Глава 171

Я смутно помнил, чем закончилось вся эта страшная ночь, потому что стоило выйти за защитный купол, как мы ослепли. Нет, не от шока или проклятья – это вспышки волшебных камер налетевших скопом репортеров заставили крепко зажмуриться и на пару секунд утратить связь с реальностью вообще. Казалось, мы только прошли через барьер защитных чар, выжив в аду, и вдруг нас чуть не растоптал табун бешеных лошадей.

Непуганые охотники за сенсациями, казалось, не боялись вообще ничего. Я презирал эту профессию, не скрою – эти ребята были теми пронырами, которые тебя с похорон родной бабушки за шкирку уведут, чтоб спросить, какие ощущения. Ни такта, ни совести, ни жалости – ничего, кроме желания настрочить статью лучше, чем у газеты–конкурента. Герой репортажа обычно или жертва–мученик, или последний в мире мудак, другого не дано. «Призрак» и «Рупор» давно конкурировали и упражнялись в самых разных методах завоевания аудитории, поэтому добра ждать не приходилось. Но этим журналюгам надо было отдать должное – они не боялись ничего. Все видя через защитный купол: и инферналов, и смоляных демониц, и огненного гиганта, и разруху и даже обскура, они мало того, что не покинули место событий, так еще и с десяток свитков набросков для утреннего же выпуска настрочили на коленках.

Репортеры не боялись и мракоборцев. Они просто бросались на каждого, кто покидал Сент–Джемини. Мы с капитаном Арден, думаю, собрали максимум внимания: просто мы были не только в копоти и грязи. Мало того, что с киркой и топором, так еще и когда вышли на свет, оказалось, что мы оба с ног до головы были заляпаны гноем. Это была густая темная жижа, вонючая, липкая – то, что текло из инферналов, которых мы нормально так порубили в Сент–Джемини.

На нас обоих бросились журналисты, и Эл аж топор вскинула, не сразу поняв, что толпа журналистов – это не поток инферналов.

Не знаю, кто в итоге схватил меня за шкирку и без предупреждения трансгрессировал, но я был ему благодарен - акулы пера, толкаясь и тыча дымящие камеры, воняющие серой и горелой пленкой, едва не сбили с ног.

Как оказалось всех, кто выбрался из Сент-Джемини, без разбору пострадал хоть сколько-нибудь или нет, направляли через всю страну в, такое ощущение, что единственную волшебную больницу "Уотерфорд-лейк". И в ней той ночью царил хаос. Больница была переполнена. Ее извечно тихие и спокойные коридоры, в которых журчала успокаивающе вода из фонтана, щебетали невесть откуда птички и пахло никак не вонючими зельями и лекарствами, гудели. Летали по воздуху каталки и узкие кушетки, шипели и кричали от боли, кто-то плакал, кто-то спорил, многие ругались, шумели и хлопали дверями. Вспыхивали искры заклинаний, цокались друг о друга многочисленные флаконы с зельями, передавались мотки огромных полотняных бинтов. С хлопками трансгрессии прибывали все новые и новые волшебники, в холле было уже совсем не протолкнуться, а на пандусах образовались заторы. Многим оказывали помощь на месте, некоторых переправляли в палаты на каталках. Медсестры бегали и не знали, за чьи жалобы хвататься и чьи приказы исполнять - очевидно, что не хватало ни палат, ни целителей, ни времени, чтоб организовано разбираться с последствиями того, чем закончился День Основателей.

У меня сразу закружилась голова от обилия света в и без того светлом помещении, от звуков и беготни вокруг. Я быстро потерял Эл из виду во всем этом хаосе приемного покоя. Рядом кричал колдун, которому плотно обматывали ногу чем-то пропитанными повязками, мимо проехал на тележке большой котел с Умиротворяющим бальзамом, и меня замутило от его приторного травяного запаха. Пестрили вокруг лимонно-желтые халаты целителей, мантии и магловские одежды, форма медсестер в виде платьев с широкой юбкой-солнцем и передником, где-то далеко мелькнули темно-синие пиджаки мракоборцев, и я завертел головой, надеясь увидеть Роквелла хоть где-нибудь. Но меня, едва присевшего на свободный край скамьи, уже потянули вверх по пандусу через все столпотворение. Один пролет, другой, и вот, казалось, до десяти я не успел сосчитать, как дверь одной из палат захлопнулась, и вокруг все стихло. Палата была маленькой, на две узкие кровати, одна из которых пустовала, ну другую же, туго застеленную пленкой, указала мне рыжеволосая волшебница с подрагивающим пузырем воздуха у рта и носа . На ней был наскоро накинутый желтый халат целителей, под халатом - обычные джинсы с майкой, на носу - очки в роговой оправе, а на руках - плотные защитные перчатки.

Волшебница коротко представилась как ликвидатор проклятий и, поправив очки, нависла надо мной. Давно женщины не оказывали мне такого внимания - чаще ржали и кривились. Волшебница же наклонилась так близко и нависла, что мне стало неловко от острой нехватки дистанции. Но этой женщиной двигала не низменная цель совратить меня, нецелованного, как некоторыми чиновниками из Вулворт-билдинг, а профессионализм. Не сводя тревожного взгляда с пузыря воздуха у рта и носа, похожего на медузу, я хотел было задать вопрос, что это такое и зачем, но начался дотошный осмотр. Сначала мне светили огоньком из волшебной палочки в один глаз, потом в другой, потом в рот (что она там высматривала - непонятно), потом с моего лица лопаточкой соскребли что-то омерзительно коричневое и густое - то, что накапало из инферналов в процессе ударов киркой, и чем я был заляпан, как оказалось, просто весь. Лопаточка с соскобами этого, больше всего похожего на коктейль из перемолотых гнилых внутренностей, запечаталась в пакет, пакет - в конверт, конверт - опять в пакет. Этот пакет беззвучное заклинание покрыло плотной пленкой, затянуло накрепко, и это все исчезло невесть куда.

А потом надо мной молча и долго водили маятником. Не сомневаясь, что эта аферистка меня гипнотизирует, чтоб ввести в транс и украсть деньги, я пучил глаза и не велся на ее чары.

– Как самочувствие? - прозвучал резкий вопрос чуть приглушенно из-за Заклинания Головного Пузыря.

Я моргнул.

– Нормально. - И пожал плечами.

Что-то мне недоговаривали явно.

– Головная боль, тошнота, учащенное сердцебиение, онемение конечностей, лихорадка, галлюцинации, кровавый понос? – проскороговорила ведьма и подняла пытливый взгляд поверх появившегося у нее в руках планшета.

А у меня такое спрашивать нельзя. Потому что я мнительный настолько, что десять минут назад вышел из кишащего инферналами могильника и чувствовал себя бодрячком, а после этого вопроса ощутил просто все до единого симптомы. И голова закружилась, и в висках давление застучало, и тошнота к горлу подкатила, и лихорадка такая, будто меня в том могильнике еще и малярийные комары покусали. А посиди я еще в этом стрессе минуты три, клянусь, еще бы и прорвало дамбу кровавым поносом.

– Только честно, – прошептал я. – Я умираю?

Ведьма чуть закатила глаза.

– Нет, вы пока в порядке.

– Все, я умираю.

– Не валяйте дурака, мистер Поттер, вы не умирали даже в лабиринте Мохаве.

Несмотря на то, что я, с ее слов, не умирал и даже не брызгал во все стороны, как садовая поливалка, кровавым поносом, волшебница не спешила снимать пузырь воздуха с лица и защитные перчатки с рук.

– Душевая, - коротко пояснила она, указав на внезапно появившийся прямо в стене прямоугольник, очертивший контуры двери. – После прошу вас сложить всю свою одежду в специальный пакет и передать человеку, который за ней явится.

И взмахом волшебной палочки наколдовала большой и плотный пакет из скользкого клеенчатого материала, на котором блеснули стальные заклепки.

– Зачем? – Я вскинул бровь. – Зачем вам моя одежда?

– Ее утилизируют.

– Че?

– Сожгут, – ведьма глянула на меня исподлобья.

Я ахнул. Ведьма, сделав еще пару пометок, покинула палату, которая тут же щелкнула всеми своими замками, а я, слушая, как за дверью тихо звенят подвешенные маятники, негодовал всей душой.

– Хер ты угадала, – и пробурчал. – Ага, отдам одежду, щас, уже запаковываю.

Утилизируйте, сжигайте, правильно, я же миллионер, я еще себе куплю! Вот оно, расточительство общества нерационального потребления, вот он, тихий всадник Апокалипсиса, который подкрался незаметно. Да с чего бы мне отдавать свою одежду на сожжение? Да, немного грязная, да, немножко в кишках и гнили, ну так что теперь ее, в костер? Я с гениальной миссии Северного Содружества, знаете ли, тоже не как из рекламы стирального порошка вернулся, и ничего: все в озере постирали, просушили, и я потом в той одежде еще у детей экзамены принимал. И это отстираю, просушу, и в школу так еще поеду, и к сыну на свадьбу в этом же приду.

Придумали, тоже мне, утилизировать!

Даже горячий душ, смывший с усталого тела грязь и омерзительные застывшие брызги с инферналов и их смоляных подруг, не растопил мое оледеневшее сердце.

– Вообще мне такое не нравится, – бурчал я еще долго, уже недоверчиво изучая взглядом душевую. - В пакет сложите, отдайте. Ага, мне этот пакет самому нужен... Что это? Шампуньки? Это мне надо...

Я сгреб в охапку флакончики и баночки, не разбирая. Вернулся в палату, сложил все в пакет для одежды, и увидел на кровати аккуратный комплект светлой больничной одежды. Переоделся. Неплохо. Так у меня появилась пижама, что, конечно, всегда хорошо, но от тишины и непонимания, что происходит, и что там, в больнице, было не по себе. Я не понимал, где Шелли: в этом ли здании тоже, латает разбитую голову, или... думать не хотелось, но логика подкидывала напоминание о том, что стопроцентного подтверждения того, что она выбралась, у меня не было. Как и того, что Роквелл тоже покинул руины города.

Меня закрыли под замок, и попытка трансгрессировать не увенчалась успехом. Я сидел на узкой кровати и ждал непонятного: не то новостей, не то приговора, не то вандала, который придет за тем, чтоб отправить мою одежду в печь. Время тянулось очень долго, и в палату зашли еще дважды - на сей раз не ликвидаторы проклятий, а целитель, но с таким же пузырем воздуха у лица и в защитных перчатках. Он пристально оглядывал мое тело, выискивая увечья, и потребовалось объяснять, что на боку у меня расползалась ссадина, а не синел укус. Мне измерили дважды температуру и измерили пульс, и хотя я чувствовал себя неплохо, если не считать сбивающей с ног усталости, мои показатели целителя явно озадачили. Осмотр закончился тем, что целитель осторожно сдвинул мою верхнюю губу пальцем и немигающим взглядом оглядел зубы

Чем дольше я находился взаперти и без ответов, тем большее напряжение витало по пустой палате. Из еды, которая должна была стать или поздним ужином или очень ранним завтраком, подали яблочный сок в картонной коробочке – он появился на тумбочке сам по себе в тот самый момент, когда я как раз снимал с кроватей постельное белье за ненадобностью.

– Никто здесь, слава Богу, не болеет, простынки ненужные, ничейные, – приговаривал я, бережно складывая постельный комплект в пакет на заклепках. – Что оно будет здесь лежать, пылиться, ну правильно? Конечно, правильно, Ал.

Не знаю, сколько я пробыл в «Уотерфорд–лейк», но недостаточно, потому что как раз думал, как бы незаметно вынести из больницы матрас, как услышал за дверью сначала звонки стучащие шаги, а затем незнакомый взволнованный голос.

– Мэм! Мэм, туда нельзя!

– Почему? У меня нет судебного запрета.

Я узнал ее голос из тысячи самых противных звуков нашей планеты. За дверью послышался звук, с которым на секунду замедлился стучащий каблуками шаг. А еще я четче, чем видел скудное убранство палаты, представил себе выражение лица Сильвии, которой посмел кто–то что–то запретить – знаете, она в такие моменты так интеллигентно морщила свой клюв, что непонятно: или щас чихнет, или в лицо обидчику плюнет, или Кафку процитирует.

- Мэм, он может быть заразным...

– О, это наверняка, этот парень ходил по рукам чаще, чем драная однодолларовая купюра. После любого с ним контакта я кипячу одежду и неделю живу в соляной комнате.

Я поджал губы, выискивая, чем бы забаррикадировать дверь, чтоб эта сука сюда не вошла. Не знаю, как у нее в итоге получилось, пробраться и совсем не скрываться в этом действии, но замки вскоре щелкнули, маятники звякнули, дверь распахнулась, и Сильвия, переступив порожек, выпрямилась и поймала мой красноречивый взгляд.

Год ее не видел, и еще бы столько же не видел.

То ли в домашнем, то ли в парадно–выходном комплекте из струящихся черных брюк и простой, но явно мужской и на пару размеров больше белой рубашки, Сильвия сжала похожую на большой кошелек сумочку и закрыла дверь в палату прямо перед носом пожилой дежурной целительницы. Сильвия снова похудела и снова раза в два с тех пор, как мы виделись в последний раз – знаю, что я всегда не жалел метафор для ее худобы, но не знаю, как она пережила еще один год. Ее извечный козырь в виде широкой одежды, застегнутой на пару пуговок, и отсутствии под ним нательного белья, казался больше тревожащим, нежели загадочным, потому что верхние ребра виднелись в низком вырезе небрежно застегнутой рубашки едва ли не отчетливей аккуратной груди.

Сильвия смотрела на меня, затем перевела вопрошающий взгляд на туго набитый пакет с заклепками, который я спешно затолкал под кровать. Ее взор наполнился насмешливым презрением, да и здороваться она не собиралась. Сильвия была тем самым другом, о котором редко можно сказать что–то хорошее, и это было взаимным, потому что первое и единственное, что она сказала спустя год, что мы не виделись, в ситуации, когда я заперт в инфекционке и с ворохом грязной, пропитанной кишками мертвецов одеждой в руках, было:

– Что ты вылупился?

Я опешил.

– Собирайся, – произнесла Сильвия. – И уходим отсюда.

– Что? Но...

– Забыл, где находишься? Хочешь оказаться в том самом коридоре, как экспонат для опытов?

