Глава 169

Иногда мне все чаще казалось, что я, однажды ворвавшись в жизнь самого главного мракоборца МАКУСА, просто испортил ему жизнь. Жил себе человек спокойно, никому не мешал, работал на совесть, и тут с окликом «че как, скучаешь?» появился я. Потому что иногда мистер Роквелл смотрел на меня так, словно я по жиле тяну из него еще один год жизни.

– Откуда, – проговорил он, аж глаза закрыв от тяжести последних минут пяти, в течение которых я красноречиво и жестами объяснял тайну солнечных часов Салема. – Ты можешь это знать?

Я, как раз выкладывая на столе инсталляцию языческого жертвенника из шоколадного печенья и персиков, поднял недоуменный взгляд.

– Что?

Вроде очевидную и понятную инсталляцию собрал в считанные секунды: круг из печенья выложил, персиком, типа как жрецом, вокруг проскакал, демонстрируя ритуал призыва заключенного под землей древнего бога. Все наглядно, но Роквеллу, видите ли, было не наглядно, а подозрительно.

– Откуда ты можешь знать, что мракоборцы погнали Гарзу из Салема, если это ни в одну газету не попало?

И что-то в моем плане пронзительно треснуло, как оборвавшаяся струна.

– Так это...

– М-м? – мистер Роквелл вскинул брови.

Не подумал я, прежде чем бдительно сообщать о подозрениях касательно потенциально–опасных мероприятий у языческого жертвенника на территории главного университета страны. Поэтому, оттягивая секунды на то, чтоб придумать версию, где не звучало бы признание вроде «мой сын так скучает в Брауновском корпусе, что проник в Салемский университет и следил за алтарем и сектантами», я начал задумчиво грызть персик.

– Джон, буду с тобой честен, – и признался. – Мне во сне это привиделось, я – ясновидящий.

Я не утверждал, что версия должна быть обязательно умной.

– Да ты что, – тихо ахнул Роквелл.

– Ага, ага.

– А не могло быть так, что твой сын, который в штат ликвидаторов уже с низкого старта целит, оказался ночью на закрытой территории университета, развесил там свои самопальные маятники и ждал приключений?

Я моргнул под тяжелым полупрозрачным взглядом.

– Нет, – и покачал головой уверенно. – Нет, такого быть не могло.

– То есть, это не Матиас тебе рассказал, а ты экстрасенс?

– Да.

– Допустим. – Честно говоря, за терпение мистеру Роквеллу надо было выдать Орден Мерлина. – А ну–ка предсказание мне, что там сулят звезды.

Хитрый жук.

– Внутреннее око не работает по приказу, – заверил я, не раз слышав эту отмазку от шарлатанов.

– По моему приказу в этой стране работает все, поэтому давай.

Все уже знал и понял, но ждал, когда я сдамся? Ждать устанешь, Роквелл, ты вообще не на того напал – я из тех, кто из банка может сейф вынести и охрану убедить в том, что я с ним изначально сюда пришел.

Нет, сам бы я уже раскололся три раза, но ты устанешь в моем вранье подвох искать и сдашься первым, если я вру за своих детей.

– Хорошо, – процедил я. – Щас я тебе погадаю.

Не надо брать на слабо в вопросах оккультизма тех, кто работал в Дурмстранге. Я, щурясь и сохраняя вид древнего зла, пробужденного недоверием ничтожного людишки, тасовал карточную колоду.

– Я даже оставлю без внимания, что у тебя в рюкзаке нет места для паспорта, но есть для таро и газовой горелки...

– Молодой человек, не смыкайте мне третий глаз.

– Молчу. – Роквелл снова посерьезнел. – Просто ты сорок минут уже карты тасуешь, я думал, ты задремал...

Я опустил колоду и глянул на Роквелла так, будто уже взглядом искал по его квартире кирку. Нет, я, конечно, не умел гадать, но когда в моих способностях сомневались, был близок к тому, чтоб нагадать наглецу родовое проклятье и перелом челюсти. Плюхнув на стол две карты, которые выпали из колоды, когда руки уже устали их тасовать, но под моим взглядом, что так и задумано, я произнес:

– Дьявол и колесница. Дьявол в колеснице.

– Так, – мистер Роквелл сложил руки в замок. – И что это значит?

Зачем спрашивать, когда и так все понятно?

Я глянул в карты.

– Дьявол в колеснице. Он типа уехал. То есть, – я задумчиво почесал затылок, лихорадочно думая. – От тебя уедет дьявол.

– Я знаю. В конце августа.

– А еще знаешь, что вижу?

– А ну–ка.

Я прищурился.

– Ночь бессонная. Кровать холодная. Одино–о–окая...

Мистер Роквелл закатил глаза.

– Я серьезно. Знаешь древнюю кельтскую пословицу? Гадалке не веришь – гадалку не пялишь. Это не я придумал, это фольклор, так положено.

Я сложил карты на стол и закивал.

– Что, все? – Роквелл удивился. – Закрылся третий глаз?

И с поразительной беспечностью человека, которому в раскладе выпала страшная карта дьявола, отпил кофе из кружки.

– Я знаю, что Матиас терся у солнечных часов. Сойер его ловил дважды, и, по секрету, предупредил, что если поймает в третий раз, то просьбой не делать так больше, Матиас не отделается. А зная прошлое Сойера... не надо, чтоб случился третий раз. Это не просьба, а предупреждение.

Я кивнул, не споря. Конечно, Роквелл был прав. Даже мерзкий штопанный–перештопанный архитектор лабиринта Мохаве был прав – в своей правде и попытках предотвратить катастрофу неравнодушный Матиас больше мешал, чем помогал. И уж конечно я не был сторонником того, чтоб мой сын шарился по любым опасным объектам в поисках приключений на свою отбитую кудрявую голову.

Я все гадал, как счастливые люди из кино перед выходом из дома успевают совершить пробежку, неспешно позавтракать, прочитать утреннюю газету, пообщаться с семьей и только затем отправиться на работу. Сам на такие подвиги способен не был – серьезно, даже если я в Дурмстранге просыпался до рассвета, то всегда везде опаздывал и одевался на бегу по мосту–переходу. Этим утром на Массачусетс–авеню мы успели обсудить теории заговора вокруг каменных кругов, погадать на картах, поспорить и все равно никуда не опоздать.

– Как, еще раз, называется этот праздник? – собирая волосы в пучок на макушке, бросил вдруг Роквелл.

Я выглянул из ванной.

– Который первого августа по колесу года?

– Да.

– Лугнасад. Начало сбора урожая.

Роквелл крепко задумался.

– Никогда не слышал. Кажется, он не так популярен у волшебников, как Самайн.

Я фыркнул.

– Потому что к Самайну в магазинах продают гирлянды. Хороший маркетинг – верный подданный устойчивого благосостояния.

Ни разу не шутка. Самайн, он же канун Дня Всех Святых, он же старый–добрый Хэллоуин. Не знаю, как в других странах, но вы бы только видели Косой Переулок или Хогсмид в канун этого праздника. Нет, серьезно, это мощнейшая индустрия всяческих страшилок, жутиков, резаных тыкв, фонарей и волшебных скелетов, выпрыгивающих на проходящего мимо с диким пронзительным визгом. И это малая часть того, что я помнил с юности, а если совсем без шуток, на хэллоуинской индустрии мой дядюшка Рон из года в год поднимал просто бешеные деньги в своем магазине волшебных шутеек.

Другое дело, что не всякий, кто вырезал в тыквах страшные улыбки и украшал дом игрушечными пауками, понимал откуда корни любимого праздника. Кто там из этих любителей переодеться в страшное и ходить по соседям за конфетами задумывался о том, что такое колесо года? Кто вообще мог знать что–то о непопулярных и забытых в наше время прочих праздниках древних язычников, в ночь на которые не менее древние силы как никогда могли быть близки к своему пробуждению?

– А я слышал, в детстве, – протянул я, прежде, чем задумался, что сказал.

И голову будто оглушило обухом. Я застыл, глядя в зеркало, где не было моего отражения, но будто была надпись подсказки – да, я действительно слышал об этом в детстве. В этом озарении, больше похожим на предобморочное состояние, не было слышно, как на работу трансгрессировал мистер Роквелл.

Я действительно слышал раньше весь этот бред. Все то, о чем перечитал все, что только можно из библиотеки Дурмстранга. Все то, что знал Матиас и что рассказал днями ранее. Я слышал и раньше, знал о колесе года, восьми его праздниках и нетленных традициях древних язычников – и это воспоминание из моей детской памяти вытеснило то, что называется возрастом.

Как и все истории в моей жизни, началось все с того, что у меня был конченый родственник. Ее звали Луна Лавгуд и она была непонятно кем: не то теткой, не то чьей–то крестной, не то просто хорошей подругой родителей. История умалчивает, кем она приходилась огромному семейству Уизли–Поттеров, но Луна (не тетушка, не миссис, а просто Луна) была частым гостем в Годриковой Впадине, по крайней мере, до тех пор, пока не отправилась с экспедицией в кругосветное путешествие и не пропала без вести на шесть лет где–то в джунглях Боливии.

Луна была странной. Меня с раннего детства, не по возрасту серьезного (не то, что сейчас, да?) поражало с какой терпимостью и легкостью к ее странностям относились все вокруг. Луна видела какие–то фигуры, каких–то животных, слышала шепот, носила обереги задолго до того, как это стало популярной мерой безопасности в неспокойное время. Все вокруг, все эти Уизли–Поттеры по доброму относились к ее странностям, зависшим взглядам и туманным речам, Луна нравилась моей сестре Лили своей свободой от предрассудков и рамок, а я однажды за семейным торжеством почувствовал неожиданное родство со сложной тетей Гермионой. Мне было двенадцать, и мы были единственными с тетей, кто за рождественским столом, слушая Луну, думали о том, что ей нужен доктор, и это уже ни черта не милые странности, а набат о том, что человек, сумасшествию которого потакают, нуждается в помощи.

Луна, как и ее отец (такой же кадр), и позже муж, исповедовали викка – древнюю религию, основанную на почитании природы и всего живого. У Луны были свои боги и обычаи, часто не совпадающие с нашим календарем, но, к чести, Луна была ненавязчивой. Она рассказывала интересные сказки своим маленьким друзьям (нам, детям, а не своим воображаемым), была безобидной и не злобной теткой, как те, что допытывались, кем станешь после школы и есть ли уже девочка. С Луной случилось что–то непонятное – она пропала без вести, потом вернулась, побыла немного, а потом просто ушла: непонятно куда, непонятно к кому, непонятно зачем.

