Глава 168

Массачусетс-авеню была длинной, очень длинной улицей, которая, как казалось, тянулась через весь Бостон – хоть целый день шагай по тротуару и никуда не сворачивай, а улица не заканчивалась. Эта улица была по-своему красивой, стильной, если можно было так называть улицы вообще. Она не пестрила вывесками и рекламными щитами, не зазывала в свои заведения на первых этажах, не мигала по вечерам раздражающе-яркими лампочками и не грохотала музыкой. Это была очень сдержанная улица, по крайней мере, та ее часть, куда я доходил, трепетно относящаяся к классическому стилю своих длинных кирпичных домов с отдельными входами для каждого жильца, лаконичными маленькими клумбами и стройными кленами, венчающими крытый каменной плиткой тротуар. Эти дома не пускали на свои первые этажи кафе и офисы, очень бережно реставрировались, и упаси Господь кого-нибудь сменить цвет оконных профилей с темного, под дерево, на привычно белый.

Это был дорогой спокойный район, дорогой спокойный дом, где считалось моветоном лезть в дела соседей и подслушивать за стенкой. Жильцы сосуществовали мирно и тихо, уважая покой друг друга и не мешая. На одной из дверей этого дома легко было найти рукописное объявление по типу «прошу прощения за шум с одиннадцати утра до трех дня – идет ремонт на кухне, надеюсь на понимание, большое спасибо». Чего уж там, даже мистер Роквелл, обитая в квартире номер шестьсот шестьдесят четыре, позаботился о заглушающих чарах по периметру своего жилища, а еще имел странную привычку даже наедине с собой смотреть фильмы в наушниках.

На Массачусетс-авеню было очень тихо и спокойно, по крайней мере, пока туда на лето не въехал я.

Пронеслась, гудя сиреной, пожарная машина и, не сумев припарковаться у полицейского кортежа и машины скорой помощи, поехала в объезд и свернула на перекрестке. Я, проводив пробежавших с носилками спасателей, топот которых заглушал рев толпы, поправил на плечах плед и, дымя сигаретой журналистку с микрофоном, повернулся к камерам регионального телеканала.

– Короче, рассказываю. – Я выдохнул дым в сторону распахнутых дверей одной из квартир. – Ничего не предвещало беды. Лежу. Смотрю «Закон и порядок» – это хороший сериал, мне очень нравится...

Камеры на миг повернулись в сторону группы захвата, штурмующей квартиру номер шестьсот шестьдесят восемь.

– И тут чую, что завоняло жженным пластиком. Я встал, походил, все понюхал – не у нас. Сел обратно, смотрю «Закон и порядок». Смотрю, смотрю – уже развязка, уже маньяка вяжут, а мне воняет, пиздец, пазухи кипят, гайморит из ушей потек, вот так оно воняло. Я выхожу на улицу и начинаю нюхать двери соседей. И мне запахло здесь, и тут я вспоминаю, что здесь же живут наркоманы, не то чтоб я за ними следил, так, поглядываю из окна иногда, они мне никогда не нравились. По ним видно, я два года назад здесь деньги на камеры собирал, они не сдали, а я всегда помню, кто мне не сдал деньги. Я школьный учитель... так вот, – я закивал кивающей мне журналистке. – Стучу в дверь. Открывает наркоман. Я говорю: «У вас горелым воняет?», а он мне такой: «Нет», а я такой: «Пиздишь». А потому что знаете почему? У меня теща на юге, она винт варит, я тоже варил, времена были тяжелые, и вот оно так и воняет – жженный пластик и ссанные тряпки. У меня синус с косинусом слепился, я все понял, что они там, в шестьсот шестьдесят восьмой, варят, захожу. Момент...

Я выдохнул дым и поправил плед на плечах.

– Захожу, а там его жена в ванной лежит, побитая, синяя все, я такой: «Ебать!», а он такой: «Ой, упала», а я ему как въе... провел, значит, беседу о том, что домашнее насилие – это плохо, это неправильно. Короче лежит он, сопли от крови на кафеле отделяет, а я вижу, что горит розетка, горит, блядь! – Я аж распереживался. – Фен в розетке горит, и я звоню.

– В службу спасения?

– Нет, сначала подруге в Румынию, надо было понять, на доме порча или нет. А когда начал гореть диван – уже спасателям. Все короче, квартира горит, наркоманов вывел, а сам полез искать по ящикам ценное... ну чтоб спасти от пожара, конечно, и тут дети...

– Какая животрепещущая история, а вы что думаете по этому поводу? – Журналистка отвела микрофон от меня.

Мистер Роквелл моргнул.

– Меня всего полдня не было...

Я обернулся на его изумленный голос.

– О. – И мгновенно позабыл о том, что я здесь вообще-то звезда регионального телевидения.

Мы отошли в сторону, чтоб не мешать службам работать. Из квартиры шестьсот шестьдесят восемь валил дым, видимо, за то время, что я вспоминал номер службы спасения, сгорела вся ванная комната и коридор.

– Клянусь, это не я поджег. – И поспешил было оправдаться, глянув на Роквелла. – Пожоги – это не мой профиль, я бы максимум замок сломал и телевизор вынес... Не надо трогать пледик, мне его подарили...

– Тридцать градусов на улице, верни плед в скорую помощь.– Ой все, вернулся с работы душнила, такой душнила, что на него датчик дыма в квартире сработал.

За плед я бы еще поборолся, не каждый день, знаете ли, текстиль дарят, но в следующий момент рядом оказался полицейский.

– Сэр, – произнес он. – Вы можете остаться с детьми?...

– Че? – опешил я и опустил взгляд на двух мальчиков лет шести-одиннадцати, что-то такое. Потому что сорта картошки различаю лучше, чем возраст детей до тринадцати лет. – Я? Ну я даже не знаю...

Я глянул на детей из шестьсот шестьдесят восьмой. Дети глянули на меня. Родители-наркоманы, мать побитая, квартира сгорела...

– А хуле тут думать, конечно, останусь. Ничего, – Я, раскинув руки, хлопнул мальчишек по плечам. – Прокормим, воспитаем, нормально все будет, не бойтесь, пацаны. Да, Джон?

– ... пока не приедет их бабушка, – закончил полицейский.

Я моргнул.

– А-а. – И смутился. – Понял.

Дверь квартиры номер шестьсот шестьдесят четыре, закрылась за нами с Роквеллом лишь когда уже смеркалось. Происшествие с горелым пластиком затянулось в эпопею, главным героем которой стал довольный от преисполняющего чувства выполненного долга я.

– Знаешь, – протянул Роквелл устало, сев в кресло. – У тебя талант искать приключения на ровном месте.

– Я не специально, поверь.

Суетливый вечер надо было попытаться провести хотя бы немного спокойно и расслабленно, не думая о Вулворт-билдинг, проблемах и пожарах. Мне это всегда нравилась, когда мы, двое потрепанных жизненным опытом мужчин категории «уже за сорок» устраивали просто с ничего эдакую джентльменскую вечеринку вдали от суеты мирской.

– Почему когда я смотрел это в детстве, это казалось шедевром?

– «Новолуние» никому не нравится.

– Я не говорю, что прям плохо. Вообще, мне «Сумерки» нравились в детстве. У меня в был с «Сумерками» пенал. Топовая вещь на то время.

Роквелл хмыкнул.

– А у меня была футболка.

Вот это уровень – самый модный парень Орегона. Я присвистнул в немом уважении.

– Сколько тебе было, ты разве застал эту лихорадку? – удивился Роквелл.

– Ну мне лет шесть-семь было, когда я с пеналом по Годриковой Впадине бегал. А тебе?

– Как раз в Вулворт-билдинг устраивался на службу.

– Надеюсь, в этой футболке?

– Меня поэтому и взяли. Мол, парень в футболке с Эдвардом, пройди за пропуском без очереди!

Я расхохотался, в принципе, так себе и представляя отбор в штаб-квартиру мракоборцев МАКУСА. Иначе у Сильвии в ее доисторические времена начала карьеры шансов не было бы вообще.

– И кто тебе нравился? – полюбопытствовал Роквелл с усмешкой. – Эдвард или Джейкоб?

– Папа Беллы.

– Я почему-то так и думал.

Конечно, фильм детства был полон романтики, драмы и ностальгических воспоминаний о том, как за тот самый пенал меня били всей улицей, но кто бы мог подумать, что просмотр этой кинокартины каким-то хитроумным образом натолкнет меня на мысли о насущном волнении перед завтрашним днем.

Завтра я отправлялся в Детройт, где меня ждал (ну как «ждал»... просто жил) мой сын Матиас.

– А вдруг он меня не узнает? – Я повернул голову на подушке.

Мистер Роквелл, которого я, когда нужно было услышать то, что хотелось слышать, считал экспертом в области всего, и особенно детско-родительских отношений, тоже повернул голову.

– Кто?

– Матиас. Что если я приеду, а он меня не узнает?

А нигде не написано, что я в этой истории самый умный персонаж. Мистер Роквелл заложил меж страниц закладку и тихо закрыл книгу.

– И почему он может тебя не узнать? – Когда он говорил таким тоном, я всегда начинал думать, что где-то что-то ляпнул странное.

– Мы полгода не виделись. Такое может быть. Я смотрел одно ток-шоу...

– Обычно все твои самые офигенные истории начинаются так.

– ... и там многодетную мать посадили в тюрьму за то, что она убила лыжной палкой четырех человек....

– Похоже на Джанин, которой сделали замечание за пятый бокал мартини...

– И, короче, когда она вышла и вернулась домой, ребенок ее не узнал. Уехала мама, а вернулась чужая тетка. Вот так бывает, это жизнь, никто не застрахован, – изрек я. – Правда, там ребенку три месяца было, но хрен знает, надо быть готовым, понять и принять, что Матиас мог меня забыть. Он в последнем письме писал, что уже забывает, как я выгляжу, и еще мое имя уточнял, Арнольд я или нет.

– Тебя забудешь, – вздохнул мистер Роквелл.

Наверное, это был комплимент.

Так, промучившись всю ночь до того, как заснул через пятнадцать минут, я волновался больше, чем когда не видел сына не полгода, а полжизни.

Утром рано я трансгрессировал в Детройт. И в пару мгновений оказался на унылой улице некогда огромной промышленной столицы, на которой за год чуда не произошло. Я трансгрессировал не крыльцу, а, волнуясь или еще не до конца проснувшись, очутился за перекресток дальше, а потому, топая к дому, глядел по сторонам. Да, чуда не случилось. Еще два дома по обе стороны улицы зазывали табличками «Продается». Недвижимость здесь дешевела с каждым годом, спроса не имела, по крайней мере в этом районе, близком к заброшенному заводу, свалке металлолома и моему тестю Диего.

Свернув к подъездной дорожке, я глянул в сторону дома, к которому, наконец, добрался неспешным шагом заблудившегося туриста. Надо отдать старику Диего должное – из хилой развалюхи, которую я купил в мрачнейший период жизни после лабиринта Мохаве, он сделал добротное жилище. Дом выглядел прям хорошо, крепко: ни трещинки в старом фундаменте, ни дырочки в крыше. Если бы не отпугивающая соседей, девочек-скаутов с печеньем и сектантов со словом Божьем табличка на двери «Не влезай! Убьет», явно некогда украшавшая чей-то электрощит, можно было сказать, что дом выглядел даже как-то гостеприимно.

Не успел я пройти и половину дорожки к крыльцу, как дверь открылась и на крыльцо вышел бдительно прищуренный и строго настроенный Матиас, который опять вырос, по ощущениям, головы на две-три минимум. В одной руке он держал тяжелую сковородку, в которой дымилась просто огромная яичница, а в другой – модный стакан для кофе, из которого пахло первой положительной.

Почти запищав, я раскинул руки. Матиас вскинул бровь.

– Молодой человек, вы к кому? – нудным и заранее недовольным голосом, созданным для будущего сотрудника Вулворт-билдинг, протянул он. – Здесь такие не живут.

– Кабанчик.

– Уходите, я сейчас полицию вызову.

– Кабанчик!

Матиас еще с полсекунды силился сдержать на лице прищуренное недовольство, но губы усмехнулись раньше, чем подобрел взгляд.

– А такой маленький-маленький был, когда уезжал их Дурмстранга, – причитал я, крепко обняв его, занесшего за моей спиной сковородку и стакан. – С наперсточек...

– Я почти отвык от того, что ты сумасшедший, – буркнул Матиас. – Все хорош, отец, соберись, пока тебя не понесло, как на вручении аттестата.

Грубые, грубые дети, но я знал, что Матиас мне рад – пусть бурчит и шутит злобно сколько угодно, но его раскосые черные глаза всегда щурились, когда он был чем-то очень доволен. Переступив порог и почувствовав что-то непривычное, ведь на меня ничем тяжелым не замахивались, я оглядел первый этаж.

– А где дед?

А то восемь утра и никто не гремит перфоратором на всю улицу – не дело.

