Глава 172

Понедельник, по общепринятому мнению, всегда тяжелый день начала, свершений и первых нырков в омут с головой. Я ненавидел понедельники и мог лишь представить, каким предстояло быть этому дню в Вулворт-билдинг после роковых выходных и субботнего Дня Основателей. И уже морально готовился к тому, каким под утро вторника домой вернется ровно на полчаса мистер Роквелл, но от воистину судного дня, а именно того самого понедельника, отвел случай. В понедельник утром Роквелла свалила мигрень.

Таких граней от титана правосудия я не ожидал. Джон Роквелл не умел болеть, ходить в свой законный отпуск и отгуливать отгулы. Даже если разверзнутся небеса, прольется метеоритный дождь и выйдет из берегов океан, а воздух станет ядовитым, мистер Роквелл будет сидеть в своем кабинете, задумчиво глядеть на часы и недоумевать, почему все опаздывают на работу.

Как, оказывается, умела обычная головная боль парализовать даже сильнейших. В заверении, что это скоро пройдет, светочувствительный, запахонепереносимый и звукострадающий Роквелл все утро не предпринимал попыток поднять гудящую голову с подушки. Я же с метлой отгонял от Массачусетс-авеню шестьсот шестьдесят четыре почтовых сов, а потом занялся тем, в чем был истинным профессионалом. Вооружившись телефоном и благими намерениями, я вбил в поисковую строку интернета короткое «сильная головная боль причины» и погрузился в увлекательный мир медицинских статей, форумов и отзывов. Короче говоря, за то время, что читал ужасы, я научился читать еще результаты на снимках МРТ головного мозга. И все эти знания были не тем, что укрепляли мою веру в светлое будущее – уже сайта через три я понял, что мистеру Роквеллу осталось жить плюс–минус пять часов.

Я слушал под закрытой дверью дыхание, чтоб убедится, что хозяин квартиры все еще жив, выкурил пачку сигарет на крыльце и как мог пытался думать о том, что еще он от меня скрывает. Хорошо что в телефонной книге был доступный двадцать четыре часа в сутки абонент, который лучше, чем в травництве и народных поверьях восточноевропейских цыган, разбирался только в зловещих происках судьбы и народной медицине. И как–то, знаете, бывает: слово за слово, пока туда–сюда, и вот уже вечер.

– ... блядовал он страшно, и его эта любовница, шестая, не та, которая тогда была, а та, которая потом была, сглазила. По ней всегда было видно, что ведьма, глаза нехорошие, еще и Скорпион, ну ты поняла...И вот она навела две порчи: одну на смерть, вторую – на любовь...

Такая история трагическая, такая экспрессия на каждые два слова – не понимаю, что смешного, и почему мистера Роквелла, едва спустившегося на первый этаж, согнуло в приступе тихого хохота.

– А третью – на понос, – подсказал он шепотом.

Я проводил его недовольным взглядом, а вслух пообещал Сусане перезвонить. И хотел спросить, что ж это такого смешного всякий раз происходит, когда мы с Сусаной на разных концах мира обсуждаем жизнь, но спохватился:

– Ты как себя чувствуешь?

Выглядел Роквелл действительно неплохо.

– В разы лучше, – подтвердил он, достав из шкафчика на стене стеклянную банку с молотым кофе.

И протянул мне. Я мотнул головой, от кофе отказываясь. И вскинул бровь недоуменно:

– Работа ночью?

Роквелл кивнул.

– Ты бы видел количество документов.

Я видел. На этой высоченной стопке балансировал агрессивный филин Роквелла, задевая головой люстру. Поймав мой настороженный взгляд, мистер Роквелл поставил на плиту небольшую гейзерную кофеварку и вздохнул:

– Нет, я не умираю. Мигрень – это то, что со мной рука об руку всегда. Разница только в том, что сейчас у меня есть возможность «поболеть» не в кабинете, а дома и в кровати, даже в самое неподходящее время.

Честно говоря, я не представлял, как директор мракоборцев может отсутствовать на месте. Проклятье этой должности – незаменимость. А особенно с подчиненными, средний возраст которых – двадцать пять лет.

- Именно поэтому. У меня лучшая команда из всех возможных за весь мой стаж, – сообщил Роквелл. – Никого не надо упрашивать, подозревать или гонять, работа делается, отчеты пишутся, письма своевременно перенаправляются, и минимум трое знают, как подделать мою подпись для не особо важных бумаг.

Я был немало удивлен. Подчиненные Роквелла напоминали скорей одноклассников моего сына, чем команду профессионалов, способных удержать на своих плечах безопасность государства. Конечно, не мне критиковать и вообще разевать рот, но в большинстве своем эти ребята были ровесниками Шелли Вейн. И... как иначе судить, если не так, как судил я:

– Они же еще дети.

Роквелл задумчиво кивнул:

– Да.

И даже не спорил!

– Но, – многозначительно произнес. – Научить того, кто ничего не умеет, сложно, но гораздо легче, чем переучить того, кто умеет все. Возраст решает не все. Мне было тридцать, когда я возглавил мракоборцев, и я был самым младшим из штаб–квартиры. Авторитет... сам понимаешь.

Кофе в кофеварке закипал, наполняя кухню вкусным ароматом того самого купажа, который я до сих пор узнаю на кофейных упаковках: восемьдесят процентов горькая робуста и двадцать – ароматная арабика. Грызя безвкусное магазинное яблоко, я думал о том, что сама тема разговора так удобно зашла, чтоб спросить.

– А Эл Арден?

Роквелл задержал кофеварку у кружки. Опасная, очень опасная тема! Опасней, чем плеснуть горячий кофе на дрогнувшие руки.

– Что Эл Арден?

С Эл Арден было сложно. Я знал, что он любил ее. Сильно, но не так, как меня – так, как меня, он не любил никого. Он любил ее иначе: холодно, но тут же заботливо, отстраненно, но тактильно, насмешливо, но всерьез, скрытно, но взаимно. Это было во всем: в слепом доверии, в сигнальных переглядках и понимании без слов, в банановых блинчиках и закрытой на замок комнате на втором этаже, открытой только для нее, когда нужно, в охраняемых секретах друг друга.

Я не чувствовал ни обиды, ни едкого желания докапываться истины и уличать в излишнем увлечении, как это было когда–то с теми, кто был в его жизни дешевым заменителем меня. Просто не мог понять эту связь, которая любым другим, кто ее заметит покажется совсем не платонической. А, зная реноме Роквелла, еще и извращенной.

Я обещал не задавать вопросов, но не мог сдержать обещания.

– Я видел, что с ней сделал белый луч. Ты действительно думаешь, что она человек?

Вопрос задал человек, который любопытствовал, не понимал и отчасти злорадствовал. А понимание о том, что не надо было спрашивать так, запоздало пришло к человеку, который понимал и пожалел о сорвавшихся с губ словах. Мог ли я подозревать мистера Роквелла, который долгие годы раз в триста шестьдесят пять дней приезжал ко мне на одну ночь, чтоб утром вернуться к кому–то другому, в чем–то нехорошем? Да. Мог ли я понять и принять возможность того, что каменное сердце просто взяло и впустило в свой тесный мир ребенка, которого у него никогда не было? Тысячу раз да.

Эл Арден могла быть капитаном, берсерком, не человеком, кем угодно – но она была ребенком. Я не понимал, как этого ребенка можно было пустить в могильник.

– Она не ребенок, – отрезал мистер Роквелл. – Далеко не ребенок, ей двадцать семь. Я в ее возрасте...

Ты в ее возрасте умирал на больничной койке после коллектора в Детройте, Джон, такая себе аналогия.

– Сколько?

– Двадцать семь.

– Ложь, – отрезал в ответ я. – Ей не может быть двадцать семь.

Роквелл недоуменно скосил взгляд, будто видя во мне некий заговор, но не видя при этом очевидного.

– Да присмотрись ты, ей едва ли больше восемнадцати, – вразумил я. – Потому что...

Потому что это видно. Черты бледного лица, некогда тонкие и знакомые, были ожесточенными и резкими виной непростых будней мракоборца. Но девчонка была совсем юной: не знаю, как объяснить, но за ее раздутым эго я отчетливо видел ребенка, который тонул под тяжестью взваленных на нее ожиданий.

– Я не о том. Не о том вообще суть, ладно. Просто... тебе никогда не казалось, что у образа жизни Эл Арден есть свои издержки?

Роквелл нахмурился, не поняв скрытого посыла в невинном вопросе.

– О чем ты?

Я поджал губы, гадая, как сказать так, чтоб было красноречиво и ясно, но при этом не задевать табуированную тему о некоторых ненормальностях капитана мракоборцев. Впрочем, то, что насторожило меня, было не реакцией нездорово-бледной кожи на загадочный едкий свет.

– К примеру, – протянул я. – Ты знаешь заклинание, которое вмиг заостряет лезвие топора?

– Нет, – удивился Роквелл.

– И я нет. А Эл знает. Как бы она не увлекалась тем, насколько виртуозно может рубить мертвецов, пока к ней еще не боятся приближаться живые люди.

Сложно было сказать, согласился со мной Роквелл или нет, и вообще насколько уместным было мое небольшое замечание. Больше я не говорил об Эл Арден, старательно проглотив все рвущиеся наружу вопросы о ее личности. Вдобавок именно в момент, когда я смолк, из камина вылетела и тяжело плюхнулась на пол толстая стопка перевязанных веревками папок. По самым скромным подсчетам, немедленно требующих внимания мистера Роквелла бумаг вполне хватило бы для того, чтоб обклеить ими гостиную.

– Ты действительно засядешь за все это? – Я с сомнением глянул на часы, показывающие время окончания в Вулворт-билдинг рабочего дня.

Не то чтоб у меня были лучшие предложения на вечер, просто количество бумаг пугало. Это работы на всю ночь, и то, если не особо вчитываться. Интересно, на курсах мракоборцев предупреждают о том, что помимо спасения мира и коллекционирования орденов их ждет еще бесконечная бумажная волокита и бюрократия?

Мой отец, к примеру, отказывался это понимать до сих пор. Не было и недели, чтоб ему не приходили письма от тетки Гермионы, министра, и Драко Малфоя, начальника отдела правопорядка, с напоминанием срочно сдать тот или иной отчет. Парадоксально, но напоминая Малфоя звучали, как правило, вежливей.

Не знаю, кто напоминал о бумажной волоките Роквеллу, но он смиренно не спорил со своей участью.

– И так весь день бездельничал дома, все честно, – заверил он то ли меня, то ли себя самого. – Почему бы не поработать, раз уж оказалось, что я не умираю от мигрени...

Роквелл скосил на меня короткий насмешливый взгляд – видимо просек, что я подкрадывался несколько раз к закрытой спальне, чтоб слушать, дышит он или нет.

– Точно не умираешь? – уточнил я.

– Если умру в процессе – завещание в столе, верхний ящик, в папке с кактусами.

Я чуть телефон из рук не выронил. И уставился на мистера Роквелла, пуча глаза в неподдельном ужасе. А Роквелл же нацепил на переносицу очки для чтения, макнул перо в чернильницу и опустил на колени первую стопку документов. Минут пять прошло, не меньше, прежде чем на мой ступор было обращено внимание:

– Что такое? – Роквелл удивленно нахмурился.

Завидую ему, его хоть паралич на месте не сразил. Я же стоял, моргал и чувствовал разделение своего сознания на тысячи отдельно существующих вселенных.

– У тебя есть завещание? – и севшим голосом выдавил из себя.

– Конечно.

Конечно! И так он об этом спокойно сказал, будто сценарий собственных похорон – это самая нормальная в мире вещь. Добрый вечер, меня зовут Джон Роквелл, у меня есть руки, ноги, хлеб в хлебнице, а еще у меня есть завещание в верхнем ящике стола!

– Зачем тебе завещание?

– Чтоб контролировать свои дела даже после того, как за мной закроют заслонку крематория, – легко ответил мистер Роквелл, оставив росчерк внизу документа и вытянув из стопки новую бумагу.

И даже не повернул голову, чтоб увидеть, как у меня задрожали губы.

То, что мистер Роквелл не самый жизнерадостный человек, было понятно давно, еще с тех самых пор, когда случился наш первый непринужденный диалог без свидетелей. Тогда он, после того, как инферналы на вилле Сантана едва не отгрызли мне лицо на пороге дома, который еще напоминал дом, конвоировал меня в волшебной карете через океан домой, в Лондон. Я не знал, чего ждать и как жить дальше, а потому, засматриваясь в темные окна кареты, полюбопытствовал, что будет, если я вдруг сейчас распахну дверцу и спрыгну вниз.