И со мной случилось вдруг что–то непонятное. Спустя тридцать лет я вдруг вспомнил эти интересные сказки. Вспомнил молоденькое деревце сливы, оплетенное странной Луной лентами в канун первого майского дня. Свисающий с шеи золотой кулон в форме вписанной в круг восьмиконечной звезды – колесо года. Переданный гостинцем, обязательным в священный день урожая черничный пирог – невкусный, без сахара, но детям ли не все равно какого бога и в какой праздник почитает чудная Луна черничными пирогами первого августа?

Я снова поднял взгляд в пустое зеркало. Любопытно, как выглядело мое лицо, когда в голове билось осознание невозможного – все, над чем мир ломал головы сейчас, я знал и видел раньше.

Каменный круг, древний алтарь, невесть что скрывающий под землей, был все это время был, грубо говоря, под окнами гриффиндорской башни, где прошли мои школьные годы. Древние предания и связь, в поисках которых я облазил весь Дурмстранг, звучали раньше сказками странной Луны. Странной Луны, что–то видевшей, слышавшей и знающей – вот теперь–то я понимал ее безумие, а знакомые манеры, жесты и глаза навыкате я узнавал в сумасшедшей Вэлме Вейн. Какие силы подталкивали меня к тому, чтоб я вспомнил и узнал? Почему меня?

В принципе, мне достаточно было пять минут крепких размышлений, прежде чем эволюционировать в своей голове от «ничтожество безмозглое» до «я великий человек». Но важно было вовремя остановить этот поток безумных домыслов, иначе хорошего ждать не придется. Надо было перестать искать связь между собой, каменными кругами, древними богами и сумасшедшей родственницей из детства. Нет, заманчиво, конечно, будет что рассказать психиатру для продления рецепта на «Прозак». Но я подумал здраво: если однажды мои крестники будут по жизни руководствоваться шизофренией своего непутевого крестного – это беда, а потому надо было заканчивать и не тешить свою тревожность дальше.

Мне было чем заняться, несмотря на то, что я остался в квартире один до самого вечера. Тем днем я наметил себе не тянуть и прямо, но мягко сказать Матиасу о том, что не надо мешать взрослым опытным волшебникам из Вулворт–билдинг защищать страну от темномагической активности.

– Короче, сказали, что если еще раз тебя там поймают – хребет через ухо вытянут и ноги переломают. Так и сказали.

Я плюнул косточку от сливы за забор соседям.

– Я тебя, конечно, как мог, защищал, но это жизнь, малой.

Матиас обычно угрозы воспринимал как вызов, но на сей раз задумался – хоть иди в архив и наводи справки, кем был этот Сойер, которому доверили возглавлять ликвидаторов проклятий. Но в то утро сын был задумчив и даже, кажется, без настроения – и это несмотря на то, что пришел под утро с работы в ночном клубе, с мероприятия, на котором общество матерей–одиночек Мичигана отмечало пять лет со дня своего основания.

– Заездили парня, еле живой, – то ли сочувственно, то ли завистливо проговорил старик Диего, провожая его взглядом.

Матиас, выслушав мою тираду и половину прослушав, вскинул бровь.

– Я же всех спасал. И даже ничего не украл.

Аргумент, конечно, но не все так просто.

– О героях, Матиас, чаще всего хорошо говорят только в прошедшем времени. Или как о твоем дедушке Гарри – двадцать лет на положенную пенсию не отпускают. Оно тебе надо? – вразумил я. – Сиди тихонько, живи спокойно и не лезь к языческим святилищам – это в жизни самое главное.

Матиас не спорил, кажется, уже даже и не слушал. Все его внимание было в письме, которое утром принесла незнакомая сипуха. Письмо было коротким, всего на один небольшой свиток пергамента, зато с печатью и подписью. Я изначально в ужасе подумал о том, что это Матиасу написали из Вулворт–билдинг и немедленно приглашали на работу, но, стоило заглянуть через плечо, ответ оказался проще. Это из Брауновского корпуса пришли результаты экзаменов.

Больше, чем с жирнющего «Превосходно» по защите от темных сил и дуэлям, я обалдел с того, что в ведомости была дисциплина под названием «эстетика магического мира». Перечитав трижды, чтоб точно не ошибиться, я аж сфотографировал эту строчку – будет чем удивить госпожу Сигрид осенью. Но больше, чем наличие эстетики магического мира в учебном плане ликвидатора проклятий, меня удивила оценка:

– Что такое «Т»?

«П» – Превосходно, «В» – Выше ожидаемого, «У» – Удовлетворительно, «С» – Слабо, «О» – Отвратительно. Я, повторюсь, работал школьным учителем, то есть хоть в этом разбирался. И вдруг «Т»?

– Что за «Т»? Тупица?

– Тролль, – пояснил Матиас, цокнув языком.

Я вытаращил глаза.

– Да ладно!

До этого момента я был уверен, что оценка «Т» – это шутка. Это что же надо делать, чтоб получить эту «Т»? Соплями на экзаменационном бланке солнышко нарисовать вместо ответов? В преподавателя плюнуть?

– Матиас, стесняюсь спросить, что надо было делать на эстетике магического мира, чтоб получить Тролля?

– Не знаю, я там был на одном занятии в начале семестра.

– Ясно. – Все оказалось проще.

Матиас глянул на меня так, будто я на него за прогулянные занятия по эстетике топором замахивался.

– Половину первого занятия преподша проводила перекличку, а потом вывесила на доску плакаты с голыми статуями и такая мне, как знала кого спросить: «Как вам статуя?». Статуя называется, я не вру, «Апполон душит змею».

– «Апполон, убивающий ящерицу», – поправил я.- Шедевр, стоит в Лувре. Ладно, допустим, есть такая. Ну и как тебе статуя?

– Некрасивое. Апполон убивал ящерицу, наверное, за то, что она у него украла хер... Там у статуи – с огуречную семечку, я у девки с первой парты очки забрал, чтоб рассмотреть, и не рассмотрел. И я не понял, где хер, и почему должен на это смотреть.

– И спросил об этом на всю аудиторию?

– Ну да. И меня за это выгнали с лекции

Матиас – любознательный мальчик с душою непонятого творца.

– А потом я деду сказал, что мне на уроках эстетики хер показывали, и он сказал мне на эти уроки больше не ходить. Я и не ходил. – На лице Матиаса отразилось смирение с каждым словом главы семейства и священное негодование.

Ругать Матиаса за легендарного «Тролля», да еще по эстетике, я не стал. Как и не стал читать лекции о том, что можно было уж как–то поднапрячься и сдать трансфигурацию нормально, а не на печальную «У». Брауновский корпус – его выбор и его ответственность, каждый балл, провал и успех – его заслуга или поражение, поэтому в то, чтоб вбить сыну в голову важность подготовки к экзаменам и вообще серьезности, я нос не совал. Оценки были не так плохи, а латынь и физическая подготовка и вовсе вытягивали средний балл ведомости к уверенному «Выше ожидаемого». Объективно, критиковать было нечего, вдобавок, изучая ведомость, я очень заинтересовался вообще учебной программой корпуса.

Она показалась мне странной. И дело не в странных обязательных занятиях на выбор: эстетика, предсказания, история оккультизма. Нет, это все было нормально, меня заинтересовало и возмутило другое.

Если верить приписке под ведомостью, в рейтинге успешности кадетов–первокурсников Матиас был девятым. Кто–то позаботился о том, чтоб суммировать результаты экзаменов всех студентов в средний балл, составить какой–то рейтинг успеваемости и написать о каждому кадету о его в нем позиции. Конкуренция – двигатель прогресса и мощное оружие, которое надо использовать осторожно и с умом. Не на всех это работает так, как ожидается, не всех безопасно мотивировать сравнениями. Если летом какая-нибудь кадет–отличница, не прогуливающая лекции и кропотливо готовящаяся к практическим занятиям, будет счастлива лицезреть на своей ведомости первое место в рейтинге, то осенью Матиас проломит этой девочке голову и постепенно будет двигать рейтинг так, что в итоге сам окажется лучшим в Брауне кадетом.

В то же время Матиаса ничего так не мотивировало, как провал. И хоть его отметки совсем нельзя было назвать провалом, но девятка в рейтинге первокурсников понижала уровень успеха до отметки «Очень слабо». Девятка. Девятка из пятидесяти – это супер. Девятка из дюжины – есть над чем задуматься. Матиас задумался: первые сутки безобидно молчал, вторые – крепко думал, на третьи же вывалил мне «гениальный» план по повышению своей успеваемости.

– Я стану анимагом.

То чувство, когда проломить голову отличнице – лучший вариант повышения своего рейтинга в Брауновском корпусе.

- Ну, – Старик Диего, услышав наш разговор, вздохнул. – Лучше бы стоматологом, но тоже неплохо.

– Да вы даже не знаете, что это, – напомнил я, все же ожидая от Диего удара кулаком по столу в качестве возражения идеи внука.

Диего скосил взгляд.

– Это как–то связано с пидорами?

– Нет.

– Тогда мне плевать. В добрый путь, Матиас.

– Да ну черт... – Я сокрушенно наблюдал за тем, как дед и внук коротко хлопнули друг друга в вытянутые через весь стол ладони. – Матиас...

Я не сдержался и закрыл лицо руками. Матиас уже оборонительно вскинул бровь, готовясь сыпать возражениями.

– Во–первых, это нихрена себе как увеличит мой средней балл и рейтинг, – произнес Матиас, загибая пальцы. – Во–вторых, это сразу же делает меня лучшим в маскировке и адаптации, которые будем проходить на втором курсе. В–третьих, на весь Браун я буду такой один, и очевидно, кого возьмут сразу на работу.

Пока я весь год боялся, что нехватка кадров в нишевой профессии ликвидаторов приведет к тому, что с занятий будут забирать студентов, Матиас делал все для того, чтоб пробиться в опаснейшую профессию, в опаснейшее время, опаснейшим способом.

– Я не то чтоб против. – Возражать Матиасу все равно, что разрешить.

– Все, погнали.

– Но! Слушай меня. Анимагия – это сложнейший раздел самотрансфигурации. Самотрансфигурация – суперсложный раздел всей трансфигурации. Смекаешь? – Я отпил кофе. – Риски не в том, что не получится и хрен с ним, а куда серьезней. Вспомни, сколько из вашего курса побывало в медпункте после трансфигурации с Харфангом.

– Потому что он проклинал всех, у кого не получалось...

– Потому что трансфигурация человека – сложнейшая вещь. Мало хотеть, прочитать один параграф и верить в успех. Между прочим...

Я сунул ложку в залитые молоком хлопья и подпер голову рукой.

– Притом, как я учился в школе, самотрансфигурация – это то, что я еле–еле сдал на «Удовлетворительно», и то, потому что с седьмого раза сумел наполовину расколдоваться. И это мы, считай, безобидно еще превращались, а не в животных!

– А в кого ты превратился в молодости? – полюбопытствовал Матиас.

Старик Диего в секунду, казалось, щас взорвется от рвущегося ответа, поэтому он молча встал и вышел из дома. Я проводил его усталым взглядом.

