы парковки, но прямо в сторону палаток, где продавали фрукты.

– Спокойно, – Сойер мирно поднял руки и вышел вперед. – Все хорошо. Никакого сопротивления при задержании...

И резко склонился над Альвесом, застегнувшего на его запястьях кандалы.

– Иначе бы ты уже обосрался, мальчик, – прохрипел Сойер, зловеще блеснув своими нехорошим и совершенно разными глазами.

Альвес был к этому, впрочем, ближе, чем к повышению – дернулся от резкого жеста ликвидатора проклятий, как от удара током.

– Скажите Вистерии, что я на симпозиуме, – крикнул Сойер, махнув рукой (Альвеса, сжимающего тянущуюся от кандалов цепь, аж вверх дернуло на добрых десять сантиметров над землей). – Удачи, ребята!

Бразильцы и огромный, возвышающийся над ними мистер Сойер исчезли, оставив американских коллег у трещавшего по швам купола одних. Пару секунд продержалась тишина.

– Какое... – выдохнула Эл, забыв от возмущения большую часть своего словарного запаса. – Бесчеловечное варварство! Да как можно судить человека за нелегальный экзорцизм?

– Что будет с Сойером? – мракоборцы недоумевали, настолько не были готовы к тому, что произойдет в Гуанахуато.

– Экстрадируем, – фыркнул мистер Роквелл, уже кому-то строча сообщение в телефоне. – Обменяем его на мистера Даггера, будем подрывать доктрину бразильского министерства изнутри. Собирайся в Бразилию, Даггер, там здорово, там «Рабыню Изауру» снимали...

«Феликс Фелицис» очень притуплял реальность и ее восприятие, но все равно все прочувствовали, пусть и запоздало. На могильнике, где уровень угрозы зашкаливал, отряд остался без главного ликвидатора проклятий.

– Что делать без Сойера? – Эл нагнала Роквелла уже за куполом, где рев инферналов и треск стен музея заглушал все прочие звуки. – Ликвидаторы на месте, но кто из них может то же, что умеет Сойер? Он самый сильный маг в штате.

Мистер Роквелл мыслил масштабнее – Сойер был одним из самых сильных магов на его памяти в принципе. Лишиться Сойера на пороге могильника было равносильно краху части фундамента и без того падающей башни.

– Не разворачиваться же, – протянул он, проводив взглядом отлевитированное за пределы купола тело крепко спящего не-мага.

На этих слабо воодушевляющих словах миссия официально началась. Купол обступили ликвидаторы проклятий и мракоборцы, поддерживая усиленную защиту. Часть группы, заметно поредевшая, направилась прямиком в пекло, в музей, точнее говоря, чтоб распихать по всем углам и зонам заговоренные маячки, которые, как только защитные чары достигнут наивысшей силы, заставят купол накалиться так, что земля под ним разверзнется и уничтожит все живое или мертвое.

В музее прохудилась крыша – здание рушилось под натиском рвущегося из него зла. Когда очередной кусок обвалился, мракоборцы проскользнули за двери в тот самый миг, когда поток инферналов стремглав бросился на шум покореженных металлических листов, звонко упавших сверху. Мистер Роквелл раскинул руки, вжимая отряд за своей спиной в стену, и задержал дыхание. В звенящей тишине было слышно, как в одном из коридоров музея возились и хрипели, шаркая по мусору на полу, мертвецы.

– У нас не больше десяти минут, – прошептал мистер Роквелл. – Обходим здание, оставляем маячки, через девять минут встречаемся у купола. И главное...

– Тишина, – одними губами прошептали в ответ четверо мракоборцев.

Определить, в каком из смыкающихся в холле темном коридоре было слышно загнанных шумом рухнувшей крыши инферналов было сложно. Над потолком вспыхнули сотканные из ярких искр круги, освещая путь вперед. Не теряя времени на определение источника единственного шума – мертвецов, Эл шагала по узкому проходу меж разбитых витрин, из которых не так давно на посетителей глядели мумии-экспонаты, и сжимала в руке горячие амулеты. Идти приходилось очень медленно и осторожно – пол был усыпан битым стеклом, которое так и похрустывало под ногами. В музее пахло затхлыми обветшалыми телами и пылью – неприятно, но ни в какое сравнение запахи музея мумий в Гуанахуато не шли с тем, как пах знаменитый могильник в Коста-Рике. Глаза не слезились от вони, не тошнило от смрада сладковатой гнили, и Эл глядела во все глаза, боясь пропустить поворот в примыкающий коридор, где могли непонимающе раскидывать обломки крыши инферналы.

Первый маячок оставил напарник, молча шагавший и волшебной палочкой рассыпая из-под ног битое стекло, чтоб его скрип под тяжелой подошвой его обуви не пронесся по коридору эхом. Заговоренные штуковины больше всего походили на монеты, но от привычных маятников, сигнализирующих о беде, их отличала бегущая по кромке цепочка мелких рун. Первый такой маячок напарник просто прижал к глухой стене, и тот приклеившись намертво, осветил коридор поползшей по стенам белой вереницей малопонятных рун.

– Даг, – беззвучно прошептала Эл, сжав пальцы на футболке напарника и моля, чтоб он понял ее посыл не оборачиваться и вообще двигаться.

Даг замер, посыл поняв. Эл застыла, еле стоя с вытянутой рукой, сжимающей футболку напарника на спине. Мимо них, едва не ударяясь лбом о обувь, прокатилась сухенькая, цепляющая мелкое стекло жидкими волосками, голова. Голова глухо хрипела. Даггер поднял ногу, и Эл, разгадав замысел, покачала головой – треск костей, когда ботинок размозжит голову инфернала, может прозвучать слишком громко. Голова, чуть коцнувшись о край мачете, которое Эл благоразумно тут же не одернула вверх, покатилась дальше, по только себе понятному маршруту.

«Один есть», – написала Эл в общий чат, стараясь не стучать пальцами по экрану телефона слишком громко.

Сообщение, молниеносно собрав десять сердечек-реакций, ясно дало понять – капитан Арден в «Щенячьем патруле» была популярна, как нигде больше. Впрочем, не только напарники в первую же минуту миссии столкнулись с приключением. Не успела Эл сунуть телефон в карман, как он тихо завибрировал в ее руке.

«Что делать?» – писал Броуди. И под его сообщением тут же возникло короткое видео самой страшной, но на вид безобидной мумии.

На полу в груде битого стекла сучил ручками и ножками сухенький коричневый и похожий на деревянную коряжку младенец в желтоватом чепце.

– Броуди там сейчас на месте кончится, – прошептал Даггер, заглядывая Эл через плечо в телефон.

«Он громкий», – появилось под фотографией сообщение.

«Переступи и уходи оттуда быстро», – отправил ответ мистер Роквелл.

Ответ явно подогнал всех в музее двигаться. Ускорив шаг напарники оставили еще один маячок, осветив вспыхнувшими на стенах и потолке рунами еще кусок коридора, и остановились у внезапно оказавшегося впереди завала.

Это была неровная, но довольно высокая и крепкая стена из битых кирпичей и кусков дерева, совсем немного не доходившая до потолка. Ощупывая стену рукой, Эл недоумевала.

«Здесь ее не было» – Она знала это точно, ведь за полгода дозора близ могильника Эл была единственной, кто заходил в эти коридоры. – «Кто-то построил эту баррикаду уже после меня из... а из чего?»

Стены были целы, в крыше виднелись дыры, но даже обвалившейся черепицы и деревянных оснований витрин и гробов не хватило бы, чтоб возвести баррикады. Кто бы не возвел стену, он пытался отрезать себе от инферналов, но... Но обдумать лучше Эл не успела. Она, едва не ахнув от неожиданности, вдруг оказалась поднята и усажена напарником ему на плечи. Напарник подталкивал ее к лазу вверху, под потолком, по другую сторону баррикады. Запыхтев, протискиваясь в действительно узкий лаз, Эл чувствовала, как в живот уперся торец стены, покачнулась и едва не вывалилась на другую сторону коридора, как вдруг застыла. Даггер крепко сжал ее ноги, не дав свалиться вниз.