А вот об этом я совершенно не подумал. И даже «отмер», принявшись спешно обуваться.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Бегом, Поттер, ноги в тапки, пакет в зубы и уходим отсюда. – Свои источники Сильвия не раскрыла и не собиралась.

– Но я вроде как заперт...

Сильвия снисходительно вскинула брови.

– Ты можешь отказаться от госпитализации, это твое законное право.

– Не то чтоб меня спрашивали, – вразумил я.

– Тебе назвали диагноз?

– Нет.

– Предупредили о чем–то?

– Нет.

– Что–то подписывал?

Я покачал головой.

– Мои поздравления, ты в праве обратиться в консульство и судиться за ограничение свободы и навязывание платных медицинских услуг. Смелее и быстрее, Поттер, никто обычно не рискует мешать тем, кто знает свои права.

Самое интересное, что она оказалась права. Оказалось, так можно было – покинуть запертую палату, спуститься в холл по пандусу, протиснуться сквозь бедлам в приемном покое и настойчиво попросить у персонала больницы выписку. Меня снова пристально оглядели, затем пытались убедить вернуться в палату, но последнее слово было за рыжей ликвидатором проклятий, которая буквально пробегала мимо и почему–то, недоумевала, что я до сих пор здесь делал.

– Вы разве не получили мой отчет? – нахмурилась она, но у нее не было времени выяснять причины, а у меня – слушать и вникать.

Потому что по тем суетливым ощущениям, что сковали, когда Сильвия гнала и торопила, в больнице шумели, а все вокруг спешили и опаздывали, мне казалось, что мы опаздывали на поезд.

К тому моменту, как я, наконец, покинул больницу, Сильвия уже раздраженно выглядывала меня около своего внедорожника.

– Да ты издеваешься, – процедила она в недоверии.

– А что?

– Ты украл из больницы постельное белье?

– В смысле украл? Мне положено, все включено, на это идут мои налоги, – я возмутился до глубины души.

Сильвия цокнула языком и села за руль. Оглянувшись на больницу, которая так удобно затесалась в магловском квартале и ничем не выдавала ни своего истинного предназначения, ни того хаоса, что творился сейчас в приемном покое, я сел уселся вперед. И не успел захлопнуть дверцу, как моргнул и спохватился.

– Объясни.

Сильвия нахмурилась.

– Сент-Джемини конец, культ вернулся в Штаты мимо всех, жрица может быть где-угодно. Какой именно момент объяснить?

Теперь уж мне и самому показалось, что вопрос был идиотским. Заторможено переваривая очевидное сквозь отголоски больничной суеты и звуки могильника Сент-Джемини, которые все еще звучали в голове, я вспомнил о Шелли.

– Подожди!

Сильвия лишь крепче сжала руку на руле.

– Где-то должна быть Шелли. Всех из Сент-Джемини переправляли сюда, и я...

Потерял ее еще возле комнаты страха. Честно говоря, я не помнил, чтоб кто-то сказал: «Спасибо за наводку, мистер Поттер, из того дома мы спасли хренову тучу людей». Я силился вспомнить, мог ли мельком видеть в приемном покое розовые волосы, но из раздумий выдернул резкий звук, с которым захлопнулась дверца. Сильвия вылезла из машины, протиснувшись между своим внедорожником и соседней, очень близко припаркованной, быстрым шагом направилась обратно в больницу. Я же принялся рыться в пакете с ничейной добычей, где, кажется, должен был быть телефон. Который я едва успел вытянуть из кармана грязных джинсов, проиграв мощной санитарке, которая пришла забрать мою одежду.

Телефон бороздили царапины и сколы на экране, он был почти разряжен, но, надо отдать должное, работал. Я спешно набрал номер Шелли и долго слушал гудки, но голос ее так и не услышал. Затем набрал номер Роквелла, и там все получилось быстрее - ни гудков, ни ответа, ни сообщения о том, что абонент недоступен, лишь тишина.

Не успел я прокрутить третий неутешительный сценарий всего в голове, от которого желудок разболелся бы еще сильней, как рядом с внедорожником зацокали. Я завертел головой, совершенно потеряв момент, когда Сильвия открыла дверцу, и на заднее сидение, не сводя с нее подозрительного взгляда, залезла Шелли. Судя по ее выражению лица, Сильвия применила все свои самые лучшие методы уговоров проследовать за ней в машину. Все, кроме спокойных и взвешенных аргументов.

– ... запомнила номера вашей машины и вызову полицию, – пригрозила Шелли и, отодвинувшись на сидении, увидела меня, обернувшегося спереди на ее голос. – А если тронешь меня, я одним невербальным заклятьем раскурочу аккумулятор этой машины и она вместе с нами обеими прямо на месте ебне.. Ал?!

– Привет! – Я вытянул руку и сжал ее подрагивающее колено. – Что ты.... Ой че–е–ерт...

Шелли выбралась, но вряд ли она чувствовала себя бодро и хорошо. На ее лбу из–под рваной отросшей челки виднелась заклеенная пластырем ссадина, которая нехорошим синюшным отеком расползлась к припухшему веку.

– Как ты ее нашла? – я перевел взгляд на Сильвию, которая, сев за руль, выглядела еще более раздраженной – видимо Шелли за короткое время знакомства сделала то, что умела лучше всего: вынесла ей мозг.

Очевидно, что это только у меня Шелли Вейн ассоциировалась с розовыми волосами. Сильвия понятия не имела, как она выглядела, и вообще было чудом отыскать кого–то в ночном бедламе больницы.

Сильвия отмахнулась и завела мотор.

– Она сама подошла в приемный покой.

– Мое имя сказали по громкоговорителю, – буркнула Шелли. – Ал...

– М–м? – я обернулся.

Шелли указала ладонью на водительское кресло.

– Это кто вообще?

Сильвия даже не обернулась, совершенно не горя желанием знакомиться. Я раскрыл было рот, чтоб все объяснить настороженной Шелли, но ни звука в пояснении не вырвалось. Как в двух словах обозначить роль, отведенную Сильвии в моей жизни, я не знал. Назвать ее простым и понятным словом "друг" я не мог. Она не была тем другом, который хорошо подходит под самую суть этого слова. С Сильвией не поговорить нормально, нет той темы, с который мы бы не съехали во взаимные оскорбления, насмешки и скрытность. Ей нельзя было до конца открыться и доверять, она не скрывала презрения и обесценивала абсолютно все. После же оставалось противное ощущение того, что тебя макнули мордой в грязь. Сильвия была бесспорно роковой, но неприятной женщиной, которая человеческому голосу предпочитала хруст купюр, а любым обоюдно человеческим взаимодействиям – корысть и расчет. Ее не изменить – она такая. Она была одинокой, никому не нужной и с годами выдрессировала себя наслаждаться свободой, роскошью и самою собой. Она не была другом, скорее я мешался у нее под ногами и терпел унижения, чтоб оставаться подле ее трона. С другой стороны, когда культ ее бабки вернулся и уничтожил Сент-Джемини, первое, что сделала Сильвия, это не собрала чемоданы и не покинула страну первым же рейсом, а приехала среди ночи за мной, просчитав опасность там, где я не смог сориентироваться. И это тоже было о Сильвии – даже выставляя за свое внимание потом счет, даже потом об этом жалея, она действительно умела заботиться о тех, кто ей хоть сколько-нибудь дорог.

– Это, – протянул я, с сомнением глянув на Сильвию и обернувшись к Шелли. – Твоя крестная мама.

Сильвия поперхнулась жвачкой и едва успела нажать на педаль тормоза, чуть при этом не протаранив толпу людей, ступивших на дорогу, когда светофор мигнул зеленым. Я чуть не пробил головой лобовое стекло, а Шелли так и повалилась на заднем сидении.

– Нет, – в священном ужасе прошептала она.

– Нет! – отрезала Сильвия, глянув на меня с омерзением. – Что ты несешь, какая крестная?

– Подающая хуевый пример, ты чуть не размазала по дороге двадцать маглов! – рявкнул я. – Где у тебя тормоз в машине вообще, ты знаешь?

– Сидит на переднем сидении рядом и несет всякую ересь.

Сильвия обернулась назад и одарила сидевшую с раскрытым ртом Шелли ни разу не теплым крестно-материнским взглядом.

– Я не твоя крестная.

– Слава Богу, – буркнула Шелли. – Есть шанс вырасти добропорядочным человеком.

– Если что-то сделаешь с поросячьим цветом своих волос – да, возможно.

– У меня хоть поросячьи волосы, а не голос, – сухо улыбнулась Шелли. –

Сильвия прищурилась. Да, мои дети за словом в карман не лезли. Собственно, единственное, за чем они лезли в карман, это нож, оставляющий за ними последнее слово.

– Ну что ты уперлась? – я хлопнул дернувшуюся, как от удара током, Сильвию по руке. – Смотри, как крестница стелит, еще не познакомились, а уже поругались. Да вы родственные души.

– Поттер, я не буду ее крестить.

– Не надо ее крестить, рань такая, церкви закрыты.

– Я даже не христианка!

– Она тоже, она иудейка. Я же не про церемонию, я про кармическую связь...

– Чего-чего? – нехристианки в машине смерили меня одинаковыми недоуменными взглядами.

Правду говорил затюканный дядя Рон: где две женщины в ссоре, там мужчине дышать нечем. Мне под этими взглядами захотелось открыть дверцу и выпрыгнуть из машины на полном ходу. Ладно кобра, но кто знал, что Шелли, оказывается, тоже с характером?!

– Блядь, у тебя родственников что ли дохрена? – взъелся я на Сильвию. – Что ты носом крутишь?

– Потому он настолько огромный, что у него своя гравитация

– А ты там что расшипелась?! – Я обернулся на заднее сидение. – Почему тебя на Пуффендуй такую злобную взяли?

– Потому что из синагоги за эту розовую паклю на башке выгнали...

– Заткнулись обе! – мой крик заглушил и негромкое радио и звуки шума дороги. – Кобры!

У лабиринта не получилось, у жрицы не получилось, у инферналов не получилось, а эти две фурии за пять минут уже почти свели меня в могилу. Это еще хорошо, что мы Эл Арден где-то потеряли и с собой не забрали, иначе это бы все, это от конфликта на троих все вредноскопы города лопнули бы от напряжения. Я схватился за гудящую голову.

– Что началось, я понять не могу?

Сильвия крепко вцепилась в руль.

– Ничего не началось. Просто не надо вешать на меня не мои проблемы и каких-то крестников. Я забрала ее просто потому...

– Почему?

Сильвия поджала губы и, не отыскав быстрого едкого ответа, цокнула языком.

– Слушай, не все определяется правилами и церемониями, – прошептал я. – Ты же дружила с ее отцом...

– Нет, я с ним не дружила, мы нюхали вместе, и один раз он починил мне кран...

– И прочистил трубы, да, я знаю, сука ты такая. И даже если ты будешь делать вид, что не имеешь отношения к нему и к его детям, ты имеешь отношение ко мне и к моим. Мы созданы для того, чтоб быть крестными детей друг друга, это высшее достижение твоей жалкой никому не нужной жизни. И когда ты родишь, я тебя даже спрашивать не буду – я твоего ребенка выкраду, вывезу и покрещу так, что вся церковь рыдать будет, и буду, блядь, любить его больше жизни, ты, тварь бездушная, – процедил я едва слышно. – Поэтому заканчивай. И следи за дорогой.

– Можно меня где-нибудь высадить? – Шелли услышала, несмотря на шепот, некоторую лишнюю информацию.

– Нет, сиди, – буркнул я. – Мы едем...

И нахмурился.

– А куда мы едем?

Сильвия барабанила пальцами по рулю.

– Ко мне домой.

– Что? Нет! – И на сей раз это я вспыхнул протестами, даже прежде недоумевающей Шелли.

– Поттер, у меня нет никакого желания дезинфицировать после вас обоих диван, но сейчас все силы «Золотого Рупора» рыщут по стране в поисках того самого интервью, ты уверен, что хочешь отвечать на вопросы?

Ха, а о том, что я в МАКУСА нынче не дебошир, а звезда с киркой, я не подумал. И нахмурился.

– Мне нужно вернуться в Бостон.

– И ты там будешь в ближайшие дни один. Роквеллу явно не до ваших брачных игрищ, на него очень плотно насели.

– В смысле? Он не виноват в том, что...

Сильвия сомкнула губы.

– Он упустил ее. Так говорят.

– Кого?

– Жрицу.

Я застыл на вдохе. И хоть это было очевидно, и хоть не могло быть кого-то иного, кто стоял бы за катастрофой в Сент-Джемини, осознание того, что жрица, Палома, была совсем рядом, лишило дара речи. Из кратковременного ступора вывел прозвучавший глухо голос позади.

– Мне нужно вернуться домой. – Шелли взволнованно придвинулась на край сидения. Ее розововолосая голова выглянула между нами с Сильвией.

– Утром, – бросил я.

– Сейчас утро.

– Не таким ранним утром. Шелли, нельзя трансгрессировать с травмой головы, велик риск расщепа, хочешь забыть руку или ногу в Нью-Йорке?

– Если еще можно трансгрессировать, – протянула Сильвия напряженно. – Как бы МАКУСА снова не запретил все способы перемещений, пока жрица где-то в стране.

В этой спешке невесть куда, суете и напряжении я вдруг понял, что мы с Шелли оказались заперты, и кроме больницы "Уотерфорд-лейк", любезно предоставившей нам первую помощь и чистую одежду, нам некуда было идти – МАКУСА действительно мог снова ввести в действие тот протокол, что уже когда-то парализовал страну невозможностью всех ее граждан пользоваться порталами, каминной сетью и трансгрессией.

Мы с Шелли остались в больнице, разделенные коридорами и многочисленными людьми. А совсем скоро до нас добрались бы газетчики, спрашивать, как оно, вырваться из могильника. А еще велик шанс, что до нас добрались бы ребята из исследовательского крыла, ведь как легко в этой всей горячке просто недосчитаться среди многочисленных пациентов одного запертого на замок вампира и одной студентки Салема, вмиг прознавшей, как работает секретная научная разработка – едкий белый свет. И как удобно бы случилось, лишись той самой ночью заклятый враг исследователей, Джон Роквелл, своих полномочий из-за грандиозной катастрофы и своего провала.

В тот момент, когда все худшее, что могло случиться, уже случилось, мы могли бы на ровном месте попасть в серьезную передрягу. Я не знаю, где бы мы оказались, но велика вероятность, что по ту сторону тайного коридора, если бы Сильвия не вытащила нас из больницы. Поэтому я прикрыл рот, чтоб больше Сильвии не хамить, ну и не ляпнуть, что на самом деле она спасла нас не только от прессы, не то потом с ней не расплатиться.