– В стулья. Мы превращались в стулья на трансфигурации. И это, что–то мне подсказывает, в сотню раз проще, чем стать анимагом.

И хоть ты тысячу аргументов в секунду выскажи, а Матиас уже продумывал план действий.

– Инструкция, в принципе, простенькая, – произнес он днем, когда я пришел в его комнату, нудить о технике безопасности и вреде непроверенных магических ритуалов.

– Простенькая?

Я листал старую книгу, явно кем–то погрызенную. Раздел об анимагии занимал два десятка страниц – и это только описание процесса.

– Ты где книгу вообще взял?

В том, что книгу грызло животное, сомневаться не приходилось. На кожаной обложке были следы от зубов, а многие страницы заметно чиненными, будто восстановленными из мелких ошметков старого пергамента.

– В библиотеке, – ответил Матиас.

– И Браун разрешил тебе взять книгу на лето? – уточнил я.

Матиас моргнул.

– Неважно. Так, что тут надо... Мандрагора. Легко.

– Легко? Где ты найдешь в Детройте мандрагору?

– Где угодно, Ал, в Штатах есть еще несколько волшебников за пределами Детройта.

Матиас закатил глаза. Я опустил взгляд обратно в книгу и впервые в жизни углубился в чтение о магии, которая казалась невозможно сложной всегда, и без инструкции на двадцать страниц. И с каждой прочитанной строчкой лишь убеждался в том, насколько глупой была авантюра.

– Месяц ходить с листом мандрагоры на языке. Месяц!

Честно говоря, это само по себе походило на шутку автора над юными экспериментаторами. Я всегда был практичным волшебником, слишком практичным, а потому в голове возникло сходу с десяток вопросов. А как есть? А чистить зубы? А как спать и не задохнуться, когда размокший лист имеет все шансы застрять в горле?

Матиас заглянул в книгу – тоже задумался. Но, прочитав ровно то же самое, что и я, про первый этап с ношением во рту листа мандрагоры в течение одного лунного цикла, сделал вывод, который сделать адекватный человек не может, но отбитый Сантана с моими генами прожженного торгаша – легко.

– Ну, это как посмотреть.

– Лист мандрагоры во рту носить месяц, как здесь еще можно посмотреть, Матиас?

– Не во рту носить. Здесь сказано, – Матиас провел по строчке пальцем, на котором красовался массивный перстень–коготь. – От полнолуния до полнолуния не вынимать изо рта лист молодой мандрагоры, покрывающий язык. Чтоб мой язык полностью покрыть, надо двадцать мандрагор ощипать...

– Матиас, остановись!

Пошли, пошли торги с заветами! Но Матиас, демонстрируя, вытянул изо рта свой раздвоенный длинный язык, которым, проскользнув мимо меня, сумел оплести дверную ручку.

– Один лист мандрагоры, который покроет один язык – это тридцать дней лунного цикла. Надо просто посчитать, сколько листов мандрагоры надо, чтоб покрыть мой язык, и высчитать пропорцией, сколько дней нужно их носить. Типа если два листа – то в два раза меньше времени, три листа – в три раза меньше. Я на полную тянуть не буду, но, думаю, за неделю справлюсь...

– Матиас, это трансфигурация! Это так не работает! – Я почти пеной изо рта исходил.

– Ал, это математика! Это так и работает.

Хорошо, что его не взяли в Хогвартс. Иначе профессор транфсигурации МакГонагалл вылезла бы инферналом из своей могилы, чтоб в шею вытолкать Матиаса из класса за такие умозаключения.

– Это может быть опасно. Сама по себе трансфигурация над самим собой опасна, а когда ты уже сходу нарушаешь ее правила...

– Ал, я еще ничего не сделал, а ты уже против.

– ... и все ради того, чтоб стать белочкой. Это если повезет.

Матиас нахмурился.

– А че белочкой?

– А ты себя в зеркало видел? – вразумил я. – Ты же Бельчонок. Или Кабанчик. Месяц носить во рту мандрагору, чтоб потом ждать грозу и сделать под ней зелье из слюны... ради чего? Чтоб в никому не нужном рейтинге стать не девятым, а пятым?

Всякий раз, как я спорил с Матиасом, казалось, что я нудный и рациональный, а Матиас – больной на голову. Но спор перестал быть безобидным, ведь речь шла о сложнейшем разделе трансфигурации и рисках заполучить опаснейшие последствия ошибок, которые Матиас, желая обмануть ритуал математикой, допускал уже сходу.

За советом я отправился к человеку, который мало что понимал в детях, но за тарелку горячего супа после тяжелого рабочего дня мог переквалифицироваться вообще в кого–угодно, а если еще и в постель потом затянуть – сам все и решит. Так, к своим слегка за сорок я познал правило жизни номер восемьсот семь: мужчин, даже самых капризных и одухотворенных, надо кормить и любить, остальное – вторично.

– Матиас решил стать анимагом. Сидит, жрет мандрагору, крестится и ждет чуда, – сетовал я.

После того как выяснилось, что моя дочь собирает маховик времени, а сын – ритуальными соитиями раздразнил спящего бога, думаю, что если однажды случится конец света, мистер Роквелл задумчиво прихлебнет виски, точно зная, какая семейка сделала это случайно «ой».

Мистер Роквелл отреагировал на мою фразу со странным спокойствием:

– Пускай.

– Пускай? – возмутился я. – Это сложнейший раздел трансфигурации и серьезный риск. Что?

Роквелл усмехался. И, опустив ложку в тарелку, поделился секретами Брауновского корпуса, о которых не писали в брошюрке абитуриента.

– Процентов семьдесят кадетов, всех, разве что кроме правоведов, пытаются стать анимагами. Особенно после того, как узнают, что предстоит дисциплина «Маскировка и адаптация к внешней среде». Но, для понимания...

Роквелл задумчиво нахмурился.

– ... за весь мой стаж на службе я видел только двух анимагов. Один был в штате лет двадцать назад, а второй – толковый парень, сейчас работает. Но только его анимагическая форма – зебра. Такая себе маскировка в полевых условиях, и ничего ты с этим не сделаешь.

Я задумался.

– А че так мало анимагов, если инструкция есть в библиотечной книге?

– Все хотят быть анимагами. И все пытаются, и я пытался. Меня хватило дня на четыре. Оно–то кажется, что просто. Но первый этап – лист мандрагоры носить во рту. Это месяц не спать нормально, не поесть ничего, кроме супчиков через соломинку, не говорить, но самое главное, об этом не пишут, лист мандрагоры, когда от слюны размокает, становится похож на кашицу, которая вяжет весь рот и течет таким мерзким склизким горьким соком в горло...

У меня было слишком хорошее воображение, чтоб не скривиться. Роквелл кивнул.

– И ни рот не прополоскать, ни выплюнуть это, ни проблеваться. Потому что только вытащил лист изо рта – обнуляется все, жди следующего полнолуния и начинай сначала. Поэтому не переживай. Анимагом стать действительно сложно, но первый этап с мандрагорой обычно все проваливают, и повторять не решаются.

Как ни странно, но это успокоило. Хотя бы то, что такие глупые идеи (ну ведь глупые же!) посещали не только моего сына, но еще и большую часть Брауновского корпуса. Вон, даже Роквелл этим в юности страдал.

– В мои двадцать я был таким придурком, что если бы за это давали премии, на этой стене была бы полка наград, – фыркнул мистер Роквелл, снова сделав вид, что не читал мысли. – И уже стоял в очереди стажеров в штаб–квартире мракоборцев МАКУСА. Не потому что я хотел служить государству, просто я был лучше других, как считал, и все казалось мне временным.

– Это ты к чему?

Роквелл задумчиво отпил из стакана, почти не поморщившись от того, что вместо виски там был холодный чай, так обманчиво похожий по цвету.

– Потенциал – это не мистическая сила, с которой рождается человек, а усилия, которые он прилагает для достижения цели. Парню, который из сквиба за три года выучился и занял девятку в рейтинге Брауна, стоит позволить совершать глупости. А вдруг глупость станет успехом.

Я всегда был с этим согласен. Если бы семьи учили своих детей принимать поражения так же рьяно, как побеждать, мир был бы проще. Но я боялся и жизненно–опасного провала для Матиаса, и победы – в случае успехов его действительно заберут в штат ликвидаторов проклятий, и будет ему счастье, по следу культа шагать. Но, сказать по правде, слова Роквелла меня успокоили – у инструкции к становлению анимагом действительно была темная, но жизненная сторона, о которой никто нигде не писал.

Но это лето, хоть и только началось, по ощущениям (по факту же июль близился к своей середине), не оставляло мне шансов на раздумья, самокопание и теории о каменных кругах. Это лето было непохоже на прошлое, и уж тем более на позапрошлое. Оно походило больше всего на эволюцию, если хорошенько задуматься. Но даже на это у меня не было времени – я не ждал до поздней ночи возвращения с работы, не плевал в потолок от скуки в выходные дни, не слушал тишину пустой квартиры. В этот раз получилось так странно, что мистер Роквелл принадлежал не только государству, но еще и мне, дому и лету.

Без двух минут шесть – и он трансгрессировал на порог квартиры. Горы писем, которые в течение дня лишь прибывали и копились на журнальном столике – с каких–то пор они перестали быть срочными и определяющими мироздание. Ночные совещания отменились – совещания под покровом темноты принадлежали мне, постели и книге, которая читалась годами. И я, когда–то изнывавший по этому, не понимал, как это на самом деле возможно. По моему скромному мнению, в МАКУСА происходило то, что иначе как нетолерантным «пиздец» обозвать было невозможно. Инферналы в Мексике и слепое ожидание, когда их можно будет изничтожить, многочисленные последствия присутствия проклятого культа – мертвые зоны, в которых день ото дня то происходили катастрофы, спекуляции на опасности – многочисленные наводнившие рынок неисправные амулеты, талисманы и обереги, скорей опасные, чем полезные, но зато дешевые. И это даже вскользь не упоминая о ежедневной рутине, преступлениях, расследованиях, судебных процессах и нераскрытых делах... Это не описать на самом деле, вы вряд ли поймете масштаб. А я понимал. Мой отец был мракоборцем. И у него не было выходных в исторически спокойный период Магической Британии.

– Исторически спокойный период казался тебе спокойным, потому что ты был ребенком. – Не то чтоб я жаловался на несчастное детство, но Роквелл вступился за своего британского коллегу прежде, чем в моем голосе прозвучала нотка обиды. – Не хотел бы я застать двухтысячные в Британии, когда страна следующие двадцать лет разгребала последствия второй войны.

– Назови меня неблагодарным нытиком, но уровень отцовской занятости на работе был прямо пропорционален количеству детей в доме, – усмехнулся я, мысля куда как более приземленно. – Когда у одного понос, у другого – ветрянка, а у третьей – зубки, впору стать трудоголиком года, лишь бы все это не застать.