– Дед пошел по истинному пути нашей семьи, – сообщил Матиас, опустив сковороду на деревянную подставку. – Ушел за сигаретами и пропал на месяц.

– Что? В смысле?

Не то чтоб я перепугался... хотя, вру, перепугался. Насторожился.

– В Мексике он, на встрече выпускников, – ответил Матиас. – Но обещал скоро вернуться, когда я сказал, что ты приезжаешь. Мы тебе не доверяем, в прошлый раз двадцать кирпичей со двора пропали...

Это должно было быть объяснением шутки, но я насторожился еще больше. Наш Диего.На встрече выпускников. Выпускников чего? Кондитерского цеха Республики Эль-Сальвадор или окружной тюрьмы Сан-Антонио?

Иногда святая вера Матиаса в любую дичайшую дичь, которую ему расскажет дедушка, пугала.

– И ты один? – Я с сомнением оглядел кухню.

Чисто. Еда в сковороде. Мертвые шлюхи на полу не валяются.

– Ал, мне двадцать, – напомнил Матиас. – Это во-первых...

Ох, я знал это взгляд, когда раскосые глаза расширились и наивно захлопали.

– А, во-вторых, ну да, это тебе не под кустом среди ночи оставить, дед мне хоть котлеты в морозилке оставил, дробовик и ящик патронов, на случай, если в дом кто-то залезет.

– А если ты девок в дом приведешь?

– Конечно, приведу, хоть кто-то должен. Мы-то повариху на лето ждали, наволочку розовую погладили, а ты-ы-ы... – Матиас драматично зажмурился. – Разбил наши надежды, вбил в семью болт, прости Господи...

Матиас ни на кого не был так похож, как на своего дедушку. Особенно в том, что по обоим скучать можно было только на расстоянии, при встрече же минуты хватало, чтоб уже мечтать о разлуке, лишь бы этот злобный демон перестал бубнить гадости.

– Как там в Дурмстранге? – спросил Матиас, ковыряя вилкой в сковороде.

– Пока не выгнали, – ответил я, отпиливая кусочек яичницы. – Как в Брауне?

– Да так же.

А в нашей семье «пока не выгнали» – это уже основа успеха. Но то ли по тону, то ли по мимике и взгляду я почувствовал, что Брауновский корпус, в который Матиас стремглав летел, сбивая лбом препятствия на своем пути, его ожиданий не оправдал. Мысль эта меня беспокоила уже давно, и я спросил:

– А как там настрой к... нашему секрету, о котором знают все?

– К тому, что мой отец из семьи к мужику ушел? – помрачнел Матиас.

– К вампиризму, придурок.

Матиас хмыкнул. А эти его острые зубья, которые вмиг обнажила усмешка, не так-то и просто скрыть. Особенно если мальчика-вампира еще со школьной скамьи могли помнить некоторые студенты...

– Так же, как в Ильверморни, – отмахнулся Матиас. – Ничего не изменилось.

Теперь уж я помрачнел. Ильверморни была для Матиаса не теплым воспоминанием детства, а пыткой с травлей и навязанными ученикам страхами. А уж вампир на обучении борьбе с темными силами – это как дементор, который в ясли нянечкой устроился...

– Кроме меня, – добавил Матиас. – Еще семестр, и я буду держать не только два курса, но и весь факультет.

Дурмстранг определенно научил его вливаться в коллектив. В Дурмстранге острозубая челюсть Матиаса стала его визитной карточкой и пропуском на верхушку школьной иерархии.

– Если я чему-то научился в Дурмстранг, то это найти самого сильного...

– Чтоб с ним подружиться и влиться в компанию? – Я такой наивный иногда, честное слово.

– ... и сразу дать ему по ебалу, чтоб обозначить, кто зашел, кто пришел, и куда вынесут тела тех, кто еще раз косо глянет. Короче, со мной все дружат, я всех сразил своей добротой.

В том, что Матиас не врал, я не сомневался – парень он компанейский, ничего не сказать. Но что-то особого восторга по поводу самой учебы я не услышал:

– Не так все себе представлял?

Матиас скосил взгляд и тяжело вздохнул. Судя по вздоху, еще года за партой Брауна не прошло, а мое чадо уже утомилось и не выносило всех премудростей.

– Это параллельная вселенная какая-то. Ну то есть, – Матиас подцепил вилкой помидор. – В МАКУСА столько всякой чернухи... даже не в культе дело. Да и в культе тоже. Детекторы темных сил, всякие талисманы, бумажки с защитными заклинаниями для дома продаются на каждом углу. Люди помнят эти исчезновения людей, разрушения, со всех радиостанций говорят об инферналах, которые уже чуть ли не границу живой стеной подпирают, а в корпусе, единственном на всю страну месте, где обучают защите государства, учат по книжкам боггартов пугать.

– Матиас, это только первый курс. Ты чего хотел, чтоб тебя на первой же практике за забор могильника бросили?

– Я хотел именно что практики, книжки и сам почитать не обломаюсь. А мы полгода варили зелья и учили шкалу Тертиуса.

– Потому что это азы, – вразумил я.

– Ал, полгода учить шкалу Тертиуса, это как год учить один параграф. Ну серьезно, – Матиас скривился. – Нечего там учить, там один раз на практике увидеть и понять, как оно работает. А как оно работает я просек еще в Дурмстранге, там такой разбег значений был, что в книжках Брауна об этом не прочитать.

– Это только первый курс, – повторил я уверенно. – Нет ни одной специальности в мире, где с первого курса прям с головой окунают во все тонкости профессии, это я тебе говорю как тот, кто отучился два курса в университете Сан-Хосе.

А это нихрена себе опыт, на минуточку. Я рассказал Матиасу о том, что мне когда-то рассказала госпожа Сигрид в восточной башне. Что МАКУСА столкнулся с дефицитом специалистов в области теоретического изучения и противоборства темной магии (ликвидаторов проклятий, по простому) сравнительно недавно и в условиях запрета этой самой темной магии. Что немногочисленные специалисты учились или сами, по не всегда легальным методикам, или за границей, или были действительно теоретиками. И что не стоит ждать от Брауновского корпуса того экстрима, что был в далеком темном Дурмстранге – даже у регулярно проверяемого и контролируемого министерством Дурмстранга школьная программа такая, что МАКУСА трижды перекрестится, лишь ознакомившись с учебным планом.

– Это не значит, что я сейчас начну напоминать о том, что я же не зря был против Брауновского корпуса, – подытожил я. – Нет. Просто всему свое время. Уверен, что все окажется не так плохо, если ты чуть-чуть снизишь планку.

– Ага, – закатил глаза Матиас. – Из практики только занятия с Вонг. Но с ней даже спайринговать неловко, она мелкая. Я раз чихну, и ее в соседний штат сдует.

Не знаю, чего от обучения на ликвидатора проклятий Матиас ожидал на самом деле, но пока что все ему не нравилось. Я понимал, что это не праздное нытье парня, которого в первую неделю учебы не взяли работать начальником всего. В этом был весь Брауновский корпус, который когда-то давно, когда первый человек только создал из камня колесо, закончил Джон Роквелл. Корпус выпускал в открытый мир ребят, которые в совершенстве знали право, состав какого-нибудь сверхсложного зелья и сотню способов победить мантикору, но которые после недели реальной практики в штаб-квартире мракоборцев сбегали седыми заиками. Это не беда одного лишь корпуса – этим грешил и Салемский университет, выпускники которого в реальной обстановке своей профессии уже умничали не так уверенно, как на лекциях. И это не беда магического образования, это жизнь! В любом колледже или университете, какой бы престижный он ни был, вас научат методам, принципам и тому, что насчет всего этого думал Аристотель, но реально решать проблемы на будущей работе по этой профессии, научит только опыт, а не конспект лекций.

Я попытался емко донести это Матиасу, но быстро выяснилось, что мой обеспокоенный проблемами современного образования ребенок, вместо того чтоб переписывать учебники в качестве домашнего задания, искал себе практику сам. Причем не всегда в ночном клубе, где его в успешность его карьеры я верил, по правде говоря, больше, чем в намерения работать на государство.

История, которую я услышал, была не столько интересной, сколько настораживающей.

– ... это в «Призраке» появилось ни с чего просто. Что в Салеме группа каких-то фанатиков устроила в парке перед университетом съезд, и что университет негодует, типа, это уже не в первый раз, внимание не-магов привлекают, мешают... – протянул Матиас задумчиво. – И как бы пофиг, пусть тусят сектанты, но это все буквально за пару дней до летнего солнцестояния и через дорогу от жертвенника.

– Жертвенника?

– Каменного круга. Солнечных часов Салема. В газете была фотка лагеря сектантов, и в кадре было видно кусок каменного круга. Летнее солнцестояние уже не праздник, о нем по радио не болтают, открытки на кассах не продают – кому надо, тот знает, что это за ночь, остальным – пофиг. Может так совпало, что сектанты в этот парк просто так заселились накануне, потому что больше негде, но я в это не верю, это очень жирное совпадение. И не я один так подумал, – Матиас поднял взгляд. – В Салеме дежурили мракоборцы, а в ночь солнцестояния они пророка погнали из парка.

– Интересно.

Я крепко задумался. В том, что у мистера Роквелла к пророку-шарлатану своя личная неприязнь – это было очевидно. Сохранись лабиринт Мохаве, уверяю, честный Роквелл нашел бы пятнадцать причин пророка Гарзу там закрыть и приковать цепью к стене. Но то, что к моим прошлогодним рассуждениям о каменных кругах, ритуалах в летнее солнцестояние, и языческом капище рядом с главным корпусом знаменитого университета отнеслись настолько серьезно, вот это стало откровением.

– Один вопрос, Матиас, – произнес я, опустив вилку в пустую сковороду и отправив грязную посуду намываться в раковину заклинанием. – Какого черта ты там делал?

Матиас вытаращил глаза.

– Я?

– Ага.

У тебя три секунды, сыночек, на выдумывание убедительного объяснения, какого черта ты, маленький демон (маленький, ага), вместо того, чтоб к экзамену теорию зубрить и важные строчки маркером подчеркивать, таскался по языческим святилищам в ночь летнего солнцестояния. Опять! И это же не на соседнюю улицу случайно забрел, это другой штат!

– Почему когда где-то что-то случается, даже еще не случается, а только собирается, тебе обязательно надо сунуть туда нос?

– Так получилось, – Матиас пожал плечами.

– Что получилось, Матиас? Тебя в ночь летнего солнцестояние к жертвеннику и сектантам подкинули случайно или что получилось?

Матиас закатил глаза, всем видом выражая, как ему опостылело это вечное непонимание.

– Я увидел про сектантов Салема в газете, узнал на снимке кусок этого капища, ну и решил вписаться, потому что мне не поебать, а поебать на капище однажды ничем хорошим не закончилось. А там целая секта, и кто знает, что могло случиться для ритуала – может оргия двадцать на двадцать человек, и тут я как бы даже не против...

– Матиас.

– ... а может жертву принесут кровью, и эти сектанты друг друга перережут, надо было спасать всех, и я короче пришел в Салем, закосил под студента, перетер по-братски с домовиками, потом вечером привез в общежитие пак винишка, познакомился с женским братством местных тигриц и все порасспрашивал. Девки рассказали, что сектанты под забором не впервые собираются, что профессура кипит, сектанты их бесят, а некоторые студенты по приколу бегают на эти проповеди, поорать с не-магов. О чем проповеди – непонятно, но слушатели сидят, как угашенные, невменяшки, и никуда не уходят. Ну я послушал, сам не полез, но маятники повесил, и все, сижу, слежу, а мне че, я могу... и не зря, потому что мракоборцы секту в итоге разогнали, а значит не так уж я и не прав.

– О Господи. – Я закрыл лицо руками.

Я весь год панически боялся того, что в МАКУСА с этим культом ситуация станет настолько тяжелой, что в условиях вечной нехватки кадровых резервов, ликвидаторов проклятий и мракоборцев станут забирать на курс очень ускоренной практической подготовки просто с занятий. Но МАКУСА не надо было ничего делать – Матиас просто феерически умел искать проблемы на свою буйную голову, и лез петлю сам. И тут бы признать нехотя, что какие-то задатки для этой профессии у сына все же были, но с этим юношеским безрассудством и уверенностью в наличии запасной жизни, светлого будущего ему не видать.

– Значит, мракоборцы шугнули, сектанты разбежались и что-то с ритуалом сорвалось у пророка? – но вместо распеканий, я полюбопытствовал вслух. – Если, конечно, он хотел разбудить то, что спит под каменным кругом.

– Получается так.

– Пока складно. Если не учитывать вопроса, а нахрена ему это надо.