По ту сторону рукотворной стены, делившей коридор музея надвое, разбредались инферналы. Покачнувшись на торце баррикады, Эл едва не задела длинным носом сухую макушку мумии. В полутьме было слышно возню мертвецов, скрип их костей и рык, хриплые стоны и шарканье по усеянному стеклом полу. Оторвать руки от стены, в которую она намертво вцепилась, было самоубийственно, но Эл, не думая, что представиться лучший шанс, сжал в зубах волшебную палочку, покачнулась на торце и прилепила маячок прямо к потолку. Маячок прилип, Эл, покачнувшись, Даггер крепко дернул ее за брючный ремень, не дав свалиться по ту сторону стены, а от прилипшей к потолку метки потолок и стену забороздили сияющие белые руны, осветив половину перегороженного стеной коридора.

Палочка едва не выпала вниз, когда у Эл отвисла челюсть. В единственной уцелевшей витрине, за толстым стеклом, от инферналов прятались двое незнакомцев. Одетые в плотные одежды, далекие от магловской моды, в жестких защитных перчатках и с небольшими тряпичными сумками за спинами, они глядели, оба, на зависшую между двумя частями коридора Эл.

Один их них поднес палец к губам и молча взмолился не шуметь. И тут же напрягся, и оба начали быстро качать головам, когда Эл разжала зубы и снова взяла волшебную палочку в руки. Что они увидели в ее блеснувших глазах, непонятно, но прежде, чем заклинание сорвалось с ее палочки и угодило в дребезжащий кусок крыши, что точно отвлекло бы мертвецов, один из заточенных за стеклом витрины вдруг сам взмахнул палочкой. И баррикада, делившая коридор на две части громко затрещала, разваливаясь.

Даггер выругался и так сильно дернул Эл назад, что ее ребра больно прочесали торец стены. Стена рассыпалась, инферналы ревели и сплетались в поток, а Эл, снова подтянувшись и перегнувшись через стену хлопнула ладонями по расходившейся стене. Плотная корка непрозрачного льда, проникая меж щелей и трещин, намертво скрепила стену, и Эл, подняв взгляд на магов витрине, косо усмехнулась.

– Что делать? – прошептал Даггер с той стороны.

– Я не знаю, что делать, – отозвалась Эл, боясь убрать руки и обрушить стену. Волшебная палочка, зажатая между ладонью и стеной, покрылась льдом и уже

– Эл, у нас минут пять, не больше.

– Как пять минут, было же девять!

Уже, в принципе, можно было орать. Эл дернулась вверх, когда руки инферналов едва не утянули ее вниз.

– Я тебя спущу!

– Не смей, стена рухнет, и нас затопчут инферналы. Просто держи меня.

Потом что покрытая льдом стена была скользкой – Эл съезжала вниз, на ту сторону коридора, где к ней тянули руки инферналы. Руки, распластанные по стене, сводило судорогой, лед поскрипывал, и вдруг скрипнуло еще что-то, но не так как ледяная корка на баррикаде, а резко и звучно.

Лица парочки за витриной исказились ужасом. По стеклу, их единственной защите, пробежала глубокая трещина, а из прохода, который примыкал к концу коридора, замыкая кольцом два зала музея мумий, показалась фигура длинноволосого чудака Мориарти.

– Кто там? – непонимающе поинтересовался Даггер, снова дернув Эл назад, удержав на торце стены. – Я написал в группу, нас сейчас спасут. Кто там?

– Младшой.

– Нам пизда. Щас он пока к спутнику подключится через вай-фай в голове, мы все здесь подорвемся.

– Да не ори ты, – прошипела Эл, снова отклонившись, когда руки мертвецов полоснули ее по лицу.

И вдруг на весь музей пробасило, вернее проскрежетало, вернее просто оглушило протяженное соло на электрогитаре. Ревели басы, добавились барабаны, грохотали вместе с музыкой, казалось пол, стены и даже крыша снова посыпалась струйкой черепичной пыли.

– Даг, – прошептала Эл, тараща глаза. – Ты бы видел...

По воздуху парил мобильный телефон, из которого играла музыка. Телефон потянулся вглубь коридора, уводя за собой инферналов, непонимающих, откуда зверский шум, но покорно следовавших за ним в сторону намертво забитых досками дверей запасного выхода. А хитрый чудак Мориарти, прямо за спинами инферналов проскользнувший к витрине, выставил вперед значок с удостоверением.

– Молодец, – сияла радостная Эл, и не отрывая рук от ледяной стены, уперлась в лед костяшками, но умудрилась продемонстрировать два больших пальца. – Мориарти, ты молодец!

Стекло треснуло, и если бы не грохочущая музыка, заглушившая звук осыпавшейся витрины, исход был бы предопределен. Отбив зеленый луч заклинания, молодой мракоборец тут же отбил и второе заклинание. Юркнув за пустой раскрытый гроб, часть которого разнесло в щепки угодившее проклятье, Мориарти пригнул голову и, отбил очередной луч Смертоносного заклятья.

– Инкарцеро, – прошептала Эл, рискнув оторвать руку от стены и взмахнуть палочкой.

Один из парочки нарушителей, процентов на сто, не меньше, подосланных украсть из практически неохраняемого могильника целенького инфернала для любопытных опытов, рухнул, опутанный тугими веревками. Веревки туго впивались в его тело, завязывались в крепкие узлы и волшебник смог лишь повержено перевернуться на бок. Зато второй, не бросившись на подмогу, отбил заклинание одно, затем другое, и, пару раз стукнув по крышке еще одного гроба, проверяя его на прочность, вдруг гаркнул заклятье и метнул алый луч. Но не в Мориарти, как раз выпрямившегося в свое укрытии, не в повисшую на торце стены меж двух коридоров Эл, а в сторону заколоченного выхода, куда-то вглубь коридора. Алый луч, как змея, взметнулся вдаль, метко угодил в цель и грохочущая музыка затихла. Части телефона разлетелись по узкому пространству, и в повисшей тишине было слышно, как они опали на пол. А незнакомый волшебник, которому Эл искренне пожелала мучительной смерти там, где их пути разошлись, метнул в ледяную баррикаду еще одно заклинание. Лед гулко треснул, утробно затрещал заточенный в нем камень, наемник быстро шагнул в гроб и закрыл за собой крышку, а Эл, едва успев сковать льдом новые бреши разъезжающейся под ней стены, видела, как в конце коридора оборачивались, топчась на месте, потревоженные инферналы.

– Трент! – орал связанный на полу, брыкаясь, как гусеница. – Сукин ты сын, помоги мне!

Но из гроба не отозвались. А поток инферналов уже летел на истошно вопившего и пытавшегося отползать в сторону.

– Давай! – крикнула Эл, вытянув руки. – Быстрее!

Но крикнула отнюдь не оравшему магу, которого не было видно под потоком мертвых. Мориарти, так невовремя окаменевший от ступора, глядя, как под ворохом мумий растекалось огромное кровавое пятно, вздрогнул на третий оклик и, подбежав к стене, сжал руки Эл, холодные и мокрые ото льда.

– Давай, давай, – торопила Эл, с трудом удерживая его, карабкающегося наверх.

Мориарти подтянулся снова и, перегнувшись через торец успел двинуть инферналу раскрывшему пасть инферналу ботинком по голове. Эл дернулась на стене и вытянула назад руку, слепо хватая воздух. Напарник, поняв без слов, быстро вложил ей в ладонь рукоять мачете и снова подтолкнул вперед. Протянув оружие в лаз, Эл в один звонкий удар разрубила сухую головешку и глянула перед собой, на творившийся по ту сторону баррикады хаос.