– Вы исполните мою давнюю мечту, обязательно расскажите, как ощущения, когда мы выловим вас из океана, – не отрываясь от газеты, проговорил мистер Роквелл.

Мне обязательно надо было это вспомнить тем вечером, пятнадцать лет спустя.

Весь вечер я ходил у злополучного стола, разрываясь между желаниями выбросить его в окно и отыскать в верхнем ящике папку с кактусами. Улегшись, чтоб не ходить на дрожащих ногах, я решил, что интернет меня, как всегда, успокоит, но симптоматика клинической депрессии и форумы поддержки для потерявших близких вообще ни разу не способствовали спокойному сну. Дочитав историю некой Агнесс, потерявшей сына в автокатастрофе, я выплакал и высморкал половину своего водного баланса. И, поняв, что так не засну и не закончу этот день, я спустился на кухне, где в неприметном кухонном шкафчике, невесть как скрываемом от домработницы, хранились порционные флакончики с зельями. Помня, как выглядит пурпурный «Сон без сновидений», я уже открыл шкафчик, когда услышал тяжелый вздох и шелест отодвигаемых бумаг.

– Иди сюда.

Я повиновался и, закрыв шкафчик, робко присел на подлокотник кресла. Мистер Роквелл снова вздохнул и попытался подобрать нужные слова – удачи ему, потому что все, что угодно, что прозвучит в следующие десять секунд прозвучит для меня подтверждением надуманного.

– Это просто завещание. Что тебя так смутило?

– Перспектива закрыть за тобой заслонку крематория, – буркнул я.

– Тебе не надо будет этого делать, для этого есть специально обученные люди... Стой, подожди! – Он перехватил меня за руку и улыбнулся. – Я даже не знаю, что тебе объяснить... иметь завещание – это не всегда потому что кто–то собрался умирать. Моему завещанию двадцать лет, и я периодически вношу в него правки...

– Двадцать лет! – взвыл я. – Зачем?!

Его завещание – почти ровесник моего сына! Ну нормальный человек или нет? А самое страшное – у него в этом государстве есть власть.

– Потому что это абсолютно нормальная практика. Особенно в определенном возрасте и на определенных должностях. Жизнь очень хрупкая, – Роквелл пожал плечами. Не знаю, как это умозаключение должно было меня успокоить. – Вот ты идешь на обычную плевую миссию, а оказываешь в коллекторе Детройте. Или пропускаешь три медосмотра, а на четвертом оказывается, что тебе жить осталось два года. Или просто идешь гулять на карнавал, и оказываешься в Сент-Джемини за час до того, как обскур все уничтожит. И таких сценариев у жизни миллиард. Ты никогда не угадаешь, когда тебе на голову упадет кирпич.

– Я не угадаю? – я ахнул.

– Да не ты, Господи, – Роквелл закрыл лицо рукой. – Ты–то как раз угадаешь и украдешь кирпич еще до того, как он свалится сверху. Я образно обо всем этом. Завещание – это не предпосылка того, что я собрался умирать, а подстраховка для того, чтоб у моих близких осталось как можно меньше проблем после этого.

Он почесал висок, который начинал раздраженно мигать пульсирующей жилкой.

– Например, племянница получит одно из моих жилищ – не потому что я хороший дядя, а потому что чем старше она становится, тем сложнее ей будет ужиться с матерью. И еще я не могу не позаботиться о том, чтоб после моей смерти Джанин осталась с одним чемоданом и билетом в один конец до Орегона – я не верю в то, что она счастлива в браке, и еще больше не верю в благородство ее никчемного мужа. Еще у меня есть ты...

– Перестань, – отрезал я.

– Я хочу сказать, что мое завещание – это не подготовка к смерти, а расчет на пару шагов вперед. Даже если я уже и не смогу их сделать.

– Не хочу об этом говорить.

– Это совершенно нормальная практика, – сообщил мистер Роквелл. – Я не верю, что ты не понимаешь на самом деле. И уже не рад, что обмолвился. Ты до конца лета загонишься.

– И вовсе нет, – соврал я.

Но, заснув на диване рядом, на всякий случай, чтоб бдеть, переживет эту ночь Роквелл или нет, я слушал сквозь сон скрип пера и тихий шелест пергамента, а иногда просыпался, чтоб поразмыслить, почему это у меня самого не было завещания.

Потому что у тебя ничего не было, Ал – прозвучало бы здравым пояснением. Так или иначе, но объяснение Роквелла прозвучало настолько убедительным, что я всерьез (по крайней мере в полусне той ночью) задумался о том, чтоб навести порядок в своих делах. Но не при жизни – слишком сложно, а посмертно.

Баюкая эту мысль, которая наутро показалась мне все еще хорошей, во вторник я отправился в Детройт, обсудить свою смерть с официальным лицензиаром моей жизни. А все потому что мои внутренние органы вот уже двадцать лет как принадлежали сеньору Сантана в счет того, что он выиграл меня у Наземникуса Флэтчера в карты.

Волшебные газеты старик Диего не читал – как и для всех маглов, для него волшебная пресса была не более чем пустым пергаментом без текста и иллюстраций. Но газеты читал Матиас, а Диего собирал слухи. Я забыл подумать о том, что в Детройте за меня не только стыдились родственники, но и просто невозможно переживали, а особенно в условиях того, что во всей беготне я сообщил о том, что не пострадал в Сент–Джемини только два дня спустя.

– Вы правда так беспокоились обо мне? – Как не начать было опять пускать слезы и сопли, когда старик Диего с порога не привычно замахнулся на меня ломом, а крепко обнял.

Старик отпрянул и оглядел меня с головы до ног.

– Нет, – и отрезал презрительно.

Матиаса дома не было, и это к лучшему – даже в подвал спускаясь, мы рисковали оказаться подслушанными.

– Короче, – я не стал тянуть. – Происшествие в Сент–Джемини заставило меня многое переосмыслить в жизни...

Черные глаза Диего расширились.

– Ни слова больше, – прошептал он.

И не дав мне закончить, сцепил руки в замок и отсалютовал невесть кому в зашторенном окне.

– Слава Богу, одумался, – Старик спешно перекрестился двумя пальцами.

Я нахмурился, так и застыв с раскрытым ртом.

– Это самое главное, что пошел посыл свыше прямо в голову. В остальном – не переживай, мы найдем тебе хорошую женщину, – заверил сеньор Сантана.

– Нет, не прям чтоб так переосмыслил, – я понял, что меня не переосмыслили.

Старик скосил на меня вмиг изменившийся взгляд. Щас мне, по ходу, прилетит указывающим перстом главы семьи промеж глаз.

– Просто жизнь – хрупка и скоротечна...

– Особенно твоя, – буркнул сеньор Сантана.

– И я подумал, что нам всем надо продумать план действий, на случай, если меня однажды не станет.

В моей голове это прозвучало с драматичностью режиссерской версии «Титаника», старик Диего же с минуту глядел на меня ничего не выражающим взглядом, прежде чем фыркнул.

Старый черт, а у самого–то завещание было готово в трех экземплярах и задолго до выстрела в голову. Правда, сеньор Сантана владел состоянием, которое оценивалось как «миллионы денег, много, очень много», я же воротил капиталом поменьше – Орден Мерлина, ключи от притона в Паучьем Тупике и мешок картошки (дурмстрангская зарплата).

– А чего это ты вдруг заговорил о завещании? – старик Диего прищурился, будто заподозрив меня не в благих намерениях, а в зверском преступлении.

– Да просто, – замялся я. – И не в бумажке дело. Например, с чем останется Матиас, если меня не станет?

– С покрытым позором именем, если все узнают, кем был его отец. Ладно, – старик смилостивился. – Дело такое. Ты не переживай, главное. Умирай спокойно, я уже обо всем позаботился.

– Спасибо, – мрачно ответил я. – И что вы будете делать, когда я умру?

– Во–первых, мы тебя похороним. Пока дом не завонял. В Сан-Сальвадоре есть хорошее католическое кладбище. Далековато, конечно, зато соседи по могилам приятные, не какие-нибудь там ушлепки. Я уже присмотрел всем нам там хорошие места в тени.

Прекрасная перспектива, просто прекрасная.

– Католическое? Но я не католик, я проте...

Ох, это я зря рот раскрыл! Никогда прежде посмертная путевка в Сан-Сальвадор не была так близко. Диего сомкнул тяжелую челюсть.

– Но ты же хочешь еще немного пожить? – спросил он.

Я закивал.

– Тогда ты католик.

– Хорошо, – я вздохнул. – А что дальше в гениальном плане по прощанию со мной, можно узнать?

– Да, собственно, все. Если есть пожелания – напиши на листочке, как-нибудь ознакомлюсь.

– Вообще-то я серьезно.

– И я серьезно. Лучше бы думал о том, как привести дела в порядок при жизни, а не разгонялся уже на тот свет.

Я цокнул языком, пристукивая пальцами по столу.

– У вас у самого было завещание.

– И сильно оно мне помогло, когда все мои счета арестовали, недвижимость распродали с молотка, а жадная орда сальвадорской родни раскрала все, что осталось? – буркнул сеньор Сантана.

Как просто в определенном контексте достойнейшие представители семьи Сантана становились жадными голодранцами.

– Завещание, как же, защищает интересы после смерти. Если бы не офшорные счета, Матиас унаследовал бы только мою фамилию и твои, не дай Господь–Бог, пристрастия.

Я нахмурился, пропустив едкое заявление мимо ушей.

– Офшорные счета? То есть, у вас все же что-то осталось с тех времен?

– Ну конечно нет, я все свои деньги хранил на одной пластиковой карточке! – протянул сеньор Сантана насмешливо. – И когда ее нашли при обыске в моем кармане, то все, что поделать... Головой думай, конечно, у меня что-то осталось. Если что, знай, мы уже давно не преступники, мы – страховая компания с Бермудских островов. Матиасу об этом пока знать не обязательно.

– Я понял.

Хотя не очень. Странно было слышать о такой долгосрочной финансовой многоходовке от человека, который прибыль от весьма незаконной деятельности по перегону краденых автомобилей через границу, хранил не в офшорах, а в морозилке, наличными.

– И много вы жизней застраховали? – не смог не съязвить я.

– Твою, – проскрипел старик. – Помрешь, а мы получим пакет карамелек.

В короткий промежуток времени между тем, как я окончательно разочаровался в своих некоторых родственниках, и тем, что сеньор Сантана уже спроваживал меня красить гараж, на улице послышался хлопок. Окна залило алым заревом – это у порога дома появился невесть откуда сжимающий посох Матиас. И, повернув кудрявую голову в сторону соседского забора, рассеянно произнес:

– Драсьте. – И коротким пристукиванием посоха по земле свалил с ног пораженную соседку-маглу безмолвным заклинанием.

Та рухнула, как подкошенная и звонко захрапела, отчего листочки покрывающей забор вьющейся фасоли задрожали.

Трогательный момент воссоединения с моим кабанчиком был испорчен, когда я присмотрелся. Матиас тем утром был одет в форменный черный комбинезон, подпоясанный широким поясом – такое носили в Брауновском корпусе. А еще от Матиаса пахло сильно дымом, и, клянусь, легче бы воспринялся факт, что мое чадо всю ночь опять курило целебные травы, чем страшная реальность:

– В смысле, ты был в Сент-Джемини? – Если бы я мог орать, я бы орал на весь Детройт.

Но вместо того, чтоб орать, я чуть не спотыкался о собственные ноги, поспевая за Матиасом.

Я не оборачивался на город, когда покидал его, но приблизительно понимал, что там было. Мракоборцы и сопутствующие службы мучились с неутихающими пожарами и инферналами, разгребали завалы, как могли пытались очистить местность. Там нечего было уже спасать – на месте, где когда-то круглый год кружил праздник в Сент-Джемини, не осталось ничего, кроме развалин и пепла.

– Слушай, Ал, я туда не мародерствовать отправился.

– Ну да, конечно, – протянул я, оглядев большой пакет с ингредиентами для зелий.

Матиас сунул пакет в шкаф и хлопнул дверцей.

– В Брауне бросили клич. Нужны в подмогу добровольцы на смену, чтоб держать защитный купол над местностью.

О, а вот и то, чего я ждал и боялся еще год назад. В условиях крайне ограниченных человеческих ресурсов МАКУСА начнет вербовать против культа не только всех самозанятых ликвидаторов, не только экс-мракоборцев плевать какого состояния здоровья, но и кадетов Брауновского корпуса, которые учились по книжкам и реального положения дел пока еще не понимали.