– Если не напортачить с ритуалом и не передумать в последний момент, древний бог может исполнить любое желание. Теоретически любое, но велик шанс, что потом это желание обернется не так, как хотелось. Боги не очень любят, когда их будят, – сообщил Матиас невесело. – Харфанг пробудил бога, чтоб очистить остров от приспешников темных сил – очистил, но остров стал жить своей жизнью и сам зафонил темной магией. Рада пожелала спастись от клятвы. Спаслась...но по-своему. Что мог пожелать пророк? Да что угодно, особенно если не боится последствий.

– Меня пугает, что ты столько об этом знаешь.

Матиас, перечитавший, по ходу, всю запрещенку, конфискованную из дурмстрангской библиотеки, цокнул языком.

– Хороший козырь для карьерного продвижения.

– А кому-то еще ты рассказывал это? – спросил я.

Матиас покачал головой.

– Тогда придется объяснить, откуда я это знаю, и стать бесполезным в будущем.

– Да, но, допустим, сорвалась одна подходящая для ритуала ночь. Но будут другие. Если уж собрался защищать этот каменный круг, то эффективней будет не сикли на маячки плавить и по общагам показания собирать, а рассказать все людям, работа которых не допустить беды. Просто, понимаешь, это отлично, что мракоборцы среагировали в ту ночь. Но их работа не заключается в сидении на месте и ожидании, когда снова у Салема что-то соберется. Они могут сейчас расслабиться, что тревога была ложной, и пропустить какую-нибудь еще одну памятную ночь для всяких бесовщин. – Я нахмурился. – Летнее солнцестояние было. Что там дальше из такого... Зимнее? Самайн?

Матиас крепко задумался, почесывая висок.

– Если по логике, то зимнее солнцестояние. А если по Колесу года, то Лугнасад.

– Колесо года? – Я о нем тоже читал, и тоже когда изучал каменные круги. Но молчал, чтоб не посчитали психопатом еще больше. – Кельтско-германская эта...

– Ага.

– Только не очень это ложится на то, как в это вписываются каменные круги в странах, скажем, Центральной Америки. Каменные круги есть по всему миру, это не какая-то конкретная культура, а с кельтским колесом года связи может и не быть. Только с солнцестоянием, потому что это... астрономическая херня, Солнце, там, стояние. – Изрек Альбус Северус, счастливый папа дочки-астронома. – Понял?

– Ну да. Солнцестояние – это когда солнце стоит, а нестояние – это весной и осенью, потому что нет таких праздников. Осень и весна – это такое, неконкретное: ну типа заморозки, оттепель, гормональные все эти моменты...

– Молодец, сыночек, все как по полочкам.

А самое страшное то, что у нас двоих, авторов этого гениального умозаключения, на руках была страшная информация, которая способна как спасти мир, так и уничтожить. Никогда прежде мир не был так близок к пучине хаоса.

– Ладно, – протянул я, когда мы сидели на крыльце, переместившись думать на солнышко. – А если на всякий случай прикинуть, что следующий патруль у солнечных часов надо выставить не к зимнему солнцестоянию, а согласно праздникам Колеса года, то следующий праздник...

– Лугнасад, – повторил Матиас, грызя трубочку, торчавшую в модном стакане, где теплела на солнышке кровь. – Кельтский праздник начала осени и жатвы.

– И когда он?

– Первого августа, на мой день рождения.

Я повернул голову и смерил Матиаса смиренным взглядом.

– Это многое объясняет.

Я уже представлял этот запрос в штаб-квартиру мракоборцев МАКУСА. «Ребята, я не пью свои таблетки, но зато мой сын жрет грибы, мы поговорили и поняли, что первого августа будет конец света, поэтому надо отряд к солнечным часам Салемского университета, потому что будет беда» – как-то так. Плюс геморрой к инферналам в музее мумий.

Поставив в голове галочку, я попытался увести тему в другое русло, отличное от каменных кругов, потому что, зная нас обоих, еще минут пять обсуждений, и мы возьмем из гаража лопаты, с которыми отправимся в Салем, ломать знаменитые солнечные часы.

Отвлекать Матиаса было сложно. Включить мультик и купить чипсы – уже не работало. Вдобавок оказалось, что мои туда-сюда метания между городами, домами, семьями и попытками все это не пересекать, чтоб везде успеть, обернулись тем, что общих взаимодействий у нас с Матиасом не находилось. Кроме, разумеется, споров, ругани, насмешек над окружающими и обсуждения каменных кругов. Я приехал повидаться и первым же утром почувствовал тупик – делать нам в компании друг друга было нечего, и стоило огромных усилий по этому поводу не рвать на себе волосы.

Я, допивая чай, отрефлексировал в далекие годы безмятежной юности и вспомнил, как мой собственный отец, угнетаемый совестью и супругой за то, что снова пропустил какой-то праздник, решительно взялся провести с детьми выходные и все наверстать. Клянусь, в те выходные от навязчивого желания отца посвятить нам всего себя, я чувствовал больше неловкости, чем тридцать лет спустя в Копенгагене, когда отец стал свидетелем моего навязчивого желания вместе с приветственным поцелуем отдаться одному мракоборцу прямо лобби отеля. Дети не тупые и как минимум заслуживают того, чтоб быть с ними честными: если ты проштрафился, то ты проштрафился, имей мужество за это извиниться, а не три монеты в кошельке, чтоб купить примирительное мороженое. И ты хоть с бубнами пляши и души своим вниманием, которого завтра уже не будет, но это не то – наш день отца и сына тридцать лет назад закончился тем, что я, никогда не любивший полеты (все дети любят квиддич!), упал с метлы и сломал руку. Я был не таким, как мой отец в его тринадцать. Я любил читать и чтоб меня никто не трогал, чтоб старшего брата держали подальше, а младшую сестру – на привязи.

Я так порой, бывает, обижено пишу о детстве, что может сложиться впечатление о том, каким гадким и несчастным в доме, где окна выходят на кладбище, оно прошло. Это совсем не так. У меня были счастливое детство, хорошие воспоминания, и их было куда больше, чем плохих, а еще лучшие родители. Которые, как я начал понимать уже во взрослом возрасте, когда сам наделал кучу ошибок, просто не все смогли сделать так, как на самом деле нужно было мне.

Матиас был уже взрослым, и никогда на меня не похожим. Парню в его двадцать не хватало мозгов, но хватало наглости со дня на день заявиться в Вулворт-билдинг, хлопнуть дверью в президентский кабинет, плюхнуться в кресло, закинуть ноги на стол и протянуть: «Алло, где моя вакансия?». Я в свои двадцать, если терялся на незнакомой улице, то уже готов был смириться и умереть от голода в ближайшей подворотне, лишь бы не заговорить с незнакомцем и не спрашивать дорогу. Ну то есть радикально разная молодость. Его молодость полна риска, глупостей, секса и кутежа – и Бога ради, только предохраняйся и не попади за решетку, сынок. Моя молодость, такое ощущение, готовила меня к старости: у меня болели колени, поясница, текло с носа из-за аллергии, слезились глаза, а еще я следил за акциями, но не на бирже, а в магазинах, и, в качестве крышесносного досуга, играл с Наземникусом в карты. О чем можно рассуждать, если мир молодежной тусовки, которая могла бы быть все это время, не будь я таким лохом, открыл для меня мнимо прикованный к инвалидному креслу будущий тесть, у которого что ни ночь, то мальчишник перед свадьбой!

Мог ли я понять сына? Ну не знаю, разве что позавидовать, но злобно бурчать, чтоб никоем образом это не выдать.

Матиас закрылся в своей комнате, и я не скребся участливо в закрытую дверь. Хотя ощущение остаться одному в доме, куда вернулся, было неловким, я легко пережил самокопание, засоряя мысли созданным для этого контентом интернета. Вечером же Матиас спустился ко мне и сам подкинул идею для вечера отца-сына.

Ничто так не укрепляет семейные связи, как охота на людей.

Это немного удручающе, понимаю. Вот простой свойский парень Ал раздает налево-направо житейские советы, а вот он ночью преследует потенциальную человеческую жертву, чтоб ее съесть. Я могу сколько угодно сокрушаться о муках совести всякий раз, как искал легкую добычу. И заверять о гуманном потреблении – никогда я не пил человеческой крови больше, чем было достаточно, чтоб не тошнило от всего, не раскалывалась голова от звуков мира, и исчезло противное чувство глубоко в горле, очень похожее по симптомам на ангину (да, я действительно в первое время искал симптомы и пугался: вампиры вампирами, но ангина – не дай Бог). Еще я способен найти сотню отмазок, почему не мог просто не пить кровь людей, и я верил в них сам. Сознательно стараясь ограждать себя от эпидемии, которую сам по незнанию и запустил неосторожными укусами, я предпочитал не думать о том, какой мизерный процент вампиров рассуждал так же о гуманном потреблении. Остановиться на своей норме, притупляющей тот самый голод, почти невозможно. Раз попробуешь человеческую кровь – и тебя стошнит от густого соленого вкуса, два попробуешь – понравится, в третий раз попробуешь – и ты не остановишься. Голод будет приходить все чаще, утолять его станет все сложнее, а жить среди пахнущих, как чужой жареный стейк, людей будет невыносимо.

Здесь бы закончить мой монолог вампира не патетикой, а фактом: далеко не все ужасы, которые сохранила история магии о вампирах, были художественным вымыслом. Далеко не несправедлива, хоть и жестока, была так называемая Великая Чистка.

Я не знал, как в этом новом безумии, буйстве острых запахов, громких звуков и голоде, который не заесть чипсами, выжила Вэлма Вейн. Не знал, как охотились, скрывали следы, подчищали все за собой и продолжали жить эту жизнь, будто никого ночью не съели, остальные двадцать или уже сорок тысяч популяции колонии вампиров. И я не хотел этого знать, хотел быть в стороне и не понимать, как так можно, но у меня был Матиас.

– Что ты делаешь? – нагнав его на крыше одного из домов пригорода, я крепко сжал Матиаса за плечо и остановил, судя по всему, его гигантский прыжок вниз. – Магла после тебя я реанимировать должен?

Я был раздражен просто до белого каления. Что-то подсказывало, что Матиас только при мне вспомнил, что он гуманный светлый мальчик, а потому магла в темном переулке сначала оглушил, потом оттащил, а потом осторожно полоснул по сгибу локтя своим перстнем-когтем, чтоб попить крови из аккуратной ранки. Что-то подсказывало, что без меня он добывал себе пропитание куда проще, заклятием Забвения не заморачиваясь (если он его вообще выучил, хотя я заставлял и показывал как), и не факт, что не разбрасывая тела по городу и не плодя бездумно новых вампиров.

Первого бросил, недоеденного, слабо дышавшего – я еле успел залечить тонкий сочащийся порез и стереть маглу память. Не успел обернуться – второй в конце улицы уже валялся, с неестественно выгнутым запястьем. Я бегом ко второму, только осмотрел масштабы катастрофы, а Матиас уже третьего, пятого приметил. Я терял Матиаса из виду, чуял только сладкий запах зова и растущую внутри панику.

Бездонная бочка, а не желудок, он не наедался. По моим самым скромным подсчетам полуживых тел, которые за собой по всему Детройту оставлял Матиас, он уже выпил хороший стакан, пивную кружку, если точнее, и ему было мало! Его не валила с ног блаженная сонливость и лень – вечные спутники насыщения, для которого достаточно совсем немного на самом-то деле. Матиас продолжал рыскать по городу, с удивительной точностью отбирая подходящих жертв: одиноких и зашедших за пределы ночного освещения.

Я боялся даже задуматься о масштабах его обычных кормежек. Выпустили из Дурмстранга, где кормила повариха и я, контролящий каждый глоток. Дорвался до свободы.

Матиаса я нагнал только где-то совсем на окраине, еще дальше, чем от центра города находилась наша невзрачная полупустая улица. И успел остановить его, крепко сжав плечо, прежде чем тот бросился с крыши дома на женщину, испуганное тяжелое дыхание которой было слышно даже сквозь ветер и грохот железной дороги. И это спасло несчастную маглу, которой не просто предстояло потерять пинту крови и память об этом вечере – Матиас гнал ее три квартала по безлюдной улице, ничуть не скрывая преследования и исчезая всякий раз, как женщина оборачивалась.

– Я не наелся, – протестовал Матиас, когда охота закончилась.

– Ты наелся, – уверил я с токсичностью двухсоткиллограммовой мадам, которая силилась делать из своего недокормленного дитя олимпийского чемпиона по художественной гимнастике.

Матиас цокнул языком.

– И не цокай мне.

Мы шли по темной улице, на которой редкие жилые дома отделялись друг от друга давно покинутыми и поросшими высокой травой участками. Раздражающе мигали фонари и стучали поезда по рельсам железной дороги, которая была где-то совсем близко.

– Я никогда никого не ел прям насмерть, – уверил Матиас так же злобно. – Я с двенадцати лет научился сам добывать себе кровь, ни разу не подставился, и если у тебя какая-то там критика или или че-то я не так делаю, значит надо было взять, и научить меня сразу, а не бухтеть про мораль, когда я уже лучше тебя умею охотиться...