На залитом кровью полу лежали веревки и обломки костей. Инферналы скользили в крови, спотыкались, разбредались и рычали. Они тянули руки к свисающей со стены Эл, которую тяжелый мачете тянул вниз. Наемник в закрытом гробу оставался тихим и незамеченным, дожидался конца в своем укрытии. Вдруг в примыкающем к коридору проходе, том же, из которого на подмогу явился чудак Мориарти, вниз упало несколько кусков обвалившихся потолочных плит. Инферналы отлипли от стены и бросились на грохот, сгрудившись в единый живой поток трухлявых останков, смутно напоминающих человеческие тела. Шлейф размазанной крови протянулся следом, и часть потока, поскользнувшись, сменила курс и двинула обратно к ледяной стене, где серебристая пума, просунув голову в лаз между торцом и потолком, произнесла голосом директора штаб-квартиры мракоборцев.

– Быстро на выход.

В соседнем коридоре, что примыкал, замыкая два зала музея в кольцо, слышался грохот – мистер Роквелл отвлекал инферналов, руша в музейном зале все, что еще могло уцелеть.

– Помогите ему, – бросила Эл. И напомнила. – Наколдуйте во втором зале такую же стену, я буду держать эту, пока маячки не активировались.

Даггер, кивнув, бросился обратно, в соседний зал по полукруглому коридору, а Эл, наконец, спустившись вниз, за стену, прижала ладони к ее неровной поверхности. Стена так и разваливалась – камни сыпались, крошились, и ледяная корка трещала. Оставшись в коридоре одна, усталая и почти дремавшая без сил на месте, Эл сдула с лица растрепавшиеся волосы и, прижав ладони к стене, наблюдала за тем, как на потолке мигают белые руны. Слушая, как грохочет в соседнем коридоре все, что могло грохотать, как рычат и ревут инферналы, Эл вздрагивала, упираясь лбом в ледяную стену баррикады.

– Да просто создайте там вторую чертову стену, чтоб запереть их! – И проорала, не зная, как еще подать знак.

«Мориарти может снова догадаться включить музыку», – мелькало в голове. – «Давайте, ну давайте, придумайте что-нибудь!»

Беспомощно прикованная к стене и не видевшая, что происходит там, по другую сторону замыкающего круг музея, Эл хуже, чем снова висела над инферналами.

– Да где же вы? – прозвучало вдруг в наушнике недовольное беспокойство ведьмы-ликвидатора. – Вы должны были выбраться две минуты назад.

– Что? – Эл «проснулась». И, пригнув голову, прижала плечом наушник, так и норовивший выскочить из уха. – Нет, нам нужно еще время...

– У вас его нет, купол разгорячен так, что сейчас здесь все взлетит на воздух! Люди Роквелла уже отвели местных подальше на безопасное расстояние, выбирайтесь оттуда, мы уже не можем держать...

И вдруг здание сделало толчок, будто попыталось выпрыгнуть из собственного фундамента вверх. Казалось, коридор перевернулся, заколоченное окно оказалось вдруг не сбоку, а почему-то сверху. Пол разошелся глубокими трещинами, рухнул где–то еще один кусок крыши и обвалилась, засыпав Эл осколками льда и трухой, которая осталась от разрушенных проклятьем баррикад, стена. Съежившись на дрожащем полу и прикрывая голову руками, Эл крепко зажмурилась – впервые за все полгода, что она провела на могильнике в Гуанахуато, впервые за весь этот день, она действительно испугалась.

– Держи–держи, че–е–е–ерт! – глухо слышалось в почти выпавшем из уха наушнике. – Вы как там? Эй, кто-нибудь?

Эл задрала голову. Руны на дрожавшем потолке настойчиво краснели, так и предупреждая об опасности.

– Кто-нибудь! – настойчиво звучало из наушника. – Все целы?

– Эвелин, – прошептала Эл, сунув наушник обратно в ухо. – Что это было?

– Могильник рушится. Быстро оттуда, мы уже не можем сдерживать купол! Вы меня слышите?

Кроме Эл на зов ликвидатора Эвелин не отозвался больше никто.

– Слышите меня?

И Эл тоже уже не слышала, когда, подхватив дрожащей рукой мачете, понеслась в соседний коридор.

Пол под ногами дрожал. Стены содрогались, руны, тянувшиеся от оставленных маячков, раскалялись насыщенным алым светом, отчего в коридорах все выглядело еще более зловеще. Стоило лишь миновать один коридор и чуть пробежать в противоположную от входа сторону, как Эл застыла, как перед поздно замеченной пропастью.

Растревоженные грохотом и шумом здания, которое, как и приказано было, потихоньку самоликвидировалось, инферналы рычащими потоком, похожим судорожно пульсирующую стенку, прижимали к стене отряд мракоборцев. Который по понятным причинам не ответил ничего ликвидаторам – мракоборцы даже не дышали, боясь, что поток в любой миг рассыплется на них.

Эл поймала взгляд мистера Роквелла, с ног до головы покрытого каменной пылью. Похожий на сотни переплетенных живых змей поток из сухих жил и костей был от него так близко, что едва не задевал, вжимая в стену вместе с мракоборцами. Эл судорожно раскрыла рот, но крик, которому суждено было заставить инферналов ринуться прочь, в ее сторону, не сорвался с ее губ – мистер Роквелл успел взмахнуть палочкой, и капитана мракоборцев, подавившегося собственным вздохом, сразила немота. Зато кончик волшебной палочки задел поток инферналов, из которого тут же высунула голова мертвеца и зарычала прямо в лицо мистера Роквелла. Тот, отклонившись назад, повернул голову в сторону, и крепче вжал своим телом двух мракоборцев в стену.

Эл дрожала, здание дрожала вместе с ней. Раскрывая рот беспомощно, как выброшенная на берег рыба, она задыхалась своим дыханием и глохла от стучавшего в висках ужаса. Мигали алые руны на стенах и потолке, билась под полом разрушительная сила грядущего взрыва, поток инферналов оттеснял мракоборцев еще сильнее.

Глаза мистера Роквелла в ужасе расширились, когда вконец обезумевшая капитан Арден полоснула свою ладонь острым перстнем-когтем ликвидатора Сойера. И изо всех сил, ударив острым мачете по кривой металлической трубе, разгоняя по музею мумий протяжный гул, разжала окровавленную ладонь. На усыпанный осколками и камнями пол закапала кровь, а на шум, с которым мачете слепо рубил то трубу, то стену, навстречу летел изменивший курс поток инферналов.

Эл видела, как летит поток, накрывая ее, как волна, и отшвырнула куда-то назад мачете. Крепко зажмурившись, она выставила вперед израненную руку и приготовилась, что ее путь на этом должен быть уже закончен. Но смерти не было сначала миг, потом еще один, а потом, когда раскрытая и липкая от крови ладонь почувствовала зловонное теплое дыхание, Эл открыла глаза. И увидела, что поток рассыпался, инферналы медленно и бесцельно расхаживали, а один из них, застывший так, что ладонь Эл чувствовала шершавые волокна его иссохшей головы, вдыхал ее запах зияющими дырами вместо носа. И просто похрипывал.

«Почему?»

Глубокая рана, перечеркнувшая все таинственные линии на ладони, сильно кровоточила. Кровь стекала по запястью и капала на пол, но инферналы, будто не чуя ее запах, расходились. Эл дрожала всем телом, когда мертвецы проходили дальше, минуя ее так близко, что она чувствовала чуть свистящее зловонное дыхание. Эл повернула голову и увидела инфернала, нетвердо шагающего вдаль в поисках того самого громкого звука, так близко, что разглядела каждую жилу на его сухом лице.

«Почему?» – Эл не понимала и моргала, будто это бы прояснило ей хоть что-нибудь.

Мракоборцы тоже не понимали. Мистер Роквелл, тихо шагая вперед, глядел на нее так, что был не похож на самого себя. Сжавшись, когда инферналы проходили мимо, порыкивая и волоча ноги, Эл уставилась себе под ноги.

В темную лужицу на полу капала с ее бледной руки кровь.

«Почему?», – снова пронеслось в голове. – «Что не так со мной?»

Эл разглядывала свои руки. Пять длинных пальцев, светлая кожа, пластырь на указательном пальце – все как у людей. Как и у людей, из ее пореза хлестала кровь.