– И ты, конечно, в первых рядах вызвался, – сокрушенно протянул я.

– Ну а че? – Матиас недоумевал. – Нас потом даже покормили.

– Ух, ну ничего себе. Тогда конечно!

И это безысходность! Я не мог запретить Матиасу вмешиваться: во-первых, он совершеннолетний, во-вторых, для него любой запрет равен призыву к действию. Осложнялось все тем, что это было, фактически, его будущей профессией. Вот вам, дети, и летняя практика – держите купол, отбивайтесь инферналов, кто выживет – переходит на следующий курс.

Поразительным в Матиасе было то, что он вообще ничего не боялся. Пока большая часть кадетов Брауна, услышав новости, единогласно сказала «не-не-не», и практикой теорию решила не разбавлять, Матиас, я был уверен на все сто, сначала согласился, потом прибыл на место, потом встал в оборону купола, а потом только поинтересовался, на что, собственно, подписался. И это его не пугало. Вернувшись из могильника, где все видно, как на ладони, Матиас был спокоен, как стена.

То ли у него действительно была предрасположенность к службе в самых стрессовых структурах МАКУСА, то ли бладжером ему отбило последние крупицы мозга.

Это не укладывалось в голове. Я видел, чем обернулась для людей катастрофа в Сент-Джемини. Шок, крики, истерики – можно быть сколько угодно готовым к худшему и скупать амулеты, но когда беда случилась, то страх берет свое. Матиас же... как за хлебом сходил, честное слово.

– Да это вообще не так было, как ты себе надумал, – заверил Матиас, в один гигантский укус размолотив зубами яблоко. – Никто кадетов к столбам в ямах не привязывал, чтоб приманивать на них инферналов. Хотя я предлагал, мне поэтому сказали больше не приходить...

– Молодец, сыночек, человеколюбие всегда было твоей главной чертой.

– Нас было со всего Брауна целых пятнадцать человек, нихрена себе, отряд самоубийц. Но нас даже за купол в город не пустили. Мы держали щиты вокруг. Туда, внутрь, вообще никого не пускают. Я пролез чисто на стелсе, как ниндзя.

Я чуть не взвыл.

– На руинах гребутся не только мракоборцы и экстренники, – сообщил Матиас. И замялся. – Я не знаю, надо ли кому–то рассказать, но сначала же придется рассказать, что я сам туда залез... короче, я сначала расскажу тебе, а потом, если что, это ты будешь виноват.

Несмотря на то, что порой сделки с Матиасом – это как сделки с не очень сообразительным Дьяволом, я согласился. Хотя бы чтоб услышать внятное объяснение, какого это черта сам Матиас залез за защитный купол.

– Там были еще люди, – признался Матиас, когда я сел на его кровать и вскинул бровь. – Кроме служб, которые греблись на руинах. Эти люди держались от мракоборцев подальше, и хорошо скрывались, их даже не было видно. Но запах не скрыть, я учуял на якобы пустой местности источников восемь, не меньше.

– В смысле? Кто-то проник в могильник мимо мракоборцев? Невидимки?

И как бы это не прозвучало нереалистично и глупо, особенно со словом «невидимки», а смысл был немалый. Скрыться от посторонних глаз волшебникам помогали не только безотказные Дезиллюминационные чары. И хотя мантии невидимки, настоящие, скрывающие человека так, будто его и в помине не было, все еще оставались большой редкостью, индустрия волшебной всячины предлагал широкий ассортимент подделок. И плащи–невидимки, и колпаки, и даже повседневная одежда, которую не отличить от обычной, пока не дернешь за потайной шнурочек и не исчезнешь с глаз долой. Немало такие штуки подпортили дел. Отец и дядя Рон однажды не разговаривали почти три месяца после того, как мракоборцы объявили рейд по магазинам вредилок, конфисковывая с полок все товары-невидимки, которые редко покупались для обычных невинных шалостей.

Стать невидимым просто, если иметь пятьдесят галлеонов на соответствующий плащ и не знать, что тебя на месте продуманного сокрытия вынюхает один случайно оказавшийся рядом вампир. Но что можно искать на могильнике? Не боясь ни проклятья, ни инферналов, ни попасться мракоборцам на глаза?

Если это акт мародерства по развалинам аттракционов и магазинов – это самое глупое преступление за всю мою карьеру афериста. Провернуть это, так рисковать, не зная, из–за какой груды камней за ногу схватит придавленный руинами инфернал, совершить все это прямо под носом у взмыленных мракоборцев, которые сначала будут бить, а потом спасать дурака–нарушителя, чтобы украсть вагончик со сладкой ватой? Или вынести выручку кафе–мороженого «Карамельная долина»?

– Ты мне не веришь, – проскрипел Матиас, приняв мое молчание по-своему.

– Что? Нет, конечно, нет! А где конкретно ты унюхал людей? – полюбопытствовал я.

– Возле поваленного колеса обозрения.

– Ха. – Я нахмурился. – Очень интересно.

Колесо обозрения «Уроборос» было огромной металлической конструкцией, которая, если так можно сказать, уцелела. Она просто лежала на земле, как гигантское распластавшееся солнце. Колесо обозрения находилось в интересном месте: я вспомнил, как видел его, рухнувшее и оглушившее грохотом, когда меня за ногу тащила смоляная демоница. А еще я видел, как его металлический каркас стал центром спирали, из которой разошлись по земле огненные бороздки, приветствуя пробуждение огненного бога.

Недалеко от ям, куда мракоборцы загоняли инферналов, и рядом с местом, где проснулось божество – какое совпадение, какое место для мародерства.

– Ты видел, что они искали?

Ну не инферналов же из ям дурные невидимки за веревочку тягали!

Матиас покачал головой. Но как-то неуверенно.

– Малой, – проскрипел я пытливо.

Малой сдался и полез в поясную сумку. Он достал промасленную бумагу, в которую заворачивали обычно бургеры. Я недоумевал, но Матиас, развернув бумажку, протянул мне кусок блестящей иссиня–черной пластины. Сначала мне показалось, что это украшение – что–то типа большой броши, настолько оно блестело. Потом это показалось куском чьего–то доспеха – эта штука была очень плотной и довольно тяжелой. И наконец, присмотревшись я увидел, что в упаковку от бургера был завернут кусок чешуи. Не чешуйка отдельная, и близко нет. Это был лоскут с несколькими черными пластинами сверкающей острой чешуи.

Если это было то, что я думаю, у меня в руках сейчас было по меньшей мере несколько сотен тысяч золотых галлеонов.

– О, твою мать! – и я чуть не выронил это, когда перевернул и увидел, что эти чешуйки держались на пласте самой настоящей кожи. Алой, с кусками будто выдранной плоти, сочащейся чем-то, похожим на водичку, вот только пахнущее гнилым нарывом.

– В таких кусках половина Сент-Джемини. Понюхай, чем пахнет, – кивнул Матиас.

– Спасибо, уже понюхал.

– Да нормально понюхай.

Скрипя зубами от омерзения, я все приблизил лицо к мягкой плоти на куске кожи и сделал глубокий вдох. Пахло сладковато, но не так, как сладко пахнет гниющая рана. Знакомо пахло.

– А ну иди сюда, – я притянул к себе Матиаса и жадно вдохнул запах его кудрявых волос.

Пахли они, ожидаемо, гарью, но я все же унюхал ту самую сладость зова.

– Это пахнет тобой, – я брезгливо опустил кусок кожи с бесценной драконьей чешуей на стол. – Понятно, если ты всю ночь носился с этой штукой в кармане.

Матиас немало удивился. Даже забыл моргнуть, так и завис на мгновение, как статуя. Я же не мог отделаться от мысли, что на кусок драконьей кожи с чешуей могу сделать в Дурмстранге ремонт, а на сдачу – купить Лютный переулок.

– Да, – протянул я в итоге. – Надо бы рассказать. Я сам, пока не лезь.

– Да понятно, кому ты собрался рассказывать, – Матиас скривился и отвернулся.

– Ну хоть ты меня не грузи. Оба твоих дедушки, знаешь ли, прекрасно с этим справляются.

Дедушка Гарри даже даст Диего фору.

– Я не буду называть его папой, – прорычал Матиас с угрозой или выпрыгнуть в окно, или выбросить в окно меня. – Уясни себе это раз и навсегда.

Я просто представил лицо мистера Роквелла, если его кто-нибудь когда-нибудь так назовет!

– Не надо его называть папой, вообще его не надо никак называть. Матиас, ну черт возьми, я даже не хочу вас знакомить! Это личное и касающееся только меня.

Матиас прищурился.

– А я тебя со своим личным всегда знакомил. Я тебе верил.

– То, что я тебя на капище верхом на училке застукал – это не то, Матиас. И то, что твое «личное» на меня из шкафа выпало, когда я за полотенцем полез – это тоже не знакомство. И вообще, – уже строже сказал я. – Тебя самого воспитала однополая семья: отец и дед. Живи теперь с этим. Ничего, нормальным вырос. Относительно.

Острозубая челюсть Матиаса опустилась. В черных глазах застыло осознание кромешного ужаса. Матиас нащупал на полу лейку и, отвернувшись, отодвинул штору, чтоб скрыть недоумение за делом.

– А это что такое? – ахнул я. – Матиас!

Весь подоконник был занят тремя большими горшками, из которых торчала ботва широких зеленых листьев. Листья теснились в оконном проеме, путались и гнулись, лоснились на солнце и... шевелились.

– Отец, это алоэ, – отрезал Матиас, заливая под корешок воду. – Гайморит замучил.

Я не очень разбирался в сортах алоэ, но точно знал, что вряд ли какой-то сорт этого бесспорно полезного растения был способен предпринимать попытки побега из собственного горшка. В горшках возились, толкались и разбрасывали влажную землю существа, больше всего похожие на уродливых сморщенных младенцев. На маленьких головешках, видневшихся из–под раскиданной земли, покачивались пучки крупных темно-зеленых листьев. Так, будучи некогда школьным отличником, но не став ни на секунду хорошим волшебником, я с первого взгляда узнал в причудливых ботвах самые настоящие мандрагоры.

– Да ты серьезно! – в накале кошмаров Сент-Джемини я совсем позабыл о грандиозном замысле Матиаса за лето подняться в первую тройку кадетов Брауна.

А Матиас не шутил. Видимо, в его голове план как стать анимагом в сжатые сроки и в домашних условиях, не звучал ни странно, ни нереалистично. На подоконнике уже зрели и наливались солнцем крепенькие мандрагоры – первый этап диковинного ритуала.

Матиас не ответил, пытаясь сунуть особо противную мандрагору обратно в горшок, при этом так, чтоб не сломать драгоценные листья. Мандрагора капризничала, никак не желая сидеть в горшке. Ее похожий на младенца корешок подтягивался в горшке, так и норовя улизнуть. Стоило руке Матиаса крепко сжать ботву и выдернуть мандрагору из влажной земли, растение издало пронзительный скрипучий крик. От него задрожали окна и подскочило давление: недаром крик взрослой упитанной мандрагоры считался опасными и был способен не просто оглушить на несколько часов, но и убить в редких случаях. Ведь, насколько я знал, мандрагоры были вторыми самыми оглушительно-громкими существами во всей флоре и фауне магического мира, уступая лишь ведьмам-банши.

– А–а–а–а! – пронзительно орала мандрагора.

– А–А–А–А–А!!! – рявкнул Матиас, широко раскрыв рот.

– А–А–А–А–А–А!!! – прорыдала мандрагора в ужасе и, лишившись чувств, обмякла. Похожий на младенца корешок вяло покачивался на ботве в руке Матиаса.

А, ну да. Мандрагоры – третьи самые громкие существа после ведь-банши и членов семьи Сантана. Вопли их могучей глотки не переорать никакому сгустку магии.

Матиас опустил обмякшую мандрагору обратно в горшок. Ее соседки благоразумно притихли, лишь шуршали листвой и фырчали в земле.

– Матиас, это очень плохая идея, - снова завел я, надеясь, что хотя бы мой жалостливый тон заставит сына задуматься. – И очень, очень сложная магия.

– Ничего сложного, – отмахнулся Матиас, бросив мне библиотечный том «Расширенного курса трансфигурации объектов и тел» с торчавшей меж страниц закладкой. – Сам почитай. Надо всего–то месяц носить во рту полностью покрывающий язык лист зрелой мандрагоры, потом выплюнуть в стакан со слюной и хранить в холодном темном месте до первой грозы. Как только блеснет в небе молния, надо вернуться к стакану, и если там будет не листик в слюне, а красное зелье – все, ты анимаг, останется только выпить зелье и бежать голым на улицу.