Не потому что мой папа не справлялся, а потому что он – живой человек, который не понимал, что делать с этим выводком своих детей. И я это не осуждаю, а понимаю. На месте отца я бы исчез без вести подальше от всего этого, было бы кому спихнуть ответственность в свои еще даже не тридцать. В принципе, я так и сделал, с одним ребенком, что лишь отрезвляло – Альбус, перестань ныть, что тебе чего–то недодали в детстве, тебя просто могли «случайно» забыть на какой-нибудь остановке.

Бездетному Роквеллу, не обремененного бытом, женой с нервным срывом и ордой сыплющих советами родственников этого было не понять. Зато он всецело понимал любую причину, по которой мой отец мог пропустить чей–либо день рождения. Я одновременно и понимал эту солидарность, и нет.

- Ты удивишься, сколько всего зависит от твоего отца до сих пор, – парировал Роквелл, но не тоном человека, который пытался кому–то что–то доказать. – И сколько зависело от него тогда. Причем даже за пределами государства.

– В каком смысле?

– Его слово было последним на съездах Международной Конфедерации Магов, и твоему отцу всегда хватало мудрости и чести этим не пользоваться. Знаменитый Гарри Поттер – не только имя, но еще и определенная ответственность, которую так просто не передать.

Доля правды в этом была. Пенсия отца продлилась меньше года, прежде чем его немедленно вернули обратно, возглавлять мракоборцев и быть символом защиты и спокойствия Магической Британии.

Мы гуляли, когда заговорили об этом. Бесцельно бродили по длинной Массачусетс–авеню, будто ставя новый рекорд – как далеко по этой улице забредем на этот раз. Я шел, сжимая стаканчик с холодным чаем, грыз трубочку и думал о том, что гордый Роквелл ни разу не сказал о моем отце ничего плохого, даже вскользь. И это притом, что даже я, мыслей не читая, точно знал – ему не рады, его не примут, и за то, что он так вот рядом, соприкасается со мной рукавом, его в Годриковой Впадине готовы искренне ненавидеть.

Роквелл, как что–то чувствуя, оттеснил меня от чьей–то машины с соблазнительно распахнутыми настежь дверцами и виднеющимися на сидении пакетами. Мы шли и молчали пару минут, наблюдая за тем, как длинная улица движется в ритме, куда как более быстром, чем мы по тротуару.

– Отец не рассказывал тебе, как выручил меня в двадцатом году? – вдруг полюбопытствовал мистер Роквелл.

Я повернулся и глянул на него хмуро.

– Нет.

Отец вообще не рассказывал, чем занимался на работе. По крайней мере своим детям. Все, что творилось в стране, мы узнавали из газет. О чем можно говорить, если о Турнире Трех Волшебников и о том, что седьмой курс отправляется в Шармбатон мы узнали в первый день школы из объявления директриссы, а не от отца, который за пять лет до того года знал о турнире?

И уж конечно отец не рассказывал о том, что когда–то кого–то выручал. Уж тем более Роквелла, которого однажды курсе на шестом–седьмом, будучи на летних каникулах, застал недолго гостящим у нас дома. Это было короткое приветствие с моим не очень дружелюбным «драсьте», и не потому что я был хамом, а потому что тусить с папиными друзьями и слушать о том, как я похож на своего отца, приходилось не впервые. Помню, неудобным и коротким получилось знакомство, а самое странное – я бы ушел на три минуты раньше, даже не запомнив, кто это, если бы не глядел насторожено снизу вверх и не гадал, что у этого типа не так с глазами. Прозрачные у него были глаза в свете лампы, и я не понимал, почему это больше никого не смущало.

И уж конечно ни тогда, ни уже позже, когда я заглядывал в прозрачные глаза уже с куда как более близкого расстояния (и считал их все такими же странными), отец никогда не рассказывал ни обстоятельства знакомства с мракоборцем из далекого МАКУСА, ни о какой–то услуге, которую ему оказал.

– В самый разгар Великой Чистки, у меня произошел личный конфликт с капитаном штаб–квартиры. В подробности углубляться не буду, но закончилось нехорошо: моей угрозой рассказать все миру, и его попыткой оставить меня умирать в коллекторе Детройта, лишь бы этого не случилось.

– Ты когда выбрался, не убил его на месте?

– Нет, было не до того. Не успели меня подлатать, как на столе у директора уже был очень правдоподобный отчет о миссии, в котором не было ничего общего с правдой, но к которому не подкопаться. Я был объявлен непригодным по состоянию здоровья и отправлен из Вулворт–билдинг, капитан Вонг же ждал свой Орден Мерлина за обвал коллектора с вампирами. – Роквелл был удивительно беззлобен, потому что я бы на его месте уже вырезал всю семью капитана вместе с ближайшими соседями. – МАКУСА принял это, и это было то, что его устраивало: выбирая между грязнокровками и фамилией Вонг, выбор очевиден. Не знаю, где бы я был сейчас, если бы тогда, в двадцатом году, официальной версии случившегося не поверил знаменитый Гарри Поттер. Одного его слова на съезде конфедерации было достаточно, чтоб в этой ситуации покопались и вскрыли неприглядное.

– Отец не поверил? Почему?

– Не знаю. До того мы ни разу не говорили лично. Просто твой отец нашел нестыковки там, где не нашел их директор Орхан, тогдашний глава мракоборцев МАКУСА. Двоим людям я обязан своему положению тогда и сейчас: твоему отцу и Айрис Эландер. Только одна строила новое правительство с удобными для себя людьми, а другой просто сделал так, как считал правильно.

Об этом я точно не знал.

– Твоему отцу есть за что не любить меня сейчас, – заверил Роквелл так же спокойно. – Но тридцать лет назад ему не было за что пытаться мне помочь. И для меня определяющее это.

Мы уже давно вернулись домой, неспешно добираясь обратно той же дорогой, что показалась в этот раз длиннее, а я не мог отделаться от неловкой и скребущей на душе тяжести. Так вышло, что каждый в мире волшебник знал, как велик знаменитый Гарри Поттер. Кроме меня. И вот мне уже за сорок, уже не мальчишка в мятой школьной мантии, обиженный на пропущенный день рождения, а в голове плотно засело только неприятное и во многом надуманное. Сравнения с отцом–героем, завышенные ожидания и неоправданные надежды – тридцать лет спустя я помнил это так же ясно, как когда–то давно, в юности. Я действительно слишком часто думал об отце, как о человеке, который один раз не справился, и которого я сотни раз так подло подводил. Но ни разу не задумался о нем, как о действительно волшебнике, величие которого не закончилось давнейшей победой над темными силами.

Короче говоря, не изменяя своему умению нагрузиться перед сном всяким нехорошим, я заснул со смиренным ожиданием того, что родители меня ненавидят, стареют и скоро умрут. Так как я всегда был больше тревожным, чем умным, наутро все рассуждения в подушку показались сущей глупостью. Тем более, что утро шестнадцатого июля было мало того, что спокойным, субботним, так еще и праздничным. В Штатах отмечали День Основателей – ежегодное почитание волшебников, создавших после трагических событий салемской охоты на ведьм, то, что столетия спустя стало могущественным Магическим Конгрессом Управления по Северной Америке.

– Почему ты раньше не отмечал этот праздник? – поинтересовался я, потому что это было не первое лето в Штатах, но первое, когда на этот самый день у нас внезапно были планы.

Роквелл закатил глаза.

– Потому что любому празднику предшествуют несколько месяцев тяжелой работы всех служб. Чтоб все прошло спокойно, безопасно и без привлечения внимания не–магов. И когда этот день все же наступают, обычно причастные к его подготовке отсыпаются или молятся, чтоб ничего не произошло, как, например, на День Основателей в тридцать шестом.

– А что произошло в тридцать шестом?

– Устроили в честь праздника детские состязания по квиддичу. Продумали все, до мелочей, кроме того, что поднимется сильный ветер, которым детей раскидало по небу далеко за пределами защитного купола. Сколько точно не–магов видело, как по небу летают школьники, подсчитать точно так и не смогли – глушили память всему округу.

Конечно, мне было любопытно, как происходило грандиозное празднество, но не настолько, чтоб любопытство заглушило бдительность. Одно дело гулять вдоль длинной Массачусетс–авеню, мимо маглов, которые не удостаивали и каплей внимания, и совсем другое – так же гулять среди волшебников.

– Если не хочешь, можем никуда не идти.

– Я хочу. – Конечно я хотел! Мне пообещали гулять по волшебному Сент–Джемини в большой июльский праздник весь день и всю ночь еще в Копенгагене. Но тогда я просто хотел гулять, смотреть и веселиться, а не думать, чем это чревато. – Но ты сам действительно хочешь, чтоб на тебя глазели люди, которые узнают тебя?

– Кто меня узнает? – удивился Роквелл.

– Все волшебники?

Роквелл отмахнулся.

– Перестань. Если на мне нет формы, меня не узнаешь даже ты.

Доля правды в этом была. Снять этот плотный темно–синий пиджак и надеть вместо него что–угодно – и это был совсем другой человек. Аж взгляд теплел, восприятие менялось. Ему не шел этот строгий темно–синий цвет, старивший, оттенявший кожу и глаза холодной блеклостью. В самой обычной же повседневной одежде, клянусь, его не узнавал и любовался весь Копенгаген накануне. Без формы мракоборца Роквелл походил на интеллигентного университетского преподавателя, того самого, который в цветущем саду пьет вино и читает комедии Мольера, а не на диване глушит виски и смотрит «Стамбульскую невесту». Поэтому когда мистер Роквелл еще и свои стеклянного цвета глаза за солнцезащитными очками спрятал, это была высшей степени конспирация – такого даже с пропуском в Вулворт–билдинг не пустят.

Наивно показалось нам обоим. Ведь только мы трансгрессировали вместе в Сент-Джемини, скрытый от маглов репутацией и чарами городок на западном побережье, где всегда было людно и празднично из–за бесконечных ярмарок, как рядом послышалось:

– Здрасьте.

Мистер Роквелл, не успев разжать мою руку, которую по привычке крепко сжал, когда мы переходили дорогу (причем даже пустую), повернул голову и секунду смотрел в сторону группки волшебников.

– Здрасьте. – Кивнул он и, крепко взяв меня за руку, чтоб не украли в толпе, повел вперед.