«Поэтому он отправил за запонкой вас двоих. Селеста может держать инферналов, а ты... а тебя они просто не чуют», – озарила на миг ослепившая мысль. Эл не слышала, что бормотали в наушнике, не видела отряда перед собой и участившегося мигания красных рун, не ощутила даже толчка, который сделало здания, вновь содрогнувшись. Она слепо глядела на свои руки и вдруг, резко повернувшись, развернула ковыляющего мимо инфернала за плечи и выставила окровавленную ладонь к его плоскому сухому лицу.

Мертвец захрипел, вновь обдал кожу дрожащей руки зловонным теплом из дыр вместо носа, оскалил беззубый разинутый рот и заковылял, подволакивая кривую ногу, следом за своим потоком.

Губы Эл задрожали. Их скривил беззвучный смех. Действительно, смехотворным оказался внезапный поворот.

– Эл, – прошептали рядом.

Эл моргнула и сконцентрировала, как могла, плавающий взгляд.

– Щас рванет, надо уходить сейчас, – Мориарти потянул ее, столбом вросшую в пол, к выходу.

Не понимая, что вообще происходит, Эл глянула в сторону дверей, где на нее смотрели, не сводя глаз, коллеги. С еще большим недоумением, чем прежде, но и в половину не с таким сильным, как то, что внутри нее самой подавило восприятие всего. Последнее, что видела Эл, проводив взглядом инфернала, которого задела пальцем за палец, это как по стене разошлась глубокая, проливающая в темный музей дневной свет, трещина.

И могильник, зарокотав каждым своим камешком, вдруг сложился, как захлопнувшаяся книжка. Стены засыпались, а по полу пробежал разлом. Потеряв равновесие и рухну, Эл перевернулась на спину и глядела, как виднелся сверху искрившийся алыми прожилками защитный купол. Под ней дрожала земля, будто под ней билось в судорогах огромное чудовище. Музей подпрыгивал, инферналы ревели – поток метался и бился в покосившиеся, как костяшки домино, стены.

Эл не могла сказать, потеряла она сознание или нет. Она просто закрыла глаза и открыла их, когда ликвидатор из наушника орала громче, чем рушилось все вокруг.

– Обливиэйт, – и послышался негромкий голос мистера Роквелла.

Эл отряхнула обломки и завертела головой. Мистер Роквелл, придержав ее чуть заторможенного вида напарника за плечи, развернул его и направил в сторону выхода из музея мумий.

Взгляды встретились. И, посверлив лбы друг друга с пару секунд, опустились в сторону задвигавшейся каменной плиты. Когда мистер Роквелл рывком поднял ее, чудак Мориарти отполз на локтях назад, пока не застыл, больше, почему-то не отползая.

Взгляды всех троих замерли.В бок Мориарти вгрызался, недовольно булькая сквозь сомкнутые челюсти, наполовину придавленный остатком стены инфернал.

– Двадцать секунд! – орала в наушнике у всех троих ликвидатор.

– Идите, я догоню, – закивал Мориарти, снова попытавшись отползти на локтях.

Мистер Роквелл и Эл снова переглянулись.

– На счет три, – произнесла Эл.

– У нас нет трех секунд. Сейчас!

Обломок камня несколько раз обрушился на голову мертвеца, а мистер Роквелл рывком дернул вскрикнувшего мракоборца в сторону.

– Бегом, бегом, бегом! – слыша, как рычат в невесть какой части музея инферналы, мистер Роквелл поднял мракоборца на ноги и, подтолкнул Эл к выходу через пронзенный глубокими трещинами пол первой.

Защитный купол, уже алый из-за растянувшейся на его поверхности сетки, похожей на пульсирующие кровеносные сосуды, наполнился дымом, когда музей мумий и часть примыкающей парковки просто куском вырванной земли взлетел в воздух и осыпался руинами вниз. Эл, успев накрыться щитовыми чарами и понадеявшись на их силу, показалось, что она оглохла – в ушах противно пищало, и больше не было слышно ничего: ни что говорили в наушнике, ни как падали с неба куски земли. Рядом упал, вонзившись в землю, кусок крыши, и Эл, дернувшись, не устояла на ногах. Но, отыскав взглядом сквозь дым и витающую пыль, мистера Роквелла, она бросилась навстречу, пока их не окружили все участники миссии, которые, подгоняя отряд немедленно покинуть могильник, уже, должно быть, искусали от волнения ногти по самые запястья.

– Никому ничего не говори. - Мистер Роквелл застегивал на Мориарти, поразительно твердо стоявшему на ногах, свой пиджак. Плотная синяя ткань скрывала рану и пропитавшуюся кровью футболку. – Слышишь меня?

И щелкнул пальцами у лица рассеянно задумавшегося о чем-то мракоборца.

– Что? – Мориарти моргнул. – Я нормально. Все нормально.

– Нельзя возвращать его в Вулворт-билдинг, – спохватилась Эл, едва ли слыша свой голос сквозь звон в ушах. – Нас же сходу облепят целители, его увезут в «Уотерфорд-лейк»...

Откуда он с таким анамнезом, как укус инфернала, шансов вернуться живым или хотя бы пригодным к захоронению, не вернется.

– Моя квартира, – выпалила Эл. – Она пустая.

– Да нормально все, я еще отчет напишу, – Мориарти вертел головой. – Замажу бадьяном, все нормально. Ведь да?

Эл не помнила, что ему на это ответили. Она вообще не помнила, чем закончилась эта миссия. Не помнила, что случилось, когда команды воссоединилась за парковкой у дымящего могильника, от которого осталось лишь рыхлое пол мусора и обломков. Не помнила, как они вернулись в Вулворт-билдинг и о чем орала ворвавшаяся глава дипломатов госпожа Эландер именно в тот момент, когда в общем зале полуголые после душа мракоборцы обтирались полотенцами. Эл не помнила ничего, от слова «совсем» – картинки менялись, голоса где-то звучали, а ноги куда-то шли.

«Они меня не чуют», – только этим был занят разум.

Память и восприятие реальности вернулось в ее собственной квартире, когда она, моргнув, вдруг поняла, что сидит на тумбе, а сидевший напротив мистер Роквелл бинтовал в третий слой ее слабо сгибающуюся руку.

«А только ли инферналы не чуют меня? Или...» – Эл судорожно думала.

Она крепко сжала пальцы, отчего на бинтах снова проступило пятно крови и резко выставила руку перед лицо чуть отклонившегося назад от неожиданности мистера Роквелла.

– Чем пахнет? – полюбопытствовала Эл.

Мистер Роквелл, одарив ее строгим взглядом, сжал вытянутую ладонь и, надавив, опустил руку вниз.

– Ты знал, – прошептала Эл. – Все это время, ты знал, что я пахну иначе. Почему?

На ладони затянулся крепко бинт.

– Я не знаю.

Эл спрыгнула с тумбы и обхватила себя руками, чувствуя, как судорожно сокращаются мышцы под кожей плеч.

– Все это время инферналы слышали только шум, а не чуяли мой запах. Ты знал?

Мистер Роквелл покачал головой.

– Почему? – Эл нужны были ответы, и она готова была стену скрести от неведения. – Меня жжет этот луч из лампочек, а теперь оказывается, что у меня нет запаха...

В глазах мелькали вспышки. Мистер Роквелл наблюдал.

«О чем ты думаешь? Что ты хочешь увидеть?» – Эл едва не кричала.

– А если меня подменили еще на вилле в Коста-Рике? – выдохнула Эл, чуть пошатнувшей тот поразившего ее домысла. – Так, как культ подменил Октавию Монро...

– Это бред.

– Бред? А есть другие варианты, почему со мной происходит все это? Октавия тоже была в целом обычной и не вызывающей подозрений, вот только у нее под кожей все это время сидел вонючий полуразложившийся...

Мистер Роквелл, потеряв всякое терпение быстрее, чем сам ожидал, резко выхватил волшебную палочку и без предупреждения бросил отрывистое заклинание:

– Специалис ревелио.

От угодившего в нее луча Эл отшатнулась, не успев зажмуриться. Но не более. Никаких изменений в своем теле или личности, она сходу остатками ускользающего разума не обнаружила. Только тупую боль в пораненной ладони, когда сжала кулак.