– Малого тебя мне надо было брать на охоту?

– Знаешь, будь у меня сын, я бы его воспитал и научил!

– Будь у тебя сын, его бы воспитывали и учили мы с дедом, давай смотреть правде в глаза, Матиас!

Матиас оскалился, и я рыкнул в ответ, обнажив зубы.

– Половину Детройта за вечер обескровил, и ему мало! – не унимался я, кипя, как суп уже подгоревший.

– А я виноват, что я есть хочу?!

– Ты всегда есть хочешь, и че теперь, от двадцати человек по куску откусывать?

– Так купи мне ебанные чипсы, раз нельзя есть людей! – рявкнул Матиас.

– Блядь, щас куплю! – гаркнул я в ответ.

– С паприкой!

– Хуяприкой! Щас договоришься – будешь кору на деревьях жрать, это я тебе обещаю, сыночек....

То, о чем я говорил – больше двух часов, проведенные с Матиасом один на один, обычно ограничивались ссорой. И даже когда кассир очень запущенного с виду магазинчика, где воняло просрочкой и кошачьей мочой, пробивал большую пачку чипсов и подсохший хлеб, мы с Матиасом друг на друга шипели.

– Ты не можешь быть моим отцом, это ошибка...

– Вера в это – единственное, что держит меня на свете.

Мы покинули магазин с лицами людей, которые друг друга не знают, но уже заранее презирают, и, когда свернули в переулок, Матиас одернул широкую футболку и продемонстрировал вынесенные мимо кассы две банки пива, спрятанные за ремень джинсов.

– В кого ты такой, – вздохнул я терпеливо, качая головой.

Фокус поварихи Магды – заедать кровь хлебом. И он работал, потому что Матиас, нехотя жуя хлеб и хрустя чипсами, уже не принюхивался к запахам вокруг в поисках человека.

– Зачем ты гнал эту бедную женщину? – сокрушался я, когда мы шли в направлении ведущей вперед дороги. – Пожалел бы. Темно, Детройт, за чертой города – это уже страшно, а тут еще маньяк в спину дышит.

– От адреналина кровь прикольно горчит, – пояснил Матиас.

Эстет-сомелье, мать его. Нет, кровь на вкус была разной и, разумеется, я сам имел предпочтения и любимый резус-фактор, но с этим маньячеством подрастающего поколения надо было что-то делать.

– А ты что, не знал? – протянул я, сунув руку в пачку чипсов.

– Чего?

– Ну что кровь с адреналином опасна.

– Чем она опасна?

Я жевал и думал на ходу.

– Ну как. Диарея будет.

– Нет, – покачал головой Матиас.

– Да. Если адреналин в третьей положительной. Вот так вот, не знаешь же какая группа крови, пугаешь, а может быть страшное. И неожиданное, – протянул я. – Да. И хрен что с этим сделать, таблетки не помогут. Только ждать.

Матиас недоверчиво, но внимая на всякий случай, хмурился.

Поорать – святое дело и доспехи беспомощности, но зверские аппетиты Матиаса и методы утоления голода были не его, а моей слабостью. Я не просто бросил сына и забыл о его существовании на почти десять лет. По факту, я оставил маленькое чудовище без инструкции и навыков выживания. Это было жутко, но мило, когда я давал маленькому Матиасу в детский сад непрозрачную бутылочку с кровью. Странно, но безобидно, когда на утреннем бутерброде вместо ветчины было сырое мясо. Но мальчик рос, а вместе с ним росли и аппетиты.

Не знаю, как с этим справился Диего.

– Мне всегда было легче, чем тебе и другим, – сообщил я, когда мы, совсем замедлив шаг, шли куда-то вроде в сторону дома. – Потому что я ничего не знал. И потому что на меня никто бы не мог подумать. Закончилось тем, что я наплодил по незнанию лишь парочку вампиров, но этого оказалось достаточно, чтоб началась эпидемия.

Я отломил кусочек от половинки хлеба, оставшейся в бумажном пакете.

– Меня в твоем возрасте, как раз плюс-минус когда меня обратили, случайно, кстати, как это всегда и бывает, вопрос морали и рационального потребления не волновал. Я знаю, что такое этот голод, и готов был на что угодно, лишь бы прийти в норму и не чувствовать его. Но мой отец, твой дедушка, уже тогда был самым главным мракоборцем Магической Британии. И вообще лицом Магической Британии. Я не мог его подставить. Больше, чем изнывал от голода, я боялся подвести своего отца. Боялся его разочарования.

– Это смешно.

– Ты бы поступил иначе ради Диего?

Матиас сомкнул губы.

– С Финном было иначе, – протянул я следом. – Ты помнишь Финна?

– Немного.

– Он был примерно твоей комплекции, и его невозможно было прокормить. У него не было насыщения вообще. В деревне, в Мехико, где нам приходилось однажды отсиживаться, нам дали понять: если местные пострадают, нас убьют. Не скажу, что именно это заставило Финна задуматься о том, чтоб умерить аппетиты.

Матиас, проглотив огромный кусок хлеба, вскинул бровь.

– А что заставило?

– То же, что и завязать с наркотиками. Ты, – признался я. – Кроме того, что ты пахнешь зовом, ты иногда пахнешь человеком, а особенно когда был маленьким. С тобой Финн проводил куда больше времени, чем я, поэтому я набрался наглости заявить о том, что ты его боишься.

– Я не очень помню Финна, но помню, что никогда его не боялся.

– Веришь или нет, но ему нужно было думать иначе, чтоб спасти собственную жизнь. Если других стимулов было недостаточно.

Я повернул голову.

– Мораль. – И подытожил, чтоб не тянуть с нею, предаваясь старой памяти. – Не голод управляет тобой, а причина, по которой ты способен его обуздать. Я должен был научить тебя этому раньше.

– И что бы ты еще, не слиняй с остановки, поменял бы во мне?

Я смерил Матиаса внимательным взглядом.

– Ничего. Ты идеален. – Напомни поставить Диего бутылку хорошего виски за это.

Матиас замер на миг с банкой пива, занесенной у рта. Мне же, как завязавшему с пагубной привычкой, достаточно было глоточка и запаха, чтоб уже пробило на слезу.

– Я люблю тебя, кабанчик.

– Я тебя тоже, пап, – Матиас чуть ссутулился, чтоб поравняться в объятиях и похлопать меня по спине. – Ал.

И насторожено глядел куда-то перед собой.

– Да? – моргнул я.

– Ты тоже это чувствуешь?

– Что?

Повернув голову навстречу порыву холодного ветра со стороны реки Детройт, я почувствовал сквозь запах чего-то горелого, пыли и гравия еще и навязчивый сладкий зов. И это пахло не от Матиаса – зов тянул куда-то вперед.

Я огляделся. Нагнав Матиаса в пригороде, вообще в незнакомых дебрях последнего жилого района, я и не заметил, как за болтовней мы опрометчиво не следили за тем, куда идем. И, наивно надеясь на то, что каждый из нас точно знал дорогу домой, шли просто... куда-то, куда вела дорога. И вот мы дошли до пустыря, слушали железную дорогу, стучавшую где-то рядом, а совсем близко, ее даже видно в темноте, была река Детройт, по другой берег которой начиналась Канада.

И где-то возле берега так тянуло сладким зовом, что понятия не имею, как мы не почувствовали его еще на подходе. А впереди – ничего, где виднелись бы фигуры. Пустырь. Заброшенные верфи, растасканные давным-давно на металлолом. Ничего, по крайней мере в поле зрения. Но откуда-то пахло.

Матиас вертел головой, тоже не понимая, откуда зов в месте, где просто негде прятаться или просто находиться. А я, не так пытаясь определить по запаху источник, как вспоминая все, что знал о Детройте до того, как купил здесь самый дешевый за всю историю американской недвижимости дом, тупо глядел себе под ноги.

– Коллектор.

– Что «коллектор»? – не понял Матиас.

– Они под землей. В канализационном коллекторе.

Судя по недоумению на лице Матиаса, он что в Ильверморни на уроках истории спал, что в Дурмстранге. Он или не знал, что Детройт – не просто бывший промышленный центр, находящийся в страшном упадке, но еще и место, где комплекс мероприятий под названием «Великая Чистка» в МАКУСА считался официально завершенным.

– В двухтысячно десятых в Детройте закончилась масштабная охота на вампиров. Приграничный Детройт был неофициальной столицей вампиров – через реку было легче всего попасть в Канаду, минуя посты таможни. Есть мнение, что город в упадке из-за их бесчинства и множества жертв. Вампиры использовали систему канализации для своих передвижений по городу. Чистка В МАКУСА закончилась именно в коллекторе, когда один из мракоборцев на свою кровь приманил всех вампиров поблизости и подорвал коллектор вместе с ними. – Судя по недоумению на лице Матиаса, он не спал по ночам, но крепко спал на уроках истории. – Блядь, ты нахрена на мои уроки ходил? Ты хоть раз хоть что-то читал?

Матиас отмахнулся.

– Хрена себе. И что было тому, кто закончил чистку одним взрывом? Орден Мерлина?

– Грамота и контузия. – Я снова глянул вниз и даже присел на корточки, чтоб услышать возню под землей. Конечно, ничего не услышал, но отчетливо чувствовал присутствие совсем рядом. Сладкий зов становился все гуще, кажется, воздух можно было зачерпнуть в охапку и унюхать запах так близко, что я резко обернулся, ожидая увидеть кого-то позади.

– Так мы... – не очень уверенно протянул Матиас. – Спустимся к ним?

– Нет, Матиас, мы ни с кем брататься не будем, – отрезал я. – Мы сейчас бегом отсюда убираемся, пока они не унюхали нас первыми...

– Это еще почему?

Я закатил глаза.

– Малой, не все вампиры добрые, потому что они такие же, как мы. И мы не будем знакомиться с кем-то, кто пахнет так же, как мы, поэтому иди-ка сюда, – я протянул руку для немедленной трансгрессии. – Мы возвращаемся...

– Эй! – раздался оклик.

– Блядь, – прошипел я.

И обернулся.

Метрах в тридцати появилась человеческая фигура. Протяжно прогрохотала крышка канализационного люка, и я увидел, как из открывшегося лаза в канализацию торчит голова женщины. А окликнул нас первым вылезший из люка мужчина.

– Привет, – запыханно произнес мужчина, подняв согнутые руки вверх, будто мы с Матиасом, согласно семейной традиции, сначала стреляли, а потом здоровались с незнакомцами.

– Привет, – ответил я. – Ребят...

Я косо глянул на мужчину и женщину, выглядывающую из люка.

– Мы здесь мимо, уже уходим.

– Вы местные?

– Нет, проездом. И стараемся не задерживаться.

Хрустел гравий под шагами вампира, который, не опуская рук, медленно приближался к нам с навязчивой целью познакомиться. Матиас, щурясь, направил вперед луч света из фонарика на телефоне. И в темноте, до того практически кромешной, позволяющей увидеть лишь силуэты, мы разглядели лица, глядевшие на нас.

Нет, мы с ними знакомиться не будем. У них были лица, у обоих... я не знал, что это возможно, а потому, подавая немой знак, коротка оттянул Матиаса за локоть назад.

Прежде самым диким с виду вампиром, в котором от человека только имя, я считал Вэлму Вейн – что-то в ней такое было нечеловеческое, хищное, резкое. Вампиры, обитавшие в коллекторе, глядели на нас лицами, на которых застыли ужасающие маски оскалов с широко прорезанными, по самые скулы, рта. Оскалы обнажали острые зубы, отчего улыбка от уха до уха казалась не просто страшной, но еще и тяжелой, будто оттягивающей вниз нижнюю челюсть, отчего лица казались длинными, а губы – тончайшими, пересохшими, натянутыми.. Такой оскал обычно разевал широко рот, кусая пахнущую человеческую плоть. Таким оскалом можно было припугнуть разок, но чтоб он сохранялся на лице постоянно... я не знал, что это возможно.

Вампир, который медленно шагал к нам, не нападал и не пугал – он хотел познакомиться. Но с его лица не сходила эта чудовищная острозубая улыбка. Ложная улыбка – ситуация-то была совсем несмешной.

– Мы канадцы, – произнес он, резко обернувшись назад, на женщину, вылезшую из люка. – В Канаде настоящая охота, а здесь, говорили, уже поспокойней. Мы добрались через реку и уже несколько дней ночуем здесь.

– Ясно. И куда движетесь? – спросил я.

Мужчина повернул голову, и мне показалось, что он сейчас рукой укажет на ближайшие виднеющиеся строения и ответит что-то вроде: «Да вон туда».

– Пока думаем двигать на юг и не сидеть на одном месте.

– Это правильно.

– А вы? Откуда вы?