Похоже на мой выпускной, честно говоря. Я опустил взгляд в книгу и вычитал сходу три уточнения, которые Матиас в своем рецепте предпочел не упоминать.

– Превращение длится от месяца до нескольких лет, и зависит не только от правильности первых шагов, но и от прогноза погоды и сильной грозы.

– Это не займет месяц, – уперся Матиас. – Полнолуние через шесть дней. Чтоб покрыть мой язык полностью, нужно девять средних листов, я уже прикинул и примерил.

– Матиас, нет...

Матиас уже быстро высунул длинный язык, который, едва не коснувшись раздвоенным кончиком пола, снова скрылся во рту.

– Лунный цикл в среднем длится тридцать дней, и если тридцать дней – это один лист мандрагоры во рту у человека, то девять листов мандрагоры – это в целом три с половиной дня мне предстоит походить с листами во рту. А потом дело за грозой, и если ее не будет к концу августа, я ее вызову с помощью бубна, как показывал господин Ласло. Ну как план?

– Звучит как ошибка. Три дня с кустом мандрагоры во рту, чтоб потом из слюны сделать зелье в грозу, которую научил вызывать алкаш с бубном из Дурмстранга.

Матиас недоумевал, что не так.

– А как ты будешь есть эти три дня?

– Я не буду есть.

– Три дня? Ты? – уточнил я.

Ха, а план стать анимагом в кратчайшие сроки провалился уже заранее на первом этапе. Матиас постоянно был голодным, и что-то я уже сомневался в успешности его разгрузочных дней.

Взяв с Матиаса честное слово больше не приближаться к могильнику, и на всякий случай пригрозив сглазом, который вычитал в архивах дурмстрангской запрещенки, к вечеру я вернулся в Бостон. Трансгрессия, которую я нескромно всегда считал лучшим своим магическим умением, выдалась тяжелой – и без того малоприятное чувство резкого рывка и коротко головокружительного полета в этот раз было каким–то ощутимо долгим, будто я не рывок в пространстве делал, а прорывался через трясину. Как оказалось, не я один жаловался на неудобства – вечерний номер «Нью-Йоркского Призрака» уже писал о жалобах сотен магов по всей стране, которые подмечали подобные помехи.

«... мой камин служит уже почти сорок лет, и никогда прежде не было подобных осечек – мою сестру каминной сетью забросило в другой штат!» – жаловалась некая очевидица событий. – «Не иначе как умники из Вулворт-билдинг снова решили ограничить свободу простых граждан»

Химичили чего-то Вулворт-билдинг или нет, на ограничение свободы я не жаловался – было с чем сравнивать. Зато мог понять то, что казалось подавляющему большинству читателей газет недостаточной причиной для того, чтоб перетерпеть трудности – в Вулворт-билдинг кипели идеи и версии, как поймать беснующуюся силу, пока новый могильник не вспыхнул где-нибудь еще.

Мистер Роквелл вернулся домой чуть позже, чем обычно, и засел за работу. Но никогда прежде я не видел, чтоб он работал так. Из Вулворт-билдинг он принес с собой не кипы бумаг и стопки писем, а высокий чемоданчик, больше всего похожий на сумку, которую использовала Шелли для хранения всех своих бесчисленных лаков для ногтей. Первой мыслью было, конечно, что Роквелл вконец устал и послал правительство к чертям, объявив, что уходит из мракоборцев в мастера ногтевого сервиса, но когда чемоданчик открылся, внутри оказались совсем не лаки и пилки. Там была высокая подставка, похожая немного на многоярусную конфетницу с множеством отверстий, в каждом из которых торчали маленькие пробирки с серебристо–дымчатым невесомым содержимым.

На пробирках были маленькие стикеры: Стерджис, Янг, Роджерс... явно фамилии.

– Это воспоминания? – догадался я.

Роквелл кивнул. И быстро пристукнув по книжному шкафу как–то хитро, по определенным книжкам, заставил полки разъехаться, отворить узкую нишу, из которой в гостиную выплыл похожий на большое мраморное блюдо омута памяти.

– Я устал гадать и строить версии, – коротко пояснил Роквелл. – Хочу посмотреть, что видели выжившие очевидцы с разных ракурсов и в разных уголках Сент-Джемини до того, как начались разрушения.

Я присвистнул. Боюсь представить масштабы этой затеи. Сколько людей было тогда в Сент-Джемини на празднике? Сколько тысяч?

– Мне осталось совсем немного досмотреть, – Роквелл махнул рукой в сторону чемоданчика, где по меньшей мере было несколько десятков воспоминаний разных людей. – Это те, кто спаслись уже после того, как потух свет – самые ценные свидетели.

– Как вы умудрились выловить всех выживших и уломать их поделиться воспоминаниями? – поинтересовался я. – Не то чтоб меня часто задерживали...

Роквелл скосил взгляд и помрачнел.

– Но насколько я знаю, делиться воспоминаниями люди не любят. Есть опаска, что память попадает в хранилище, и ее в любой момент могут подрихтовать, как нужно, чтоб предъявить как улику в суде. Типа ты даешь воспоминание однажды, что видел, будто кто-то украл чью-то сумку, а через пять лет на тебя вешают групповую расчлененку, и на суде показывают твое воспоминание, но измененное с нужными сценами. Так закрывают нераскрытые висяки.

Роквелл глядел на меня, как на неразумное дитя.

– Ты где этого нахватался?

– Где-где, в тюрьме. Со мной в лабиринте каждый второй сидел по такому ложному обвинению.

– Ну тогда конечно. Это бред. Из той же оперы, что правительство прослушивает своих граждан через камины и перехватывает сов.

Я прищурился. Я в это верил.

– К тому же, воспоминание не может быть прямой уликой в суде, – добавил Роквелл. – Именно потому что его можно подделать. Но, да, в этот бред верит слишком много людей, и воспоминаниями редко кто делится на добровольных началах. Но, так повезло, что сегодня сотни торговцев, потерявших свои лавки в Сент-Джемини, штурмовали департамент чрезвычайных ситуаций, где писали заявления на компенсации, а я пару раз проходил мимо и упражнялся в легилименции.

Я моргнул.

– Ты читал мысли ничего не подозревающих людей?

– Конечно нет, никто этого делать не умеет. Я просто считал образы и воспоминания о том вечере.

– А это законно?

Роквелл задумался.

– Смотря в каком правовом поле.

– Роквелл, мне кажется, я плохо на тебя влияю. Тебя хоть с должности не снимут за воровство воспоминаний?

– Глупости, – отрезал Роквелл. – Это мои воспоминания. Из моей головы, полученные моей волшебной палочкой и собранные в мою расходную тару.

Он указал на пробирки в чемоданчике.

– Воспоминания о том, что ты «случайно» подглядел в памяти сотни волшебников, которые пришли за компенсацией утерянного имущества? – уточнил я. – А насколько вообще законно использовать легилименцию в следственных действиях без письменного разрешения волшебника и разрешения его адвоката?

Нет, я не был хорошим юристом, просто когда-то давно попал в лабиринт Мохаве с Сильвией. Которая за пару суток подняла свой авторитет среди заключенных тем, что заверила всех этих «без вины осужденных» ребят, что может обжаловать любой приговор и призвать к ответу нечестных палачей на страже закона, если ей дадут ручку, бумагу и немного золота из подземной шахты.

– А? Насколько законно?

– Иди спать. – Ответ Роквелла прозвучал красноречивей, чем выглядело выражение на его лице.

– Да ладно, я тебя не сдам. – Честно говоря, я был просто в восторге, когда этот правдоруб самых честных правил грешил. – А ты хоть раз проникал в мои недра потаенного и запрещенного?

– Мы так и познакомились, – сухо ответил Роквелл, левитируя чашу омута памяти на второй этаж.

– Я про чертоги разума, похотливый абьюзер! Про память! – Я следовал по ступенькам за ним. – Только честно.

– Один раз, – признался Роквелл устало.

– Когда? И что там было?

– Белый шум, перекати–поле и обезьянка с тарелками.

Несмотря на то, что мне тоже было любопытно полазать по чужой памяти в поисках всяких секретиков, в путешествие по чужим воспоминаниям мистер Роквелл отправился сам, оставив меня скрестись под закрытой дверью. Вздохнув, я отправился на кухню, кушать и ждать. И ждал около полутора часов, по версии циферблата на стене, и около десяти лет – по реальному ощущению, с которым тянулось ожидание.

К позднему ужину мистер Роквелл присоединился полтора часа спустя, и выглядел еще более неозадаченным, чем ожидалось.

– Тогда вообще непонятно, – произнес он. – Откуда взялся дракон.

Я замер с вилкой у рта. На лице Роквелла застыло нескрываемое замешательство.

– Сегодня я просмотрел сотни воспоминаний последних десяти минут до начала нападения обскура и двадцати минут после. С разных ракурсов и с разных точек Сент-Джемини, как если бы просматривал записи с камер. Я смело могу обозначить маршрут передвижений девочки–обскура, указать на некоторых женщин, которые обернулись в тех, что уничтожил Сойер – их превращение есть в некоторых воспоминаниях. Но понятия не имею, откуда взялся дракон, – сокрушительно сказал мистер Роквелл, потирая лоб. Я просмотрел все ракурсы, и ни с одного не было видно, как дракон приближается к защитному куполу, летит через него и попадает в Сент-Джемини. Все, кто видели дракона, видели его уже в куполе.

– Значит, он попал туда так же, как жрица и ее инферналы. Просто зашел человеком с толпой утром, попал на белый свет и обернулся в истинный облик.

– Невозможно, – отрезал Роквелл с такой готовностью, будто я озвучил только что его первую версию, которая провалилась. – Драконы полуразумные существа. Как кентавры или великаны. Нельзя превращаться в дракона так, как же как никто не может превратиться в кентавра.

– Можно.

Роквелл поднял взгляд.

– Рада Илич умела, – ответил я. – Ее превращение разнесло мост в Дурмстранге. И было, видимо, очень болезненным – она долго отлеживалась и пряталась от вопросов. Правда, ее дракон был хиловат.

Да и на дракона не тянул. Скорее на гигантскую огнедышащую ящерицу, и ни в какое сравнение не шел с той здоровенной тварью, что, пролетая над Сент-Джемини, тенью накрыла половину города.

– Интересно, я об этом даже не вспомнил, – признался мистер Роквелл задумчиво. – То, что умела Рада Илич, насколько я помню из давних записей, вообще тянет на отдельную книжку по темным искусствам. Штука, которая превращала ее в чудовище – проклятье Маледиктус, вернее то, как с ним поэкспериментировала Рада Илич.

– Что такое Маледиктус?

– Я не очень хорошо знаю сам. В МАКУСА, да и за его пределами, негде почитать об этом. Знаю из слов самой Рады на допросе после того, как мракоборцы задержали шайку темных магов в паломничестве к могильнику в Коста-Рике под предводительством одного опасного рецидивиста, – протянул мистер Роквелл, и я вскипел от желания провалиться сквозь землю.

– Все, я раскаялся. Так что это такое?

– Будет правильней, если я поищу на полках свои старые записи, но, насколько помню, Маледиктус – страшное проклятье, которым одаривают только кровные родственники, причем не на шутку обозленные и искренне желающие проклятому страданий. Звучит оно примерно с таким посылом: «Чудовищное творишь, чудовищем и оставайся». Или как-то так. – И вдруг Роквелл задумался. – А это версия.

И в секунду позабыл про недоеденный ужин на тарелке.

– В существование Маледиктуса верится слабо, но куда больше, чем в появление из ниоткуда внутри защищенной куполом территории настоящего дракона.

Честно говоря, мне больше верилось в теорию разбуженного и злого огненного бога, вылезшего из недр, чтоб размазать в кулаке назойливого обскура в отместку за свое пробуждение. Но прекрасно понимая, что на бумаге эту теорию изложить сможет только писатель–фантаст, а наверх, высшим чинам, отправить способен только отбитейший психопат, не стал ни возражать, ни сыпать теориями.

– Не то чтоб я не верил, – но возражать стал уже поздно ночью, когда лежал в кровати и дремал под тихий скрип пера рядом. – Просто не понимаю, как это возможно.

Мистер Роквелл повернул голову, немало удивившись, что я еще не спал. И вообще без предисловий поделился своими соображениями.