– Это был последний раз, – ледяным тоном произнес мистер Роквелл, сунув волшебную палочку в карман. – Когда я слышу от тебя такой идиотский бред.

– Тогда кто я?

– Капитан штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА. На остальное мне плевать.

Эл невесело рассмеялась.

– Пока с тебя самого не потребуют объяснений, когда это однажды всплывет. Что ты напишешь в отчетах о своем капитане? – Она горько скривила губы. – Если бы с нами в музее сегодня был Сойер, он бы размозжил мне голову о стену раньше, чем ты задался бы вопросом, почему инферналы обошли меня стороной.

– Если еще раз ты сотворишь такую глупость, как сегодня в музее, я сам размозжу тебе голову, – заверил мистер Роквелл раздраженно. – У тебя есть приказ. Нервнобольные, психопаты и самоубийцы отправляются не в штаб-квартиру, а лечится домой. Еще раз я замечу в твоей головешке мысль о самопожертвовании во благо высшей цели, и ты безработная в тот же момент, идешь нахуй из Вулворт-билдинг по направлении к папе в башню. И вдвоем разбирайтесь кто ты, что ты, как ты... Я за тебя такую ответственность нести не буду, и на шею своими фокусами ты мне не сядешь, ты меня услышала?

Эл хмыкнула, но тут же вздрогнула, когда ладонь мистера Роквелла вдруг резко ударила по стене в паре сантиметрах от ее уха.

– Услышала, спрашиваю?

– Да, сэр, – процедила Эл, ответив немым презрением на почти что прожигающий ее переносицу взгляд.

Испепеляющие сетчатки друг друга гляделки за звание главного в этом прайде, продолжались бы еще долго, но из комнаты выглянул длинноволосый Мориарти, прижимающий к груди футболку.

– Извините, – протянул он слабым голосом, заставив обоих повернуть головы в его стороны. – Можно я уже пойду на работу?

Эл удивилась, а вернее впала в ступор. Не иначе как вместо материнского молока Мориарти в младенчестве поили той самой жидкой удачей. Сначала парня не убило насквозь пробившим голову шипом ядовитого нунду, теперь же, после укуса инфернала, который почти наверняка означал мучительную, но довольно быструю смерть, он выглядел бледным, слабым, но в целом вполне себе живым.

– Мориарти, – у мистера Роквелла аж голос сел. – Ты как?

Мориарти оглядел свое покрытое чернильными рисунками тело и даже потыкал пальцем край плотной желтоватой повязки на боку.

– Нормально, сэр.

И направился к двери немного нетвердым шагом. И, не пройдя и пары метров, на подогнувшихся ногах вдруг рухнул на пол. Дрожащая спина сводила лопатки, из груди вырывался хриплый надрывистый кашель, и пол окрасился большими сгустками крови там.

Быстро перевернув мракоборца на спину и убрав с его лица налипшие на окрашенные губы и подбородок волосы, мистер Роквелл повернул его голову на бок. Эл, опустившись рядом на корточки, поддела кусок повязки и осторожно стянула ее, чтоб глянуть на промытый бадьяном и, по идее, заживающий укус. Но не смогла даже ахнуть, задержав выдох в горле.

Рана, которой было положено после неразбавленной вытяжки бадьяна покрыться корочкой струпа, была мокрой и чернеющей от краев вглубь укуса. К ней прилипла часть повязки.

– Сумка с зельями Лейси, – прошептал мистер Роквелл. – Где?

Эл заморгала, отчаянно вспоминая, где забросила в этой утренней суматохе... а нет, не суматохе даже, а размеренном блаженном спокойствии, сумку с нелегальщиной на восемь лет общего режима.

– У вас в кабинете, – и вспомнила.

– Бегом.

Эл трансгрессировала, даже не выпрямившись – звонко исчезла с места. Заторможенная и не до конца понимающая, чем закончится этот день, она еще во что-то верила. Вернее в мистера Роквелла – у него, как правило, были ответы на все вопросы и десять планов в голове.

Меры безопасности, принятые в Вулворт-билдинг после получения мракоборцами посылки с нунду, не менялись и никогда прежде не раздражали так, как в тот день. Эл трансгрессировала, но не в штаб-квартиру мракоборцев прямиком, а опять на чертову подземную парковку – иначе в Вулворт-билдинг было не попасть. Средь множества волшебников, спешивших и не очень в холле, Эл толкалась и протискивалась вперед, проклиная тех придурков, которым надо было остановиться и что-то обсудить именно посреди прохода в людном холле.

К лифтам тянулась длинная очередь. Гадая, быстрей будет дождаться лифт, притоптывая в толпе колдунов, или же взбежать по винтовой лестнице на предпоследний этаж небоскреба, Эл металась то к двигающейся вперед очереди, то к выходу на лестницу. Наконец, спустя минуты две ожиданий, которые показались вечностью, она оказалась в кабине лифта, намертво зажатая дамами из казначейства. Их папки, которые сжимали руки, увенчанные длинным богатым маникюром, больно кололи Эл углами.

Эл не сразу поняла, что на нее в лифте глядели с любопытством все четверо. А значит о происшествии в Гуанахуато уже в Вулворт-билдинг знали. На счастье лифт вскоре остановился, и любопытные ведьмы, оставшись без информации от первоисточника, вынужденно вышли на своем этаже.

– Никакой дисциплины! – гаркнул уже бежавшей по коридору этажа мракоборцев портрет Персиваля Грейвза.

Эл, не оборачиваясь, продемонстрировала ему средний палец, и плечом толкнула дверь в общий зал. Зал был пуст, как и обычно в разгар рабочего дня. Сами по себе что-то записывали перья на растелленных пергаментах, парящая метелка сметала со шкафа для бумаг пыль, раскладывались по полкам папки и свитки, складывалось всякое старье в большую коробку для отправки в архив. Звучали голоса в соседней переговорной, а единственный, кто был в общем зале – незаметный за огромной стопкой документов для грядущих судебных разбирательств мракоборец, поднял руку, коротко поприветствовав Эл, и снова скрылся за своими горами бумажной работы.

Замедлив шаг, и судорожно пытаясь не бежать, чтоб не вызывать вопросов свой спешкой ни у мракоборца за бумагами, ни у портрета гадостного Грейвза, который наверняка снова переместится в чужую картину в общем зале, чтоб всласть поцокать языком, что все не так, как положено, Эл миновала ряды рабочих столов. И рывком распахнула дверь в кабинет мистера Роквелла, уже даже помня, что ее сумка с зельями осталась на диванчике у подлокотника, но так и споткнулась на пороге, когда в кресле главного мракоборца к ней обернулся я.

– Ты!

– Привет, Эл, – бросил я безо всякой радости приветствия.

Неприятная она была девчонка. Какая-то сама себе на уме.

– Что ты здесь...как ты... Кто тебя пустил?! – Она аж подавилась своими сходу тремя претензиями вместо житейского «привет, Ал».

Эл закрыла дверь в кабинет своего директора.

– Это секретное правительственное ведомство, вход только по пропускам и предварительной записи для гражданских лиц.

– Че, серьезно? – Я немало удивился. – Я, кстати, когда булавкой и куском мыла вскрывал вашу пропускную систему, а потом обменял у портрета пароль на обещание не вырезать на его полотне слово «хуй», так и подумал. Все, не нуди, мне нужен Роквелл.

– Ты не можешь просто так ворваться в кабинет директора штаб-квартиры мракоборцев! – Девка не унималась, душная, как июль, честное слово.

Я фыркнул и глянул на нее глазами, из которых аж искрилась вековая мудрость и мораль всех моих историй вместе взятых.

– Милая моя, – и протянул тоном того, кто прожил жизнь и трижды преисполнился в ее познании. – В этом кабинете прошла моя молодость. Я здесь в наручниках сидел чаще, чем в кресле у камина. А уж что творилось на этом столе...

Эл нахмурилась.

– Это уже совсем другая история, – спохватился я. – Так где твой начальник, говоришь?

– На симпозиуме, – брякнула Эл.

Я вскинул бровь.

– И че он там симпозирует?