Конечно Шелли этого не понимала. Ее аж трясло, так она рвалась домой, будто у нее на плите кипело и уже горело молоко. Шелли была ответственной и, конечно, она не хотела, чтоб бабушка, к которой она приехала на лето, за нее переживала – я понимал это, но ее бабушкой была Вэлма. Вэлма не слушала волшебное радио, не читала волшебных газет и вряд ли умела читать вообще, она не могла узнать, что случилось в Сент-Джемини, а еще, как бы это горько ни звучало, она не помнила о существовании Шелли, когда той не было в поле зрения. Вэлма безумно любила ее, но только когда видела и вспоминала, что у нее есть внучка, и если Шелли не вернется домой этой ночью, следующей или вообще никогда, Вэлма... она не будет переживать. Она забывала людей сразу же, как за теми закрывалась дверь ее старого дома.

У Шелли не было никого, кто бы волновался о том, что с ней на Дне Основателей случилась беда.

– Я думаю, нам завтра надо вместе пойти в Вулворт-билдинг и рассказать, почему мы с тобой вместо того, чтоб орать и паниковать, как нормальные люди, чинили по Сент-Джемини фонари и зазывали всех искать в волшебном городе электрощитовую. – Я опустил взгляд на свои крепко сжатые руки.

– Чего-чего? – Сильвия опешила. – Вы что, вместо того, чтоб эвакуироваться из разрушенного инферналами города, искали, что включает лампочки?

В целом, да, так и было, но в прозвучавшем вопросе это прозвучало просто с грандиозным градусом тупости. Мы с Шелли переглянулись. В момент обострившейся опасности и безвыходной ситуации, как альтернатива смирению с неизбежным концом, этот план с лампочками и розетками казался гениальнейшим, но когда все утихло и можно было оценить произошедшее с позиции здравого смысла, я понял, что мы – два придурка.

– Вы, – протянула Сильвия. – Созданы для того, чтоб быть некровными родственниками. Главное, не подеритесь за Премию Дарвина в итоге.

Я одарил ее взглядом и пожеланием усраться от своего кобрячьего яда. И снова повернулся к Шелли.

– Твоя идея с фонарями не просто сработала, но и спасла кучу людей. В любой другой ситуации я обычно правоохранительным органам не содействую...

– Разве что с конкретными органами конкретных представителей правоохранительных органов...

– Вафельницу свою ебучую захлопни. – Мое обещание не хамить Сильвии продержалось минуты три. – ... но сейчас, Шелли, надо бы рассказать им, как работает этот свет, это может быть полезно.

Шелли не спорила, хотя явно сомневалась, что сможет слепить свои догадки во внятное объяснение под запись. Я чувствовал, как ее аж выкручивало от того, что она не дома. Это было в ее нетерпеливом ерзании, в сладком запахе электронной сигареты, которой она дымила в опущенное окно, в невыпускании из рук телефона и тремору торчащих из–под широких шортов острых, побитых синяками коленок. Я видел, что Шелли читала и судорожно обновляла в телефоне новости – что она надеялась отыскать в куче последних событий из жизни звезд, дел на бирже, успехов демократов в южных штатах и приближающего циклона, оставалось непонятным.

Еще не светало, ночь казалась особо темной и долгой, но город будто чувствовал случившую далекую от понимания маглов беду. Дороги показались мне необычайно полными машин – все куда–то ехали и спешили, мигая фарами. Я наблюдал за ними из окна, и не мог отделаться от мысли, что маглы тоже чувствовали, как сгущались вокруг тучи.

Серо–белое и чистое жилище Сильвии напоминало очень дорогую больничную палату, и оно совсем не изменилось с тех пор, как год назад я недолго пробыл здесь в незваных гостях. Сильвия накрепко закрыла входную дверь и щелкнула всеми замками. Ни маятников, ни вредноскопов у нее в квартире не было, но я точно знал в каком шкафчике в стопочке свежих, никогда не используемых кухонных полотенец, лежал заряженный пистолет. Я не знал, худшая это из возможных, или все же лучшая защита от культа – в своей попытке защищать Сильвию от него МАКУСА однажды потерпел сокрушительное поражение, и с тех пор Сильвия была совсем не командным игроком.

На белоснежной кухонной тумбе, где явно никто и никогда даже не пытался готовить, настолько новой она была, Сильвию ждал нетерпеливо подрагивающий ворох писем. Проходя мимо, и делая вид, что не вижу, я видел отчетливо – ни одной марки. Не счета в конвертах, не документы с печатями. Это были письма волшебников, в привычных конвертах из плотного сухого пергамента, с восковыми оттисками и чуть надорванные у краев надежными, но не самыми аккуратными почтальонами – совами.

Под высоким потолком вокруг подвесного светильника, похожего на стеклянный бокал со стержнем свечи внутри, кружил бумажный самолетик. Я чуть не споткнулся о порожек, безошибочно узнав эту манеру оставлять сообщения, но Сильвия, развернув вмиг подлетевший к ней самолетик, прочитала короткое послание и не поспешила мне его пересказать.

Шелли уснула сразу же, как только присела на край кровати. Не успел я принести ей чай (единственную еду, которую отыскал у Сильвии на кухне), как она уже спала, повалившись у края кровати на бок. Розовые волосы, спадавшие на лицо, подрагивали от неспокойного дыхания, рука же продолжала крепко сжимать телефон. Совсем как в тот день, когда я впервые привез ее в Паучий Тупик, прежде чем мы вообще познакомились и уяснили, что школа магии – это не злая шутка хитроумного маньяка, затащившего ее обманом в свое пыльное логово. Больше десяти лет прошло с тех пор, но не изменились ни я, ни розовые волосы, ни непонятная ситуация, полная страха и тревог, в которых Шелли утонула настолько, что не сумела ничего, кроме как обессиленно уснуть.

Одна лишь разница – больше десяти лет назад рядом с маленькой Шелли Вейн еще не лежала тяжелая подвеска выбившейся из–под футболки цепочки, в виде посаженных на ось песочных часов. В крохотных песочных часах сияли серебристые песчинки, двигаясь по какой–то своей траектории: то взлетали вверх и бились в стеклянные стенки, то плавно оседали вниз.

– Все еще не понимаю, – послышался за спиной негромкий голос. – Она похожа на него или нет?

Я обернулся на Сильвию, с тем любопытством поглядывающую в комнату на спящую, с которым не глядела в зеркало заднего вида на бодрствующую.

– Она похожа на себя. – Я пожал плечами и бесшумно закрыл дверь. – И немного на эльфа.

Мне спать не хотелось совсем. Да и сидеть на месте не позволяли проназющие гудящие ноги судороги, поэтому я расхаживал по квартире и слушал собственные шаги.

– Почему ты в курсе всего? – сорвался с губ вопрос, который скреплял множество пробелов в случившееся за последний час.

Сильвия, наблюдающая за тем, как свежий кофе из кофемашины тонкими струйками стекает в две белые чашки, повернул голову. Ну это высшая степень привязанности – Сильвия завела вторую кофейную чашку и даже еще одну чайную ложку на случай, если однажды я с ноги открою дверь ее жилища, чтоб проведать Ее Кобрячье Величество.

– В газетах еще ничего не писали, откуда ты все знаешь?

– Буду честна, Поттер, – произнесла Сильвия, дав понять, что сейчас мне будут нагло врать. – Я работаю на правительство.

– Ага, министром по вопросам одиночества и трусошвейной промышленности, – фыркнул я.

Даже звучало смешно, и Сильвия сама усмехнулась собственной шутке. Только клинический идиот додумается завербовать такую даму: однажды предавшую МАКУСА и сбежавшую с поста стажера–мракоборца, гениальную преступницу, потенциальную культистку, а еще просто сомнительную личность, которую и близко нельзя подпускать к личным делам кого–угодно, только не с целью пополнить ее армию личных закомпромаченных рабов. если

– Кое–какие связи в Вулворт–билдинг у меня еще остались, – сообщила Сильвия. – И сейчас там дурдом, хотя рано делать неутешительные выводы. К тому времени, как выйдет утренний выпуск новостей, возможно, МАКУСА уже разродиться на какие–никакие идеи.

Она протянула мне чашку. Я присел на край очень хлипенького с виду стула, который вряд ли был рассчитан на вес больше пятидесяти кило. Горячая чашка приятно грела рука, и я сделал маленький глоток.

– Думаешь, Роквелла сместят?

И хоть это было немыслимо и несправедливо, но, по правде говоря, это не было бы тем, чего я боялся. Если бы Роквелл вдруг потерял эту работу, я бы уже бежал вслед за ним, помахивая чемоданом, в новую счастливую жизнь: без ночных происшествий, стрессов и опасности, гор писем и злых Громовещателей, осуждения толпы и восхищения снобов международной конфедерации. Вряд ли, конечно, Роквелл продержался бы в спокойном ритме экс–мракоборца дольше недели, но все же можно было представить.

– Уверена, что нет, – ответила Сильвия, качая головой. – Да, он оплошался, но его здесь и сейчас некем заменить.

– В чем он оплошался? – недоумевал я.

Недоумевал и негодовал. Я не был хорошо подкован в вопросах политики и мог лишь догадываться о том, что происходило в Вулворт–билдинг и что не попадало в газеты, но со своего приземленного места все равно не понимал. Никто и никогда не делал для МАКУСА больше Джона Роквелла. Он был верен своему государству и долгу, который исполнял каждый день безукоризненно, даже когда на календаре праздник или выходной, на часах – глубокая ночь, а на нем самом – что угодно, но не форма. Случившееся в Сент–Джемини было трагедией, но и получаса не прошло с момента первого взрыва, как все возможные и невозможные силы были подняты на ноги, организованы и нацелены на спасение людей. Не сами они все, эти силы, собрались, смотивировались и начали работать, это кто–то их собрал, отдал приказ, где–надо гаркнул, а, где–надо, успокоил. А потом этот кто–то не стоял под зонтиком по ту сторону защитного купола с биноклем, контролируя процесс издалека. Нет, он бросился следом, в самое пекло, отвечая не только за каждого, кто находился за куполом, но и за совершенно идиотский приказ чинить фонари и искать электрощитовую. Смог бы повторить то же самое любой из престарелых знатоков–сенаторов, политических обозревателей и прочих умников, которые завтра будут из каждого радио делиться своим экспертным мнением? Ага, щас!

– Я к Роквеллу теплых чувств не питаю, – призналась в очевидном Сильвия. – Он мудак, это факт. Но он действительно на своем месте, убрать его – и эта ошибка будет стоить МАКУСА очень дорого. Не думаю, что его сместят, но и не похвалят...

– Да пусть сходят нахуй, – прорычал я. – В чем его провал? В том, что он не гадалка, и не смог предугадать, что на День Основателей культ обрушится на город? Или в том, что он на обскуре наручники не смог застегнуть.... Это же бред!

– Не знаю, Поттер. Видимо, недостаточные меры предосторожности...

– Они там были. Купол, мракоборцы, ликвидаторы, свет... что еще надо было? Пулеметные турели вокруг навесить?

Я был прав, но недостаточно объективен. При всем возмущении и ненависти к тем, кто в ближайшие несколько месяцев будут шипеть о том, что этот Роквелл опять ни черта не делает, я мог понять этих людей. Когда первая беда обрушилась на виллу Сантана, этот хмурый человек из МАКУСА был для меня одновременно и тем, кто знал ответы на все вопросы, и тем, кто не сделал ровным счетом ничего. Боясь и не понимая, люди обязаны надеяться на кого–то и винить потом его в том, что все пошло прахом – без этого здравый рассудок не сохранить.

Уже близился рассвет – эта бесконечная страшная ночь, наконец–то закончилась. За большими окнами розовело небо, а сна все равно у меня не было ни в одном глазу.

– Ты чувствовала что–то? – И я задавал вопросы, грея в руках уже третью чашку. – Что бабка близко?

Сильвия тоже не спала. Она будто ждала чего–то, то беспокойно глядя в окно, то проверяя что–то в телефоне. Мой вопрос застал ее врасплох.

– Нет, – ответила она коротко. – Если меня, часов через пять, мракоборцы найдут и спросят, знала ли я, что может случиться, то скажу, что не знала, и не совру.

Сильвия сомкнула губы, казавшиеся без ее любимой темно–багряной помады необычайно светлыми и не такими тонкими.

– Я до сих пор не верю, что жрица могла обратить свой культ не в защиту, а в нападение. Выходит, мы ее недооценивали.

– Ты боишься?

Я перевел взгляд, и Сильвия глянула на меня поверх чашки.

– Уеду ли я? Это ты хотел спросить?

– Наверное, да.

Сильвия покачала головой и тяжело вздохнула.

– Это не самое удобное жилье, которое у меня было, – все еще безмерно скучая по своим роскошным апартаментам на верхнем этаже небоскреба в Сан–Хосе, протянула Сильвия с ноткой грусти. – Но я привыкла к тому, что мои вещи аккуратно висят в шкафу, а не распиханы по отделениям чемодана. Я остаюсь.

– Значит, не боишься?

– Не больше, чем стать бедной.

– Тогда что изменилось с прошлого раза? – спросил я.

Сильвия с сомнением задумалась, покручивая в руках чашку. Будто просчитывая в голове сложный алгоритм, она не спешила с ответом и явно пыталась предугадать, чем обернется ей откровенность или сокрытие. Не знаю, чем закончился ее расчет в голове, но, опустив чашку на стол, Сильвия села рядом на диван. И вытянув длинную тонкую цепочку, которая низко спускалась в полурасстегнутую рубашку, молча показала мне крохотную подвеску. Маленький темно–алый камешек в тонкой окантовке блеснул в свете торшера, напомнив глаз. Я еле узнал эту подвеску – так умело хитрая Сильвия превратила потерянную запонку, мою запонку, с осколочком философского камня, в ничем не удивительное украшение.

– Откуда это у тебя? – я прошептал в изумлении, не узнав свой голос.