– В проклятье Маледиктус? – протянул он, сворачивая длинный отрез пергамента в трубочку.

– Нет, в то, что когда-то какой-то умник его придумал, верю. Мало ли в мире чернухи. Но не понимаю, как оно может существовать. Ну то есть какой–то озлобленный близкий родственник может ненавидеть так сильно, что заморочится сначала найти об этом проклятье информацию, потом исполнить его, и все это целенаправленно, вдумчиво. Это что же такое надо совершить, чтоб тебя на вечные муки прокляли самые близкие? Какой вообще конфликт нельзя решить ором и угрозами?

– Ты имел в виду «диалогом и компромиссами»?

– Сразу видно, что у тебя мало родственников.

Кстати о родственниках, которые без угроз и криков не понимают! Я вспомнил о Матиасе, а вернее о том, что о последних событиях на руинах Сент-Джемини, о которых он мне рассказал. Сев в кровати и включив рядом лампу, чтоб уж точно не казаться несущим сонный бред, отвлек мистера Роквелла от написания писем его шлюхам (иначе я не знаю, кому можно вторую ночь подряд написывать километровые послания).

Короткий рассказ о невидимках с человеческим запахом, которые греблись в подозрительной близости от ямы с инферналами и всеми силами избегали столкновения с мракоборца, мистер Роквелл слушал внимательно. Но с выражением лица, по которому было не совсем понятно: считал ли он, что моих детей надо записать во внештатные агенты штаб–квартиры мракоборцев, или просто привязать друг к другу и выдворить из страны. Одна научные алгоритмы ломает и секретные разработки щелкает, как семечки, а другой невидимых правонарушителей на могильниках ловит. И это менее чем за трое суток!

Но что самое интересное, Роквелл выглядел внимательным, но не пораженным, как я, когда Матиас рассказал о том, что вынюхал.

– Кому может понадобиться воровать инферналов?

– Тем же, кто за тело еще живой Нуры Эгген готов был выложить круглую сумму, – не отрываясь от телефона, в котором строчил кому–то сообщение, ответил мистер Роквелл. – И тем же, кому капитан Арден сорвала попытку украсть мумию из музея в Гуанахуато.

– Больница.

– Девяносто девять процентов, что она. И вдруг могильник появляется в Калифорнии. Представляешь, как легко можно добыть оттуда материал для исследований? Никакой возни с переправкой через границу, никакой таможни.

– И что ты будешь делать? – полюбопытствовал я.

– Уже делаю, – Роквелл потряс телефоном. – Организовываю внезапную проверку.

– Из постели и ночью?

– Это место и время моей наибольшей эффективности.

– Не сомневаюсь, – заметил я. Но все равно было интересно, как по одному телефону волшебниками могут воротиться государственно-важные дела.

Мистер Роквелл пояснил уклончиво:

– Я знаю одного человека, который знает, что вся правительственная верхушка, так или иначе, должна ему по услуге с каждого. Мракоборцев даже с ордером дальше приемного покоя не пустят, а вот спонсоров исследований по таблетке от смерти пустят хоть в операционные, лишь бы не перекрыли поток финансирования. А завтра я сам взгляну, что там такого, возле колеса обозрения.

Я задумчиво почесал макушку. Я ожидал, что на новость о невидимках в могильнике Роквелл отреагирует прежде всего раздраженно, ведь опять этот мальчишка, так настойчиво рвущийся в штатные сотрудники лезет, куда не надо!

– То есть, – осторожно протянул я. – Матиас... молодец?

Роквелл повернул голову.

– Отправился на могильник, прослушав ту часть сообщения, где приглашали присоединиться исключительно студентов последних курсов Брауновского корпуса, вызвался держать купол, не умея этого делать, проник на защищенный объект, игнорируя технику безопасности. Я буду честен...

«Держи своего родственника на привязи, блядь, сил уже не хватает!» – однажды проорет он в припадке.

– Если бы он не был твоим сыном, я бы понаблюдал за ним еще полгода и рискнул взять в штат к себе, – признался мистер Роквелл. – Эту тягу или в правильное русло, или проблем потом не оберешься.

Я похолодел. По ощущениям, желудок сжался, сделал сальто и прилип к спине.

– Ты этого не сделаешь.

– Не сделаю, – кивнул мистер Роквелл. – Но не буду мешать Сойеру, если однажды в отношении твоего сына он примет правильное решение.

Наверное, выражение моего лица очень точно выражало то, что я на самом деле чувствовал, раз мистер Роквелл глянул даже как-то чуть виновато.

– У тебя все еще есть время заставить его передумать, – напомнил он. – Не верю, что ты не сумеешь придумать что-нибудь.

– Например? Подскажи, буду благодарен, – буркнул я.

Роквелл нахмурился.

– Ну например скажи, что с татуировками на государственную службу не берут.

– А Эл Арден и того шныря, который в больнице ладошкой телефон заряжал, к вам на этаж ветром надуло?

– Какого шныря? – не понял мистер Роквелл, но переварив описание, отмахнулся. – А-а, Мориарти. Ну не знаю, скажи, что конкретно с татуировкой на лице нельзя.

- А если Матиас ее ради этого сведет?

– Значит, не подойдет по главному требованию к вакансии – быть настойчивым.

Роквелл усмехнулся.

– Стажеры отсеиваются через одного. Лучше паникуй, когда он снова полезет на могильник, чем если получит работу в Вулворт-билдинг.

Умел успокаивать, ничего не сказать.

– Кстати о могильнике, – протянул Роквелл, снова вернувшись за письма. – Хорошо бы с завтрашнего дня отдать приказ о подробном учете всех инферналов в Сент-Джемини, чтоб сразу знать, украдут нового или нет.

Я вскинул бровь насмешливо.

– Учет инферналов? Какой конченный камикадзе будет ходить по могильнику с бумажкой и ручкой, заглядывать в ямы, считать мертвецов и отмечать каждый день, кто на месте, а кто пропал?

***

Рука взметнулась вверх так резко, что чуть не треснула едва успевшего отклониться назад напарника по носу.

– Я даже не сомневался, капитан, – не то довольно, не то устало и не сомневаясь, вздохнул мистер Роквелл. – Бери блокнотик, иди, считай.

Эл повесила пиджак на спинку стула и спешно сгребла в охапку блокнот с орлом на обложке, перьевую ручку, картонную упаковку молока и складной нож.

– Что у тебя в голове, – протянул мистер Роквелл негромко, с секунду глядя в закрывшуюся за капитаном Арден дверь. – Так, теперь остальные...

И обернулся на еще не унесшихся по заданиям немногочисленных подчиненных в общем зале. Взгляд скользнул по мракоборцу, который покручивал в руке перо, и снова уткнулся в бульварный самоучитель под названием «Как перестать ругаться матом на людях?». Затем мистер Роквелл глянул на длинноволосого Мориарти, который сидел в наушниках, длинный провод которых был на бантик привязан к антенне старенького волшебного радио, а штекер торчал в щели между оконной рамой и стеной.

– Впрочем, ничего нового, – мрачно вздохнул мистер Роквелл. – Мориарти, что там?

– Похоже на сигнал бедствия, сэр. Самолет, турецкие авиалинии, но это не точно, в кабине пилота играет музыка.

– Хоть нормальная музыка?

– Вроде «Deutschland», сэр, – отчеканил молодой мракоборец, глянув вверх на ладонь, ощупывающую его лоб.

– Хрен с вами, мистер Мориарти, продолжайте наблюдение. – Мистер Роквелл покачал головой.

Тем же утром в общий зал наведался мистер Сойер. Его перепачканная гарью и пылью рабочая одежда интересно контрастировала с белоснежным лабораторным халатом, отчего Сойер еще больше походил на безумного хирурга-мясника из старых ужастиков.

– Инферналы, которых провели в Сент-Джемини, совсем свеженькие, – объявил он, закрыв дверь общего зала и не дав раздосадованным портретам в коридоре подслушать. – Им чуть больше двух недель. Ну и жара, конечно, сделала свое дело.

Мистер Роквелл хмыкнул.

– Свежее была только Нура Эгген. Ценные экземпляры значит. Ты забрал мертвеца из лаборатории?

– Да, вернул обратно в яму. Арден там что-то ходит, считает, номера всем дает... А теперь плюс одна загадка к нашей и без того разваливающейся версии, – произнес Сойер, размяв шею. – Где жрица набрала столько свежих трупов и осталась при этом незамеченной?

– А ты умеешь озадачить с утра, – буркнул мистер Роквелл.

Об этом он сам, из фактов и домыслов создавая официальную версию, не задумался.

– Не через границу же они за ней стайкой шли.

– А если кладбища проверить? – вдруг послышалось рядом. – Селеста же говорила про кладбища.

Мистер Роквелл повернул голову, а длинноволосый мракоборец, смотав наушники, спрыгнул с подоконника.

– Поднять за последние две недели дела с расхищениями свежих могил. Не-магами разрытые могилы не могли оставаться незамеченными.

Сойер щелкнул пальцами и указал в его сторону.

– Вот тебе и версия. На одном кладбище три новеньких выкопала, пошли на другое, там еще накопала себе друзей. Так и путь отследим.

– А отправная точка – ближайшие кладбища вокруг Сент-Джемини, чтоб далеко не вести мертвецов, которых сложно не заметить.

Даггер, сидевший за очередным отчетом приободрился.

– Погнали, - и смотав отчет в свиток, хлопнул длинноволосого по спине. – Есть реальный шанс помахать значком ФБР перед не-магами из служб местных новостей.

Мистер Роквелл снова проводил покинувших штаб-квартиру тяжелым взглядом.

– Не знаю, что с ним делать, – и признался, откинувшись в кресло.

Сойер обернулся на закрытую дверь.

– С младшим? А что с ним не так?

И полюбопытствовал так искренне, будто не замечал очевидного.

– Списывать надо, а у меня рука уже год не поднимается.

– Плохо работает?

– Да хорошо работает. Шустрый.

– Тогда в чем проблема?

– По здоровью не проходит. У него то шип в голове, то сигналы бедствий, то музыка.

Сойер фыркнул, проблемы не понимая. – Ну разговаривает парень с радио, и что теперь? Может это ты сумасшедший, раз сигналы не ловишь.

Мистер Роквелл отмахнулся. И, больше кадровыми вопросами не делясь, поделился с Сойером соображениями по теме, в которой тот был действительно специалистом.

– Маледиктус? – Когда Сойер хмурился, его сотканное из шрамов лицо казалось еще более резким. – Очень интересно.

Он выдохнул дым через плечо в открыто окно и стряхнул пепел в чайное блюдце.

– Так-то очень неплохо, куда логичней, чем все прежние домыслы. С одним только уточнением. – Сойер прикусил сигарету и проследил взглядом за тремя вернувшимися в штаб–квартиру мракоборцами. – Это такая древняя чертовщина, полузабытая, что ей не обучиться. Книжку с инструкцией я даже не знаю где отыскать можно, разве что у каких-нибудь коллекционеров запрещенной литературы.

– Или у темных магов напрямую.

– Мне лет больше, чем запрету на темную магию, а я не умею проклинать Маледиктусом.

Мракоборцы, вернувшиеся в общий зал, навострили уши. Истории из прошлого начальника ликвидатора проклятий были всего интересными, хоть и несколько пугающими.

– А что такое Маледиктус? – полюбопытствовал рыжеволосый, опустив на стол коробку с корреспонденцией.

– Древнее проклятье кровных родственников, обрекающее на вечные муки и превращение в чудовище. Навсегда, кажется, но сильный маг, конечно, может попытаться его снять.

Мракоборец присвистнул.

– А вы когда-нибудь встречали такую тварь?

– Однажды, в Боготе. Девчонка сбежала с возлюбленным, а ее мать на это обозлилась и прокляла. Бедняга превратилась в тварь, похожую на гибрид двухголовой козы и скорпиона. И уничтожила деревню своей ядовитой слизью. Вся семья там была, одним словом, с приветом.

Мракоборцы переглянулись не то в ужасе, не то в восторге.

«Всяко лучше теории божественного гнева», – думал мистер Роквелл, отчаянно пытаясь не представлять, как выглядит двухголовая коза с телом скорпиона.

Не зная, насколько это теория лучше на самом деле, он взял с одного из столов пергамент и перо, и закрылся в кабинете, сочинять черновик еще одной версии случившейся в Сент-Джемини катастрофе.