– Мэриленд, – и глазом не моргнув, соврал я, не дав Матиасу и рта раскрыть. – Здесь проездом, направляемся в Висконсин, там предложили неплохую работу – охранять ферму. Ждем, чтоб поймать попутку. Мы очень выбились из графика и заблудились, когда нас высадили здесь – вообще куда-то не туда заехали. Поэтому рады были встречи, поболтали бы с удовольствием еще, но нам надо двигать.

Я пытался смотреть так, чтоб всем видом не показывать, какое недоумение вызывают эти застывшие на лицах вампиров гримасы оскала от уха до уха, но это выглядело странно. Я не мог отвести взгляд, все ждал, когда лица этих людей примут нормальный вид, челюсти клацнут, а рты уменьшатся до обычных размеров. Но этого не происходило.

– А где тогда ваши вещи? – полюбопытствовал вампир.

Тихо вылезла его спутница из канализационного люка, а следом показалась голова еще одной женщины.

– В мотеле, – процедил я уже менее дружелюбно.

Мужчина снова сделал маленький шаг вперед,

– Парни, не хочу навязываться, но мы можем пойти с вами?

– Нет, – отрезал я.– У нас маленькая комнатка.

– Нас всего четверо. Мы с женой, ее сестра и сын, как-нибудь потеснимся. Нам бы просто где-нибудь помыться и зарядить телефоны. И нормальная еда. Нашей уже дней пять, и они воняют, но в целом неплохо...

– Ты че не слышал его? – прервал Матиас. – Не можете.

Я дернул его сзади за футболку.

– Нам уже давно пора. Прости.

Наверное, я нарушил закон о неразглашении магии, хотя не знаю, насколько он применим по отношению к магическим существам, но если бы довелось за это оправдываться в суде, моим аргументом было захлестнувшее чувство сигналящей тревоги, с которым я боялся повернуться к собратьям из Канады спиной и зашагать прочь. Поэтому, попрощавшись снова, я сжал руку Матиаса и без объяснений трансгрессировал на глазах у дернувшихся назад вампиров.

– Что это было? – Матиас, даже когда мы спустя миг появились на пороге дома, обернулся назад. – Ты видел их лица?

Я кивнул.

– Нет, ты не выглядишь так же, – и вразумил, когда Матиас принялся ощупывать свои щеки. – Шагай.

Переступив порог, я крепко закрыл дверь и даже использовал замок-цепочку, который прежде считал бесполезным и от взлома не защищающий.

– Поэтому нельзя лезть к другим вампирам и знакомиться. Они не собратья и не друзья. Каждый из них умеет добывать себе кровь, раз еще жив, и ты никогда не можешь знать, с каким чувством и какими методами он это делает. Пусть я триста раз неправ, но не хотелось бы, чтоб эта семейка упала нам на хвост.

Матиас даже спорить не стал. Он выглядел удрученно – вытянутые в острозубых оскалах лица вампиров явно не давали ему покоя. И вдруг Матиас обернулся на диване.

– Ал.

– М-м? – вскинул бровь я, заливая чайный пакетик кипятком.

– А если они нас по запаху найдут и заявятся сюда?

И тут уж застыл я. Найдут ли они нас по зову так же, как мы нашли их, и нагрянут в незваные гости со скромной целью помыться, зарядить телефоны и просто подружиться?

Гостей я не любил с детства. И никуда это со временем не делось, потому что сидя в кресле и поглядывая в закрытую дверь, я заряжал винтовку. А еще принюхивался всеми силами, чтоб из буйства запахов вычленить сладкий зов. Он где-то чуялся – далеко, но все ощутимей. Я принюхивался, с каждым вдохом чувствовал сладость все отчетливей, и вздрогнул, когда Матиас плюхнул на стол полную грюкнувшего содержимого коробку из-под стиральной машины.

– Все, – объявил Матиас. – Больше в доме стволов нет.

В единогласном решении защищать наш дом от семейки чудовищ с перекошенными лицами, мы расчехлили все запасы дедушки Диего. Запасов было столько, что мы, в принципе, могли вооружить всю улицу и встать плечом к плечу на защиту Детройта от клыкастой угрозы.

– Иди, покажу как пользоваться...

Но Матиас щелкнул затвором одного из пистолетов прежде, чем я успел решиться научить его обращаться с оружием.

– А если их не возьмут пули?

– Чего это?

– Ну хрен знает. Надо что-то делать.

– Например что?

– Въебать на удачу грибов. У меня в комнате три пакета как раз засушилось...

Я замахнулся на него ружьем.

– Да все, все, – прошипел Матиас.

В последний раз я подобным образом готовился только к учительской забастовке в Дурмстранге против недостаточного финансирования учебных программ. Запихав заряженный пистолет в кухонную тумбу, достаточно удобно для того, чтоб приветствуя гостей приготовлением легких закусок, его можно было легко выхватить, я снова принюхивался. И, кажется, потерял след сладкого зова. Отчего градус тревожного ожидания лишь повысился.

Хорошо, что рядом был Матиас – поддержка, опора и дурмстрангский выпускник.

– Нам помогут выстоять силы природы и древняя магия предков...

– Каких предков, Матиас?

– Не отвлекай меня, – цыкнул Матиас и живописно замер на крыльце, одной рукой сжимая волшебный посох, другую же вытянув и растопырив пальцы.

Я наблюдал за этим колдовством и слушал непонятные звуки путаных заклинаний, которые бормотал Матиас себе под нос. Дурмстрангские эти познания мне казались не то чтоб сомнительными, но опасными – с языческой магией капища уже наигрались однажды. Я боялся даже представить, чем еще могла научить школа, не запрещай ее самые мрачные тайны мораль и министерство, а потому был готов к тому, что с неба сейчас хлынет огненный дождь, или земля треснет. Но заклинание Матиаса пробудило не древние силы природы, а лишь маленький чахлый кустик у дорожки, который, выкарабкавшись из земли, побежал прочь своим ножками-корешками, пронзительно и тоненько при этом вопя.

Мы с пару секунд провожали убегающий кустик взглядом.

– Так и планировалось, – заверил Матиас, силясь скрыть разочарование.

Долго мы нюхали воздух, всякий раз то улавливая зов, то снова его теряя. В итоге отправились дожидаться неизбежного в дом, поближе к холодильнику. Я даже задремал на диване, а проснулся от тихого скрипа пола и пристукивания посоха. Обернувшись, я увидел как в темноте комнаты повисли три десятка самых разных ножей: и простых, кухонных, и охотничьих, и хозяйственных из гаража. Ножи висели лезвиями в сторону двери, Матиас не сводил взгляда, а я, поняв, что началось, быстро стащил со стола винтовку и упер приклад в плечо за пару секунд до того, как замок предательски щелкнул, дверь распахнулась, и рука клацнула по выключателю.

Вспыхнул свет, и на пороге, вместо семейки вампиров, прибывшей резать всю улицу, оказалась высокая фигура, подпирающая макушкой дверной проем.

– Вы что, ебанулись? – прогромыхал бы старик Диего чуть более угрожающе, не будь столь растерян от обилия оружия вокруг, нацеленной винтовки и направленных в сторону двери ножей.

Ножи упали на пол. Я опустил винтовку и неловко переглянулся с Матиасом.

– А что стартуешь на деда, что, запахи попутал? – Я сразу нашел корень бед.

– А ты вообще в засаде уснул! – прорычал Матиас.

– Я просто притворялся, чтоб усыпить бдительность...

– Ты уснул!!!

Диего звучно захлопнул дверь, заставив нас умолкнуть.

– Здрасьте, – пискнул я, поймав тяжелый взгляд. – А вы вернулись уже, да?

И попытался спрятать собой гору оружия на столе. Оружие, правда, черт с ним – вот если старик увидит, что в раковине чашку немытую, вот тут-то впору бежать к дикарям и жить с ними в коллекторе.

Диего опустил дорожную суму на пол и тяжело опустился на диван, не сводя с меня своего фирменного всепрезирающего взгляда.

– Я пойду делать уроки, – объявил Матиас, но тяжелый взгляд мелькнул в его сторону, пригвоздив к месту.

– Сели, – произнес старик. – Оба.

Мы сели.

– Я могу объяснить, – сказал Матиас.

– Так.

– Был вечер... А дальше Ал лучше знает.

Я в последний раз предпринял попытку вынюхать зов. Чужаками не пахло и близко. Предвкушая, что весь следующий день мы будем не летом наслаждаться, а чистить всю эту гору оружия, заботливо заворачивать обратно в тряпочки и прятать по местам в доме, я начал коротко рассказывать о сюрпризах этого дня.

– А еще Матиас пиво украл, – и не забыл, согласно древней семейной традиции, толкнуть в пропасть ближнего.

***

Сон был длинным и монотонным, глубоко погружая и не позволяя пробуждать даже под громкое тиканье часов, но его редкие яркие вспышки выдернули из забытья, как из ледяной воды – вскочив на диване, Эл тяжело дышала. Лицо было мокрым и холодным, трясущаяся рука еле справилась, чтоб заправить налипшую на щеку прядь за ухо.

В реальной жизни не так пугали длинные коридоры музея мумий с его хрипло рычащими обитателями, как это было всякий раз во снах. В реальной жизни эти коридоры не были обманчиво пустыми и уж точно не были тихими – присутствие в них чего-то злого и страшного ощущалось, стоило лишь прижать ухо к погнутым дверям и прислушаться. Во сне же коридоры, по обе стороны уставленные высокими пустыми витринами, были пустыми, в которых эхом раздавался скрип шагов по мелкому битому стеклу. Тишину оглушало внезапное хриплое рычание, когда инферналы появлялись за спиной или сбоку, и, разевая сухие беззубые рты, летели на успевшую лишь вздрогнуть Эл.

Диван скрипнул, когда Эл сутуло села и, опустив ноги на пол, потирала будто онемевшее во сне лицо. Слушая громкое тиканье часов, Эл повернула голову – рассвет и не близился, уснуть удалось, по ощущениям, на пару дней, по факту – на два часа.

Противно елозя по тумбочке, крутился волчком карманный вредноскоп. Над запертой на все замки дверью болтались и ударялись друг о друга похожие на монетки маятники. Детекторы темных сил гудели бы на всю улицу, если бы чарами дом не был погружен в тишину. Лишь громко тикали явно неисправные часы на стене и шумел за окном ливень. Слушая, как дождь барабанит в окна, Эл сдвинула кружевную занавеску. За окном виднелась только темнота, не освещенная ни одним уличным фонарем. Ветер колыхал ветки деревьев и оборванный провод.

Клацнув пальцами по выключателю и не добившись того, чтоб за абажуром вспыхнул свет, Эл недоуменно обернулась. У дивана работал светильник, она спросонья помнила его теплый свет, но, обернувшись, увидела, что это не лампа. Это в колпаке из плотного стекла горела большая восковая свеча. От ощущения, что кто-то был в комнате, где она в это время обессиленно спала, особенно от ощущения того, что это была Селеста, в горле напряженно застрял ком. Меньше всего желая рассказывать, что ей снилось, и вообще обмениваться новостями, за неимением электричества, о том, как прошло столько месяцев с последней короткой встречи, Эл вернулась на диван. И, подогнув под себя ноги, повернулась на бок, чтоб убедительно показаться тихо передвигающейся куда-то Селесте спящей. Старый скрипучий пол выдавал ее присутствие рядом так же, как потертая джинсовая куртка на крючке и резиновые сапожки у порога – единственная обувь, способная не промокнуть насквозь в такой ливень и буйство грязи вокруг.

На ноги притворно спящей Эл, задержавшей даже дыхание, опустилось свернутое одеяло. Более Селеста, ничем свое присутствие не обозначила и навязываться не стала.

Утро было хмурым – асфальтного цвета небо грозилось совсем скоро пролиться еще одним непрекращающимся дождем. Улица была мокрой и грязной. На дороге разливалась бескрайняя лужа, в которой, по ощущениям, можно было увязнуть по колено. В мутной воде плавали опавшие ветки и листья. Земля вокруг, та, которой предполагалось быть лужайкой, совсем раскисла и напоминала грязно-черное пюре. Эл сидела на ступеньке крыльца и наблюдала за тем, как ремонтники чинили оборванные ночной бурей провода.

Позади скрипнула дверь. Сунув ключ в мешковатую сумку, на крыльцо вышла Селеста. Одета она была не по-летнему тепло, но в самый раз для промозглого серого утра. Эл, и без того продрогшая в своей широкой футболке, и сама была бы не против хорошей, закрывающей поясницу курточки.

– Доброе утро.

– Привет.

Эл не спала уже давно, но, валяясь на диване в темноте и упорно пытаясь заставить себя уснуть снова, не слышала, когда проснулась Селеста. Селеста, кажется, растеряла поразительно умение своей сонной утренней рутиной греметь так, что будила весь дом.

– Куда ты идешь в такую рань? – спросила Эл в недоумении.

– На работу, – просто ответила Селеста, спустившись с крыльца. Края ее прямых темных джинсов, быстро промокли, когда хлюпнула лужа под ногами.

– Что? У тебя есть работа?