На длинной тонкой цепочке, в окружении двух крохотных деталей, похожих на плоские монетки, минималистичная, едва заметная и скрываемая в складках ничего не скрывающей рубашки запонка была спрятана Сильвией буквально на самом видном месте. Но настолько умело выставлена за неброское дорогое украшение, что сам Скорпиус Малфой не с первого раза распознал бы в подвеске свое творение. Да я сам с трудом додумался, лишь потому что вдруг осенило – ну не стала бы Сильвия молча показывать мне свою коллекцию украшений. Она бы по крайней мере не молчала, не забыв упомянуть, что эта цепочка стоит дороже моего костного мозга, если бы не предполагалось, что я точно узнаю потерянную запонку.

Мои запонки! Идиотский подарок, который в здравом уме носить нельзя, настолько они были... ох, я даже не знаю, как описать. Это все равно, что я под свои джинсы обую те самые туфли со Святочного бала на седьмом курсе: лакированные, с острыми загнутыми кверху носами, с пряжками, те самые, при виде которых у Скорпиуса Малфоя случился не то оргазм, не то инсульт. Я никогда не нуждался ни в роскошных запонках, ни в философских камнях, раздаривал их и отдавал, но какая же заварилась каша вокруг одной из них, которую жрица вероломно сняла с шеи Альдо Сантана как плату за первую игру в богов!

– Ты знаешь, что это? – Я даже забыл о своем первом вопросе.

Сильвия не очень уверенно кивнула.

– Признаться, я думала, что знаменитый философский камень выглядит... побогаче.

– Да куда побогаче!

Знала бы Сильвия, что изначально философский камень выглядел как погрызенный шлакоблок, разочаровалась бы в мире магии еще больше.

– Палома забрала ее, – произнес я, взглянув на Сильвию. – Давным-давно, и след запонки простыл. Откуда она у тебя?

Я скорее поверю в то, что ушлая кобра договорилась втихую с бабкой, с культом, с древними богами, и обменяла бесценную запонку на дюжину душ своих родственниц по несчастью, чем в то, что Скорпиус Малфой добровольно выставил ту запонку, что я вернул ему, на аукционные торги.

Я помнил, как отдал Скорпиусу ненужную запонку и ощутил от этого не потерю ценного скарба, а стотонное облегчение. Скорпиус повзрослел, очень повзрослел с тех пор, как выварить сомнительные ингредиенты в кастрюле с целью создания эликсира бессмертия, считалось им отличной идеей. Он уже не разбрасывался философскими камнями и всячески опускал тот факт, что как–либо был причастен к созданию могущественного и рабочего (а это главное) артефакта. Ссылаясь со всем талантом своей харизмы на юношеские забавы, Скорпиус очень осторожничал, миру не напоминая о том, что такой камень вообще существует. Отдал ли он ненужную запонку, одну, без пары, на продажу, в коллекцию музею или еще куда-нибудь, где ее могла перекупить Сильвия – никогда в это не поверю.

– Эл Арден отдала мне ее.

Моя отвисшая челюсть скрипнула.

– Что?

Этот бледный заикающийся ребенок, который появился на чердаке дома Вэлмы Вейн, и потусторонним голосом пытался выяснить у меня, слабо ориентирующегося в реальности, где запонка, в какой части дома я ее оставил... Ей навязали опаснейшую, самоубийственную задачу – искать крохотную запонку в кишащем инферналами и черт знает чем еще доме. Неужели она справилась?

Впрочем, бледный заикающийся ребенок так махал топором, что вокруг заикались и я, и инферналы, и репортеры за куполом, поэтому, да, я могу в это поверить.

– Но почему она отдала ее тебе? – недоумевал я.

– Я не знаю, – честно сказала Сильвия.

И даже не стала уверять, что такую порядочную и приятную женщину, как она, единогласно было решено спасать всем магическим правительством.

– И как это защищает от культа?

– Не знаю, – снова ответила Сильвия. – Но с тех пор, как у меня эта штука, культ ни разу не давал о себе знать, даже во сне.

– Ты просто стала носить запонку, не понимая что это, как работает и, главное, как отпугнет культ?

Нет, серьезно, она волшебной палочкой не пользовалась, наверное, потому что к ней инструкции на трех языках не прилагалось.

– А у меня были варианты, Поттер? – скривилась Сильвия. – Я почти год спала по часу в неделю, для меня каждый шорох отбивал ритм барабанов. Культ уже приходил за мной, и лучшее, что смог сделать МАКУСА, запустить ко мне в надзор этого малолетнего альбиноса. Не знаю, где бы я сейчас была и в каком рассудке, не окажись у нее в руке ножниц, а в голове – пустоты.

То, что Эл Арден способна с ножницами броситься на человек – я свято верил. Но в акт самоотверженности, чтоб легко отдать бесценную запонку... и кому! Сильвии! Какова вероятность, что бедная Эл не знала, что на самом деле было запонкой, которую она самозабвенно искала на вилле? Впрочем, это очень складно ложилось на версию событий Роквелла: если это был его приказ, то восхищенная светлым ликом любимица директора мракоборцев даже вопросов бы задавать не стала.

Но зачем отдавать запонку Сильвии? Чем жизнь и рассудок Сильвии были так ценны кому–то, кроме меня?

Сильвия с запонкой расставаться не спешила – вмиг сунула ее обратно под рубашку. Ни дать ни взять, украшение – просто тоненькая длинная цепочка спускалась в глубокий вырез.

– Как ты поняла, что это философский камень, а не...

– Аппалачский рубин? – Брови Сильвии насмешливо дрогнули.

Аппалачский рубин – сказка, которую я придумал на ходу, чтоб хоть что-нибудь, мизер, заставило Альдо Сантана больше думать о чуде, и меньше – о петле на шее. Я отдал ему запонку... как же давно это было! Знал ли я тогда, что эта висюлька на шнурке действительно может защитить от надвигающейся тьмы и безумия?

Альдо Сантана, отворивший мне двери своего дома, которому суждено было стать могильником, погиб вскоре после того, как рука жрицы сняла с его шеи запонку. Это могло быть роковым совпадением или же нет? Понимал ли я тогда, когда придумал легенду про оберег до того, как ими увешали весь МАКУСА, какую действительно силу вот так бездумно отдал мальчишке-маглу?

Нет.

– Что ж, – протянула Сильвия. Тембр ее голоса чуть изменился – она заговорила жестче и быстрее, будто силясь побыстрее промотать неудобные воспоминания. – Я должна сказать спасибо еще и тебе, за то, что эта запонка в итоге попала ко мне.

Она растянула губы в косой ухмылке.

– Я бы тебе и так ее отдал, – признался я. – Если бы тогда знал, что она реально защищает от чего-то.

– Защищает меня сигнализация и пистолет в тумбочке. Самое полезное свойство этой маленькой прелести проявилось случайно, когда оно превратило вилку в золотое изделие высшей пробы. На следующий день я купила по дешевке старые ржавые вагоны, и ты бы знал...

Я чуть не пискнул от того, насколько в этом всем была Сильвия. Обналичила философский камень. А я, наивный, верил, что единственный источник ее дохода – отшивка белья, которое по себестоимости дороже, чем по ценнику в итоге.

– Знаешь, – фыркнул я. – Мне кажется, что мы с тобой переживем весь этот пиздец.

– Мы с тобой?

– Да.

– Фу, – Сильвия скривилась.

Глаз я так и не сомкнул. Будто на иголках и взбудораженный, я оставался бодрствовать, даже когда Сильвия покинула свою серо-белую гостиную, не делясь со мной планами на день. О своем бодрствовании я очень пожалел уже к полудню – к тому времени, как началася и уже был в самом разгаре новый нехороший день, я чувствовал себя под стать содержанию новостей на первой полосе. Дерьмово.

***

– Сана крепитум, – многозначительно произнес мистер Сойер, ковыряя ложечкой в баночке с детским пюре, которое, судя по этикетке, имело такой противный цвет от сочетания брюссельской капусты и индейки. – Хорошее заклинание первой помощи. Безотказное, легкое, мгновенного действия, но...

Маленькая пластиковая ложечка, казавшаяся в огромной ручище ликвидатора проклятий еще меньше, зачерпнула остатки пюре по бокам баночки.

– Очень болезненное. Высокий риск болевого шока, а это серьезная нагрузка на нервную систему. Всякое бывает. Поэтому деток в школе лечат «Костеростом».

Мистер Сойер полулежал на застеленной больничной койке, которая казалась ему тесной. Сойер был большим и напоминал бизона, которого утрамбовали в детскую кроватку. На нем даже не застегивалась больничная рубашка – так и трещала на широкой спине, и Сойер, казалось, занял такую странную позу полулежа не так из удобства, как для того, чтоб ничего не трещало: ни одежда на нем, ни кровать под ним.

Сойер выглядел очень неплохо, как для того, кто был соткан из шрамов и не отличался красотой. И как для человека, у которого случился сердечный приступ – за нехорошую магию, одним махом убившую смоляных демониц, опытный ликвидатор свою цену честно заплатил.

– Защитный купол, – Сойер снова задумчиво завещал. – Имеет свойство искажать реальность под воздействием множества источников магии, над которой он растянут. Людный Сент–Джемини, везде колдуют... понимаешь.

Сойер хрустнул короткой широкой шеей.

– Ну и сам обскур. Мы никогда не узнаем и не сможем с точностью сказать, как проклятье воздействует на людей.

- Ты пытаешься сказать, что все это мне показалось? – прохладно уточнил мистер Роквелл, скрестив руки на груди.

– Джон, – вздохнул мистер Сойер. – У тебя есть рабочая версия для отчета наверх? Что за дракон, куда пропал, откуда огненный человек, куда делась жрица?

Мистер Роквелл честно покачал головой. Сойер развел руками.

– Так вот пока мы все зализываем раны и пребываем в шоке, надо бы быстренько ее придумать, пока не полетели головы. От тебя будут ждать ответов, которых нет в принципе.

Сойер был прав во всем. Видя все собственными глазами и готовый голову дать на отсечение, что ему не показалось, мистер Роквелл не знал, как описать все, что случилось в Сент–Джемини сухим канцелярским языком.

– Если предположить, – произнес мистер Роквелл. – Просто предположить, каким чертом над Сент–Джемини появился дракон и куда исчез... может быть так, что драконов тянет на места выбросов темной магии?

Сойер качал головой.

– Драконы – полуразумные существа. Да, опасные, но не определенно... зло настроенные, – усмехнулся он. – Будь это мантикора или василиск – вопросов нет, но дракон – вряд ли. На всякие там места выбросов любой магии их не тянет. Драконы обычно держатся от людей подальше, на то они и полуразумные, чтоб с людьми не связываться.

Версия не лепилась вообще. Даже опытнейший темный маг, глядевший не только со стороны ликвидатора проклятий, разводил руками. Карьерный путь Сойера, от наемника и до начальника из правительственного небоскреба, был очень впечатляющим, но Сойер признался сразу – ничего, похожего на восставшую стихию, будь то огонь или что угодно, которая имела свой разум и цель, прежде он не видел.

Мистер Роквелл был подавлен как никогда. С лихвой ощущая катастрофу в Сент–Джемини личным провалом, он, будто стажер первого месяца службы, понятия не имел, как объясняться перед чиновниками, которые соберутся в Вулворт–билдинг совсем скоро, несмотря на поздний час. Вдобавок лишиться в такое сложное время хорошего ликвидатора проклятий – хуже не придумаешь.

– Что говорят целители? – спросил мистер Роквелл.

– Что и обычно, – пожал плечами Сойер. – Недоумевают, как я до сих пор жив.

То, что Сойеру рано заказывать гроб, стало понятно еще в людном приемном покое. Когда вокруг него толпились, на ходу реанимируя, и один из целителей, глянув на часы, сообщил, что пациента теряют, Сойер привстал на каталке, чтоб ударом пудового кулака в грудь запустить собственное сердце и успокоить полуобморочную медсестру–практикантку.

– Долго тебе здесь лежать?

– Мне не нужно здесь лежать. Я жду, когда проснется Вистерия, и заберу ее домой. И ни минуты здесь больше не останусь.

Красавицу-вейлу Вистерию, жену мистера Сойера, нашли во время разбора завалов. Ее спасла от инферналов не магия, и даже не вспыхнувшие белым светом фонари, а огромная каменная плита, придавившая ее за ногу к самой земле.

В палате вдруг засиял серебряный свет. Яркий шлейф искр Патронуса склубился в форму енота.

– Шесть смоляных. Мертвые, – объявил енот запыханным голосом, и не прощаясь так же, как и не приветствуя, растворился в воздухе на серебристый дымок.

– Даггер, – проговорил мистер Роквелл, глянув на часы. – До сих пор на завалах в Сент–Джемини. Думаю, мне полезней быть там, и сменить кого-нибудь, чем репетировать речь перед сенаторами и прессой.

– Удачи, – бросил Сойер. – Как только Вистерия проснется, я сразу к вам.

– Не спеши.

Не зная наверняка, каким видели накануне его лицо и видели ли вообще мракоборцы его лицо, залитое белым светом из починенных фонарей, мистер Роквелл трансгрессировал прямо из палаты, разбираться с последствиями неосторожности по ходу и после.

Из Сент–Джемини, где полным ходом разбирали руины, замеряли уровень угрозы и, главное, загоняли оставшихся инферналов в глубокие ямы, мракоборцы выбрались лишь к полудню воскресенья. Грязные, едва волочившие ноги, будто истратившие все лимиты своих сил, они, повинуясь таким несвоевременным мерам безопасности, едва смогли протиснуться сквозь толпу репортеров, которая в полной готовности дожидалась своего часа на подземной парковке Вулворт-билдинг. Единственное место, в которое и из которого разрешено было трансгрессировать, было заполнено жадными до подробностей писаками – прорываться приходилось жестко, не оборачиваясь, не извиняясь задетые плечи и камеры, и не оставляя комментариев.

– Все по домам, – негромко объявил мистер Роквелл, когда все служащие штаб–квартиры молча и с трудом, будто пешком до предпоследнего этажа, добрались до общего зала.

Отправлялись в прачечную перепачканные форменные пиджаки, складывались на столы кучи налетевшей прямо под двери корреспонденции, вздыхали и отряхивались от копоти и грязи усталые мракоборцы, и только капитан Эл Арден, грязная настолько, будто переплыла реку нечистот, прошагала к огромному волшебному макету и, скосив взгляд, шепнула мистеру Роквеллу:

– Кто видел, тот не помнит.

Мистер Роквелл повернул голову, задев кончиком носа снежно-светлые волосы. Эл быстро скосила взгляд в ответ и уставилась в живую карту перед собой, где над штатом Калифорния расползалось густое темное зарево опасности. Не повернув голову, когда пальцы коротко, сжала ее напряженную руку, Эл внимательно глядела на то, как клубилась и густела на западном побережье тьма.