***

Звук, с которым локоть плечо обожгло болью, отозвался скрипом, с которым рухнула на пол старая вешалка. Это Шелли Вейн, влетев в старый дом бабушки, спешила наверх настолько, что не вписалась в поворот. Спотыкаясь на лестнице и зацепляя подошвой кроссовок все занозы, она пронеслась по темному коридору и рывком распахнула двери своей комнаты.

Ее небольшая темная спаленка, вся увешанная растянутыми на проводах лампочками гирлянд и листками с чертежами, была пуста. Почти пуста: в кровати на лиловом покрывале лежал на своей черно-желтой спинке механический паучок, сжимая в одной из своей шарнирных лапок крохотную чашку из детского кукольного набора, а в еще одной – кукурузную палочку. Жучок невесть как проводил свои каникулы, но, при виде Шелли, поспешил сунуть свои трофеи под покрывало. И протянул липкую от сахарной глазури лапку для вежливого рукопожатия.

Шелли рассеянно протянула мизинец.

– Прошу прощения, – и вылетела из комнаты снова на лестницу.

На сей раз по ступенькам она взмыла на чердак. Жаркое пыльное помещение под самой крышей тоже пустовало. Кусая губы, Шелли сжала лямку рюкзака и метнулась обратно вниз. И, вылетев прочь из дома, как вихрь, застыла на крыльце. Развернувшись, Шелли вернулась в прихожую, где у большого зеркала в свое отсутствующее отражение глядела Вэлма и слепо подкрашивала глаза неровными жирными стрелками.

– Ба, – окликнула Шелли.

Вэлма моргнула и обернулась на голос.

– О, – и звонко удивилась, беготни внучки по дому не заметив.

Шелли замялась.

– Мне надо... я скоро вернусь, – пообещала она, с надеждой, что бабушка не будет задавать наводящих вопросов.

Бабушка смотрела и моргала, явно находясь в замешательстве перед незнакомкой в своей прихожей. Широко шагнув вперед Шелли быстро поцеловала ее в напудренную щеку, а Вэлма, спохватившись, быстро, будто пулеметной очередью, зачмокала ее в скрытый челкой лоб.

– Опасно идти одной, – серьезно произнесла Вэлма, отпрянув и взглянув на внучку взглядом, полным понимания страшной реальности и осознания неизбежного. – Возьми с собой это.

И, пошарив в кармане коротких шортов, достала бумажку, поддела длинным ногтем объемную наклеечку в виде россыпи желтых звезд, и налепила ее Шелли на лоб.

– Спасибо, Вэлма.

И бросилась наутек из дома. Не замедляя бега, который скорей оттягивал время для продумывания плана, Шелли трансгрессировала.

Жаркая улица, пахнущая раскаленным асфальтом и жухлой листвой, сменилась узкой аллейкой, усаженной кленами. Гадая, попалась ли на глаза двум женщинам, неспешно толкающим коляски впереди, Шелли поспешила перебежать дорогу. И шаря в рюкзаке в поисках связки ключей, свернула вглубь улочки, к ряду невысоких близко друг к другу расположенных домов. Поднявшись на крыльцо одного из них, и суетливо поковыряв ключом в замке, Шелли ворвалась внутрь. И с пару секунд слушала в доме тишину.

Дом был ее новым жилищем с весеннего семестра – в общежитии Салемского университета Шелли в последний раз появлялась ровно затем, чтоб собрать свои вещи и оставить в камине общей комнаты большую навозную бомбу. И несмотря на то, что инициатор срочного переезда руководствовался скорей страхом перед солнечными часами на территории университета, чем желанием оградить Шелли от любопытных сокурсников, сующих носы в ее научную деятельность, желание не стало пустым звуком. Шелли сомневалась и не знала, чей это дом, откуда на него нашлись деньги и как долго может здесь оставаться, но гость уже собрал ее вещи, ее книги, взвалил ее саму на плечо и, обещая ответить на вопросы потом, унес прочь от злополучного кампуса в сторону личного пространства.

Личное пространство быстро превратилось в филиал библиотеки. Заваленная книгами и тетрадями с многочисленными пометками гостиная, смежная с маленькой голубой кухонькой, так и говорила входящему в дом – добро пожаловать, здесь живет, творит и плачет по ночам ученый. На подоконнике тяжело крутилось со скрипом колесо водяной мельницы, в которым неустанно бегала елочная игрушка в виде щекастого хомяка – часто ломающаяся модель вечного двигателя, оцененная научным содружеством на апрельской ярмарке скупым: «О, Господи». Пол устилали метровые свитки астрономических карт. На столе, рядом с упаковкой недоеденных хлопьев лежал паяльник, предусмотрительно вынутый из розетки (мысль о том, что оставила прибор включенным, мучила Шелли до острой боли в желудке весь праздник Дня Основателей).

Шелли ругала себя, но не за беспорядок, а за неосторожность. В этот дом мог залезть кто угодно, будь то недруг из Салема или грабитель, или просто высшая сила. И ему потребовалось бы минут пять, чтоб среди обилия заметок, раскрытых книг, липких бумажек и чертежей отыскать разработку маховика времени.

Но спешно сгребать все в чемодан Шелли не спешила, вместо этого бросилась по коридору бегом, рывком открывая все двери, которые были на пути. Ванная, спальня, даже маленькая тесная кладовка и спуск в темный подвал были тщательно обысканы. В ванной было чисто. В спальне царил тот же бардак, что и остался после выхода – перерытые в шкафу вещи, набросанные на кровать в попытке Шелли выбрать, что надеть на карнавал. В кладовке не было ничего, кроме нескольких банок с консервированным супом неизвестно какой даты изготовления, а в подвале отыскалась старая искусственная рождественская ель, покрытая пылью, но не отыскалась высокая фигура пропавшего из Сент-Джемини без вести гостя.

Шелли паниковала от бессилия.

«Ты же можешь найти телефон», – думала она, лихорадочно комкая валяющиеся вокруг бумажки. – «Найти, попросить, украсть. Ты же можешь, ну позвони же!»

Телефон не звонил ни разу с тех пор, как... ни разу. У Шелли не было никого, кто искренне переживал, не пострадала ли она на празднике в Сент-Джемини вечером шестнадцатого июля.

Шелли не знала, что делать. Идиотское предположение о том, что, теоретически, можно закрыться дома, насыпать полную миску хлопьев и засесть за чертеж, а если нет, то за фильм, и делать вид, что ничего страшного не происходит, появилось в голове. Шелли было страшно, будто за ней рыскала по Салему погоня. Походив по дому и поискав лучше, как если бы гость действительно мог при своей–то комплекции решить спрятаться от нее в узких шкафах или под кроватью, она распахнула дверцу холодильника. Выудила оттуда покрытую инеем пробирку одного из порционных зелий, которые гость принес ей в подмогу для того, чтоб не сойти с ума от графика, в котором она жила. Выбор пал на то, что Шелли еще не пила вопреки соблазну попробовать. На «Жидкую удачу» – в высшей степени сложное по составу и приготовлению маслянистое зелье цвета золота, которое на вкус, неожиданно, напоминало какие-то чипсы: не то с беконом, не то как фиолетовая туба «Принглс» со вкусом острых ребрышек барбекю. Странный вкус, но скорее неожиданный, чем неприятный. Шелли проглотила зелье, облизнула губы (соленые, точно как от чипсов) и принялась ждать незамедлительный эффект.

Как работало зелье удачи и как должно вообще она не знала точно, но ощутила мгновенную легкость. И почти что спокойствие – лишь что–то там, глубоко внутри беспокойно билось птичкой в клетке, напоминая о том, насколько все ужасно на самом деле. Внутренний голос звучал успокаивающе и уверено, и не было никаких предпосылок его не слушать, а потому Шелли повиновалась. И пошла переодеваться.

В стиральную машинку отправились шорты и широкая футболка черная футболка, на которой некогда оставил замысловатые самодельные следы самый обычный отбеливатель. Натянула расклешенные книзу джинсы, которые немыслимо сколько лет назад носила ее бабушка, и которые были просто огонь как хороши до сих пор, Шелли застегнула маленькие пуговки клетчатой рубашки и, как была в спальне среди раскиданных вещей, так и трансгрессировала прочь. И снова без четкого продуманного плана в голове.

Искать гостя оставалось только в Сент-Джемини, который он, скорей всего, так и не покинул, просто исчезнув в объявшем развалины пожаре.

Трансгрессией откинуло на добрые пятьсот метров по заброшенному шоссе, ведущему, для не-магов, в никуда. Шоссе было по обе стороны заставлено старыми покинутыми автомобилями, похожими на ржавые каркасы. Дорожная разметка давно стерлась, да и состояние асфальта было ужасным: весь в трещинах, побитый, местами отсутствующий. Вдали виднелся желтоватый и туго натянутый защитный купол, похожий на гигантский воздушный шар. Шелли ускорила шаг и слышала, что все вокруг гудит.

Гудел асфальт, в щели которого бил пар, отчего казалось, что она шагает по гейзерам. Гудел защитный купол, будто лампа накаливания. А еще гудели десятки голосов, окружающих Сент-Джемини и не рискующих шагнуть за поле защитных чар. Одного взгляда хватило, чтоб понять: это у купола топчется, за теми, кто этот купол из последних сил удерживает сильным и натянутым, орда журналистов.

Они узнавались моментально. По огромным старым камерам, которые дымили от каждого снимка. По жилетам с эмблемами своих издательств (рупор «Золотого Рупор» и взволнованное сенсацией приведение «Нью–Йоркского Призрака»). По галдежу. И по двум фургонам по обе стороны дороги. Серебристо–серый принадлежал явно «Призраку», а алый, с огромным громкоговорителем на крыше, без сомнений был для репортеров «Рупора».

«ВНИМАНИЕ! Просим сотрудников «Нью–Йоркского Призрака» воздержаться от приближения к данному фургону ближе, чем на половину дороги, расчерченной разметкой. Любое приближение за разметку будет расценено, как шпионаж и попытка плагиата!»

Было написано на табличке, прикрепленной к двери алого фургона. Не успела Шелли дочитать информацию на табличке, где предупреждения плавно перетекали в угрозы, как дверца фургона резко распахнулась. И из мобильной штаб–квартиры «Золотого Рупора» вышла полноватая волшебница с эффектными ассиметричными локонами и очень, очень длинными искусственными ресницами. Утирая мокрое лицо, аж блестевшее от глянца пудры, салфеткой, волшебница вскинула руку с кружкой кофе, оглядела чуть разочарованно купол и повернула голову в сторону не успевшей отскочить от фургона Шелли.

И вдруг незнакомая волшебница просияла.

– Ах! – она так всплеснула руками, что едва не окатила Шелли горячим кофе. – Это вы!

– Да, – согласилась Шелли. – Это я.

– Мэллори? Мерлин, как же я рада наконец познакомиться с вами лично!

«Че?» – Шелли опешила бы куда красноречивей, если бы убаюканное зельем сознание не шептало: «Спокойней, соглашайся».

– Взаимно, мисс... Толедо, – Шелли скосила взгляд на бейджик, который аж приподнимал кверху тяжелый бюст.

– Просто Нэнси.

– Тогда просто Мэл.

– Супер. – Руку Шелли тряхнуло рукопожатием так, что засаднило плечо. – Ну, идемте. Кофе, чай, покрепче?

Они вошли в фургон, который оказался внутри очень просторным. С кухней, заваленным бумагами столом, ванной комнатой и даже несколькими дверями, которые вели в тесные, но вполне жилые спальные помещения.

– Покрепче, безумный день, – ответил за скромную Шелли «Феликс Фелицис».

Нэнси понимающе кивнула.

– Да без «покрепче» туда вообще не подойти, – проговорила она, коротко причмокнув малиновыми губами. – Атмосфера... сама понимаешь.

«Боже, щас накидаюсь... но я здесь вообще-то спасаю первую и последнюю любовь всей жизни, алло, «Феликс», соберись», – думала Шелли лихорадочно, глядя на то, как непонятная Нэнси разливает по картонным стаканчикам хороший огденский виски.

Но «Феликс» требовал выпить, и Шелли, как робот, осушила свою порцию до дна. Нэнси причмокнула губами и, в продолжении знакомства, произнесла глубоким восторженным голосом:

– Я в восторге от того, что «Рупор» заключил с тобой контракт, и вот ты уже здесь! У продажных «Призраков» нет никаких шансов поднять рейтинги на теме Сент-Джемини. Ведь есть колдографии под статьей, а есть колдографии Мэллори Сильверстоун. Твои последние работы... это восторг. Как ты передала всю экспрессию...

Шелли скромно склонила голову.