Сент–Джемини – самое волшебное место Северной Америки, как казалось мне, до этого наивно считающим таковой школу Ильверморни. Это был крохотный городок, вымерший после окончания золотой лихорадки, и ныне дряхлый, заброшенный, да еще и с опасным подземным пожаром в шахтах, а потому строго закрытый для посещения – так было для маглов, для них же вдоль дороги через каждую милю были натыканы предупреждающие указатели. Волшебники же сделали из заброшенного города настоящее буйство бесконечного праздника. Это были и длинные рыночные ряды, где можно было найти все и потеряться на неделю, и многочисленные заведения на любой вкус и кошелек, и аттракционы (жутковатого вида колесо обозрения в виде глотающего собственных хвост уробороса, которое имело свойство трястись, раскаичвая кабинки). И зоопарк диковинных зверей, и целые теплицы для любителей растений, и даже собственный театр. В Сент–Джемини приезжали целыми семьями на отдых, ведь за одни сутки все вокруг не обойти. Я был здесь лишь раз, с Матиасом, и мы не обошли даже десятой части – уж слишком часто на острозубый рот Матиаса обращали внимание прохожие.

– А что видят маглы вместо всего этого, если все оказываются слишком близко?

– Пустырь.

И хоть магия существовала, и хоть глупо было с этим фактом спорить, а я все равно не понимал никогда: можно скрыть от маглов локацию, но как быть, если любопытный человечек не испугается указателей и все равно полезет взглянуть, что там, на том пустыре. А на пустыре... ох, чего только не было!

К Дню Основателей город был украшен растянутыми гирляндами, флагами и то и дело вспыхивающими в небе фейерверками. Торговцев набилось столько, что лавки теснились и павильоны скрипели, а многочисленные посетители праздника толпились и выстраивались в длинные очереди. Пахло попкорном, яблоками в карамели и жаренными в масле пончиками. Вокруг перекрикивали друг друга бродячие торговцы. Длинная очередь выстроилась к аттракциону «Уроборос».

Я восторженно вертел головой, потому что мне надо было абсолютно в каждое место, и особенно в двухэтажный магазин товаров для дома по цене галлеон за что угодно (меня в такие места вообще пускать нельзя, потому что мне надо все, срочно и особенно волнистая овощерезка). И пока я вертелся и попискивал от нетерпения, потому что там – товары для дома по галлеону, там – ничьи яблоки в тележке у прилавка без присмотра, а там вообще огромные игрушки за меткий выстрел из лука раздают (клянусь, меня чуть не разорвало на три части), мистер Роквелл бдительно оглядывался. Не спуская с переносицы очков, он метко углядел сквозь толпу, где здесь охрана, кто из мракоборцев дежурит и даже взглядом обвел дугу едва заметного и просто гигантского защитного купола, растянутого над городком.

Защитный купол был тончайший и практически незаметным, лишь бликовал на солнце, отчего ясное небо казалось неестественно сияющим. И, несмотря на то, что строгие люди в синих пиджаках не расхаживали вокруг и не напрягали людей своей постоянной бдительностью, ведь им был отдан приказ свыше – не пугать привыкшее к плохим новостям население, охрана наблюдала за порядком. Впрочем, несмотря на установку не пугать население, население больше пугало и нагнетало количество торговцев, продающих амулеты и детекторы темных сил. Детекторы визжали, дрожали, звенели, некоторые – кричали человеческими голосами ни разу не успокаивающее: «ОПАСНОСТЬ! СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ!». Такие амулеты, которые ломались за неделю, уже наделали немало шороху по всему миру, поэтому мистера Роквелла ничуть не удивил краткий отчет дежурных ликвидаторов проклятий. На ходу прочитав подлетевшее к нему самолетиком послание, информирующее о стабильном фоне и абсолютно нормативным значением шкалы Тертиуса для данной местности (четверки), мистер Роквелл как раз сворачивал пергамент, как вздрогнул от протяжного крика. Который издавали не странные детекторы темных сил, а заведующий павильона под названием «Зоркий глаз», в котором пестрили мишени и огромные связки призовых игрушек.

–... я, конечно, не Леголас в лучшие годы, но и второе ухо щас отстрелю, – пригрозил я, натянув тетиву. – Сюда мне мою панду, быстро, бля, считаю до двух... один!

– Пять минут! – Но на плече сжала рука Роквелла прежде, чем я исполнил обещанное. – Я отвернулся на пять минут, и ты взял в заложники тир!

– У них моя панда! – возмущался я. – Я выиграл панду.

Волшебник, держась за ухо, не так уж и сильно, чтоб так орать, задетое стрелой, протянул мне небольшую панду, а я, прежде чем радостно забрать приз, за мантию притянул обманщика к себе через стойку.

– Не надейся, что я не вернусь по твою душу. Ты будешь молить о пощаде и проклинать мать, родившую тебя на свет, где живет и уже запомнил твое лицо Альбус Северус Поттер... Да иду я, иду... – В конце угрозы я не очень угрожающе пикнул, когда сильная рука дернула меня за шкирку и потащила от тира прочь.

И вот мы снова шли по людной улице, где с Роквеллом все время кто–то здоровался.

– Это тебе, – я протянул трофейную панду.

Роквелл хмуро повертел игрушку.

– Спасибо, какая милая. Здравствуйте, господин сенатор, – Роквелл серьезно ответил на приветственный кивок, а я, воспользовавшись его секундным поворотом головы, протянул руку и стянул с прилавка стопку вафельных рожков от мороженого.

Не знаю, чем пугали в комнате страха, которая была, согласно указателям, где–то по левую сторону, но где–то приглушенно раздавался детский визг. А самая комната страха, которая оказалась старым деревянным строением, похожим на сарай с призраками, тряслась и скрипела всеми своими досками.

– Хочешь на уточке покататься? – улыбнулся Роквелл, кивнув сторону бассейна, в котором на лодочках в виде огромных утят плескалась мелюзга.

В любой другой ситуации – только за. Но уточка меня пугала. Гигантская утка улыбалась, поэтому я покачал головой и продолжил животрепещущий рассказ об алчности, обмане и возмездии.

– ... и стрела от мишени отскакивает, ты понял? Просто тормозит на подлете, тыкается клювиком в цель и падает на пол. И я понимаю, что это нихрена не лучник с игрушками, а жулик. Дети плачут, я ору, а он лыбится и зовет следующего. Хрен там плавал, не тому выдал в руки лук и стрелы. Кто таких лживых тварей вообще пускает на ярмарке? Ты знал, что они так обманывают?

– Кто обманывают? Вот эти, которые в палаточных тирах на ярмарках игрушки за выстрелы обещают? – уточнил мистер Роквелл, откинувшись на спинку стула в открытом кафе.

– Да, – кивнул я.

– Или те, которые за сбитые мячиком баночки призы дают?

– Ну... да.

– Ты еще скажи, что веришь, будто в автомате с клешней можно выиграть с первого раза игрушку. Это ярмарка, – протянул Роквелл, легко пожав плечами. – Здесь узаконено некоторое мошенничество...

Я встрепенулся.

– Не связанное с кредитными картами, страховыми выплатами и сборами денег на общественные потребности, сиди на месте.

Я снова откинулся на спинку стула.

– Чтоб ты знал, – и сообщил важно. – Я выигрывал у автомата с клешней. Однажды на одной монетке племяннику три игрушки выловил за раз. Вот так–то, мастерство есть мастерство.

Судя по расчетной работе, которая так и отражалась на задумчивом лице мистера Роквелла, он пытался себе это представить.

– Каким образом? За ценники зацепил?

– Нет, стекло разбил и вытянул, когда не получилось. Потому что...

– Потому что у тебя талант создавать хаос, знаешь об этом?

– Потому что правило жизни номер сорок, – изрек я мудро. – Все, что можно отнять – автоматически уже твое.

Со всей серьезностью человека с игрушечной пандой на коленях, мистер Роквелл глядел на меня поверх очков осуждающим прохладным взглядом.

Мы сидели, и снова ходили, прятались от солнца и жары, которая после полудня стала еще более ощутимой. Я тоже заметил поблескивающий в небе купол защитных чар. Тоненький, если не знать, что высматривать – не высмотреть и вовсе. Роквелл признался, что над защитой этого места от не–магов и мало ли еще какой угрозы работали долго половиной служб Вулворт–билдинг: важно было не только защитить Сент–Джемини в сутки наплыва волшебников из разных уголков огромной страны, но еще и не создавать панику своими действиями.

Люди были странными, но понятными. Они боялись культа, его гнева и разрушений, проклятья и восставших мертвецов. Эта лихорадка захлестнула и не отпускала МАКУСА, а газеты, печатая новости, которые разлетались, как горячие пирожки, тому потворствовали. На каждом углу продавались талисманы–обманки – купи себе защиту от всего за три галлеона, и будет тебе счастье. Возрастали цены на услуги ликвидаторов проклятий. Доверчивые люди платили огромные деньги, веря, что маг–ликвидатор, поплевав через левое плечо, таким образом накрыл дом сильнейшей защитой от всех зол. Ужасно конечно, но я нашел Матиасу работу, в случае, если на государственную службу его не возьмут за татуировку на лице. Кстати, а хороший аргумент, надо бы не забыть им воспользоваться в очередном споре.

А еще люди, кроме того, что жаждали плохих новостей и ожидали кошмаров, ждали праздников. Я не сомневался, что подготовка ко Дню Основателей отодвинула с первого плана инферналов в Гуанахуато: мертвые подождут, тут бы с живыми разобраться. Понимал и не осуждал – в Сент–Джемини было слишком хорошо.

В этом дне, совсем чужом мне празднике, было что–то действительно волшебное, и виной тому не защитный купол под небом, а обстановка. В ней было что–то легкое, давнее, как обволакивающее своими запахами и образами воспоминание: растянутые гирлянды, множество киосков и магазинов, запахи горячей карамели, булочек, попкорна, конфет и сотен тысяч всего. Счастливые люди на узких заполненных улочках, беготня детей, не успевающих поглядеть то на одну диковину, то на другую. Это было как Рождество в Хогсмиде, Косой переулок летом и Пасха в Годриковой Впадине одновременно. Я узнавал все это, такое забытое и старое, от огоньков над головой и до липкого попкорна в руке. Спокойно и безмятежно, будто мне, будто вокруг, десять лет, завтра – бесконечные выходные, впереди – бесконечное лето, а ночью будут показывать кино.

А формулой спокойствия от того, что все получилось, был не тонкий защитный купол в небе, а мистер Роквелл рядом – его никто не дергал, не отвлекал, не зазывал куда–то срочно. Он просто был рядом, я мог обернуться и увидеть, как он так же, как и я, как и все, глазеет по сторонам и о чем–то думает. Он был рядом, потому что у нас было лето на развалинах мира – так наивно думалось сначала, но несильный хлопок по протянутой к прилавку ладони, сигнализировал о том, что Роквелл был рядом, чтоб я не воровал.

– Ничье! Ничье!

– Верни грабли на место, – рычали в ухо, и я повиновался всякий раз, тоскливо оборачиваясь, как на покинутое дитя.