День подогрели Громовещатели – будто и без них было спокойно. Три из пяти прислали прямиком из редакции «Нью–Йоркского Призрака» – это главный редактор и ведущий корреспондент в один голос обвиняли директора штаб–квартиры мракоборцев в сокрытии важной для магического населения государства информации.

– ... как минимум быть настороже! Вашему «все под контролем» давно уже никто не верит, и наша редакция не будет это менять! – эхом пронесся вопль красного конверта по всему этажу.

Тягаемый с совещаний на совещания, разрываемый между объяснениями на приказами мистер Роквелл уже не чувствовал ни ног, ни себя живым. Но последний гвоздь в гроб с его самоконтролем и самоотдачей вбила невинный с виду очевидец событий в Сент–Джемини, который, надо отдать ей должное, пришел сам и с важными показаниями.

Шелли Вейн была застенчивой и неуверенной в себе, а еще она боялась этого здания, своего положения и стремных глаз директора мракоборцев (прозрачные, ей–богу, прозрачные!). А еще за столом со страшным директором сидел  еще один очень страшный человек, покрытый шрамами, и хоть он ей все время подбадривающе кивал, будто искренне переживая, Шелли была в панике и не знала, с чего вразумительного начать. Но стоило начать... и ее было уже не остановить.

– ... таким образом на рисунке 1.7 я изобразила очень упрощенного вида электрическую схему с ограниченным набором элементов: источник питания, ответственный за подачу тока по цепи, проводник и нагрузки, проводник – несет ток по всему кругу цепи, и нагрузки, то есть, элементы, имеющие сопротивление и преобразующие электрическую энергию в другую форму. В нашем случае это лампы фонарей, которые преобразуют подаваемую энергию в свет... еще кусочек мела, пожалуйста.

Шелли посторонилась от пестрящего пометками рисунка на грифельной доске. И спешно стерла локтем ранее настроченные формулы, чтоб, схватив из подлетевшей коробчонки новый брусочек мела, начать исписывать доску снова.

– Формула 9.3, наглядно демонстрирующая связь электродвижущей силы источника с силой тока, протекающего в проводнике, и сопротивлением проводника – простейшая характеристика, объясняющая принцип работы всей цепи, но, опуская терминологию и конкретную величину связи между напряжением, током и сопротивлением в электрической цепи, можно сделать краткий вывод... для простоты понимания, я изображу графично...

Стоило Шелли снова отвернуться к доске и застрочить мелом немыслимые каракули, мистер Роквелл протянул руку к бутылке, стоявшей в тайнике за папкой «Важное на подпись» и быстро плеснул в свою кружку и кружку Сойера по хорошей порции бурбона.

– Именно наличие розетки на территории обособленного магического поселения натолкнуло меня на мысль о существовании, как минимум, простейшей электрической схемы на заданной территории, элементы которой разбросаны по всему периметру, что создает систему электрического освещения. А контрольная точка управления – электрощитовая, предположительно, должна находиться на стыке защитного купола, чтоб иметь выход к опоре ЛЭП или, как минимум, к мощному генератору. Угодивший в купол фейерверк запустил некий импульс по физическому телу купола и если тут же включился этот белый свет – импульс задел контрольный пункт управления, а именно – внешние элементы электрощитовой, а значит это помещение должно точно находиться на стыке купола, иначе бы не сработал аварийный протокол.

Шелли судорожно вдохнула, забывая дышать, пока тараторила.

– И, в завершении, это не просто свет, который умеет держать инферналов, это – великий баланс между наукой и магией – то, к чему должно стремиться все научное сообщество, пока магический мир окончательно не скатился в поле предрассудков и деградации, – на одном дыхании выпалила Шелли, и, сжав в кулаке мелок, обернулась к слушавшим ее волшебникам. – Вопросы?

Единственное, о чем думал мистер Роквелл в последние минуты рассказа важного свидетеля так это о том, что рано, ох как рано отпустил капитана Элизабет Арден – ее катастрофически не хватало, когда надо было держать марку и показать этому исписавшему три деления грифельной доски титану, что хоть кто-то что-то понял. И если по сидящему рядом Сойеру было все понятно, когда он, моргнув в конце доклада, просто уставился в стену, то мистер Роквелл, хоть и ощущал собственную интеллектуальную неполноценность, но силился держать на лице непроницаемую маску человека из спецслужб, который все понял, все принял, и уточняющие вопросы задавать не намерен.

Шелли Вейн была умной, увлекающейся, но очень неуверенной в себе натурой. А поэтому сидящий напротив человек с каменным лицом и ничего не выражающим взглядом полупрозрачных глаз, ее угнетал одним своим видом. Он глядел сначала на исписанную доску, потом на Шелли, потом опять косил взгляд на доску. Бровь его дергалась вверх – Шелли точно определила скрытую насмешку. А судя по тому, как мистер Роквелл глядел на доску, а потом на нее, заключить можно было лишь одно...

«Он нашел в расчетах ошибку» – подумала Шелли в ужасе.

И чтоб не глазеть на доску в унизительном поиске собственного просчета, решила спросить прямо:

– Вы согласны с теорией или можете дополнить своими выводами?

«Да что ты от меня хочешь, Господи?» – мистер Роквелл чуть не всплеснул в ладоши. Девчонка, очевидно, нащупала в его непроницаемой броне брешь и всеми силами пыталась дискредитировать образ человека, который знает и умеет все.

Мистер Роквелл так просто не дискредитировался.

– С какой теорией? – но решил уточнить.

Шелли прищурилась.

– Очевидно с моей, – произнесла она, не сдержав иронии. – С теорией Джоуля–Ленца согласны все.

Мистер Роквелл нахмурился.

– Джоуля и Ленца? – И повернул голову. – Мы их уже допрашивали?

Сойер быстро пролистал стопку пергаментов.

– Еще нет.

– Надо будет с ними построже, они могут что–то знать.

– Я тебя понял, – загадочно сказал мистер Сойер и, встав из–за стола, отправился к себе в башню за испанским сапожком.

«Че происходит вообще?» – Шелли недоумевала.

Роквелл, казалось, над ней мастерски издевался. Так казалось Шелли, которая видела в величественном и строгом мракоборце авторитет, власть и обособленный лик всего государства. Откуда ей было знать, что человек напротив о был, бесспорно, великим волшебником, но был очень усталым, обессиленным и разбирался в физике... чуть–чуть меньше, чем ожидалось.

– Можно я уже пойду? – выпалила Шелли, чувствуя, что если на нее эти стремные глаза будут так смотреть еще минуту, и она признается, как и зачем сделала в общежитии Салемского университета маховик времени.

Мистер Роквелл был виноват в этой жизни во многом, но не в том, что был обладателем глаз очень, очень светлого цвета.

– Да, конечно! – мистер Роквелл даже обрадовался, что продолжения лекции не будет. – Спасибо за... все.

Шелли, боясь поворачиваться к этому странному строгому человеку спиной, двинулась к двери приставным шагом.

– До свидания, сэр.

– Приходите еще, – ввернул мистер Роквелл

«Что ты несешь?» – тут же вразумил его внутренний голос.

Шелли улизнула прочь из переговорной, не понимая, помогла или нет, но уверенная в том, что ей надо уносить ноги. Мистер Роквелл, потирая гудящие виски, будто растирая пульсирующую в них боль, оставил в записной книжке пометку, пригласил следующего важного свидетеля. Девятого по счету от возвращения из развалин Сент–Джемини до предстоящей встречи с конгрессменами.

– Мистер Кармайкл Кейн, – проговорил Роквелл, внимательно изучая документы волшебника неопределенного возраста, облаченного в красивую черную мантию, глянцево переливающуюся темно–бирюзовыми бликами. – Хозяин «Драконьего логова Кейна». И чем же торговала ваша лавка?

«Драконами?» – так и хотелось поинтересоваться об очевидном.

– Всякой всячиной, – ответил Кармайкл Кейн неопределенно. – Драконы всегда в моде, я торгую всем. Сувениры, коллекционные карточки, книги о драконах, игрушки, всякие школьные штуковины вроде ранцев и тетрадок. Модельки драконов еще. Знаете, такие маленькие и живые точные копии настоящих драконов.

– А еще у вас рядом... виварий?

– Да, сэр. Главное развлечение и основная причина, почему в моем логове не протолкнуться в любой друг день, а не только в праздник, – не без гордости ответил Кейн и склонил серебристо–седую голову. – Не многие в наше время, знаете ли, могут похвастаться питомников драконов на заднем дворе.

Мистер Роквелл кивнул и оставил пометку в записной книжке.

– А где в Сент–Джемини находилось ваше логово? Сможете показать на карте?

Уверенный, что за полдня не обошли и половины Сент–Джемини и далеко не каждую вывеску успели изучить, мистер Роквелл развернул к хозяину драконьего питомника большую подробную карту. На ней был изображен похожий на подкову Сент–Джемини, еще не разрушенный проклятьем.

Хозяин драконьего питомника с готовностью оглядел карту и волшебной палочкой отметил на ней бывшее местоположение своего заведения.

«Совсем недалеко от места, где Мориарти нашел электрощитовую», – подумал мистер Роквелл, не сводя глаз с сияющей искрами метки. – «Интересно»

– Итак, – но не стал уточнять этот момент. – Питомник драконов. Интересный аттракцион и довольно опасный, особенно в черте оживленного города, всегда полного посетителей.

– У меня есть все разрешения, – сразу заверил драконовод и расстегнул свою кожаную сумку. – И разрешение от управляющего Сент–Джемини, и все подписи распорядителей...

На стол мистера Роквелла одна за другой опускались потрепанные стопки бумаг.

– ... согласование сектора безопасности, разрешение департамента по контролю за магическими тварями, и, самое главное, – Кейн стряхнул с каких–то документов пыль и хлопья потрепанной подкладки сумки. – Заключение комиссии ведущих драконологов международного класса. Мои драконы не переносят драконью оспу, контакт с ними совершенно безопасен...

– Если не учитывать риска быть съеденным или сожженным на подходе к виварию.

– Зачем вы так, сэр? – Кейн выглядел расстроенным. – Сущие глупости, при всем уважении. Мои драконы очень хорошо обучены и знают, как вести себя с людьми, вдобавок, чары у вивария...

Мистер Роквелл с интересом поднял взгляд.

– Ваши драконы хорошо обучены? Вы сумели обучить неконтролируемых человеком полуразумных существ?

– Это не самые сложные в обучении твари за весь мой жизненный путь.

– Вы работали с опасными существами и раньше?

– Да, сэр.

– Румынский заповедник?

– Ильверморни, – мрачно произнес драконовед. – Бывший учитель младших классов.

Мистер Роквелл вскинул брови.

– Ясно. – И коротко кивнул. – Итак, вернемся к вашим драконам...

Он снова уткнулся в скрепленные скобой бумаги.

– Ваше «Драконье логово» сильно пострадало? – прозвучал вопрос, ответ на который мог бы быть очевиден. В Сент–Джемини едва ли осталось хоть одно уцелевшее строение.

Кармайкл Кейн сокрушенно качал головой.

– Его нет, сэр.

– А виварий с драконами?

– Виварий уцелел. Как только начался весь тот ужас, я «свернул» питомник в сумку.

Мистер Роквелл с опаской покосился на потрепанного вида сумку, которую Кейн бережно держал на коленях и поглаживал. Ясно себе представляя, что в той волшебной сумке кроме хлама и облупившейся подкладки находится еще и огромное помещение с естественным ареалом не одного, не двух, а целого десятка самых настоящих драконов, мистер Роквелл перевел взгляд на вредноскоп у стола. Похожий на волчок вредноскоп тихонечко гудел и лениво покручивался вокруг своей оси.

– Не в этой сумке, – поспешил пояснить драконовод. – Здесь у меня все документы, предпочитаю осторожничать с бумагами.

– Мистер Кейн, – Роквелл устал ходить вокруг да около, тем более что до очередного совещания оставалось меньше пятнадцати минут. – Могло ли быть так, что когда начались все разрушения, один из ваших драконов вырвался на свободу?

– Исключено, – отрезал драконовод. – Мои драконы хорошо обучены и...

– Это ваш дракон? – Мистер Роквелл протянул сидевшему напротив колдографию, умело сделанную бесстрашным фотографом «Призрака» так, что на ней был хорошо и подробно заметен низко пикирующий над Сент–Джемини гигантский черный дракон.

Кармайкл Кейн вытаращил глаза в изумлении.

– Мой дракон? Да помилуйте, мистер Роквелл! – воскликнул он. – Вы посмотрите на этот хвост, размах крыльев! Это просто гигантское чудовище!

– Не ваше?

– Кончено нет! У меня змеезубики!

– Кто у вас? – опешил мистер Роквелл, сначала подумав, что ему послышалось.

Дракновод снова запустил руку в сумку по самый локоть, порылся внутри, чем–то при этом гремя так, будто перебирал хозяйственные инструменты. И вытащил в итоге маленькую книжечку, которая оказалась, при лучшем рассмотрении, кошельком. Суетливо расстегнув кнопку и вытянув из кошелька сложенный вдвое снимок, волшебник протянул его дрожащей рукой.

– Мои змеезубики. Карликовые перуанские змеезубы.

На снимке за высокой изгородью вольера были изображены существа, похожие скорее на крохотных велоцирапторов, нежели на драконов, коими считались. Тощие, жилистые, с крохотными крылышками на горбатых спинах, змеезубы на снимке дрались за большой кусок мяса, а размером были едва ли по пояс позирующему у вольера волшебнику.

– Твою мать, – едва слышно выругался мистер Роквелл.

В любой другой ситуации человек, разводивший драконов, еще нескоро бы ушел из Вулворт–билдинг, по крайней мере пока не была бы опровергнута (но скорее доказана) его причастность к явлению обрушившегося на Сент–Джемини гигантского шипастого дракона. Но мистер Роквелл, понимая тщетность попыток все сделать по уму, не смог слепить версию случившегося ни на руинах города, ни на совещании, где ждали ответов, ни даже после.

– Это было не так, – уже на совещании опровергнул он версию, которая казалась самой здравой и вполне тянула на официальную.

Версия была предложена и объявлена угрюмого вида магом из департамента чрезвычайных происшествий. Маг была недоволен, что его прервали прежде, чем все ответили согласием, что так оно все и было.