Эл опешила, запоздало вспомнив, что солнечная и светлая болтушка Селеста умудрялась всегда находить заработок в течение первых десяти минут на новом месте. Селеста, правда, выглядела уже не солнечной красавицей с побережья, а походила скорей на сам город, в котором остановилась – такая же хмурая, усталая и спокойная до безразличия.

– Ну да, – проговорила Селеста, не поняв удивления, но оставив его без внимания и ноток в голосе. – В закусочной, заходи на обед.

– А тебе разве можно работать?

«Вернее, покидать пределы защитного купола», – мелькнуло в голове.

– То есть, я имела в виду... – Эл чувствовала, как тупеет в отсутствии словарного запаса для некоторых ситуаций.

– Да, можно, – оборвала нескладное мычание Селеста. – Спустя почти год МАКУСА понял, что держать меня под замком бесчеловечно.

Она оттянула пальцами едва заметную за воротом тонкую цепочку,

– Эта штука вопьется мне в шею и отрежет голову, только за мной вернется культ или угроза подпрыгнет выше семерки Тертиуса. Все в порядке, я могу выходить за купол.

Эл снова подавилась комом в горле. Глупо было удивляться, что мистер Сойер не получит приказ позаботиться о том, чтоб отпущенная на все четыре стороны культистка не представляла угрозы.

– Спасибо за сэндвич.

Эл растеряно подняла взгляд.

– Да, не за что.

Селеста зашагала вперед, плеская лужами на дорожке, и прошла сквозь защитный купол. По растянутому полупрозрачному куполу, нехотя пропустившему ее, пробежала тонкая алая сеточка, похожая на капилляры.

Город был маленьким, но в то же время казался просторным из-за обилия пустых, нетронутых цивилизацией участков мокрой от дождя природы. Шагая просто вдоль дороги и скорей убивая время, нежели интересуясь, куда она ее заведет, Эл шла по узкому тротуару вдоль домов и немногочисленных магазинов. Дома вскоре редели, тротуар сужался, начиналось окруженное лесом ничего. Потом показалось самое высокое строение – трехэтажный мотель с полупустой парковкой. Знаки вокруг не пестрили рекламой, зато уведомляли о возможности арендовать лодку или экипировку для походов. До большого знака, оповещающего, что она покидает Реймонд, Эл дошла прежде, чем в наушниках доиграл весь немногочисленный список ее музыки.

Остановившись у знака и глядя на то, как куда-то вдаль ползет дорога с редкими виднеющимися далеко автомобилями, Эл развернулась и зашагала обратно. Внутри скреблось нехорошее чувство того, что она делает что-то не так. С начала миссии по наблюдению за потенциально опасным объектом все, что сделала Эл – это обменялась с объектом парой десятков слов, наблюдала за дождем и ходила под грозовым небом. О чем писать в отчете – пока в голову не приходило. Разве что о наблюдении: остановившись в маленьком городке в глуши штата Вашингтон, Селеста явно старалась держаться подальше не только от людей, но и от мексиканской границы, за которой было в последние годы неспокойно.

Ее очень спешно отправили в Реймонд, не дав даже предположить, что взять с собой куртку или хотя бы толстовку будет хорошей идеей. Но не дали никаких инструкций – явно посчитав, что капитан Арден, закаленная могильником Гуанахуато уж точно знает, что нужно делать, мистер Роквелл не тратил время на объяснения. И Эл чувствовала, как медленно, но верно перечеркивала ложный список своих послужных достижений – что делать здесь, в Реймонде, когда объект наблюдения ушел на работу, она не знала.

Чувствуя толчки совести от безделья, Эл решила делать хоть что-нибудь. Первым делом она, окрыленная тем, что знала, с чего начинать, вернулась к дому и внимательно изучала каждый миллиметр защитного купола. Обошла весь купол следуя просто за поблескивающими, похожими на желе стенками, не выпускала из пальцев волшебную палочку и оглядела, казалось, каждое сплетение этой причудливой и обманчиво хрупкой материи. Но заточенный под поиски брешей взор, который в Гуанахуато научился по одному лишь отблеску предугадывать, где купол даст трещину на сей раз, не обнаружил ни единого слабого места. Защитный купол, шапкой накрывающий дом, был растянут умело и прочно. Ликвидаторы проклятий постарались на славу. Угроза, которая была накрыта щитами чар, не рвалась наружу – она просто мирно уходила на работу, ни в чем так не напоминая обычного человека, как в этом деле.

Разочарованная в своей бесполезности Эл отыскала ключ под ковриком у двери. И, забрав из гостиной свой оставленный рюкзак, снова вышла изучать угрозу Реймонду.

Ориентируясь только на сторону, в которую утром рано ушла Селеста, и вывески вокруг, Эл насчитала на пути четыре закусочных. Заглядывая в каждую, бдительно оглядываясь и не находя Селесту в поле зрения, Эл молча уходила прочь, отчего градус недоверия к ее бледному п бесспорно новому в Реймонде лицу возрастал в геометрической прогрессии.

Селеста отыскалась в закусочной, напоминающей переделанный в заведение автобус. Это было тесное длинное помещение, отделанное красно-серой клетчатой плиткой, с маленькими столиками, теснившимися по обе стороны узкого прохода. Селеста обернулась прежде, чем открылась дверь, и звякнул приветственно колокольчик у входа.

Эл отыскала ее взглядом у одного из столиков и не сразу узнала. В сотне профессий предприимчивой Селесты была работа официанткой – и ей она шла куда больше, чем угрюмой хладнокровной Эл. Прежде Селеста, еще в жарком пляжном кафе, где вряд ли кто знал о существовании дома с инферналами в получасе езды, кажется, наслаждалась своей работой, полной общения и смешков, а уж когда беспечно перегибалась через стойку, протягивая коктейли, то не оставляла в своих коротких натянутых платьишках места для фантазии. Селеста собиралась на работу в кафе, да и куда угодно, как на праздник, как на ковровую дорожку. Селеста выросла и ей уже не нравилось нравиться людям – она, в простой серой футболке и переднике поверх джинсов, с завязанными в высокий пучок волосами, предпочитала, чтоб на нее не обращали внимания.

В закусочной было тепло – Эл порядком замерзла. Забравшись за столик подальше от хлопающей на сквозняке двери, она опустила рюкзак на свободный стул.

– Сколько я могу здесь просидеть? – поинтересовалась Эл, когда Селеста, сунув в карман передника ручку и крохотный блокнот, приблизилась.

– Сколько хочешь, если умеешь пить одну чашку кофе двенадцать часов, – усмехнулась Селеста. Большие серьги-кольца в ее ушах мотнулись от кивка.

– Я могу купить две чашки кофе.

С количеством денег на счету и своими ограниченными потребностями Эл, в принципе, могла бы купить три чашки кофе и всю эту закусочную. Но это было неочевидно – выглядела Эл так, будто пришла попросить вчерашние черствые пончики, чтоб не упасть в голодный обморок прямо в лужу длинным благородным профилем.

– Тогда что-нибудь придумаем, – сказала Селеста.

Вернулся дождь – небо недолго угрожающе гремело. Мелкие капли остро забарабанили в окно, и Эл, сунув в ухо наушник, откинулась на спинку стула. Так, потягивая кофе и жуя безвкусную булочку, ей предстояло провести целый день – больше делать было нечего.

«Безделье хуже мясорубки в могильнике», – заключила Эл вечером, каждый полчаса думая о том, что еще минуты здесь не выдержит.

Целый день она не делала ничего. Лишь следила за тем, как объект ее наблюдения крутится туда-сюда между столиками и о чем-то переговаривается временами с завсегдатаями у стойки с витринами, на которых глянцевыми корочками блестели румяные булочки и пироги.

«Селеста-а-а, заканчивай!» – хотелось визжать и топать ножкой. – «Идем домой, где будем до утра игнорировать друг друга!»

Эл просто растекалась на этом стуле. Она устала на нем сидеть. Ухо горело от наушника, желудок скручивало от кофе, пальцы были противно липкими от пропитанной сиропом булочки с корицей. Эл изучала все меню, всю доску объявлений, все витрины и каждого, кто на протяжении дня сюда заходил и отсюда выходил. Оставалось только глядеть в телевизор на стене, на экране которого без звука проигрывался какой-то клип. Хотелось спать, но не от бессонницы – от безделья и усталого сидения на твердом стуле.

Эл так не ждала краха культа, как конца смены Селесты, чтоб наконец-то уйти из этой забегаловки. Но сам момент, когда смена закончилась, пропустила – тупо смотрела в телевизор без звука и оторвалась лишь когда к столику снова подошла Селеста. Уже без передника на поясе, но в джинсовой куртке.

– Идем?

Эл чуть от радости не перевернула стол.

– Да.

И опустила взгляд на ветровку, которую Селеста протягивала ей.

– Это моя. Висит здесь с весны. – Селеста кивнула в сторону залитого дождем окна. – Там холодно.

Но Эл все равно замерзла. Даже несмотря на капюшон и зонтик Селесты, под которым они обе теснились, и который ветром выворачивало так, что спицы трещали, в дом они вернулись такими мокрыми, будто добирались из закусочной вплавь.

Из хороших новостей – починили электричество. Что, впрочем, не стало поводом воспользоваться им хоть как-нибудь, потому что за Селестой закрылась тихо дверь спальни, а Эл к тому времени уже лежала на диване и глядела в темноту.

Утро снова началось дорассветно-рано, хмуро и в попытках что-то делать. Эл назначила встречу ликвидатору проклятий, который наблюдал за объектом под защитным куполом до нее.

– Она в целом спокойная, – произнес бывший наблюдатель, бросая камешки в реку в явной попытке сделать так, чтоб они прыгали вперед по водной глади. – С ней не было проблем вообще, не так, как когда сидела под замком. В последние две недели дежурства я вообще на рыбалке сутками пропадал. Это было в марте.

А самое издевательское – ликвидатор проклятий был предусмотрительно тепло одет. Не по-летнему. Эл стуча зубами не так от холода, как от досады, проводила вскоре умчавшегося по действительно важным делам волшебника взглядом. Ликвидатор недолго делился опытом, и менее чем через десять минут встречи трансгрессировал. Дрожа от ветра, Эл долго стояла на плоском камне и глядела по ту сторону извилистой реки, где виднелась сквозь туман бледная полоска берега. Выброшенная в спешке в город, где единственной угрозой были непрекращающиеся дожди, Эл чувствовала себя еще более бесполезной, чем на днях в общем зале штаб-квартиры мракоборцев. Чувство, что ее просто отослали подальше, чтоб не мешалась под ногами и не пугала кислой миной коллег, нарастало.

Она снова шагала по лужам вдоль дороги, навстречу виднеющемуся куполу защитных чар, который висел над домом и окрестностями и отсвечивал, как издевательски-блеклая радуга. Снова рыскала по периметру и искала в куполе бреши – и снова не отыскала ни одной. На пороге снова высилась гора писем с угрозами, пышущие ненавистью даже через конверты – эту гору Селеста, проспавшая будильник и убежавшая на работу, просто переступила и не успела выкинуть в мусорное ведро. МАКУСА читал газеты и боялся культа, ненавидел Селесту, и верил в худшее – Селеста же спешила на работу. Эл долго ползала по крыльцу и размокшей лужайке, собирая разлетевшиеся от ветра влажные конверты. И, не вскрывая, не читая и даже не глядя, из какой точки страны пришла очередная гадость, комком бросила письма в мусорный бак.

И снова делать было нечего. И Эл, как обреченная на смерть, отправилась в закусочную.

По пути нога наступила на конверт в луже. Ветер разнес письма куда дальше, чем по лужайке. В панике, что маглы распечатают гневные послания и или останутся в замешательстве, или сожгут свою новую соседку, Эл собирала по улице письма, находя их под машинами, в лужах, на соседских участках. И, понятия не имея, сколько еще писем вот так вот потерялись и могут попасть не в те руки, комкала конверты по пути в закусочную.

И снова звякнул над входом противный колокольчик, а Селеста повернула голову раньше, чем открылась дверь. Эл, задержав взгляд, направилась за пустой столик, ничем не выдавая, что знает официантку, снова повернувшуюся к полицейскому за столиком у витрины с булочками. Лишь, когда проходило мимо и несла ему заказ – большую яичницу с беконом на большой тарелке, молча поставила на столик перед Эл большой пластиковый стакан и, ни на миг не замедлившись, опустила перед полицейским его завтрак.

Эл, недоуменно придвинув к себе стакан, теплый, но не горячий, как положено было быть дрянному кофе из здешнего аппарата. Сняв крышку Эл удивилась – в стакане было простое молоко, которое она почему-то не пила уже очень давно.

После пары часов ожидания конца смены, Эл решила – ей все же нужны конкретные инструкции к миссии.