С нами здоровались какие–то люди, а мы шли неспешно, блуждая узкими улочками. Не сомневаюсь, что не обошли и половины Сент–Джемини, но даже от прекрасного можно устать. Было просто нестерпимо жарко, и, несмотря на то, что прогноз погоды объяснял жару тем, что это, черт возьми, июль, я подозревал, что защитный купол накрыл Сент–Джемини, как парником.

– Ты думал о том, что мы обсуждали в Копенгагене?

Прилетел тактичный и ни к чему не обязывающий вопрос, как топор в голову. Я повернул голову.

– Да, но есть еще два месяца подумать.

– Полтора месяца. Шестнадцатое июля сегодня, – напомнил мистер Роквелл.

И снова летнее коварство. По ощущениям, я только–только закончил дела в Дурмстранге, а по факту предстояло возвращаться совсем скоро. Почему это так не работало в другие сезоны? Как ни гляну на календарь – октябрь.

Я не знал, что отвечать. Наверное, на моем лице это замешательство было видно лучше, чем рубец на щеке, потому что Роквелл снова заговорил:

– Если «нет», то «нет»...

– Я не говорю, что «нет».

– Тогда скажи, чего ты боишься?

– Ну такая ответственность... – протянул я.

– Какая? – фыркнул мистер Роквелл. – Я тебя не венчаться зову.

Я мотнул головой, даже себе это не представляя.

– Ничего же не изменится. Я все равно осенью отправлюсь в Дурмстранг на целый год.

– Да, отправишься.

– И тогда в чем смысл?

– В том, что летом ты вернешься ко мне не в гости, а домой. Чего, ну чего ты боишься?

В это время я оглядывался, вычисляя, в какую сторону бежать от ответственности и этого неловкого разговора.

- Просто это все так быстро, – протянул я, опустив взгляд в мощенную булыжником дорожку. – Внезапно...

– Да как быстро, мы почти двадцать лет знакомы!

Я поджал губы.

– И сложно с переездом, это вещи, это...

– Какие вещи, у тебя три футболки и Орден Мерлина.

– ... и документы, виза опять же.

– Как глубокомысленно, займемся этим, как только выясним, где твой паспорт. – Мистер Роквелл вздохнул. – Я не хочу давить. Но хочу понять. Ты не будешь делать крюк с перелетами. Твои дети взрослые, и они здесь, в МАКУСА. Твой дом годами стоит без хозяина. Не поменяется ничего, кроме того, что некоторые вещи станут проще.

Больше, чем неопределенности, я боялся только принимать решения. Меня неумолимо тянуло в Паучий Тупик снова, стоило Роквеллу напомнить о нашем разговоре. Эта пыльная жалкая улочка, приземистый дом, весь хлам в комнатах – все это внезапно обретало какую–то ценность, с которой я упорно не хотел прощаться. Перебравшись в Бостон я больше не увижу друзей, родственников – я и так их не видел, нормально себя при этом чувствуя, но в вопросе переезда в Штаты, это было очень весомое «против».

Будет над чем подумать ночью – есть над чем поволноваться и посокорушаться. Я хотел, чтоб все как–то решилось, но без моего участия, и чтоб счастливы в итоге были все. Это детское желание спрятаться в домик лишь обострилось тогда, в Сент–Джемини, где пахло карнавалом и детством, и я не смог ничего ответить.

В Сент–Джемини жаркий полдень сменился душным поздним вечером, и, надо признать, мы загулялись, будто негласно споря, кто сдастся первым и предложит вернуться домой. Уже под вечер грандиозное празднество начало утомлять. Народу набилось под вечер больше, и на улицах стало действительно тесно. В кафе и пабах не протиснуться, тянулись и шумели очереди, капризничали усталые дети, плакали младенцы. Все упорно ждали завершения Дня Основателей – великолепного фейерверка, который, по слухам, с каждым годом бил собственные рекорды по зрелищности.

И фейерверк был грандиознейшим. Сколько бы тебе уже не стукнуло годков, а все равно, от старого до младенца на руках матери, люди глядели в звездное небо, на котором вспыхивали разноцветные искры. И это не просто огни, на секунду пронзающие темное небо – это медленно гаснущие искры, из миллиардов которых в небе составлялись целые композиции. Они сияли узорами, похожие на огромные яркие мандалы, медленно крутились, как в каллейдоскопе, меняли свои контуры, тянулись, сужались, увеличивались, тускнели и сияли ярче. Небо было покрыто узорами, которые так и хотелось потрогать пальцами, настолько они были «живыми», осязаемыми. Искристая стайка длиннохвостых фениксов пролетела по небу так низко, что многие вытянули руки, надеясь наивно вытянуть сотканное из огоньков перо. Диковинные рыбки бороздили темный небосвод, и, самое великолепное, я даже не думал, что фейерверки волшебников могут быть крутыми настолько, когда ярко–алый огненный дракон раскрыл свои огромные крылья и медленно, когда огоньки угасали, исчезал, тускнея прямо на глазах. Как заколдованный, я наблюдал за фантасмагорией на небе, видел, как бликовали огни в полупрозрачных глазах Роквелла, и куда–то делась усталость от ходьбы и жары – настолько я засмотрелся, разинув от восторга рот.

Очередной залп фейерверков вылетел из огромной коробки, искря и шипя в преддверии того, чтоб взорваться на небе узорами, но несколько взмыли так высоко, что взорвались прямо под защитным куполом. Я отчетливо видел, как похожая на желе стенка дрогнула, когда с ней соприкоснулся один залп и, прежде чем тот взорвался красотой на ночном небе, произошло непонятное. Защитные купол вдруг стал очень заметен – не я один видел его очертания, похожие на подрагивающий огромный колпак. Его стенки покрывались алой сеточкой, похожей на капилляры, отчего купол стал выглядеть жутковато и начал напоминать какую–то гигантскую живую медузу.

– Что это? – выдохнул я, и мой шепот разнесся толпой.

А под этой зловещей медузой продолжали вспыхивать и гаснуть фейерверки.

– Ничего, – ответил мистер Роквелл. – Ничего страшного, просто фейерверк задел стенку купола. Купол принял это за угроз, все сейчас утихнет.

И его слова разошлись по всему Сент–Джемини. Волшебники перешептывались, не то успокаивая друг друга, не то накаляя. Но купол действительно скоро успокоился – зловещая алая сеточка тускнела. Зато вдруг резко и ярко вспыхнули фонари и гирлянды вокруг, но уже не приглушенным теплым светом своих масляных ламп, а ярким, едким, белым и ощутимо гудящим.

Мы оба узнали этот свет.

– Ничего, – опустив руку на мою дрогнувшую спину, прошептал мистер Роквелл, когда в толпе восхищенных новым залпом фейерверков, два ближайших фонаря вспыхнули белым светом буквально в десятке шагов от нас двоих по обе стороны. – Просто уходим отсюда за купол и не задеваем лучи. В пределах купола не трансгрессировать.

Я крепко сжал его руку, когда мы протискивались через толпу туда, где, гипотетически, должен был быть выход из городка–ярмарки на пустое шоссе.

– Это же тот луч, что он здесь...

– Им охраняют. Снова. И снова не предупреждают никого.

– Что им охраня...

Мой голос растворился в далеких криках, на которые мистер Роквелл рывком обернулся. В освещенной белым светом плотной толпе магов, наблюдающих за фейерверками, будто образовались бреши. Люди спешно отодвигались, а затем хаотично двигались прочь, туда, где в путанном хитросплетении улиц Сент–Джемини должен был быть, по их мнению, выход. Сквозь возгласы и суету, толкания плеч и плач слышались до ужаса знакомые гортанные хрипы.

Я готов был поклясться, что далеко в хаотично разбегающейся толпе, освещенной белым светом из фонарей и гирлянд, мелькнули склизкие костлявые руки, загребающие магов и капая на мощенную булыжником дорогу гнилью.

Волшебники, тщетно пытаясь трансгрессировать, лишь разгоняли эхо громких хлопков, но, скованные чарами защитного купола, не двигались с места. Хаос толпы, рвущейся прочь из ловушки защитных чар городка, в котором не пойми в какой стороне выход, захлестнул Сент–Джемини. Толкались, бились, падали, отползали, распластывались по дороге, вытягивая беспомощно руки, лишь бы прочь от инферналов, которые оказались повсюду. То здесь, то там, в разных концах толпы, глазеющей на фейерверки, они беспомощно дергались, сдерживаемые лучами белого света, разевали широко пасти и выгибались.

– Джон...

В какой–то момент толпа нас обогнала, и мы оказались едва ли не ближе всех к одному из инферналов. Капающий соками гнили, он топтался в зловонной оболочке чьей–то кожи и тряпья, будто стянул с себя личину человека, под которой еще полчаса назад веселился на ярмарке. Чужая кожа, вывернутая и розоватая, хлюпала под его ногами.

Но я перевел взгляд с инферналов, прикованных к месту едким зудящим светом, на совсем крохотную девочку, одиноко покинутую посреди опустевшей улицы. Она, потоптанная толпой, вся в грязи и дорожной пыли, с трудом поднялась на ноги и, вертя разбитой головой, оглядывалась. Я, выпустив руку Роквелла, бросился через неконтролируемой толпы навстречу, мимо вскинувшего руку беспомощного инфернала. И не успел даже схватить девочку в охапку, лишь задел пальцами ее растрепанные темные волосы, с которых почти сползла большая блестящая заколка, как вдруг девочка подняла на меня свое чумазое лицо и моргнула большими, застланными сияющей белесой пеленой глазами. Я видел, как очертания маленького тела подрагивали, вздымались легкие пружинки волос, и вдруг девочку будто разорвал изнутри вырвавшийся черный сгусток силы. Руку больно обожгло, словно пальцы сжали оголенный провод, а дальше прогремел взрыв – темная сила, вырвавшаяся из хрупкого детского тела, пронзила сразу несколько зданий, который осыпались камнями и щепками. Содрогнулась побитая дорога под ногами, оборвались и потухли гирлянды, а вместе с ними, снесенные взрывной волной, рухнули и фонари. Белый свет потух, Сент–Джемини погрузился во тьму, и последнее, что я увидел, отброшенный в развалины, сквозь пыль и слипающиеся веки, как с места сорвались и сплелись в единый, капающий гнилью поток из костей, жил и тряпья, инферналы.

Когда я очнулся, то не сразу понял, что очнулся. И вообще не сразу понял что случилось. Проще сказать, что я понял вообще, так будет короче. Я понял, что мы в дерьме.

Состояние походило на полусон, из которого меня выдернул дичайший шум – это рухнуло, как подкошенное, колесо обозрения в виде уробороса. От звука и страха по коже пробежал холодок и сбилось дыхание. Я тут же перестал дышать, свято веря, что если перестану напоминать о том, что еще жив, хрип и рев инферналов будет звучать дальше или вообще утихнет.