– Драконы полуразумные, но не дрессируемые.

«Кроме карликовых перуанских змеезубиков, конечно», – пронеслось в голове мистера Роквелла идиотское напоминание.

– Все действительно звучит так, как вы предположили, – согласился мистер Роквелл. – Но дракон не уничтожал Сент–Джемини, и его не натравливала жрица на людей. Мне показалось, что он, наоборот, гонял по городу жрицу.

Прозвучало коротко и глупо. Не замысловатей ранних объяснений, как так получилось, что находившаяся на расстоянии вытянутой руки от помешанного на ее поисках директора мракоборцев, сумела снова улизнуть. Обычно стойко отстаивающий свою правоту даже тогда, когда правота была сомнительной, мистер Роквелл тем воскресеньем не мог похвастаться хорошими аргументами.

– Вам показалось, мистер Роквелл, верное уточнение, – произнес сенатор Гринберг, не отрываясь от чтения утреннего номера «Золотого Рупора». – Черт знает что... вы это вообще читали?

Он гневно тряхнул газетой. Даже издалека было видно, как на первой полосе пестрили переливающимися чернилами вспыхивающие заголовки над огромным снимком горящих руин города–праздника.

– Не было времени, сэр, – ответил мистер Роквелл.

– У вас не было времени? – прохладный голос Айрис Эландер заставил повернуть голову. – У всей Международной Конфедерации Магов, от делегатов государств и до обслуживающего персонала, хватило времени не только прочитать наши последние новости, но и завалить Вулворт–билдинг, уже, к трем часам дня, вагонами писем! От нас ждут немедленных объяснений произошедшего, уж найдите в своем плотном графике время, чтоб ознакомиться с грязью, которую на всех нас вылила пресса.

– В мою должностную инструкцию не входит чтение газет на рабочем месте, в этом здании и без того достаточно людей, которые прекрасно с этим справляются в будни, с девяти утра и до пяти вечера, – процедил мистер Роквелл, скосив взгляд в сторону высокой женской фигуры, плотное черное платье которой отблескивало вышивкой на воротнике.

Президент Локвуд, на лице которого давно не осталось и следа знаменитой жемчужной улыбке, казалось, медленно стекал со своего кресла. Напряженная обстановка его обезоруживала, особенно перед оппонентом на грядущих выборах – госпожа Эландер же в напряжении, конфликтах и катастрофах на своем месте чувствовала себя как рыба в воде. А когда рядом был директор мракоборцев, кажется, о существовании в кресле президента сенаторы и главы департаментов забывали напрочь. Бесполезный и чувствующий, как его рейтинг падает в пропасть, президент Локвуд взял свое первое за совещание слово.

– Я думаю, – произнес он, улыбнувшись чуть. – Мистер Роквелл...

Мистер Роквелл повернул голову и одарил президента ожидающим взглядом. Локвуд, очевидно, хотел сгладить углы.

– ... смотрит на ситуацию точки зрения своей должности, и на его месте я бы поступил точно так же, защищая своих подчиненных и прикрывая неприглядные стороны. Два месяца подготовки ко Дню Основателей пошли прахом, очевидно, где–то произошла халатность.

«У тебя в кармане мантии запасная челюсть, смертник?» – президент Локвуд тоже был отчасти легилиментом, четко прочитав вопрос во взгляде любимого шурина.

– Я уверен, что на моем месте вы бы поступили правильно, господин президент. Хотя не могу утверждать наверняка, потому что вы никогда не были на моем месте и на моей должности. Но я был на вашей, – произнес мистер Роквелл. – И вне зависимости от места и должности, я был на могильниках лично, чтоб потом не слушать версии и предположения тех, кто защищает своих подчиненных и прикрывает неприглядные стороны.

О том, что высшие чины обсуждали до самого вечера, ходили слухи. Пробравшиеся в небоскреб за новой порцией сенсации журналисты заняли пролет на винтовой лестнице, парализовав движение. Лишь на самом верху лестницы показались первые покинувшие зал совещаний волшебники, журналисты жадно бросились вверх по ступенькам навстречу. Пробраться через толпу оказалось немногим легче, чем через поток инферналов – мистер Роквелл вырвался почти что с боем.

Оставалось догадываться, смотрелся ли он сегодня в зеркало вообще и как оценивал собственное отражение, потому что когда ключ в скважине щелкнул, дверь скрипнула, а я оторвался от книги, то выпалил коротко:

– О-ох. – Вот как–то так прозвучала емкая оценка того, как поздним вечером воскресенья выглядел директор штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА.

Магия возраста. Роквелл выглядел хорошо всегда, хотя не молодился с отчаянностью президента Локвуда и вообще многочисленных немолодых людей, которым доступны разного рода секреты молодости. Он не пытался что-то делать с неизбежными морщинками и сединой, заботясь скорей о том, чтоб просто поддерживать тело подтянутым, а ум – ясным. У мистера Роквелла была потрясающая особенность уметь выглядеть, в зависимости от обстоятельств, то куда моложе, то гораздо старше своих лет. В субботу утром в Сент–Джемини он выглядел отлично, свежо и здорово. В воскресенье вечером в свою квартиру вернулся с трудом знакомый мужчина, который казался на двадцать лет старше того, кто ушел вчера на карнавал в честь Дня Основателей.

Серо-белый, едва прищуренными из-за тяжелых век глазами, с непривычно резкими чертами лица, будто оттененными въевшейся копотью, Роквелл был не то смертельно усталым, не то злым. Я не смог разгадать его настрой сходу, а потому предпочитал не двинуться с места и вопросов не задавать, пока он, опустив ключи на тумбу, первый не отыскал меня взглядом.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я кивнул.

– Самое главное.

Я повернул голову вслед за ладонью, которая провела по моей щеке и ускользнула, когда мистер Роквелл направился дальше в комнату. Разъедало любопытство – так и не терпелось узнать, насколько реальное положение дел отличается от того, что писали в сегодняшних газетах, которые я благоразумно спрятал подальше. Но не было такого вопроса о случившемся в Сент-Джемини и последствиях, который прозвучал бы уместно. Догадайся сам, Альбус, как там дела в Вулворт-билдинг и на раскаленных руинах, где, если верить «Рупору», только ко второй половине дня закончили поиски раненых и погибших.

Несмотря на то, что я был больше импульсивным, чем тактичным, у меня явно был особого рода дар, который, собственно, и положил начало этим сложным взаимоотношениям. Я умел привносить в жизнь мистера Роквелла суету, причем неумышленно и на ровном месте, что выбивало его из размеренной колеи тяжелых мыслей и беспокойств о таком на самом деле далеком завтрашнем дне.

Уверен, это не контрастный душ взбодрил его тем вечером, когда мистер Роквелл, обернутый ниже пояса в полотенце, вышел из ванной комнаты и молча продемонстрировал мне маленькую белую бутылочку с шампунем из больницы «Уотерфорд–лейк».

– Мне дали – я взял, – выпалил я то, что объяснений не требовало.

Готовый к такому ответу мистер Роквелл продемонстрировал зажатый во второй руке флакон геля который был заточен в подставку из металлических прутиков. На подставке виднелись два разболтанных шурупа, на которых подставка крепилась, до моего появления в больнице, к стене.

– А потому что надо прикручивать нормально, – снова пояснил я, правда, уже чуть более смущенно. – Никто нихрена не хочет работать на совесть...

Такие элементарные житейские вещи еще надо было объяснять!

– Ну хоть не простыню с койки вытащил, – буркнул мистер Роквелл, поднимаясь наверх в спальню.

Я отвел взгляд, чтоб не расстраивать его в это тяжелое время еще больше.

– Да ну ёб твою мать! – послышалось менее чем через минуту сверху, как реакция хозяина квартиры на то, что я застелил кровать обновкой, пусть и с логотипом больницы.

Ворчал Роквелл недолго – чаша его негативных эмоций уже и без того была наполнена до краев, а мои невинные выходки заставили ее содержимое просто выкипеть. После ужина, который оставила домработница еще в субботу, и который в горло не лез обоим, я, наконец, услышал подробности о катастрофе в Сент–Джемини из первых уст.

– Понятно, что можем только догадываться, на что был расчет, – протянул мистер Роквелл, покручивая в руке квадратный стакан с ребристыми стенками. – Но, как основная версия, культ планировал нападение, когда должен был закончиться фейерверк и все массово отправились бы к выходу за купол. Узкая улица, толпы людей, никакой трансгрессии, все усталые, медленно друг за дружкой ковыляют к выходу... представь, что случилось бы, если вдруг в этой толпе жрица скидывает маски со своих демониц, инферналов, и сама принимает истинный облик обскура.

Я слишком живо себе это представил. Так живо, будто видел это вчера, вместо настоящей версии случившегося. Крики, хрипы, толкотня, поток инферналов, пронзающий толпу...

– Но фейерверк задел купол, – проговорил я, вытянув себя же из страшной картины перед глазами. – Этого никто не мог предугадать.

Шелли пыталась объяснить, как могло случится так, что при попадании фейерверка в купол, который принял этот удар за угрозу, могло сработать аварийное питание источников света с белыми едкими лучами. Но я одновременно и понял, и нет.

– Знаешь, что на самом деле еще одна проблема? – протянул я, как никогда умея утешать.

Роквелл вскинул брови.

– Действия жрицы. Уже не хаос и не метания туда–сюда. Она мыслит, просчитывает. Обскур сам по себе – сгусток разрушительной энергии. Теперь у него есть не только слепая вера в каких–то богов, но и стратегия.

Мыслящий фанатик – хуже зла не придумать. Вот и случилось то, чего я боялся год назад. Когда сравняли с землей результат гнева ее богов в Коста-Рике, когда уничтожена была и милость ее богов – дар блаженного забвения, пролившегося на крохотный город Хидден–Гров. Жрица не испугалась, она обозлилась.

– Кто провел этот свет в Сент–Джемини? – спросил я.

Роквелл пожал плечами.

– Я не знаю. Сент–Джемини долго готовили к празднику и вообще к лету, когда начинается сезон отпусков и школьных каникул. Это была работа многих департаментов. Я точно знаю, за что отвечали мракоборцы и ликвидаторы, и понятия не имею, откуда поступило распоряжение об этом свете.

– Это ведь работа не одного дня. Просверлить розетки, подключить все, настроить... – Я задумчиво откинулся на спинку стула. – И зачем? В ожидании чего?

Роквелл снова пожал плечами. Я поднял взгляд.

– Ты не виноват в том, что не смог предвидеть нападение жрицы. Ты же об этом знаешь?

Мне не понравилось как он кивнул, но так, с сомнением скосив глаза в сторону раковины, где мыльная губка сама по себе намывала грязные тарелки.

– Миру всегда нужен виноватый. Винить кого-то, думать, что он не справился и прощелкал всегда проще, чем смириться с тем, что никто ни на что не мог повлиять. Что это просто случилось. – Я точно знал, а потому не слукавил.

Роквелл тоже это знал – наверняка знал, ведь далеко не впервые всех спущенных на МАКУСА собак первым встречать приходилось именно ему. А я знал, что Роквелл очень горд, а еще его отношение к работе несколько изменилось – в какой–то момент штаб–квартира мракоборцев, хоть не перестала рябить фоном каждой его мысли, но, по крайней мере, уже не была центром вселенной. Я точно знал, что он был усталым сильнее, чем раздраженным несправедливостью, думал о завтрашних действиях куда больше, чем о провалах вчерашнего дня, и я знал, что он точно справится с нелегким грузом ответственности и мнения общественности. Но еще Роквелл был необычайно задумчив тем вечером, и мыслями то и дело ускользал куда–то гораздо дальше Массачусетс–авеню.

– Ты видел, что делал огонь вокруг? – он поинтересовался, когда было совсем поздно.

Я повернулся на подушке и сел выше. Вопрос был с подвохом. Что делал огонь вокруг – это сложно было не заметить, потому что он был везде и, казалось, пламенем был объят весь Сент–Джемини в аккурат по самый контур защитного купола. Но я быстро понял, что не про пожар спрашивал Роквелл

В памяти пролетели быстрые нечеткие сквозь парящие хлопья пепла картинки, которые я видел с высоты крыши торгового центра в форме разваленной старой крепости. Выжженные узоры на черной земле, пылающие ритмично вздымающимся пламенем, которые тянулись по всему городу, как щупальца, и смыкались в пылающей огненной спирали. Сотканная из языков пламени рука, протискивающаяся сквозь закрученную живую спираль, сгребающая пальцами руины, чтоб вытолкнуть гигантское сильное тело, которое томилось под землей. Отбрасывающая пелену огня, как длинные волосы за широкую спину, голова. Силуэт гиганта, расправившего плечи, как после долгого сна, и попытки его поймать бушующего обскура, как мошку.

– Я видел это раньше.

Лежа на боку, я смотрел на Роквелла. Тот, лежа в той же позе, подложив руку под голову, не сводил с меня внимательного взгляда.

– В Дурмстранге. – Я почему–то понизил голос до шепота, будто боясь, что подслушают. – Узоры на каменном диске, спираль... я узнал это, но только когда глянул сверху, с крыши. Не знаю, что именно ты видел вблизи, но тебе не показалось. То же самое я видел в Дурмстранге, когда из капища вылез...

Харфанг назвал его тогда богом. Тем самым? Одного из тех, в которого нельзя играть, и которым поклонялась жрица?

Я помнил этого гиганта, который тяжело ступал, круша лес, волочил тонкие длинные руки и ревел, не то от боли, не то от гнева. Его грубая темная кожа походила на кору старого дерева, на косматой голове тяжелели кривые ветвистые рога, волосы и борода, похожие на горелый мох, сыпались пеплом. Гигант сбивал деревья, поднимал свои тяжелые руки, слишком тяжелые для его сухого тела, шатался, едва ли крепко стоя на своих будто с каждым шагом заново врастающих в землю ногах.

Директор Харфанг, первым принесшим капищу жертву в далекое темное время, точно знал, что это был могущественный древний бог. Мне бог показался не так могущественным, как разъяренным и измученным. Пробужденный ото сна, обманутый неправильным ритуалом и разгневанный, он ревел и крушил все подряд. Похожий на сам лес, ноющий от неблагодарности человеческих отродьев, он был исхудалым, грязным и тлеющим на глазах пленником каменного круга. То, что вылезло из Сент–Джемини, не было пленником. В Сент-Джемини не было каменных кругов.