«... прошу выслать конкретные указания и правки к моим действиям с целью оптимизации процесса наблюдения за объектом повышенной степени опасности» – за неимением под рукой совы и пергамента, чтоб написать официальный запрос, Эл уже четвертый час строчила мистеру Роквеллу сообщение по телефону. – «Прошу также выслать мне курточку...»

Спохватившись, Эл спешно удалила приписку про курточку. Сообщение должно было быть официальным, полным серьезности намерений и ответственности, а не привычного «помогите». Эл так с отчетами не напрягалась, как с сообщением в обычном мессенджере – она писала и удаляла написанное, перечитывала и переписывала, подбирая слова, меняя и напрягаясь этим так, что багровела от напряжения. За стойкой предательски измывалась, будто каждую букву прочитав, Селеста, прикрывая ладонью так и норовивший заливисто расхохотаться рот.

«Элизабет, что ты там пишешь уже четвертый час?» – пришло опередившее Эл сообщение от мистера Роквелла, явно уставшего смотреть, как пользователь «Арден» набирает сообщение.

Уверенная, что на нее кричат, Эл быстро удалила сообщение. И ограничилась коротким:

«Прошу выслать мне инструкции»

Спохватившись, Эл быстро настрочила вдогонку следующим сообщением:

«Здравствуйте»

Мистер Роквелл ответил скупым «здравствуйте» и более не написал ничего.

«Он меня ненавидит», – уверилась Эл со спокойной душой человека, готового умирать за свои ошибки.

Не понимая, где инструкции и что это за заговор, Эл ждала до позднего вечера, уверенная в том, что такой занятой человек просто не может достать из кармана телефон и ответить ей сразу.

– Двадцать три-сорок семь, ожидаю инструкций, сэр, – монотонно пробубнила Эл, и серебристый Патронус-кролик, вспыхнул и исчез, унесшись в Бостон, передавать девятое за последние десять минут все то же сообщение.

Эл Арден умела ждать. Так, сидя на диване и сверяясь с часами, она запускала кроликов с напоминанием о себе, с каждым часом сокращая интервал между сообщениями. И ответ пришел в двадцать три-пятьдесят три. Серебристая фигура, сотканная из сияющих искр, возникла в темной комнате из ниоткуда, но обрела контуры не знакомой крупной пумы, а большой птицы с длинным хвостом. Птица описала по комнате круг и, приземлившись на диван рядом с Эл, раскрыла клюв, из которого прогромыхало не похожее на инструкцию:

– Иди нахуй!

Эл вытаращила глаза. Патронус-птица рассыпался на искры и исчез. Просидев в тишине с минуту, Эл достала волшебную палочку снова.

– Экспекто Патронум.

Серебристый кролик, маленький и наивный, вернулся. Встав на задние лапки, он застыл, послушно ожидая сообщения:

– Сам иди нахуй, – процедила Эл и взмахом палочки отправила кролика с сообщением.

Кролик исчез, а Эл обернулась на смех за спиной. Селеста, которой полагалось уже спать, хохотала, скрючившись в дверном проеме.

– Что? – Эл недовольно вскинула брови.

– Это Патронус Ала.

Эл моргнула.

– Да?

Селеста, заправив волосы за уши, закивала.

– Тогда отправлю еще одного через десять минут.

Эл проводила ее взглядом. Селеста, открыв холодильник, достала пару остывших кусочков жаренной картошки.

– Хоть что-то не меняется, – протянула она, отправив картошку в рот. – Вы даже в этом времени ругаетесь.

– Мы не ругаемся.

– Вы послали друг друга Патронусами нахуй.

– Мы поздоровались. – Эл снова оскорбленно обернулась на смешок. – Ты не собираешься спать?

Селеста пожала плечами, достав из шкафчика чашку, щелкнула по кнопке электрочайника.

– Без чая – нет. И ты не собираешься снова?

– Собираюсь. Спокойной ночи. – Эл погасила свет в гостиной и уткнулась в телефон, ниочемный диалог не продолжая.

– Он спросил, что там с запонкой. Так, будто я за ней в магазин сходила.

Селеста слушала, грея руки о чашку, в которой остывал чай. Ее незнакомо-задумчивое лицо хмурилось.

– И что ты ответила?

Эл честно пыталась вспомнить, что сказала тогда, кажется, это было в темном коридоре больницы за несколько минут до того, как их чуть не опалил «Обличитель».

– Не помню.

– А что он сказал?

– Больше ничего. Только спросил и больше не спрашивал.

Согнув ногу в колене и уперев стопу в край стула, Эл ковыряла складки на заношенных спортивных штанах.

– Это глупо, но мне кажется, он меня помнит.

Селеста лишь пожала плечами.

– Это невозможно. Но... даже если это и так, это же Ал. Он всегда на нашей стороне, даже если сам еще этого не решил.

Дождь барабанил в завешенное окно с такой силой, будто намеревался своими каплями пробить стекло. Наблюдая за тем, как небо на миг прояснилось и вспышка молнии осветила контуры тяжелых нависших облаков, Эл задумчиво закусила губу.

– И часто здесь такие дожди?

– За те четыре месяца, что я здесь живу, – протянула Селеста. – Часто.

– Как ты забралась так далеко?

– Сама не знаю. Но глушь глушью, а аренда этого дома съела все мои сбережения. Если бы арендодатель предупредил о том, что здесь ветер обрывает провода и по неделе в месяц приходится сидеть без света, я бы потребовала скидку.

Слушая ее голос, такой похожий на тот, что звучал пустой болтовней над ухом когда-то давно, Эл рассеянно вертела в руках безделушку, которую стянула с полки – стеклянную бутылку, полную пронзительно-голубой жидкости, по которой качался искусно собранный крохотный кораблик с белыми парусами.

– Одно хорошо, сюда не всегда доходят все письма, – вздохнула Селеста. И отмахнулась, как от назойливой мухи. – Серьезно, наша квартирка в Лос-Анджелесе была дешевле. Помнишь ее?

Эл кивнула. Квартиру она помнила – та была такой крохотной, будто одну комнату разделили перегородкой, чтоб сделать две и утыкали картонной хлипкой мебелью. Но у той квартиры было очевидное преимущество: два раздельных спальных места, а не, как в Коста-Рике. А еще та квартира была чистой. Не как в Коста-Рике – первое, что Эл увидела, лишь заселившись туда, наивно полагая, что миссия по поиску запонки затянется максимум на неделю, была огромная многоножка, ползущая по беленому потолку.

– Интересно, что с ней случилось? Я выбросила ключи, когда уходила, – полюбопытствовала Эл впервые за все время. – Там остались наши вещи. Твои вещи. Все свое я собрала тогда в Браун...

– Какие мои вещи? – удивилась Селеста.

– Э-м-м... все?

Все вещи Эл умещались что тогда, что сейчас, в один рюкзак. В квартире было барахло Селесты, которое надо было увозить фургоном и в две ходки. Селеста будто забыла об этом – она, провожая тогда Эл на самолет, больше в ту квартиру к своим вещам не возвращалась. Ни к любимым легким платьем в мелкий цветочек, ни к каблукам и коротким шортам, ни к горе косметики, ни к мягким пледам и ароматическим свечам, ни к телефону. Незавидное приключение Селесты пережило лишь тонкое колечко с речной жемчужины – единственное, что осталось с ней от прошлой жизни, и не покидало в этой, неправильной, чужой и которая не должна была случиться.

Селеста была не похожа на себя с тех пор, как безобидное утро в аэропорту обратилось катастрофой, разрушением и роем черных мух. Эл смотрела в ее знакомое лицо, которое изменилось. Оно казалось более резким и скуластым – Селеста заметно похудела, как всегда хотела, но утратила плавность и волнующие изгибы тела. Она тонула в широких штанах, и футболка ей была велика – в широких рукавах, доходивших ей до локтей, руки казались тонкими.

Ее глаза не были похожи на звезды. Волосы, прежде напитанные бальзамами и маслами, не выглядели блестящими и, оказалось, что если не заботиться о том, чтоб выпрямлять их каждый день, они были на самом деле непослушными, пышными и волнистыми, никак не желающими держаться в высоком пучке. И лицо без косметики было другим – при свете и сидя рядом Эл рассмотрела на щеках неприпудренные веснушки. Веснушки на бронзовой коже – Эл не знала, что так бывает.

Рука сжала чашку с остывшим чаем и хотела поднести ее к губам, чтоб сделать запоздалый глоток, но дрогнула и твердо опустила чашку обратно на стол.

– Ты чувствовала приближение культа? – спросила Эл то, над чем ломала голову давно. – Как все те женщины, которые от него бежали? Как одноногая бабка, которая покончила с собой? Как Рената, которая обложилась вредноскопами и патронами? Ты чувствовала, что жрица идет за тобой.

Селеста слабо улыбнулась и мелко кивнула.

– Почему ты не говорила? – поразилась Эл.

– Что?

– Хоть что-нибудь. За сутки до того, как все случилось в аэропорту, ты просто пошла на работу...

Стояла за кассой, крутилась и улыбалась, красовалась и сияла, чувствуя, как на ее шее сжимается рука промозглой тьмы.

– А что бы мы сделали, Эл? – Селеста сжала чашку двумя руками.

– Я бы не уехала в Брауновский корпус.

– И где бы мы сейчас были, если бы ты тогда не поступила и не уехала?

В ответ на изумленную гримасу, Селеста сочувственно улыбнулась.

– Нет, Эл, я ничего не знала, я никакая не провидица, и мысли не читаю, и ложки взглядом не гну, – призналась Селеста, озвучив буквально все, о чем думала Эл, кроме гнущихся от взгляда ложек. – Я только знала, догадывалась, что наша миссия с запонкой – это херня. Я не знала, что с нами будет, но иногда надо просто позволить вещам случаться, как надо... я просто провела тебя на самолет, в Брауновский корпус, потому что это твой путь, Эл, и твой сыгравший шанс. Рекомендация, которую тебе подписал Роквелл – это не бумажка для галочки, а счастливый билет, и глупо было бы просто отложить его на полку.

Селеста снова улыбнулась, щуря влажные глаза.

– Я знала, что она за мной придет, но не знала, что мне делать. А ты могла выбраться вперед и быть счастливой так, как не была, когда мы искали чертову запонку и работали в торговых центрах. Тебе не обязательно тонуть вместе со мной, поэтому я была за Брауновский корпус, даже когда ты сама сомневалась.

– Почему? – выдохнула Эл севшим голосом.

– Оглянись, Эл. Мы застряли здесь не на неделю и на месяц. Кроме тебя у меня в этом времени нет больше никого. Друзьями мы, конечно, не стали...

Эл помрачнела и уткнула подбородок в согнутое колено.

– Но я действительно очень по тебе скучала, – призналась Селеста.

– Мне тоже тебя не хватало.

Селеста поставила чашку на стол и переплела тонкие пальцы.

– И вот мы здесь, пьем чай, мы не нашли запонку, и скоро еще один год, как мы застряли. Я снова официантка, а ты – все такая же заноза в заднице. Будто ничего и не произошло, – легко произнесла Селеста, сдув с лица лохматую пружинку волос, выбившуюся из высокого пучка. – Значит, все случилось как нужно.

В один глоток допив холодный чай, Эл взмахом палочки отправила чашки в раковину. Не зная, сколько сейчас времени и сколько бессонницей отведено на сегодняшнюю попытку уснуть, она вскоре уже лежала на диване и рассматривала темный потолок.

– Эл, – окликнул негромко голос направляющейся к себе Селесты. – Знаю, ты не спишь... и это совсем не мое дело...

– Говори, – отозвалась Эл так же негромко.

Пол рядом скрипнул. Селеста робко присела на подлокотник рядом, и в темноте не было видно выражение лица, с которым она подыскивала подходящие слова.

– Ты не обязана караулить меня в закусочной целыми днями. Я никуда не сбегу и ничего не натворю. У тебя сейчас есть время и, не обязательно завтра, возможность, наконец, заняться собой. – В темноте Селеста поймала взгляд. – Я не про гардероб.

Когда она ушла, не пояснив, что имела в виду на самом деле, Эл долго лежала и думала, в какой подкорке ее головы эти уникальные телепаты, честно утверждающие, что не умеют читать мысли, отыскали крупицу информации и что своим советом имели в виду. В груди неприятно ныло – местный кофе скорей вымывал из организма жизнь, чем добавлял заряд бодрости. Назавтра Эл наметила себе хоть какие-то планы – завтра предстояло отправить мистеру Роквеллу первый подробный отчет о миссии. Может хоть эта провальная писанина станет поводом отправить ей, наконец, хоть какие-то инструкции.

Но утро подкинуло свои сюрпризы, сразу помешав делам идти так, как положено. Началось все с того, что Эл, тяжело оторвав голову от подушки, оглядела залитую дневным светом комнату. Громко тикали неисправные часы на стене (минутная стрелка на них подрагивала и, казалось, сейчас отпадет). Эл, нашарив телефон, глянула на его покрытый царапинами экран, опешила, увидев время. Почти половина одиннадцатого утра, которое капитан Арден безответственно проспала.