– Не моего ума дела.

– А ты что здесь делаешь?

– Работаю.

– Я имею в виду, в кабинете твоего начальника, в его отсутствие. Канцтовары воруешь?

Эл глядела куда угодно, но не на меня. Она искала что-то, оглядывая диван, за диваном, и покусывала губу.

– Сумку ищешь? – полюбопытствовал я. – Такую серую почтальонку с ремешком и кучей нелегальных зелий на десятку лет в Азкабана внутри?

И хрен по ее лицу поймешь – она просто в шоке, или у нее сердечный приступ.

– Да? – подсказал я.

Эл кивнула.

– Никогда ее не видел.

– Где она?

– Отдал твоим коллегам, пусть разбираются. Я после лабиринта Мохаве очень пересмотрел приоритеты, и теперь законопослушен, как свинья.

Шуток Эл не понимала в принципе, и я сдался. Вытянув из-под стола ее сумку, я поднял ее за широкую шлейку. Но только Эл жадно бросилась через стол за ней, как я резко прижал ее забинтованную ладонь к столу своей рукой.

– Какого черта вы поперлись в Гуанахуато?

– Откуда ты знаешь?

Надо отдать ей должное – не спорила, не отнекивалась и не заикалась с перепугу.

– Весь МАКУСА уже знает. Где Роквелл? – прорычал я.

– Я не знаю.

– А, ну тогда ладно. Ты думаешь, я с тобой шутки шутить буду?

Я скрутил ремешок и резко занес сумку, чтоб обрушить об угол стола. Но в ту же секунду острый нож для конвертов вонзился в стену позади меня, чуть не задев ухо.

– А ты думаешь, я буду? – проскрипела Эл и выдернула из моей руки драгоценную сумку.

И вдруг за ее спиной из ниоткуда появившиеся серебристые искры приняли очертания крупной пумы, которая безошибочно знакомым голосом бросила:

– Возьми мои очки на столе. Быстрее.

Эл, быстро схватив футляр со стола, бросилась к двери, но я, упав на стол животом, успел схватить ремешок сумки, в которой зазвенело содержимое. Эл дернулась назад и обернулась.

– Эл, – прохрипел я, сжимая ремешок. – Ну почему ты всегда думаешь, что я тебе враг?

Она хмуро и недоверчиво глядела на меня.

– Хоть раз я тебе навредил? Это же я, – я подтянул сумку к себе и дотянулся до руки Эл. – Вообще не там врагов ищешь. Я тебя хоть раз обманул?

Эл, глядя на меня, поджала губы, но не вырвала руку из моих пальцев. И я, рискнув испортить момент, ловко защелкнул на ее запястье браслет наручников.

– Сука! – проорала Эл, дернувшись к двери, но я, уже застегнув второй браслет на своей руке, потянулся через стол за ней. – Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, АЛ!

– Отведи меня к Роквеллу.

– Отведи себя нахуй. Откуда ты вообще знаешь, где в этом кабинете наручники?!

– Милая моя, в этом кабинете бывало всякое...

Цепь наручников натянулась, когда Эл наивно попыталась ее порвать.

– У нас не прям много времени, правда? – напомнил я. – Кажется, я слышал приказ «быстрее»...

Мистер Роквелл услышал звонок в дверь и удивился. Оторвавшись от своего дела, которое пока что не приближало его к успеху, он щелкнул замком и распахнул дверь. И, грязно выругавшись, аж боднул головой дверь, когда увидел на пороге нас с капитаном Арден, поднявших согнутые в локтях руки, скованные наручниками. Свободной рукой Эл направляла на тонкое лезвие складного ножа мне в бок, а я не опускал нацеленный на нее пистолет.

– Он мне угрожал, – произнесла Эл, шагнув в квартиру.

– Она врет, я даже с предохранителя не снял.

– Я ненавижу вас обоих, – искренне процедил мистер Роквелл.

И не посторонился, чтоб пустить в квартиру меня. Цепь, соединяющая меня с Эл натянулась, но я, не протискиваясь вперед, поднял взгляд.

– Гуанахуато, – и проговорил сквозь зубы.

Мистер Роквелл молчал.

– Ты обещал.

Руку тянуло вперед, но я рывком дернул цепь, и Эл, пролетев назад, прошипела, ударившись об угол шкафа. Я был зол, но совсем не на эту шипящую бледную девку. Сегодня был исторический день, когда Джону Роквеллу уготовано было умереть на могильнике инферналов.

– Ты обещал, что возьмешь меня в Гуанахуато. – Почему-то это казалось мне панацеей.

Потому что я знал, что так должно было быть! Я был готов отправиться в это место, и это было не то же самое, что мерзнуть и ползать по вышкам на острове по приказу Северного Содружества. На тот момент в моей голове была четкая и по-своему логичная взаимосвязь между моим на могильнике присутствием и шансами самого главного мракоборца выбраться невредимым. Я же дурной и везучий в таких ситуациях. Я ни разу не герой и не адреналиновый маньяк, но культ, живые мертвецы и проклятье – это мое дело. Оно началось на моих глазах, оно изводило и мучило меня. Оно по-своему было мне подвластное, ведь я выжил раз, потом другой, потом снова, и снова. Джон Роквелл таким похвастаться не мог.

Я очень боялся, что он может умереть. И когда его не оказалось в штаб-квартире, пока по МАКУСА разносились торжественные новости о том, какие наши мракоборцы все же герои, я боялся думать, что был прав. Почему-то я верил, что могу повлиять на это. Это даже не безумство ради спасения одной жизни. Я, по сути, спасал государство.

– Лучше бы ты пил свои таблетки.

Я оторвал взгляд от его пропитанной кровью рубашки и моргнул. Иногда даже таким, как я, которых хлебом не корми, а оставь за ними последнее слово, бывало нечего сказать. И пусть ночью вместо того, чтоб спать, продумал сотни три изысканнейших вариантов того, как надо было ответить, я промолчал. И наверное бы ушел, потому что делать мне здесь нечего и незачем, но вдруг я увидел спиной Роквелла, который упорно не оттеснялся от дверного проема... попробую объяснить, что я увидел, и почему решено было остаться, даже если меня сейчас спустят с лестницы.

Это была квартира Эл, та самая, которая смотрелась как-то по-плебейски («фу боже» просто), когда половину комнаты не занимал огромный антикварный рояль с богатой позолотой. Одна комната служила и прихожей, и гостиной, и кухней, и как раз в той части, где ютилась кухня, под столом грудился ворох мокрых повязок и тряпок, а прямо на столе лежал человек. Я видел, как вниз, почти касаясь пола, свисали длинные темные пряди, а еще я видел множество татуировок, на светлой коже. И даже на костяшках пальцев руки, что безвольно болталась, мелькали черные кляксы.

Поняли ли вы то, что, так скупо объяснив, понял я?

Я даже не осознал, что, огибая стол, вынужденно веду за собой прикованную наручником Эл. Только вглядывался в то, что видел.

Конечно, мне показалось. Уже приблизившись, я сходу нашел десять отличий, хоть и слабо помнил (едва ли помнил) как выглядел оригинал. Волосы лежавшего на столе были не сваляны в тугие пряди нерасчесываемых дредов – у парня были роскошные волосы, хоть и взлохмаченные. Такие роскошные, что ему бы шампуни рекламировать, а не служить мракоборцем: длинные, прямые, черные (уж не знаю, крашеные ли, или природа расщедрилась на такой цвет, отливающий в свете низкой лампы синевой). Лежавший на столе был не так угрожающе крепок, скорее даже наоборот – он был скорее стройным, чем рельефным. Живот его был накрыт длинной мокрой тряпкой, сильно пахнувшей бадьяном, и такой им пропитанной, что дорогой экстракт аж на пол капал. Там, где тряпка налипла на правый бок, ткань была багряной.

Но когда я взглянул в лицо лежавшего на столе, перестав подмечать какие-то знаки, все как водой смыло. Никаких сходств с тем, о ком я вдруг вспомнил. Я увидел другое сходство, совсем неочевидное, такое абсурдно... другое. Ни одной похожей черты, но я видел только его на месте лежавшего парня, который, кажется, не дышал.