– Такой тебя и представляла, – заискивающе улыбнулась Нэнси из «Рупора». – Скромный гений. Как тебе вообще чувствовать, что трагедия Сент-Джемини будет навеки запечатлена в твоих снимках?

– Волнительно, – ответила Шелли.

– Ох, ну еще бы. Ладно, давай не будем тянуть, пока рейтинги делаются, а «Призрак» изрыгает бессилие. Аппаратура у тебя с собой?

Шелли потупила взгляд.

– Конечно, – и похлопала себя по рюкзаку.

Нэнси засуетилась в волнении.

– Скажи, а есть уже концепт твоих снимков? Какова идея?

– Мертвый праздник, – выпалила Шелли. – Идея в скоротечности жизни и нашей абсолютной незащищенности пред лицом трагедии.

Прозвучало банально, но Нэнси из «Рупора» восхитилась до предобморока.

– О, мой Бог! – ахнула она. – Черт возьми, талант есть талант, у меня просто мурашки по коже. Я уже вижу твои снимки под моей статьей для еженедельника. Мрачная сепия, слезы сквозь пергамент.

– Точно.

«Надо бы узнать, кто такая эта Мэллори Сильверстоун», – думала Шелли. – «Просто любопытно, что это за светило?»

Нэнси снова суетилась перед «именитым фотографом».

– Переоденешься? Там о-о-очень грязно.

– Конечно, да.

Шелли с готовностью взяла переданную ей на плечиках мантию с нашивкой золотого рупора на спине и с той же эмблемой кепку. Кепка была настолько большой, что даже скрутив волосы в тугой пучок и нацепив ее сверху, Шелли показалось, что кепка опустилась ей по самую переносицу.

– На мантии мощные Щитовые чары. В принципе, боятся нечего, – заявила не очень уверенно Нэнси из «Рупора». – Мракоборцы почти все расчистили. Но будь очень осторожна. И еще, не разговаривай с придурками из «Призрака». Они наверняка попытаются сорвать тебе работу из зависти. Проходимцы.

Они вышли из фургона. Шелли то и дело поправляла кепку и старалась не думать, насколько по-идиотски выглядит в ней и в темно мантии из плащевки. Нэнси подпрыгивала, как мячик, поспевая следом, и не смолкала ни на секунду.

– У нас есть разрешение на снимки, никого не слушай, если мракоборцы начнут возмущаться. И еще, если будет такая возможность, сними капитана Арден – она чертовски хороша в кадре, наша пока еще неофициальная волшебница января. Сильная женщина, валькирия из Вулворт-билдинг, Лагерта на минималках, все дела... ну ты поняла. Всем известно, с кем она спит, чтоб так быстро продвигаться по службе, но, если будет возможность, посекретничай с ней. Это моя личная просьба.

Шелли кивала и соглашалась, но с трудом услышала едва ли половину наставлений. Они приближались к защитному куполу, и у нее подкашивались ноги. Паника захлестывала, будто взгляды державших щиты магов вмиг распознают обман и узнают в ней не звездного фотографа, а Шелли, просто Шелли – неудачницу с факультета астрономии, трусиху и скромницу. Будто не через невесомую пелену защитных чар предстояло пройти, а через водопад раскаленной лавы.

Шелли, глядя по сторонам из–под низко надвинутого козырька кепки, ловила на себе взгляды. Глядели с неодобрением: встречали представителя прессы, которого запрещено было гнать от могильника в шею. Волшебники из «Нью–Йоркского Призрака» с ненавистью глядели вслед – им именитого фотографа заполучить не удалось.

Рука ликвидатора проклятий указала вперед, и Шелли, зажмурившись, шагнула сквозь защитный купол. Лицо обдало жаром, будто она не шагнула через невесомый барьер, а сделала шаг навстречу раскаленной доменной печи. А когда распахнула глаза, то увидел вокруг не город Сент-Джемини, и даже не его руины, на которые глядела ночь назад под покровом тьмы. Вокруг был ад.

Даже небо под куполом, казалось, было цвета ржавчины. Горячая земля под ногами будто плавила кроссовки – ноги ощущали жар. Камни вокруг были красноватые, раскаленные, покрытые непонятным налетом. В горячем тяжелом воздухе парили хлопья пепла. Ни одного уцелевшего здания, лишь каменные груды, кучи мусора, гнутые железяки, в которых с трудом угадывалось хоть что-то. И вспыхивающие где–то вдали огни.

Рядом ни с того ни с сего, не иначе как от горячего воздуха, вспыхнула куча мусора. Шелли шагнула в сторону и, не оглядываясь назад, чтоб не казаться фотографом, которому страшно, зашагала по единственно оставшейся дороге, расчищенной от завалов, вглубь городка.

Было слишком жарко. Как в раскаленной, работающей на пределе котельной. Вспомнив о котельной, Шелли ускорила шаг. Вертела головой, пытаясь высмотреть скрывающуюся ото всех в руинах знакомую фигуру. Вдыхала горячий воздух, который пах гарью и гнилью. То и дело утирала лицо, на которое, по ощущениям, налипала сажа.

Где–то слышались голоса и грохот. Продолжали разбирать завалы. Шелли не узнавала, куда дошла – и близко ничего не напоминало вокруг ярмарку, которую она помнила. И изо всех сил делая вид, что ее здесь не существует, шагала туда, куда вела единственная дорожка, глядела за каждый камень и шептала тихо имя, робко и бесшумно окликая.

И ей отозвались. Где–то за руинами вслед за сорвавшимся с дрогнувших губ именем прозвучал шум – кто-то пытался пробраться сквозь высокую преграду завалов.

Шелли бросилась на встречу и, прижав ухо к горячим камням, некогда бывших постройками уже неопределенного назначения, отчетливо слышала – там, за камнями, ей отзывались хрипло, обессиленно.

Руки, царапая пунцовыми ногтями и набивая раны на пальцах, попытались сдвинуть каменную глыбу. Спохватившись и отскочив назад, Шелли выхватила из кармана волшебную палочку и сделала взмах дрогнувшей рукой. Тяжелые глыбы разъехались с утробным грохотом, открывая проход на прегражденную завалами улицу. А зажатое между глыб тело влажно плюхнулось на землю. Сплюснутое, переломанное, похожее скорей на силуэт, наскоро слепленный из гнили и обломанных костей, существо не было тем, кого Шелли искала. Инфернал поднял маленькую голову, на которой порядком слезла сероватая кожа. Голова крутилась их стороны в стороны, вынюхивая, похрипывая. Мертвец поднимался на сломанные ноги – шатаясь, выгибаясь, но не падая, гибкий, будто был соткан из мягкой резины. Голова с хрустом шеи повернулась на звук, с которыми под ногами шагавшей назад скрипнули камешки, и инфернал, пронзительно зарычав, ринулся вперед.

Не успела Шелли вспомнить, как двигаться быстрее, чем отползать черепахой назад, а инфернал – пробежать половину короткого пути, как его тут же подкосило и отшвырнуло в сторону. Не чарами – в голову инфернала метко вонзился и сбил с намеченного пути с силой запущенный и пролетевший пару метров топор. Мертвец рухнул и задергался в судорогах, пачкая землю гноем, а неподалеку послышался звук, с которым кто–то спрыгнул с небольшой высоты и, шаркая подошвами, приближался.

Явственно ощущая на своем лице капли того, чем на нее брызнуло из раскроенной черепушки мертвеца, Шелли не сразу смогла сделать над собой усилие, чтоб открыть глаза. И, когда приоткрыла их в тонкую щелочку, чтоб оценить, жива она еще, или уже стоит в очереди к райским вратам, оказалось, что жива, и все еще находится в пределах защитного купола. А перед ней, упирая ногу в древко накрепко вонзенного в череп барахтающегося мертвеца, спиной стояла высокая фигура и что-то сосредоточено записывала в блокнот.

– Номер двадцать девять, не в мою смену попытка побега из ямы будет считаться успешной, – проговорила бесцветным тоном та самая капитан Арден, оставляя в блокноте пометку.

И обернулась.

– Порядок?

Шелли моргала. Глядя то на мертвеца, то на высокую фигуру, которой лучшего описания, чем «валькирия из Вулворт-билдинг», как сказала Нэнси из «Рупора», было просто не подобрать. Высокая, худощавая, но жилистая, крепкая, как сплошная натянутая мышца, с ног до белоснежной макушки перепачканная темной гарью и липкими коричневыми потеками, похожими на те, что брызнули из головы инфернала, она пристукивала ногой по топору, вгоняя его глубже в хрупкий податливый череп.

«Даже в кишках и крови, земле и грязи, она выглядит лучше, чем я на защите диплома!» – Шелли восхищалась, но хотела плакать. – «Ну почему так? Почему кто-то – бревно плесневелое в зале церемоний, а кто-то грация и шарм на могильнике?»

«Грация и шарм» зажала коленями блокнот и утерла мокрое лицо грязной майкой. Лишь больше размазав грязь на щеках.

– Да, – спохватилась Шелли и закивала. – Все в порядке.

И надо было двигать – она не просто попалась, она феерично попалась самой капитану мракоборцев на глаза. Блеклые глаза в поволоке густой черной сажи скользнули по Шелли, оглядели с ног до головы. Надо было бежать, но ноги будто вросли в землю – «Феликс Фелицис» никуда не спешил. А обман раскроется через три, два...

– Тот самый знаменитый фотограф?

И не раскрылся. Эл задержала взгляд на кепке с рупором, а Шелли на редкость сдержанно кивнула.

– Предупреждали, – не очень довольно, но смиренно произнесла Эл. – Только можно меня не снимать?

– Не вопрос, – заверила Шелли.

Хмурое лицо капитана мракоборцев на миг подобрело. Но ненадолго. Она, уперев ногу в грудь инфернала, выдернула из его головы топор. Инфернал дернулся снова и захрипел, потягивая руки, но короткий взмах топора перерубил его голову на две половинки.

– Надо доставить его обратно в яму, – произнесла Эл. – У меня десять минут, пока он обратно не склеился. Не могу устроить экскурсию...

– Да и не надо.

– Будете что-то здесь снимать?

Шелли, поняв, что близка к провалу, медленно достала из рюкзака телефон и, панорамно захватив камерой не то руины, не то край красноватого неба, сделала снимок.

– Все? – Эл вскинула брови.

– Пока достаточно, – произнесла Шелли. – Посмотрю другие локации.

И направилась прочь, понимая, что капитан мракоборцев видит ее насквозь и не поверила ни слову, ни жесту.

«Наконец–то», – глядя в спину, обтянутую мантией с рупором, подумала Эл. – «Нормальный фотограф. Четко, быстро. Сразу видно – профессионал».

– Эй, – Шелли вздрогнула и чуть не побежала прочь, когда капитан ее окликнула. – Может, провести куда-нибудь? У меня есть... минут шесть точно.

«Она точно что-то подозревает!» – билось сердце Шелли в панике.

«Она пахнет приятней всех в этом могильнике», – думала Эл.

Надо было отказываться и бежать, но снова тело сразила блаженная легкость. Шелли обернулась и, поправив кепку на голове, благодарно улыбнулась.

– Я хочу увидеть место, где исчез тот дракон, – произнесла она, приблизившись. – Как мне не заблудиться?

Эл оглядела горизонт, будто выглядывая с высоты своего роста за неравномерные узоры каменных завалов вокруг.

– Туда, – она указала рукой в сторону покореженной конструкции, похоже на обломанную ладью. – Где было колесо обозрения. След дракона пропал там.

Она повернула свое узкое лицо.

– Здесь достаточно мертвых для первой полосы. Почему вам интересен дракон?

– Потому что он может быть жив, – произнесла Шелли.

Перепачканное гарью лицо растянуло в ухмылке тонкие губы. На щеке натянулся рубец.

– Это вряд ли, – ответила Эл. – Иначе я бы уже нашла его и добила.

Лицо Шелли обрамила острая неприязнь. Эл насмешливо хмыкнула и снова утерла лоб от грязи.

– Вот только не надо жалеть несчастную побитую ящерицу. Жестокие твари недостойны человеческой доброты.

– Поэтому, пожалуй, я не предложу вам влажные салфетки, капитан, – процедила Шелли, и зашагала прочь.

«Беги от нее, она больная», – и «Феликс» в кой-то веки был с ней на одной волне. Шелли стиснула зубы, чувствуя прожигающий спину неприязненный взгляд.

– Не боитесь играть с огнем, госпожа фотограф? – окликнул голос под хрип инфернала, прижатого к земле тяжелым ботинком. Мертвец «склеился» куда раньше, чем ожидалось.