– Я думаю, это был бог, – произнес я глупое, но иных вариантов в голове не имея. – Только свободный, неспящий. Кем-то уже разбуженный ранее. Тебе не показалось, Джон. Я видел его вчера, и я видел его в пустыне Мохаве. Это оно уничтожило лабиринт.

Роквелл, казалось, искал любое рациональное объяснение тому, что видел собственными глазами. Но когда я заговорил за лабиринт, взгляд его снова посерьезнел, будто «включился».

– Я тоже думал, что мне показалось тогда, в лабиринте. Там было очень жарко, было мало воды, я не спал и думал, что мне действительно могло показаться, и не такое там казалось. – Я нервно усмехнулся. – Но ночью я увидел то, что видел там – огненный бог. Ты можешь не верить своим глазам, можешь не верить моим, но подумай – какая сила еще могла уничтожить ваш суперзащищенный лабиринт?

Роквелл приоткрыл рот.

– Это не котел рванул, – предугадал я.

Отличная догадка на ночь глядя – по штату Калифорния, а может уже и за его пределами сейчас, пока в Вулворт–билдинг кипят страсти, рыщет разъяренный огненный бог. Его не зовет никакой каменный круг, не тянет обратно под землю жертвенник. Он свободен и зол.

– Этого нельзя писать в отчетах, – проговорил Роквелл.

– Иначе ляжем с тобой в одну палату, – кивнул я. – Не скажу, что мы заскучаем... но, да, не хотелось бы обратно в больничку, хотя бы не этим летом. Меня из этой еле выпустили, мол, молодой человек, у вас укус инфернала, лежите смирно, вот вам шампуньки бесплатные...

– Что?! – Роквелл подскочил так, будто лампа за его спиной вдруг ударила током.

Не просто подскочил – чуть с кровати на пол не свалился, так от меня вдруг дернулся. Я, закинув край простыни на плечо, вскинул бровь.

– Нет, – прошептал Роквелл в ужасе, прикрываясь и простыней, и отыскивая взглядом не то выход, не то волшебную палочку.

Ах, сладкое дежа вю. Ну точно как в нашу первую ночь, вернее утро, когда я решил пошутить о том, что мне скоро будет семнадцать лет. Вспомнив об этом, я не сдержался и рассмеялся. А вот Роквеллу почему–то было не смешно: ни тогда, ни сейчас.

– Успокойся, – закатил глаза я. – Никто меня не кусал, но это долго пришлось объяснять сначала ликвидатору, потом целителям...

И, видимо, Роквеллу. Тот, задрав на мне простыню, отлепил прямоугольник большой повязки с кожи и внимательно разглядывал лилово–алые припухшие ссадины на левой стороне туловища.

– Да ты шутишь, – простонал я мученически.

Я уже смирился с тем, что в лучшей больнице МАКУСА синяк от укуса отличить не могут, но чтоб Роквелл минут на пять завис, и аж очки на переносицу нацепил, чтоб получше рассмотреть... ну это вообще.

– Да больно! – возмутился я и попытался отползти. – Не трогай!

– Только честно, – Роквелл поднял взгляд. – Что за рана?

– Это не рана, это ссадина. Я в яму падал, на лестнице падал...

Где я только не падал накануне. Все дороги Сент-Джемини прочесал своим хлебалом.

– У меня куча других мест, где можно потыкать, а ты выбрал синяк!

И несмотря на то, что укус – это отсутствие куса плоти, а у меня был просто большой и отечный синяк с кровоподтеками, Роквелл потянулся за волшебной палочкой.

– Да Господи–Боже, – взвыл я.

Заклинаний пять, не меньше, случилось. Кончик палочки осторожно касался лилового цвета кожи, но меня, вопреки тревожным ожиданиям, не вывернуло кожей наизнанку и даже не убило. Заклинания или не работали, или работали как надо, но ничего не случилось.

– Да, – признал Роквелл. – Это не укус инфернала.

– Серьезно? – процедил я. – Это ты как понял?

И оскорбленно закутался в простыню.

– Ну конечно, зачем верить на слово? Можно же провести пальцетыкальную экспертизу... нужно провести. А мне, между прочим, больно, я три раза сказал, а тебе прям нравится, делать людям больно, – шипел я злостно, вытягивая шею на подушке. – Мне до сих пор больно!

– Не больно тебе.

– Мне больно, ты тыкаешь синяк!

– Я уже в другой комнате! – послышался вразумительный оклик из коридора.

– Ты опять на меня кричишь, я уже не выдерживаю! Ну конечно, – буркнул я, укутавшись в простыню. – Потыкал и ушел, слова доброго не сказал, как обычно...

Роквелл, вопреки обычному, вернулся не через год, а через пару минут, с флакончиком и куском ваты.

– Пришел посыпать мои раны солью? – нахмурился я, выглянув из–под простыни.

– Это бадьян.

Я встретил усталый терпеливый взгляд.

– Я сам, – и буркнул, забрав флакончик и ватку.

Лучше, чем на ровном месте наводить суету, я умел только усугублять.

– А если, допустим, – задумчиво протянул я, обхватив руками крепкую спину. – Меня все же укусил инфернал, что будет?

Роквелл застыл и навис надо мной. Лицо его вмиг перекосилось. Наши носы едва соприкасались, и я чувствовал, как лицо мне обдает горячим дыханием, похожим на то, как выдыхает воздух разъяренный плясками матадора бык.

Вот как быть любознательным, если все попытки тянуться к знаниям обрубают в зачатке?

– Вообще-то, – напомнил я позже. – У меня нет гарантии, что вчера инферналы не покусали и тебя. Мне теперь страшно спать. Вот что это у тебя на шее за странный укус?

Роквелл прищурил ледяной взгляд.

– А, ну да, – смутился я. – Но все равно, гарантии нет. Или мы друг другу верим, или раздеваемся, пьем сыворотку правды и делимся всеми-всеми грязными секретами... как на выпускном с Малфоем, эх, молодые годы, зеленая юность...

Так и уснули, далеко за полночь, без мыслей о газетах, провалах, огненных богах и приближении, беды. Наутро предстояло слепить все в новую реальность, но утру предстояло наступить еще нескоро, и я, подперев под кроватью стопку красных Громовещателей кирпичом, в который трансфигурировал свою зажигалку, вытянул руку и погасил в комнате свет.

***

Тонкие пальцы сдвинули занавеску на место, скрыв ночь непогоду за окном за солнечно–желтым ситцем, расшитым редкими мелкими цветочками. Фигура, затягивая волосы покрепче в пучок на макушке, переместилась ближе и скрипнула дверцей подвесного шкафчика. Початая упаковка нарезанного квадратиками хлебам, шурша целлофаном, опустилась на стол.

Рука, блеснув тонким ободком колечка на указательном пальце, нашарила в подставке у раковины рукоять ножа. Хлопнула дверца холодильника, в котором коротко не вспыхнула и не осветила на миг все содержимое, бесполезная лампочка. Тихо опустилась на стол деревянная доска, и рука, нырнув в пакет с хлебом, достала пару ровных ломтиков.

Тихо стучал нож об доску, бережно и тонко срезая с хлеба корочку. На пористую белую мякоть брызнул кисловатый горчичный соус, сверху опустился свежий салатный лист. Кружочек помидора, ломтик мягкого желтого сыра, два кусочка ветчины из пластиковой упаковки, сыр и снова кусочек хлеба. Нож разрезал сэндвич на две треугольные порции, и процесс повторился снова – еще два ломтика хлеба, немного горчицы, лист салата, помидор, два ломтика сыра и два кусочка тонко нарезанной ветчины.

Ладонь смахнула крошки с доски в раковину. Четыре треугольных сэндвича отправили в пластиковый контейнер, и рука, накрыв его крышкой, чуть надавила, плотно запечатав до тихого щелчка. Контейнер, крепко сжимаемый, будто его содержимое могло разлиться или было хрупким, покинул кухню и отправился в коридор, где опустился на подоконник. Ноги, блеснув на щиколотках узкими полосками стальных браслетов без застежек, зато с выгравированными защитными рунами, нырнули в резиновые сапоги. Щелкнул дверной замок, скрипнула и отворилась дверь, рука схватила контейнер с подоконника.

Резиновые сапоги шлепали по густой грязи, в которую за ночь сильного ливня превратилась лужайка. Размокшая земля с утопающими кусками вырванной с корнем травы, напоминала зыбкое болото. Фигура, кутаясь в наскоро накинутую джинсовую куртку, приближалась к заметному даже в темноте защитному куполу – тот походил уже не на безобидное желтоватое желе, а на страшно пульсирующую алыми дорожками капилляров раздувающую и тут же проседающую медузу. Остановившись у стенки купола и благоразумно не покидая его пределов, Селеста вытянула руку и протянула контейнер с сэндвичами через баррикады защитных чар мракоборцу, который в такую лютую непогоду караулил у «объекта повышенной опасности».

Никому не пожелаешь такого дежурства – в штормовое-то предупреждение, когда синоптики даже не обещали, что дождь прекратится, а ветер уже не будет ломать деревья и сносить с крыш куски черепицы. Мракоборец сидел в машине, которая защищала от дождя немногим лучше Водоотталкивающих чар, но которую также порой аж качало на затопленной дороге. Сидел, следил за шкалой Тертиуса, мерз и не смел покинуть пост, по крайней мере, пока действующий наблюдатель за объектом его не сменит.

Рука, протягивающая сэндвичи, мелко подрагивала – рукав куртки взмок и тяжелел и неприятно лип к коже. В машине, стоявшей напротив, не открылись двери, и за сэндвичами снова никто не вышел. Селеста отвернулась от темного, залитого дождем, стекла, в которое на нее не смотрели в ответ, зашагала обратно в дом.

Мокрые сапожки, капая грязью на пол, вернулись на полку. Тяжелая джинсовка повисла на крючке, пальцы, стянув резинку с пучка, распустили влажные непослушные волосы. Скрипнула дверца, открылась крышка контейнера. Сэндвичи, уже не аппетитные, только что состряпанные, а размокшие, воняющие кислым и покрытые густой синюшной плесенью, отправились в мусорное ведро, к склизкой горе таких же испорченных и гниющих в черном пакете, над которым уже жужжали мухи. Шкафчик захлопнулся, и Селеста швырнула перепачканный гнилостными соками контейнер в раковину чуть сильнее, чем до этого.

Потерлись друг о друга ноги – стальные ободки на щиколотках уже ощутимо грелись. Стараясь не думать о том, что на шее сильнее затянулась серебряная цепочка, врученная Сойером не как подарок, а как мера всеобщей предосторожности, Селеста опустилась на стул и, согнув ногу в колене, просунула под ободок пальцы. Потирая кожу, она смотрела, как знакомые ей руны тускло светились на глянцевой поверхности браслета. И вдруг перевела взгляд, уставившись в закрытую дверь.

Эл показалось, что она не успела трансгрессировать, как уже промокла до нитки. Поежившись от холодных капель, она кратко сделала вывод о крайне напряженном состоянии защитного купола (будто надутый шарик, настолько надутый, что вот–вот лопнет) и подняла руку, приветствуя мракоборца в машине. И одновременно подав знак о том, что готова принять пост и отпустить беднягу греться в далекую от пятерки Тертиуса цивилизацию.

В окне виднелся тусклый свет. Бегом преодолев размокшую до состояния болота лужайку и чуть не поскользнувшись на залитом водой крыльце, Эл толкнула дверь. Не сводя глаз с которой ее терпеливо дожидалась невеселая Селеста. Перед которой на диване уже лежали сегодняшние газеты.

– Привет, – сказала Эл, после долгого обмена осторожными оценивающими взглядами.

В свете расставленных свечей Селеста не выглядела вмиг оттаявшей и успокоившейся. Даже когда Эл прислонила к стене порядком затупившийся о кости инферналов топор. Так и застыв, согнутая к топору, Эл была рада, что нависшие на лицо мокрые волосы скрывают то, как она сокрушенно зажмурилась.

«Ты нахрена принесла с собой топор?» – прозвучал в голове логичный вопрос. – «Дура»

– Это для меня? – поинтересовалась Селеста, не пойми как: то ли шутливо, то ли уточняя, сколько ей осталось времени еще пожить.

– Да. Это подарок. К новоселью.

– Спасибо.

Иногда Эл хотела дать себе по лицу с той же силой, что колотила грушу в зале.

– То есть, нет, – уточнила Эл. – Я просто забыла его...

«... в голове инфернала, пришлось возвращаться», – пронеслось в мыслях.

– ... вернуть на место.

Селеста кивнула, косясь на топор. Она дружбу оценивала адекватно – дружба дружбой, но спиной к Эл поворачиваться не рисковала.

Не одной Эл было порой тревожно здесь ночевать. Селесте тоже не спалось спокойно, когда в доступности у ее соседки были ножи, ножницы и вот еще и топор. Эл, неловко помявшись на месте, снова подхватила топор и, открыв дверь, не глядя выбросила его в грязь.

– Как ты?

Эл вскинула бледные брови.

– Там...все в целом неплохо, – протянула она. – А ты?

– Здесь вроде спокойно, – Селеста пожала плечами и натянула штанины низко к самым стопам.

Обмениваться новостями было неловко. Они не делали этого раньше. Была ли нужда вообще это делать, если «Рупор» и «Призрак» отлично с этим справлялись и своевременно выпускали газеты?

Эл была плохим другом и оказалась таким же плохим наблюдателем, потому что едва заступив на свой пост, объявила:

– Я – спать. – Объявила так, будто предупреждая, что никакие проклятья и блага не смогут ее остановить.

И потопала в комнату. Селеста, моргнув, бросилась следом.

– Эл!

И окликнула удачно, в тот самый момент, как смертельно усталая Эл приготовилась без чувств падать в кровать. Эл, задержав момент падения, приоткрыла один глаз.

– Что?

– Иди в душ.

Эл нахмурилась и глянула н себя вниз. Не так все и плохо, что можно из копоти и гнилых внутренностей она протерла салфеткой, остальное – смыл местами ливень.

– Завтра.

– Сейчас!

Уж слишком храбро для той, кто видел в руках Эл топор, Селеста потянула ее в ванную. И даже захлопнула дверь комнаты, не дав Эл проскочить обратно.