«Меня уволят», – со смиренным приговором Эл вскочила с дивана, но, запутавшись в одеяле, чуть не рухнула на пол.

Как и ожидалось, объект наблюдения уже давно ушел на работу, пока его наблюдатель крепко и самозабвенно спал. В доме было пусто, комната, которую Эл решилась открыть без разрешения, оказалась обычной комнатой без алтарей, костей и прочей темной ритуальщины. Селесты в комнате не оказалось, зато кровать была застелена. На крючке у двери не было джинсовой куртки, а в кухне обнаружился оставленный на самом видном месте сэндвич в пластиковом контейнере. Доедая на ходу и косо бросив взгляд на новую порцию смятых писем в мусорном ведре, Эл упорно решила не ломать свой и без того уже испорченный график. И, двигаясь по уже знакомому маршруту, переступала подсыхающие лужи и шагала навстречу слабо выглядывающему из-за туч солнцу – ночью дождь закончился, и тяжелое небо в кой-то веки не гремел над головой.

Уже дернув дверь забегаловки и поймав взгляд Селесты, обернувшейся до того, как над входом звякнул колокольчик, Эл вспомнила, что забыла проверить прочность защитного купола. Моргнув в ответ Селесте, она вышла из забегаловки и понеслась обратно.

– Терри, – шепнула Селеста, придвинувшись ближе. – Ворует деньги из кассы. Надеется однажды незаметно подложить, но вряд ли у нее получится. Она плотно сидит на таблетках.

Ее черные глаза указали на худую официантку в таком же переднике на поясе. Официантка стояла у пышущей паром кофемашины и взбалтывала картонную упаковку обезжиренного молока. Эл, делая вид, что не смотрит, скрыла взгляд за стаканчиком, из которого потягивала теплое молоко.

Селеста, оглядывая посетителей закусочной, которых после полудня было не так много, как к утренней акции на кофе и вечерним скидкам на выпечку, будто искала что-нибудь интересненькое.

– Та бабулька. – Селеста повернула голову и звякнула большими серьгами-кольцами. – Миленькая с виду.

Но Эл уже видела в ней потенциального маньяка. Маленькая пожилая леди, заказывающая на вынос свежие эклеры, о чем-то без умолку болтала с сонной официанткой, которая уже ждала, когда все разойдутся, чтоб вытянуть из кассы лишню двадцатку.

– Когда ей становится скучно дома, она вызывает полицию и говорит, что ее обокрали. А скучно ей становится все чаще... А этот, – Селеста нашла очередную жертву и, хлопнув Эл по руке, указала на мужчину, не выпускающего из рук телефон. – Без ума от подруги, с которой познакомился в интернете. Только он пока не знает, что ей всего пятнадцать лет.

Эл повернула голову и фыркнула:

– К слову о том, что ты не читаешь мысли?

Селеста закатила глаза.

– Никто не умеет читать мысли. Ты же не думаешь, что в голове у человека написано по три абзаца постоянно меняющегося текста?

– Не знаю. И давно ты это умеешь?

«Не говори, что всегда», – пронеслось леденящим ужасом в голове.

Но Селеста покачала головой.

– Что ж, полезный навык. Каким бы он ни был, – заключила Эл.

– Еще бы. Меня не пускают уже в семь индейских казино – я просто уничтожаю их в рулетку и выношу все фишки.

Эл скосила взгляд.

– Ты используешь редчайший дар предвидения и телепатии для того, чтоб выигрывать в казино?

– Если дар нельзя монетизировать, то это не дар, а просто особенность. О Господи, – Селеста закатила глаза и уставилась в закрытую дверь. – Сейчас придет эта тигрица за своим обезжиренным латте, колой без сахара и тройным чизбургером. Мне пора.

– Давай.

Селеста встала из-за столика в конце помещения и, шаркая подошвой кроссовок по полу, повернула голову в сторону звякнувшего колокольчика над входом. Бросив вошедшей в закусочную молодой женщине дежурное «привет-привет!», она направилась за стойку.

– Только без сахара, – окликнула женщина, когда Селеста достала из холодильника холодную бутылку. – Я только что из спортзала. И двойно...давай тройной чизбургер, я сожгла слишком много калорий.

Эл, поймав насмешливый взгляд черных глаз, скользнувших косо в ее сторону, фыркнула в стаканчик.

– А ты сама что-нибудь из вашего меню ешь? Ну то есть. – Эл заранее скривилась. – Ты ведь знаешь состав. И сколько раз за сутки повар моет руки.

– Эл, я помню, как ты разломала брикет сухой лапши и вымакивала его кусочками майонез из ведерка. Кто бы сейчас нудил о правильном питании и трансжирах на тарелке.

– Я тогда не знала, что лапшу надо заливать кипятком, ты не сказала. Дала упаковку, сказала «ешь», я и ела.

– Я же не знала, что все настолько запущено!

Ускорь они шаг, дошли бы до дома уже дважды. Но доджем сегодня хоть и пахло, но не пролилось, витала свежая прохлада, которой обдувало кожу, но от которой не хотелось завернуться в куртку, как в кокон. Лужи плескались под колесами редких проезжающих машин, наконец-то включили фонари вдоль дороги, вечер, плавно перетекающий в ночь, был освещен теплым светом старых ламп. Эл рассматривала дома у тротуара, выглядывала виднеющиеся в окнах фигуры людей. Что они делали, люди в этих одинаковых в полутьме домах поздним вечером? Готовились ко сну, предвкушая завтрашний ранний подъем? Собирались за столом ужинать? Мелочи банальной жизни, далекой от магии, приключений и риска, были по-своему любопытны.

– Хочешь, еще погуляем, пока нет дождя?

Эл повернула голову. Селеста, грея руки в карманах джинсовки, пожала плечами.

– Можем где-нибудь поесть. Где не знаем, как часто повар моет руки, – усмехнулась она. – Я тебе, конечно, рада, но не рассчитывай, что в девять вечера после смены в двенадцать часов буду готовить нам ужин.

– А что здесь можно поесть?

Когда дело касалась простых социальных взаимодействий, в голове Эл можно было услышать не мысли, а эхо.

– Можно кору с дерева, – серьезно ответила Селеста. – Выбирай любое. Полезное, там кадмий.

– Камбий. Камбий – нижний слой коры дерева. А кадмий – высокотоксичный мягкий ковкий металл.

Селеста тяжело вздохнула и коснулась торчавшего из рукава ветровки запястья.

– Я действительно по тебе скучала, душнила.

Эл никогда не понимала, что значит это слово, и почему оно всегда было адресовано ей.

– Да, – произнесла она. – Давай погуляем еще. Но нам надо отметиться в журнале передвижений за пределами защитного купола.

Селеста моргнула, переваривая услышанное.

– Есть такой журнал?

– Я сделала.

Эл точно поняла, что выдох, который слабо сделала Селеста, глядя на нее в упор, был о восхищении ее ответственности и организаторским способностям.

– Моя хорошая, – заверила Селеста, мягко похлопывая ее по спине.

Редко переговариваясь, и больше заглядывая в чужие окна, они добрались до накрытого защитным куполом участка. Упругий поблескивающий купол выглядел безукоризненно – брешь в нем не открылась за день, и никакое зло, ни рвущееся наружу, ни устремленное наоборот в дом, не пошатнуло его стенок. Нога задела ворох писем на крыльце, и Эл опустила взгляд – в новой порции вечерней почты утонул кроссовок. Наклонившись и собрав их в охапку прежде, чем Селеста раскрыла рот и беспечно посоветовала не обращать внимания, Эл толкнула дверь и щелкнула выключателем.

Письма без обратного адреса, анонимные и полные гнилостной ненависти, нетерпеливо подпрыгивающие в руках и жаждущие, чтоб их, наконец распечатали, отправились в мусорное ведро. Глухо взорвался алый Громовещатель, но тут же хлопнула дверца шкафчика, заглушив немного вопли о том, что гнусной культистке-детоубийце не жить, явись она однажды в штат Вирджиния.

Эл метнула в сторону шкафчика кухонной тумбы Заглушающее заклинание. Возня Громовещателя, к которому подключились разбуженные еще два алых конверта, теперь стала походить не на гневные вопли, а на тихо скребущихся в ведре мышей. Зато из шкафчика на пол закапало что-то едкое и густое, оставляя на кухонном полу обугленные следы – это пролилось содержимое одного из конвертов.

Эл обернулась, вспомнив о том, что у ее разборок с вечерней корреспонденцией был безучастный свидетель. Комкая длинные рукава джинсовки, Селеста стояла в дверях.

– Давай, – чуть запнувшимся голосом, который тут же скрасила слабой полуулыбкой. – Завтра сходим погулять и поужинать.

Голос ее утонул в зловещем раскате грома за окном.

– Собирается дождь.

Гной, капающий из щели закрытого шкафчика с мусорным ведром на пол, пах каким-то особо зловонным удобрением. Эл, наблюдая за тем, как подрагивают в улыбке искусанные губы, закивала.

– Да. Уже очень поздно.

Но несмотря на поздний час, сон с ног не сваливал. Эл, даже не укладываясь, долго сидела на диване в темноте и, слушая тиканье неисправных часов, наблюдала, как окно заливает потоками дождя. В тревожном ожидании, будто перед долгим путешествием, она не могла сомкнуть глаз и даже попытаться устроиться на диване удобно. Напряженная, как струна, но бесконечно сомневающаяся в своей тактичности, Эл сдалась, когда доказательством того, что Селеста еще не спит, стал тихий хлопок двери в коридоре.

– Я не сплю, – послышался обнадеживающий голос из-за приоткрытой двери, которая не была спальней.

Коротко постучав и заглянув в ванную, освещенную лампочкой над зеркалом, Эл поймала взгляд чуть опухших глаз. Селеста, снова повернувшись к зеркалу, вытянула из пучка на макушке заколку. Густые непослушные волосы, примятые за весь день в тугом пучке, тяжело опустились ниже лопаток. Расчесывая волосы руками и оттягивая спутанные пряди растопыренными пальцами, в широкой мятой футболке и почти ничем не выдающая осадок от окончания этого дня, Селеста готовилась ко сну.

– Что, Эл?

Эл прикусила язык.

– Просто... – И попыталась собрать разбросанный по пустоши своего рассудка словарный запас в связную реплику. – Просто не бери это все в голову.

Лучше бы промолчала – прозвучало глупо и совсем неискренне. С выражением лица Эл и сбивчивым от невозможности придумать ничего лучше, нельзя подбадривать людей. Селеста кивнула – согласная то ли с умозаключением, последовавшим после того, как рот сказал, а мозг не успел подумать, то ли с очевидным советом. И, коротко улыбнувшись в знак того, что все на самом деле далеко не так плохо, как всегда, снова повернулась к зеркалу. И не успела даже взглянуть на свое усталое лицо, как лампочка на стене потухла. Дом погрузился в темноту и тишину, и Эл, прислушиваясь к каждой нотке сквозь шум дождя за окном, выскользнула из ванной.

– Просто снова нет света, – донесся голос Селесты из ванной, когда Эл уже крепко сжимала волшебную палочку и медленно, не скрипя досками пола, двигалась в гостиную. – Не проклятье, не темные силы, не негодяи в масках. Просто нет света.

Но Эл ушла разбираться не с тьмой, хотя первая мысль, как только погас свет, была о худшем и немедленно требующем вмешательства. Она вскоре в ванную с горящей свечой, накрытой стеклянным колпаком. Опустив ее на стиральную машину рядом с Селестой, чтоб тусклое отражение в зеркале вернулось в темной ванной снова, она замешкала. И, не зная, что еще можно сказать в своей неспособности волноваться о ком-то, настойчиво игнорируя и память, и непрочитанное письмо, и существование знакомого имени, направилась обратно в темную гостиную, но застыла, когда ее запястье перехватила рука. Эл повернула голову и в свете одинокой свечи насторожено глянула в распахнутые черные глаза, пристально сверлящие ее лицо ничего не выражающим взглядом. Глаза будто внимательно рассматривали каждую черту на бледном лице, и Эл запоздало попыталась думать о том, что не думала на самом деле ни о чем.

Селеста, наконец, моргнула. И, ничего не говоря и не спрашивая разрешения, шагнула вперед и мягко обняла дрогнувшую спину. Пальцы провели вдоль позвоночника к широкой резинке топа невидимую линию, покрывшуюся мурашками кожу обожгло холодное колечко на указательном, а голова мягко, выпустив изо рта усталый выдох, опустилась на напряженное плечо. Робко прижав щеку к щекочущим непослушным волосам, Эл прикрыла глаза и опустила дернувшуюся руку, которую от самого плеча свело судорогой.

– Эл, смелее, – подсказала Селеста.

И Эл, благодарная темноте за то, что не видит в зеркале выражения собственного лица, крепко обняла тонкую фигуру в ответ.