Веки смыкались, в затылке пульсировала тупая боль, нос был забит, мышцы сильно ломило. Я смотрел в небо, видел, как блестел просевший купол защитных чар, и чувствовал, что больно оббиваю спиной камни на дороге.

Я понял, что меня тащили за ногу, лишь когда повернул голову и увидел проплывающие рядом постройки. Приподняв голову и увидев то, что меня тащило, я едва не проглотил собственный язык. Это было... надеюсь, это темнота и сотрясение, потому что здравый смысл отказывался называть понятным словом, что это было и что оно собиралось делать.

За ногу меня тащила высокая, очень тонкая и чуть сгорбленная фигура, напоминающая размытый женский силуэт, но только черный, глянцевый, будто густо увязший в смоле. Я бы принял это за тень, но он капал этими густыми каплями на дорогу, будто тая. Меня тащили ужасные руки: тонкие, истинно женские, хрупкие, но с неестественно длинными когтистыми пальцами, больше напоминающими тонкие острые лезвия. Эти пальцы, сжимая мою щиколотку, то и дело лязгали друг о дружку своими когтями. Оно, это существо, похожее на исхудалую утопленницу в смоле, было сильным, тащило меня куда–то, издавало едва слышные выдохи и слепо двигалось по направлению вперед. А самым пугающим и непонятным было то, что эта штука слабо, но пахла человеком.

Мне не казалось – она реальна, и она пахла человеком!

Я боялся пошевелиться. Она протащила меня мимо кого–то доедающих инферналов. Отвернувшись, я глянул на другую сторону дороги и встрепенулся на миг, когда заметил, что из приоткрытой двери мрачной комнаты страха на меня глядели прятавшиеся от кошмара люди.

«В комнате страха», – как заведенный, думал я так крепко, что не почувствовал даже, когда затылком прочесал камни. – «В комнате страха – люди, читай мои мысли, давай, ты умеешь»

Уповая на несуществующее чтение мыслей – лжеталант, которого не существовало, я знал, что где–то, может за пределами купола, может уже в его радиусе, все силы штаб–квартиры мракоборцев разворачивают операцию спасения. Здесь была охрана, МАКУСА все отслеживал, я точно это знал, но запоздало и в леденящем все нутро ужасе вспомнил, что отпустил руку мистера Роквелла и больше не видел его прежде, чем случился оглушающий взрыв.

Я мотнул головой, отгоняя мысли. И вдруг почувствовал, той ногой, что волочилась по земле, и нижней частью спины отсутствие под собой опоры. Смоляная женщина, или что это было, сбрасывала меня в яму – впереди, насколько позволил увидеть обзор, заканчивалась оборванным краем мощенная булыжником дорога.

Резко развернувшись на краю, я толкнул фигуру в ничтожно хрупкое с виду колено. Она, издав громкий каркающий звук, при этом широко разинув беззубый рот и растягивая губами черную вязкую субстанцию, которой была покрыта, отшатнулась и вскинула свою нечеловеческую руку. Длинные острые пальцы рассекли воздух, задели мою футболку и я, дернувшись назад, споткнулся на самом краю ямы. Под ногами рассыпался сколотый обрыв, из каменной дорожки крошились вниз булыжники, и я, не устояв, провалился вниз. Ноги уперлись коленями в неровный склон, руки успели схватиться за торчавшие глыбы. Я подтянулся, как мог и, вскинув руку, успел сжать тонкую и вязкую на ощупь лодыжку темной фигуры. И, пока своим хриплым карканьем эта эфемерная, должно быть, женщина, не зазвала инферналов, сбросил ее за собой в яму.

Скрежетали острые пальцы по камням. Спина больно ударилась о бугристое дно, но я, перевернувшись быстро, сжал занесенную над собой руку за запястье. С фигуры капала эта черная смолистая жижа, которая на коже ощущалась хлопьями быстро застывающего налета. Раскрывался широко беззубый рот, из которого вырывались хриплые отрывистые звуки, и близко не похожие на речь. Опасаясь, что на этот шум в яму попадают вслед за нами инферналы, я сумел дотянуться и выковырять из земли камень, который обрушил на голову этого существа. Сбросив ее с себя, я зажал ей рот ладонью, чтоб перекрыть громкие вопли, и начал раз за разом, не считая удары, бить фигуру головой о неровные камни. Страшные длиннопалые руки метались, я изворачивался, как мог, хотя острые пальцы пару раз полоснули по лицу и плечу, и с силой, как заведенный, впечатывал затылок этой твари в камни. Вязкая жижа, которой она была покрыта, уже хлюпала под руками, вопли хрипели надрывистей, руки дергались, и удар, которому суждено было стать последним, не просто размозжил ей голову – голова лопнула, будто наполненный смолой пузырь. Меня всего заляпало черной тяжелой жидкостью, которая не пахла кровью, черные кляксы растеклись по камням. Тяжело дыша, я выпрямился и попятился назад, не сводя глаз з тела, голова которого смоляными брызгами разлетелась, а все прочее, что было ниже длинной шеи, судорожно дергалось. Густая черная вязкость на худом теле застывала плотной коркой. Острые пальцы мелко подрагивали, лязгая когтями по камням и оставляя на них неровные бороздки, и вдруг тяжелые руки опустились и фигура замерла уже без движения.

Я выдохнул и на всякий случай попятившись еще, завертел головой, пытаясь понять, где оказался. В Сент–Джемини совершенно точно не было ни котлованов, ни ям – этот городок–праздник был так плотно застроен магазинами и различными заведениями, что в него, казалось, с трудом помещались все желающие насладиться карнавалом. Яма была глубокой, каменной, и заваленной не только разномастными камнями на дне, но еще и хламом, досками, а судя по торчащим, как паруса, кускам черепицы, я понял, что до того, как разрушительная темная сила вырвалась из маленькой девочки на улице городка, на этом самом месте было здание. На его месте осталась лишь глубокий разлом.

Оторвав взгляд от торчавшей из каменного завала все еще слабо искрящейся вывеской, информирующей о самых вкусных пирожных Дикого Запада, я вдруг заметил, что в яме был не один. Вернее сначала услышал дыхание вокруг, а потом, когда как мог очистил нос от застывшей черной жижи, унюхал сильный запах крови – просто ассорти.

– Охренеть.

Я не знал, сбросила ли эта фигура сюда людей так же, как меня, но в яме было человек, по самым скромным подсчетам, два десятка. Они выглядывали из–за глыб, досок и мусора, явно притаившись, когда услышали, что к яме снова подбирается острорукая демоница, или молчали, чтоб не дразнить инферналов – я не знал, но не мог не отдать должного. Обычные волшебники МАКУСА, годами впитывающие кошмары из газет и скупающие всевозможные обереги, вели себя правильней, чем мракоборцы Северного Содружества. Они не шумели, переговаривались шепотом, зная, что один звук – и в яму вылетит поток инферналов. Это были обычные люди, для которых кошмар – это не восставшие мертвецы, а просроченная страховка, но я не смог не восхититься отсутствию криков и паники. Я видел, как ведьма, качая на руках мальчика, шепотом успокаивала плачущего ребенка, но легонько зажимала ему ладонью рот. Не успел причитающий волшебник, сидевший с нехорошо вытянутой ногой, закричать, когда уже не мог сдерживать рвущийся наружу ужас, как в него полетело безмолвное «Силенцио».

На меня смотрели десятки глаз – не знаю, что они видели в темноте, но то, как я убил женщину о камни голыми руками, наверняка незамеченным не осталось. Я обернулся на тело существа, которое, гипотетически, когда–то было женщиной. Надо было как–то оправдаться, что я не убийца, не буду убивать женщин и детей, меня тащили за ногу в яму, я перенервничал... В тот момент, когда на меня смотрели граждане государства, главную тюрьму которого я видел изнутри, мне машинально хотелось оправдаться. Это обычные люди, с ними – дети, на главном празднике случилась беда, и тут еще такое зрелище, которое я устроил... Надо было что–то сказать, и я снова обернулся на тело позади, и сказал шепотом:

– Надо оторвать ей руки. – Я тыкал пальцем в эти тонкие кисти, чудом не трещавшие от очень длинных и острых, как лезвия, пальцев. – Это – оружие, ими можно отбиваться от мертвецов. У кого есть нож?

На меня глядели и, готов был поспорить, я слышал, как моргали веки.

– Топор? Ножовка? Вы как на праздник собирались, я понять не могу...

– Можно распилить кость заклятьем Рассечения плоти...

– Питер, – шикнула волшебница на своего шустрого мальчишку.

– Питер, молодец, – я закивал.

Пока мамаша цыкала, Питер в рейтинге потенциально выживших стремительно поднимался ко мне.

Мимо пролетела тяжелая каменная глыба, легко, как пушинка на сквозняке. Я проводил ее взглядом и увидел, что из хлама вокруг и магии, волшебники медленно и очень, очень тихо, не крича, не гремя и не стуча, строили подъем наверх, из ямы. Щепки и доски собирались в хлипкие лестницы, горы камней образовывали своеобразные ступени – люди пытались выбираться. Медленно, тихо, хаотично, но не сидя на ягодицах в ожидании спасения.

«Мы все выживем», – заключил я, невольно проникшись к этим незнакомым людям уважением.

Я слушал инферналов, пытаясь определить, где они хрипят и волочат свои гниющие ноги, слушал все звуки, но когда услышал тихий оклик по имени, все вылетело из головы, как пробка из шампанского.

– Ал, – позвал шепот снова. Я знал этот голос и взглядом лихорадочно оглядывал руины, волшебников, теснился, спешил навстречу, надеясь всем сердцем, что мне почудилось.

Но не почудилось, я узнал ее даже в темноте, когда увидел в разно–серых цветах всего, залитого лунным светом, мелькнувший темно–розовый.

– Шелли.

Протискиваясь через людей и летающие элементы импровизированных лестниц, я тянул к ней руки.

Я не думал, даже крупицей сознания, что на День Основателей в грандиозный Сент–Джемини мог явиться кто–то из тех, кто мне дорог. И холодел от ужаса куда как большего, чем когда смоляная демоница тащила меня в яму за ногу.

Может здесь и Матиас где–то, привел девчонку на ярмарку в надежде закончить день уж точно не так, как случилось в Сент–Джемини? Может он тоже где–то в яме, а может под завалами, или выбрался за купол?

Я не знал этого! Рука сжала руку Шелли, и я отыскал ее.

– Вот же, – и ахнул, когда увидел ее залитое кровью лицо. – Вот блядь...

– Что там, все плохо? – Шелли моргала, пока я вертел осторожно ее голову.

Как мне тогда показалось, в крови она была вся. Не знаю, насколько показалось, но что–то у нее было разбито, и непонятно что: то ли лоб, то ли бровь, то ли макушка. Ее волосы слиплись от крови, и этой кровью удушливо–сладковато пахло.