- И не выходи оттуда, пока не вымоешь из волос... это что вообще? – Селеста стянула что–то двумя пальцами и была даже благодарна отсутствию электричества и тусклому свету свечи, потому что не разглядела, чем была эта частичка, брызнувшая в Эл из инфернала.

Чуть не споткнувшись о порожек, Эл осталась в темной ванной. В мокрое окно бились ветки дерева. Из окна тянуло сквозняком и запахом мокрой земли.

«Глупое электричество», – бурчала Эл, щелкая по бесполезному неработающему выключателю. – «Глупая Селеста. Почему это я должно мыться?»

- Люмос, – угрюмо сказала Эл, выставив у зеркала волшебную палочку.

Искорки света осветили ее отражение.

«Ладно, надо помыться», – согласилась Эл.

И, оставив палочку тускло светить, стянула липнувшую к телу одежду. Определить изначальный цвет одежды было так же бессмысленно, как и пытаться отстирать – и штаны, и майка были одинакового грязно–коричневого цвета.

– Эл, – в дверь постучали.

В тот самый момент, как Эл едва не убилась, переступая в темноте через высокий бортик ванной.

– Что? – на всякий случай обхватив себя руками, обернулась Эл на закрытую дверь.

«Если это не вопрос жизни и смерти, то я сейчас вылезу в окно за топором!»

– Хочешь сэндвич? – послышался голос из коридора.

Эл нахмурилась.

– Два.

– Хорошо, – непонятно почему, но голос Селесты прозвучал живо и даже как–то радостно.

Отмывалась Эл долго, раз за разом вспенивая шампунь или чем была эта пахучая жидкость. Грязь будто въелась глубоко в поры – в третий раз смывая пену и оттирая мочалкой кожу, Эл казалось, что она смывает эпидермис, чернила татуировок, но только не копоть и застывшие следы гнилостных брызг.

Рука снова привычно потянулась к выключателю, но над зеркалом не вспыхнула лампа. За ту, по ощущениям, вечность, что Эл провела под душем, электричество не починили. Так, шлепая босыми ногами и оставляя на полу мокрые следы, Эл водила палочкой, заставляя восковые свечи повиснуть в воздухе и осветить путь под ногами так, чтоб хотя бы не споткнуться о край задравшегося дверного коврика.

В гостиной горело несколько свечей – магловских, которые вкусно пахли знакомыми ароматами, смутно напоминающими приятную смесь цитруса, бергамота и сладкой, почти перебивающей все ванили. Свечей у Селесты было много – к постоянным перебоям с электричеством она привыкла. Вот только свечи были магловскими, и в половину не такими хорошими, как те, что продавали волшебники: такие свечи и стоили неоправданно дороже, и сгорали быстро, едва ли одной такой большой, прямоугольно хватало дольше, чем на десять часов.

– Достаточно чисто теперь? – спросила Эл, сжимая узел махрового полотенца на груди.

Помыться было, конечно, хорошо, но вылезти из ванной в холодный коридор – крайне неприятно. Селеста, сжимая в руке светивший фонариком телефон, обернулась у стола и оглядела Эл с ног до головы. Мокрая бледная Эл волосы, ссутулившаяся от холода, очень напоминала недовольную кошку-сфинкса.

– Да. Я почти готова дать тебе свою футболку, – Селеста усмехнулась. – Сейчас.

Она направилась в комнату мимо посторонившейся Эл. Эл отклонила голову, когда в узком коридоре непослушные темные волосы чуть задели ее лицо, и, не моргая, глядела вперед. На кухонном столе, подсвеченный свечой, ее дожидались четыре маленьких треугольных сэндвича на тарелке.

– Спасибо, – окликнула Эл.

Селеста, не ответив и не обернувшись, продемонстрировала большой палец. Эл шагнула на кухню и села за стол. Придвинув к себе тарелку, она подняла два треугольных сэндвича и задумчиво соединила их в один, квадратный. Затем снова развела руки в стороны. И снова соединила.

«Зачем их резать?» – не давал покоя вопрос.

Ни одной разумной причины Эл не нашла, и молча принялась за еду. И, закончив ужин, помыла тарелку, а затем, открыв маленькое отделение морозильной камеры холодильника, прижала ладонь к ее уже мокрым и совсем не сохраняющим холод полке. Морозилку покрыла тонкая ледяная корка, и несколько коробок некогда замороженной, но уже порядком размякшей пиццы, сковало инеем.

«Обязательно ли нам говорить о чем–то?» – думала Эл и когда смывала с тела пену, и когда жевала сэндвичи, и когда, замедлив шаг, покидала кухню.

Очевидно, Селеста все понимала, даже если бы не прочитала сегодняшние газеты. А может и знала куда больше, чем оставшиеся без ответов мракоборцы.

«Насколько безопасно вообще оставаться здесь?» – думала Эл, прислушиваясь к тишине. Она готова была поспорить, что слышала, как в стенах дома жужжал рой мух.

– Нет, подожди, – Эл хмуро растягивала пальцами путающиеся темные волосы. – Когда–то я умела их плести. Сиди смирно.

В большом зеркале было видно не только как бледное лицо Эл отражало полнейшее недоумение, но и как фыркала и шипела Селеста, когда неосторожные пальцы слишком сильно тянули ее за волосы. Эл, которая выглядела самоуверенно ровно до того момента, как Селеста согласилась с тем, что просто не умеет завязывать волосы так, чтоб те не мешали ей и окружающим, повернулась лицом к зеркалу, а к Эл – спиной.

– Мне просто не хватает рук. Я сейчас вспомню, – заверила Эл, переплетая пряди, которые тут же спутывались и мало напоминали аккуратный узор.

– Что именно ты собралась плести? – Селеста отклонила голову, чувствуя, что кожа ее головы аж натягивается от неумелых попыток Эл. – Корзину?

– Французское боковое плетение.

– Кто?

– Такие косы, которые плотно прилегают к голове, – бросила Эл.

– Брейды что ли?

– Кто? – Эл нахмурилась. – Нет такого слова. Французские косы.

– Правильно, это называется брейды.

– У кого? У пациентов отделения неврозов?

Не самое рациональное использование времени. В отчете наверх, который никому не требовался, Эл напишет, что допрос «объекта повышенной опасности» с целью «сбора потенциально-полезной информации о методах воздействия проклятия» не свершился сразу же по причине, которую она придумает завтра утром.

Рук действительно не хватало. Эл смутно помнила принцип переплетения прядей, чтоб в итоге получалась плотная тугая коса, но кривые зачатки косы рассыпались у нее в руках. А в темной комнате под огоньками двух свечек было невозможно разглядеть, что вообще получалось и какой узор сплели пальцы из темных непослушных волос.

– Держи эту прядь. – На лицо Селесты свесился толстый растрепанный локон.

– Я чувствую, как на мне трещит скальп.

– Это так и надо, – заверила Эл, поерзав коленями на краю кровати. – Я знаю, что делаю, у меня раньше волосы были длиннее, чем у тебя.

– И что с ними случилось? – полюбопытствовала Селеста.

– Отрезала, чтоб не заплетать косы. Не отвлекай, я сбиваюсь.

– Можно хотя бы плакать, когда ты выдергиваешь пряди?

– Ладно, – смилостивилась Эл, случайно потянув пальцем большое золотое кольцо в ухе Селесты, сорвав с губ той вскрик. – Плачь.

Сосредоточенный процесс длился долго. Селеста, закрыв лицо руками, вздыхала и шипела. То, что должно было быть косами, напоминало скорей воронье гнездо и жгут, который тянулся по подрагивающей спине. Эл торжественно перетянула конец косы тонкой резинкой, но торжествовала недолго – резинка лопнула, и пышные волосы снова рассыпались, мал напоминая тугую прическу.

– У тебя просто неподходящие волосы, – заявила Эл.

– Да, – фыркнула Селеста, распутывая узлы пальцами. – Конечно. Я чувствую, что у меня на голове не хватает грамм триста волос.

Эл устало рухнула на спину и поерзала на подушке. И не успела закрыть глаза и провалиться в сон, как поморщилась и придвинулась на самый край. Казалось, даже если Селеста ляжет спать в гостиной, ее невозможные волосы все равно будут принципиально лезть в лицо каждому, кто находился в радиусе десяти метров.

– Они не душат тебя по ночам?

– Нет, это делает иногда цепочка, – протянула Селеста.

Притворно–недовольная гримаса сползла с лица Эл, как потекший грим, но в темноте не было видно, как ее губы перестали кривиться. Селеста, тоже придвинувшись к краю кровати, повернулась на бок и заправила густые волосы себе под голову. Впалую щеку Эл перестала чувствовать щекотку.

– Мы можем попробовать снять цепочку.

– И кого мы попытаемся обмануть? – протянул беспечный голос. Селеста чуть повернула голову и ободряюще улыбнулась.

Эл повернулась на спину и уставилась в темный потолок. Рядом послышалось тихое шипение. Привстав и нащупав рукой очередную прядь волос, на которую случайно в темноте легла, Эл повернула голову в сторону.

«Да ты издеваешься», – и чуть не ввернула.

Впрочем, из множества вещей о которых нужно было подумать перед тем, как уснуть, она думала о том, что волосы Селесты не так уж и мешали на самом деле. Не так, как прежде.

Эл помнила их первое жилище в Коста-Рике. Крохотное, похожее скорей на коробку с окошком, нежели на ночлег, одна узкая кровать и очень сомнительные удобства. Первый аккорд ненависти к этому месту, скрывающему от маглов могильник с инферналами – эта вонючая коробка с узкой кроватью, старым крохотным холодильником и ржавой водой из–под сомнительно работающего крана стоил всех их последних денег – дыра дырой, но кому нужны удобства и чистое постельное белье, когда вокруг тропический рай! Тогда, вынужденные делить тесную площадь, соседки чудом друг друга не убили: Эл клялась, что еще раз, и она обреет Селесту налысо, пока та будет спать.

Ее волосы были везде. На расческе, которая вечно попадалась на глаза, на полу, на полотенцах, в стоке душевой, в кровати – у Селесты будто не заканчивалась сезонная линька, и по всем подсчетам она должна была уже остаться лысой, столько волос было везде. Но истинный ужас – ночью. В одной тесной кровати, и без того раздраженная отсутствием личного пространства и теснотой Эл постоянно отклоняла голову, когда волосы безмятежно спавшей рядом то и дело лезли ей в лицо. Тогда еще они были выпрямленными, намасленными различными бальзамами, удушливо пахнущие всем содержимым косметички и любимыми вишневыми духами Селесты, и это действительно душило – по ночам Эл старалась спать в одной позе, свернувшись калачиком на самом краю, спиной к Селесте и ее чертовым вездесущим волосам.

Сейчас же было не так. Волосы рядом были уже ровными и триста раз причесанными перед сном, казались куда более густыми, но не раздражали до белого каления, и Эл даже придвинулась ближе, не возражая, если щекой ощутит щекотку непослушных прядей снова. Волосы не пахли всей косметикой вселенной, не оставляли густой след от масел и бальзамов, не пахли тяжелыми духами. Просто в Вашингтоне было и в десятую часть не так жарко, как летом в Коста-Рике, от того и лезшие в лицо чужие волосы не мешали так, как прежде.

Селеста тихо усмехнулась и повернулась.

– Помнишь, – протянула она, скосив взгляд. – Первую ночь в том ужасной квартире?

Эл честно не помнила. Она пыталась забыть то время, как страшный сон. Что такого ностальгического хранила в памяти Селеста, отчего так заулыбалась и рассмеялась снова, она не понимала.

– Июль, ночь, плюс тридцать пять. Кондиционер не работает, вентилятора нет, – напомнила она. – Я тогда заплетаю волосы и думаю, в чем же спать, чтоб ночью не свариться, как здесь вообще жить... и тут из ванной выходишь ты. В той ночнушке! Бля–я–я–я...

Селеста вытаращила глаза и сомкнула губы, подчеркивая драматичность момента, разделившего ее картину мира на «до» и «после».

– В пол, с длинным рукавом, под самое горло...

– Это натуральный хлопок, – буркнула Эл.

– ... с рюшами, в розах, Боже. – Селеста, казалось, сейчас взорвется писком. – А сама ты, помнишь, в носках, в тапулях ... Где ты ее взяла? Зачем? А–а–а...

Эл помрачнела.

– Мне казалось, та сорочка была весьма элегантна.

– Нет, Эл, – Селеста, хохоча, качала головой.

– И целомудрена.

– О, это да. Мы могли вывесить ее на веревку у дома, и к нам тогда бы точно никто не цеплялся.

– Нормальная была сорочка.

Эл искренне защищала производителя и свой вкус, совершенно точно зная, что Селеста не понимала в этой жизни ничего.

– Я не собиралась спать в трусах, как нищенка из дикого племени аборигенов.

– Ты сейчас спишь в трусах.

– Потому что у меня нет достойной пижамы, – буркнула Эл, ногой прижав к матрасу пнувшую ее в колено ногу.

– Нет, ну ты помнишь? Помнишь? – не унималась Селеста, утирая выступившие в уголках глаз слезы.

Эл помнила. И сама не сдержала смешок, потому что та ночная сорочка действительно была идиотской.

– Нормальная сорочка, – защищать ее было сложно, когда из груди рвался смех, а губы так и дрожали. – В ней были весьма недурные кружевные манжеты...

– Я щас умру, – простонала Селеста сиплым голосом.

– Они хорошо сочетались с оборками на носках, ты не могла этого не заметить...

Селеста закрыла лицо руками и Эл, сама не сдерживая смех, зажмурилась. Смеялись долго – в старой ночной сорочке было множество элементов, достойных тщательного разбора. А потом просто смеялись, больше минуты не произнося ни слова.

И умолкли почти в одночасье, будто спохватившись и вспомнив, что этой ночью, как и этим днем, как и завтрашним и послезавтрашним, и еще не одним десятком дней будет совсем не до смеха. Эл повернулась навстречу звуку, с которым ерзали по подушке волосы, когда Селеста тоже повернула голову.

– Представляешь, – прошептала Селеста. – Провести эту ночь врозь?

Эл хорошо представляла, как было бы вернуться по привычке к себе и рухнуть на диван. И даже знала, что ей могло сниться, пока где-то далеко от ее жилища один городок в штате Вашингтон смывает с лица земли бурей. Вместо ответа повернувшись на бок, но не спиной к Селесте, она задержала на ее распахнутых в темноте глазах долгий взгляд. И, наконец, спокойно зажмурившись и расслабив напряженные мышцы, провалилась в сон.