– Сколько ему лет? – Я поднял взгляд на Роквелл, который, закрыв дверь, вернулся к столу.

Роквелл остановился у изголовья и прижал ладонь к пылающему лихорадкой лбу.

– Сколько ему лет?

А я догадывался, сколько. На теле молодого мракоборца еще не появилось шрамов, у каждого из которых была своя история. Не случился этот самый феномен раннего старения: ни морщин, ни седины в черных волосах. Лицо было совсем юным.

– Двадцать. – И я услышал ответ.

Мальчишка, который умирал стражем государства на кухонном столе, был ровесником моего сына. Своими глазами я увидел то, ради чего не зря боялся последние годы и противился, когда Матиас выбрал себе этот трижды-мать-его-ебанный-Брауновский-корпус.

Я сдвинул мокрую от бадьяна ткань.

– Ох, блядь!

И выругался громче, чем сквозь зубы. Под повязкой сочилась прозрачным не то гноем, не то соком воспаленная и почти черная мокрая рана.

Я слышал, как Эл перерывала содержимое своей драгоценной сумки. Через стол она передала одну из пробирок мистеру Роквеллу. Тот, разжав слабые челюсти лежавшего на столе, в один переворот пробирки влил зеленоватое содержимое тому в рот.

И вот у меня появилась возможность самому увидеть, а что будет после укуса инфернала. Но больше чем о возможных вариантах того, что случится к ночи, я думал только о том, насколько все это было неправильно. Ему всего двадцать, и он умирал. И кто с ним в его последние сутки? Где его родители? Почему они не штурмуют кабинет Роквелла, не обрывают телефоны, не натравливают газетчиков на Массачусетс-авеню? Почему они ничего не знают и ничего не делают, это же ребенок!

– Да Господи, – буркнул мистер Роквелл, прикоснувшись волшебной палочкой к наручникам, когда прикованная ко мне Эл чуть не убилась, когда обошла стол и снова дернулась ко мне, когда цепь натянулась.

Наручники расстегнулись, но я даже не сразу это заметил. Перевел взгляд на Эл, я смотрел на нее. Она изучала зелья из сумки, глядела на свет в содержимое пробирок и фиалов. Все эти крохотные сосуды с опасными зельями так быстро мелькали в ее руках, она раз за разом передавала что-то Роквеллу, и он за ней ничего не перепроверял, безропотно вытягивая пробки и вливая зелья в парня на столе. Эл тоже была ребенком, ей не могло быть больше двадцати, а ее лицо ожесточилось совсем не от лет и хорошей жизни. Ребенок отвечал за жизнь другого ребенка... а если она ошибется в зельях, и впопыхах даст Роквеллу не рябиновый отвар, а взрывоопасную смесь? Цвет-то у них был практически одинаковый.

Ублюдское время. Неправильное.

– Покажи свой нож.

Эл опустила флакон на стол и, нахмурившись, вытянула из накладного кармана на джинсах свой складной нож и протянула через стол. Мистер Роквелл оглядел и попробовал наощупь тонкое лезвие.

– Сойдет.

– Что вы собрались делать?

Мистер Роквелл водил лезвием над вспыхнувшим из кончика волшебной палочки огнем.

– Вырежу укус.

– Что? – Эл побледнела до оттенка трупа, пролежавшего пару дней в вечной мерзлоте.

– Рана не затягивается, мы тратим бадьян.

Я просто зажмурился от того, насколько на самом деле все было плохо.

– Не–не, погоди пищать, – но тут же моргнул и глянул на Эл. – Правильно говорит. Если пораженное мясо вырезать и прижечь – может, еще поживет.

Знаете, в стрессовой и безвыходной ситуации я готов был не просто поверить в идиотскую идею, но и всецело взяться за ее исполнение.

– Ты когда-нибудь резал людей? – прошептал мистер Роквелл, протирая руки антисептиком.

– Да, в лабиринте Мохаве и за гаражами. А что? – Помощник хирурга я был так себе.

Роквелл не был хирургом. То, как у него дрожали руки, я увидел, когда он снял с запястья часы.

– Нам нужен Сойер, – выдохнула Эл.

– У нас нет времени.

– У нас нет шансов.

– Эл, ты отвечаешь за торшер, – напомнил я, чтоб она перестала болтать. – Спокойно, нормально все, че началось? Чуть-чуть отрежем, я зашью, и пойдет процесс, как дети в школу. Не надо сыпать негатив на наши сгорбленные плечи, щас все будет. Джон, давай, только спокойно, отпусти ситуацию, я здесь, я с тобой, и с тобой тоже, бледная поганка. Мы пройдем это вместе, я рядом, и если что... я хуй знает, что делать, но мы разберемся.

– Ты можешь помолчать, пожалуйста? – Мистер Роквелл повернул голову.

Я замер, сжимая одной рукой его запястье, а другой – лампу, которую держала Эл.

– Да, конечно.

И началось.

Вы можете сколько угодно храбриться и не бояться крови, расчлененки и всего такого, но когда на расстоянии вытянутой руки видите, как острие ножа вонзается и вырезает плоть, как мякоть из арбуза... Ближе всех к обмороку был я, всех до этого мотивирующий. Эл не могла себе позволить отрубиться – она отвечала за торшер, и стояла неподвижно, как королевский гвардеец в меховой шапке, держала эту лампу, не шаталась, не двигалась и молчала. Ни мускул не дрогнул, когда нож задел в увечье какой-то нехорошо надувшийся пузырь, и кровь брызнула на ее бледное лицо.

А еще я смотрел, чтоб не смотреть в рану, на Роквелла. Никогда в жизни, ни за какие деньги, я бы не согласился поменяться с ним местами. По факту, его окружали дети. Дети, вчерашние отличники Брауна, которые попали на стажировку и думали, что им повезло. Они видели образ великого мракоборца, своего лидера и директора, который знал все, умел все, мог решить любой вопрос, выжить в любом пекле, да еще и ножиком укус инфернала без наркоза вырезать. Я видел, как на него смотрела Эл – со слепой верой. На него невозможно было глядеть иначе: опыт и харизма давно затмили остатки его былой красоты. Знал бы кто из его малолетних подчиненных, и вообще хоть кто-нибудь в мире критиков и почитателей, что без снотворного и виски он не засыпает, что ему так же страшно и непонятно, как и всем, вот только за советом бежать не к кому. Он не знает, что делает: ни с этим культом, ни с этими могильниками, ни с парнем на столе, но он должен делать, и он делает. Несмотря на то, что завтра мир скажет, что он не справился, и мог сделать не так, а иначе.

Прижимая полотенце, воняющее бадьяном, к кровившей ране обеими руками так сильно, что чувствовал ладонью нижние ребра парня на столе, я не сдержался и боднул головой плечо Роквелла, который снова откупоривал очередное зелье. Я злился, был обижен и непонят, но больше, чем себя, мне было в тот момент жаль его.

Мне было жаль парня на столе. Близился вечер, но никто не пришел за ним. Никто не спрашивал. Я ждал чего-то, не зная даже его имени.

– Как его зовут?

– Мориарти, – бросил мистер Роквелл, тщательно отмывая от крови руки.

– Просто Мориарти? А имя?

Мистер Роквелл недоуменно обернулся и переглянулся с не менее растерянной Эл. Та пожала плечами.

– Мориарти он Мориарти и есть. Он не называл имени...

Эл ощупала карманы брюк безымянного парня и вытянула пропуск.

– Он даже на документе «просто Мориарти», – фыркнула она.

Так и живем. Так и похороним.

– Итальянец, – протянул я. – Такая фамилия.

– Ирландец, – фыркнул мистер Роквелл.

– Где его родные? – спросил я, выдохнув сигаретный дым в окно. – По протоколу им надо что-то сообщить?

– У него никого нет.

– Как? Вообще никого?

Я, моргнув, так и застыл с сигаретой в зубах. И повернул голову, но мистер Роквелл, не иначе как подключив свое умение копаться в мыслях, сразу отрезал:

– Нет.