– Все нормально, все с тобой нормально. – Шелли отшатнулась, когда я крепко ее обнял. – Что ты здесь делаешь?

Шелли замерла с приоткрытым ртом.

– День Основателей же.

– Ну да...

Я глядел на то, как хлипкая лестница, наколдованная из хлама, подперла неровный каменистый край ямы.

– Я тебя отсюда вытащу, даже не сомневайся. Себя – не обещаю, тебя – чего бы это ни стоило, – Я сжал плечи Шелли, но она затуманено глядела куда–то будто сквозь меня. – Надо добраться и выйти за защитный купол, оттуда сможем трансгрессировать, но сначала...

Я глянул вверх.

– Надо отсюда вылезти.

Лестницу сделали, одна из нескольких, что собирали маги, была уже готова. Но на нее, хлипкую, из обломанных щепок и отсыревшего дерева, мало кто рисковал лезть. Я упер руку в деревянное основание – оно немного скрипело, казалось, надавлю сильнее, и треснет. Но это было лучше, чем карабкаться по сложенным глыбам. Выбирать было не из чего – кто знает, сколько Сент–Джемини было таких смоляных фигур и когда возню в яме услышат инферналы. Опасность уже висела, и содрогнулись все, когда Шелли, задрав голову, вдруг воскликнула:

– Смотрите, наверху!

Волшебники вжали головы в плечи и вздрогнули.

– Созвездие Лебедь, – прошептала Шелли, восхищенно глядя в темное небо. – Никогда не видела его таким ярким и прекрасным...

– Шелли, давай потом, – оборвал я.

Что–то мне подсказывало, что сейчас ее сейчас в этой яме изобьют. Я подвел Шелли к лестнице и, слушая через шепот людей отдаленные хрипы инферналов, шепнул:

– Лезь. Я – за тобой, не бойся.

Даже в темноте, не видя выражения ее лица, которое заливала кровь, я понимал, что у нее очень кружится голова – куда она поползет вверх, если стояла нетвердо? Шелли опасливо взглянула на лестницу из хлама. Я лишь крепче сжал балку, сцепил зубы и зажмурился, когда услышал очередной рев рыскающих где–то наверх инферналов.

– Иди вперед, – прошептала Шелли. – Я следом, я не...

Я моргнул, когда ее голос заглушил жадный хриплый рев в неопределенном направлении.

– Так, полезла, кому сказал, – и шепнул строже, подтолкнув Шелли к лестнице. – Я за тобой, не бойся, буду держать.

И она полезла, и вместе с ней, худенькой, эта наскоро созданная лестница скрипела и качалась. Волшебники тихо роптали – желающих лезть следом не оказалось, и многие двинули к завалам, карабкаться по камням и мусору, а я, как мог, сжав трещавшую лестницу, задрал голову.

– Смотри перед собой, – и зашептал, поставив ногу на доску и подтянувшись следом вверх. – Я сразу за тобой, не бойся. Нормальная лестница, у нас в Дурмстранге такие после нового ремонта, и хоть бы что...

Шелли, прижавшись всем телом к этой чертовой слабенькой лесенке, качалась вместе с ней. Я, задрав голову, видел, как у обрыва, прислоненная к лестница просто по камням в сторону съезжала.

– А вот и я. – Я вытянув руку, похлопал Шелли по ноге. – Не бойся, будем падать, я нас поймаю, просто лезь. Смотри, как ты лихо залезла уже, всего ничего осталось...

Шелли, крепко зажмурившись, тяжело дышала. Она не могла не видеть и не чувствовать, что эта лесенка медленно рушится и сползает. Я тоже зажмурился, но лез следом.

– Ну что там, – когда под ногой скрипнула и рассыпалась очередная доска, прошептал я. – Что в универе? Как экзамены?

– Ал, вот ты нашел время, когда спросить...

– А что? Все равно без дела лезем.

Шелли всегда была моим героем, но когда она, шипя, пища и щурясь, выкарабкалась из ямы, животом упав на конец дороги в тот самый миг, когда лестница вообще съехала, как стрелка часов по циферблату, я облегченно выдохнул. Шелли вытянула вниз руки и крепко сжала основание лестницы, изо всех сил удерживая, и я ускорился.

И тоже вылез – упав на колени, я тяжело дышал и вздрагивал от того, как эта хлипкая конструкция окончательно рассыпалась. Внизу послышался глухой стук – это еще один смельчак, решившийся не толпиться к подъему по насыпи камней, а вскарабкаться вслед за теми, у кого получилось, рухнул вниз, когда лестница треснула. Я глянул вниз, осторожно свесившись и, облокотившись на перевернутую тележку, вытянул ноги и тяжело задышал.

– Ал, – задыхаясь, прошептала Шелли, сгорбившись на коленках. – Помнишь, ты говорил, что моя беда в том, что я никуда не хожу?

Я перевел взгляд. Да, девочка моя, вот уж сходила так сходила, выбралась, так сказать, в люди. Ретроградный Меркурий свернулся в тряпочку и исчез, предзнаменования скукожились – это Шелли Вейн вышла погулять впервые в жизни, и вот, пожалуйста!

Нашарив рукой опору, я поднялся на ноги и огляделся.

– Так.

Просто темный пустырь руин, немногочисленных уцелевших зданий и дыма. Сквозь дым далеко–далеко виднелись силуэты. Защитный купол напоминал сдувшийся шарик, и казался тяжелым, провисшим, очень заметным на этот раз. Где–то слышались приглушенные визги уцелевших вредноскопов. Из ямы позади продолжали по камням вылезать волшебники, подсвечивающие себе путь волшебными палочками.

– Так, – выдохнул я снова, осторожно помогая Шелли подняться на ноги. – Меня протащили здесь, там...

Я неопределенно указал в сторону уцелевших построек у дороги.

– Была комната страха. Я видел ее, когда только зашел в Сент–Джемини, значит... – Я тщательно пытался думать. – Выход за купол может быть совсем близко, куда–то туда.

Туда, где завалы и за дымом ничего не видно.

– Ладно. По ходу разберемся. Ты как, нормально?

Шелли закивала.

– Ну все, щас затащим, – заверил я.

– Ал, – выдохнула Шелли шепотом, тоже слыша хрип инферналов. Она оглядывалась, а значит это рядом слышал не только я.

– Только не шуми.

Мы с пару секунд умолкли и застыли без движения. Я отчетливо видел силуэт в дыму. Сутулый, медленно передвигающийся и волочивший ногу. Я перевел взгляд на залитое кровью лицо Шелли и, не долго думая, подхватил с дороги камень и что есть мочи бросил в сторону развалин.

Камень ударился обо что–то металлическое, и мертвец, резко развернувшись на шум, с немыслимой для едва передвигающего ноги прытью, ринулся следом.

– Надо тебя умыть, – прошептал я. – И найти что–то от инферналов.

– Что от инферналов? – прошипела Шелли, судорожно вытирая футболкой кровь с лица. –Фумигатор?

Но я прослушал ее, ведь в залитой лунным светом дали возле чудом уцелевшего салуна «Золотая лихорадка», увидел его безобидный с виду символ у дороги – вонзенную к окрашенный золотой краской камень кирку.

Кирка. Глаза расширились, и я, не моргая и не сводя взгляда, с хрустом размял затекшую шею.

– Я была возле колеса обозрения, когда фейерверк задел купол.

Шелли наколдовала еще воды и, подставив лицо под струйку, стекающую с кончика ее волшебной палочки, смывала кровь с кожи и волос.

– А потом женщину из толпы будто разорвало – она превратилась в ту когтистую тварь. И больше ничего не помню, меня снесло толпой. Я даже не помню, как попала в яму.

Я немало повозился, чтоб выдернуть кирку из камня. И, когда сумел, меня аж назад отшатнуло – на ногах едва удержался, сжимая тяжелый старый инструмент.

– Зачем она сбрасывала людей в яму?

Я покачал головой, чтоб не выдать догадку о том, что яма подразумевалась стать для инферналов кормушкой.

– Идем, – и шепнул, обернувшись. – Все дороги должны, по идее, вести к выходу. Ты здесь одна?

Шелли, не отвечала, не вздрагивала и не оборачивалась. А значит звук, с которым поток инферналов снес выкарабкавшихся людей, был далеко, и слышал его только я. Я сжал кирку крепче.

Медленно–медленно спускался с неба защитный купол. Совсем обмякший и безжизненный, он грозился обрушиться под тяжестью собственного веса и открывшихся брешей. Наблюдая за тем, как тянутся в его слабой, похожей на желе, текстуре дыры, в которых небо выглядело немыслимо ярким, а звезды – такими огромными, я проводил взглядом тонкую черную дымку. Она была горячей, и я бы в темноте не заметил этого присутствия, не обожги тело ее густым жаром. Что–то, похожее на густой черный туман клубилось вокруг, оттесняя нас от дороги обратно в яму.

– Шелли, – прошептал я, сжимая кирку. – На землю.

Черные тени сгущались – я видел их сквозь ночь. Напоминая уже не дымку, а невесомое черное тряпье, клубок зла, эта темная энергия, сильная и разрушительная, принимала то очертания маленькой детской фигуры, то снова плотного сгустка, похожего на подрагивающую кляксу. Гудел от напряжения горячий воздух, я слышал, как дрожали руины и трещала комната страха, в которой все еще прятались люди. Бугрилась трещинами земля под ногами. Тьма, то вытягиваясь в очертания ребенка, то снова принимая вид черного сгустка, медленно надвигалась, оттесняя нас в яму. Дрожал и ныл камень вокруг, пал, рассыпавшись искрами защитный купол, протяжный рев заглушил хрип инферналов. Я слышал звук, с которым падало небо и видел, как на темную дорогу наваливается огромная тень – будто глыбой закрыли луну, будто черный сгусток зла дотянулся и до туда. Оттесняя Шелли назад, я не сводил глаз с тревожного черного сгустка разрушительной силы, вслед за которым трещала и обваливалась земля.

И вдруг городок содрогнулся от оглушительный грохота, с которым нечто тяжелое и огромное, что я принял за падающее небо, приземлилось на развалины. Гигантская когтистая лапа, опустилась и раздавила черный сгусток, как мошку – меж пальцев покрытой чешуей массивной лапы потянулся вверх слабый черный дымок.

Руины Сент–Джемини застлала тьма – огромные кожистые крылья широко расправились, закрывая луне обзор на кошмар, которым закончился День Основателей. Тяжелый шипастый хвост бороздил в земле глубокие трещины, с хрустом согнулись лапы. Я видел огонь, мелькнувший в раскрывшейся на миг клыкастой пасти, и это единственное, что осветило то, как самый, черт возьми, настоящий, исполинский черный дракон пригнул голову и, раздувая ноздри, склонился над нами низко. Так низко, что я слышал мягкий скрип острозубых челюстей рядом с собой.