Шелли обернулась и приподняла кепку, чтоб лучше разглядеть капитана мракоборцев сквозь парящий пепел.

– Разве похоже, что меня привел сюда страх обжечься, капитан Арден?

Шелли шагала к конструкции, похожей на шахматную ладью – к ней крепилось совсем недавно огромное колесо обозрения. Все чаще на пути попадались мракоборцы, с ней не заговаривающие и едва ли обращавшие внимание – к разрешению запустить в могильник знаменитого фотографа все относились скептически. Колесо казалось так близко, но лишь издалека. Шагать к нему пришлось довольно долго. Обходя руины по расчищенным дорогам, Шелли наконец увидела силуэт, похожий на просто огромную шестеренку – это лежало на земле покореженное колесо обозрения. От него тянули обугленные и временами вспыхивающие слабым пламенем бороздки, расчерчивая землю будто узорами головоломки-лабиринта.

Неподалеку звучали хрипы – Шелли повернула голову и отыскала виднеющуюся через метров двести пробоину в черной земле. В яме, обнесенной высоким металлическим ограждением, не были видны царапающие стенки своей ловушки инферналы.

Нога задела что-то плотное на земле. Это мог бы быть очередной мусор, на котором Шелли споткнулась, если бы предмет не отлетел назад, звонко лязгнув о камни. Больше всего это походило на кусок покрышки, но Шелли, перевернув это непонятное ногой, увидела, как блеснули черным твердые, как сталь чешуйки. Вспыхнули высокими языками пламени расчерченные бороздки на земле, и снова потухли так быстро, будто кто-то прикрутил вентиль. Тяжелый воздух пах гарью и горячей пылью, под мантией заструился холодный пот, а вокруг, нагретое и раскаленное огнем, вдруг засияло все вокруг.

Вокруг колеса обозрения вся земля была усыпана крупной острой чешуей. Шелли, едва дыша от подступающего к горлу ужаса, вертела головой.

«Где ж ты?» – она оглядывала руины, сияющую чешую вокруг и слабо вспыхивающий огонь, отбрасывающий на землю зловещие тени.

Взгляд вдруг остановился – высокая фигура, переступая покореженные элементы некогда целостной конструкции колеса обозрения, приближалась. Но это была не та фигура. Шелли вся съежилась и попятилась назад, но глава мракоборцев МАКУСА не сводил с нее взгляда и уже был слишком близко, чтоб броситься бежать.

Ноги снова будто вросли в землю. Шелли забыла, как бежать. Строгий и холодно-неприятный мистер Роквелл оказался совсем близко и, вместо приветствий и вопросов, приподнял бледнеющее в страхе лицо за подбородок. И снял с головы кепку, безошибочно раскусив обман с фотографом, на который повелись, кажется, вообще все.

Полупрозрачные глаза сузились. Крепкая рука сжала плечо Шелли и направила вперед себя, прямо за ближайшую стенку защитного купола, только шагнув за который, мистер Роквелл без предупреждения трансгрессировал.

Шелли Вейн сидела на стуле в кабинете самого главного мракоборца и готова была поспорить – когда в прошлый раз здесь находился страшный человек в шрамах, атмосфера была более комфортной.

– Так, еще раз, – мистер Роквелл устало потер переносицу. – Что вы делали на закрытом для гражданских лиц правительственном объекте максимальной степени опасности?

Он не орал. Шелли почему-то думала, что он будет кричать. Но очевидно – самый главный мракоборец МАКУСА был усталым и несколько рассеянным. Он то и дело потирал лицо, будто убеждаясь, что на нем не осталось следов пыли и пепла. Шелли не знала, насколько важный и усталый человек ей верил, но лучших идей у нее сходу не появилось.

– Проверяла целостность электрической цепи в условиях непрерывной работы всех ее элементов, – произнесла Шелли, стараясь не глядеть в глаза человека напротив. – Потому что любые помехи в каждом отдельном элементе ставят под угрозу работу всей системы, в нашем случае – системы освещения.

Мистер Роквелл моргнул.

– Я проверяла лампочки в фонарях.

– Это я понял, – процедил мистер Роквелл. – Зачем?

– Чтоб убедиться, что они работают.

– Зачем?

– Чтоб они работали.

– Пока все логично.

– Да, сэр, я ведь не гуманитарий.

Взгляды встретились. Мистер Роквелл нарочито медленно сделал какую-то пометку в записной книжке. Бровь Шелли нервно дернулась.

– Все еще не тянет на хорошее объяснение, мисс. Могу попросить объяснить с самого начала и подробно, попунктно...

– С самого начала?

Мистер Роквелл кивнул. Шелли тоже кивнула и перестала нервно теребить край рубашки. И встала со стула.

– О, нет! – Мистер Роквелл напрягся и отодвинулся в кресле, но Шелли уже сжала мелок и приблизилась к грифельной доске на треноге у стены.

– Начнем с самого начала, а именно с линейной зависимости между силой тока на участке цепи и электрическим напряжением на этом участке...

– Ты, блядь, серьезно. – Шелли готова была поклясться, что ей не послышалось, как гордость МАКУСА, блестящий мракоборец и бывший президент, за которого она самолично голосовала, выругался себе под нос.

«Серьезно? Тебе кажется, что закон Ома – очевидные азы, недостойные упоминания?» – Шелли яростно вдавила мелок в доску. – «Ты пожалеешь, что увел меня из могильника сегодня...»

– ... это лишь предположение, но суть работы света – элементарная кольцевая проводка, ее еще называют конечной кольцевой проводкой. Она работает как две радиальные ветви, работающих навстречу друг другу, а точка их разделения...

– Та–а–ак, – мистер Роквелл почти сползший под стол, приободрился и хлопнул по столу, когда на подоконнике у распахнутого окна пиликнул его мобильный телефон. – С вещами на выход.

Шелли обернулась.

– Но я не закончила.

– В тюрьме закончишь, если еще раз я или кто-нибудь тебя поймает в радиусе километра от могильника, – пообещал мистер Роквелл и, поднявшись на ноги, распахнул дверь кабинета. – Вперед. И мантию с кепкой верни «Золотому Рупору».

– Не верну, они мне ее сами отдали. Я ничего не нарушила! – возмутилась Шелли. – У меня независимое расследование для студенческой газеты.

Мистер Роквелл закатил глаза и настойчиво указал на открывшие со звоночком двери лифта. Шелли сделала шаг в кабину. Конечно, могло бы быть хуже, но план сыпался на глазах – тот, кого она так отчаянно пыталась искать, все еще оставался где-то там.

– Верните меня обратно, – потребовала Шелли. – Я могу починить остальные источники света.

– Верну отцу лично в руки, – пригрозил мистер Роквелл.

И, нажав на кнопку лифта, вдруг мотнул головой.

Шелли молчала, до боли кусая губы. А лифт спускался, медленно минуя этажи и пиликая огоньком. Звоночек снова звякнул, предупредив о прибытии на первый этаж. Они покинули лифт, миновали холл с его глянцевым черно–белым полом, похожим на шахматную доску. Мистер Роквелл не убирал руку с острого плеча, так и норовившего сбросить его ладонь, как тяжелые оковы.

Шагали дальше, спускались ниже. Наконец впереди показалась простая металлическая дверь, совсем не вязавшаяся с внутренним убранством Вулворт-билдинг, и мистер Роквелл, толкнув ее рукой, открыл проход на темную подземную парковку. Шелли переступила порожек и тут же чуть на нем не споткнулась, увидев ожидающего на парковке меня.

Я прищурился и, дымя сжатой во рту сигаретой, поманил бледную Шелли пальцем.

– Пожалуйста, – Шелли обернулась. – Можно лучше в камеру?

– Шагай, – процедил мистер Роквелл. И поднял взгляд поверх розовой макушки. – Она твоя.

И вернулся в Вулворт-билдинг, захлопнув за собой дверь.

Шелли попыталась улыбнуться.

– Ал.

– Котенька, – отозвался я. – У тебя че, девять жизней, котенька?!

– У меня был план...

– Сюда иди.

Она, совсем раздосадовавшись, приблизилась. Я кипел, наблюдая за ее робкими шагами. На что ты рассчитывала, Шелли, что я тебя укрою пледом и пожалею? Нет, это само собой, но сначала я тебя убью на месте за едва не стоившую жизни глупость!

– Я не задавал вопросов ни о том, с кем ты дружишь, куда ты переехала и на какие гроши, я тебе слова не сказал даже за сраный маховик времени, – прошипел я, стряхнув пепел. – Но если ты думаешь, что я проглочу то, что ты отправилась на могильник, палкой в яму с инферналами потыкать – хер ты угадала, моя дорогая.

Шелли поправила рюкзак на плече и отвела взгляд. Незнакомая ситуация, я никогда на нее еще не орал, а потому сделал над собой усилие, чтоб заткнуться и сглотнуть крик.

– Будут возражения, что не имею права, ты совершеннолетняя, а я не твой отец? – но бросил все равно без извечных спокойных ноток.

Шелли молча протянула руку для смиренной трансгрессии домой. Куда бы мы и отправились немедленно, но металлическая дверь снова распахнулась. На парковку снова шагнул мистер Роквелл, который судя по выражению лица, был близок к истерике.

– Еще здесь? Хорошо, не расходимся. Заберешь весь комплект, – произнес он.

Я вскинул бровь, но Роквелл покачал головой, молча заверяя, что никаких слов ему не хватит, чтоб в полной мере выразить всю суть.

– Попытка побега приравнивается к ссылке в Дурмстранг пожизненно, – пригрозил я. – Там как раз нужен сторож с салемским дипломом астронома.

Шелли, закатив глаза, сунула в рот электронную сигарету и отправилась прочь, нервно расхаживать по парковке. Я наблюдал за тем, как ее фигура, став в тусклом освещении совсем темной, недовольно пинала невидимые препятствия и почти подпрыгивала от досады.

Мы так и потоптались с пару минут на парковке, когда дверь снова открылась и прозвучал недовольный женский голос, обладательницы которого совсем не было видно за широкой спиной высокой, подпирающей проем фигуры.

– ... студенты последних курсов Брауновского корпуса, уточняю в пятый раз, если прежде было не до конца понятно, – разъяренно шипела крохотная профессор Вонг, перепачканная копотью. Профессор выглядела крайне странно, пытаясь на носочках дотянуться до высокого нарушителя правил, чтоб гнать в шею. – Ладно «не понять это уточнение», ладно держать купол без должных навыков, ладно даже проникнуть в могильник за черту купола, но драка с журналистами! Семь человек сейчас в больнице, ждут оказания первой помощи...

– Они мешали службам работать, – огрызнулся правонарушитель.

– И это повод калечить людей?

– От меня огребали и за меньшее, я сегодня на редкость милосерден.

Мистер Роквелл увел багровую от ярости Делию Вонг и захлопнул дверь. Стук металла прокатился эхом по парковке, но и в треть не так громко, как я, в конец убитый, ахнул:

– Да вы издеваетесь надо мной?! Матиас, блядь!

За спиной послышались тихие шаркающие шаги. Черные глаза Матиаса скользнули взглядом мимо меня и больше не моргали. Позади послышался глухой звук, с которым на бетонный пол соскользнул с плеча и упал рюкзак.

И тут я понял, запоздало, что случилось то, чего так всегда боялся. И оттягивал. Дети встретились.

– Матиас, – мой голос прозвучал уже не так уверенно. – Это...

Девочка, которую я растил, пока тебя растил твой дед.

– Я объясню, обещаю.

Я заморгал, отгоняя вспыхивающие то тут, то там искры.

– Шелли, – и обернулся к ней. С ней было проще, она знала, что у меня была семья. – Это мой сын, я рассказывал тебе...

Матиас глядел на нее с недоумением и подозрительной опаской.

– Ты? – выдохнул он, вскинув бровь, отчего над ней подпрыгнула татуировка.

Не знаю, кого он узнал в Шелли, которую никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в какой точке земного шара, не должен был видеть хоть даже мельком. Потому что я, взглянув на Шелли, сам ее не узнал. Она не видела ни меня, не слышала, как хлопнула снова дверь, когда на парковку вышел и тут же трансгрессировал какой–то клерк. Она глядела перед собой, приоткрыв рот. Посиневшие губы дрожали, дрожали и ресницы, когда веки мелко дергались, делая попытки моргать. Глаза остекленело глядели перед собой, блестя прозрачными капельками в уголках.

Никогда прежде я не видел, чтоб ее лицо застывало в таком искреннем ужасе.