– Он совсем один.

– Ты не можешь его забрать с собой в Дурмстранг, он совершеннолетний.

Что за мир, где нельзя забирать ничейных детей с собой на север? Мои умозаключения, впрочем, прервал резкий хлопок, с которым рука Мориарти вдруг взметнулась вверх и обратно шлепнулась на стол.

По крайней мере, он был жив. Я слышал его хриплое тяжелое дыхание из приоткрытого рта.

Оставалось ждать непонятно чего и наблюдать.

– Я должен был списать его еще год назад, – сообщил мистер Роквелл негромко, когда мы стояли у окна. – По здоровью.

– И это бы оказался кто-нибудь другой. Ты не виноват.

– Я отвел их туда. У них вариантов нет, кроме как слушать меня.

Я скрестил руки на груди, не зная, что и сказать. Мистер Роквелл глядел на меня так, что я не знал, как глянуть в ответ.

– Прости за то, что я сказал.

– Все нормально.

– Я не считаю тебя сумасшедшим...

– Я знаю. Не здесь, – попросил я, косо кивнув на Эл.

И обернулся.

– Что она делает?

Пока мы наблюдали, полегчает парню после того, как мертвые ткани оказались грубо вырезаны, как сердцевина из яблока, Эл заплетала его черные волосы в причудливую косу, напоминавшую растрепанный венок с синими вкрапления вплетенного обувного шнурка. Подытожив свои старания, Эл задумчиво сложила руки Мориарти на его груди и, почувствовав, что мы на нее смотрим, пояснила:

– Офелия. Джон Эверетт Милле. – И обернулась, поняв, что мы ничего не поняли. – Похож.

Я тяжело вздохнул и снова глянул на мистера Роквелла:

– Может ей грамм триста налить, может ее попустит?

– Не поможет.

И мы ждали чего-то, не зная, чего именно. Роквелл покинул квартиру, чтоб напомнить в Вулворт-билдинг, что миссия удалась и все в порядке. Мы с Эл остались вдвоем, и, клянусь, мне было легче наедине с каким угодно незнакомцем, но только не с ней. Будто она в чем-то винила меня, забыв при этом сообщить причину. Ее взгляд не был враждебным, скорее горьким – как я и предполагал, злиться она уже устала.

Когда мы молчали уже несколько часов, в течение которых я перечитал всю новостную ленту в телефоне, а она – заплетала косы на черных волосах уже по третьему кругу, Мориарти вдруг на очень короткое время очнулся. И, повернув голову, выплюнул на стол сгусток крови. Я, бросившись к столу, попытался парня напоить водой, но не знаю, сколько капель попало в горло – парень выкашлял вместе с кровью, кажется, больше, чем я в него попытался влить. Он меня, кажется не видел в упор – взгляд был стеклянным, мутным, белки глаз же – красноватыми.

Я встретил взгляд Эл и покачал головой. Нет, ни черта ему не полегчало. Не знаю, что там за трехслойными повязками, но парень был далек от понимания, что с ним случилась беда. Эл вздрогнула, когда он вдруг сжал ее запястье у стола.

– Эл? – И приоткрыл глаза чуть-чуть, насколько позволяли опухшие веки.

Та склонилась и закивала.

– Хочешь пить?

– Почему тебя не съели инферналы? Я видел...

Я, слушая хриплый шепот, не сводил взгляда с Эл. Та ощутимо напряглась – я видел, как натянулась косая мышца на ее руке, которую сжал Мориарти.

– Я никому не скажу, – пообещал он, выдыхая слова. – Это же... бывает...

– Ага, – протянула Эл, промакивая горячий лоб мокрой тряпкой. – Ты как, нормально?

Мориарти выдохнул и снова сделал усилие, чтоб поднять тяжелые веки.

– Нормально.

– Хорошо. Давай, завтра на работу.

– Угу.

И он снова в полубреду отключился, тяжело и редко дыша. Мы с минуту за ним наблюдали прежде чем я спросил:

– И почему тебя не съели инферналы?

Эл скосила взгляд.

– Ты мне скажи.

Я пожал плечами.

«Ха, то есть даже так», – пронеслось в голове. – «То есть, не показалось»

Я знал, что парень не бредил. Эл не пахла человеком для меня, пахла ли она чем-то для инферналов? Все интересней и интересней.

Роквелл вернулся, когда за окном уже стемнело. И, молча прижав ладонь к горячему лбу подрагивающего в ознобе парня, отлепил от раны на боку свежую повязку.

Глубокая рана, похожая на лунку, снова чернела и сочилась, но совсем не экстрактом бадьяна. Ее края были опухшими и натянутыми, а еще она пахла сладким – нехорошо пахла, совсем не сладкой ватой. Чуда из единственной идеи не получилось, и тогда, когда напряженное молчание на троих затянулось уже на тридцать пять минут, я заговорил первым.

– Надо что-то решать, если до утра он не доживет.

Мистер Роквелл молча перевел взгляд, оторвавшись от сгорающих в раковине грязных бинтов.

– Что решать? – протянула Эл, съежившая на диване, как унылый усталый эмбрион.

Я повернулся к ней.

– Что-нибудь.

– Ты о том, что кому-то из нас придется его добить?

Я этого не говорил, но нельзя сказать, что она поняла меня неправильно поняла.

– Мы точно не знаем, что бывает с теми, кого кусают инферналы. Кроме того, что они... не выздоравливают за сутки, – сдержано напомнил я, понизив голос.

Мистер Роквелл склонился над раковиной, умывая усталое лицо, и снова ничего не сказал. Эл села на диване и впилась в меня своим фирменным презрением.

Такие все правильные, такие все душевные и человечные, и только этот Поттер нудит о том, что случится неизбежно!

– Слушай, я не предлагаю тянуть спички и определять, кто, если что, пробьет ему череп...

– Что «если что»?

– А сама не думаешь об этом? Что, мало по могильникам шароебилась, принцип не поняла?

Я устало от роли того самого негодяя, потер переносицу.

– Не надо делать из меня психопата, мы все понимаем, что сейчас происходит. Ноги у него дергаются время от времени не потому что он танцует во сне, Эл! Я не предлагаю объявить ему приговор, я хочу, чтоб мы втроем, раз уж мы здесь, просто подумали, что мы будем делать, если парень... все.

Мистер Роквелл даже не запротестовал, в попытках нащупать на безвольно обмякшей руке молодого мракоборца пульс.

– Добьем его, пока не встал, ты об этом? – Эл вскинула бледные брови.

– Да, я в том числе об этом! – Меня редко кто выводил так из себя, как эта противная девка. – Мы не можем позвонить в службу спасения. Не можем лечить его до последней капли бадьяна, ему не лучше. В «Уотерфорд-лейк» его заспиртуют в колбу целиком и будут подключать проводки, чтоб поглядеть, а че будет. Простите за ваш хрупкий внутренний мир, но наутро в твоей, Эл, квартире будет или труп, или инфернал, и мы должны, хочешь ты или нет, подумать, что с ним делать...

Мы, испепеляя друг друга взглядами, повернули головы на тихий звук чего-то хлюпнувшего. Это мистер Роквелл, не проронив ни слова с момента, как вернулся и не увидел ничего обнадеживающего, поднял безжизненную руку парня на столе и впился в изгиб его локтя крепкими острыми зубами.

И мы умолкли. Рот Роквелла, казалось, мог перекусить руку в локтевом суставе надвое, как крекер. Бесцветные глаза взглянули на нас, зубы, вонзенные в плоть, разжались, и самый главный мракоборец МАКУСА разжал челюсти. С его подбородка на стол стекало две струйки крови, потянувшейся от укуса на руке вслед за головой Роквелла, когда он выпрямился. Уголки его рта, тянувшиеся высоко, аж до самих скул в пугающем и таком непривычном для него оскале, дрогнули.

– Заткнулись оба, – прорычал он сквозь зубы. 

Накрыв укус тряпкой, он согнул руку мракоборца в локте и, прижав пальцы к его запястью, снова начал молча, и на сей раз в полной тишине, отсчитывать удары бьющегося сердца.