Глава 166

Как бы парадоксально ни звучало, но несмотря на путешествие в загробный мир туда и обратно, долгий брак с серым кардиналом министерства магии и полет в лапе дракона через всю страну, Доминик Марион Уизли не считала свою жизнь полной насыщенных событий. Она считала свою жизнь тихим лазурным морем, которое, не потревоженное штормом, мягко и размеренно ласкало приятно шумящими волнами берег. Это море не бороздили пиратские корабли, не плескались в его водах опасные сельмы, и закаты над ним не выглядели завораживающе, как на картинках, и вообще все могло бы быть лучше, не будь так тихо и спокойно.

Жизнь в австрийской глуши казалась пародией на окружающее мир безумие. В газетах писали страшные вещи, в новостях обсуждали близящиеся катастрофы. Мир не мог определиться, что его в ближайшем времени уничтожит: инферналы, вампиры, нехватка волшебных ресурсов или очередной экономический кризис (гоблины опять обвалили валютную систему!!!), а Доминик, недоумевая, как до сих пор во всем этом выжила, изо дня в день занималась своей ничтожной на фоне великих деланий рутиной.

Она рано просыпалась без будильника и не от ночных кошмаров, раздвигала шторы и впускала в темную комнату солнечный свет и утреннюю прохладу. Одевалась в свои любимые вещи, гадая, какая блуза или платье подойдет именно этому, такому же, как и вчерашнему, дню. Спускалась на кухню и неспешно, проверяя баночки, решала, какой чай подать к завтраку. Потом так же не спешно, не подгоняемая ни ритмом жизни, ни собственным стыдом за безделье, пила этот чай в беседке у дома, где традиционно записывала в своем личном дневнике дату еще одного дня, для того, чтоб точно не забыть записать пару слов о нем вечером перед сном.

Доминик и прежде бездельничала, полжизни проведя в ожидании мужа с работы в закрытой квартире, но теперь научилась не чувствовать за безделье вину. Утро принадлежало ей, и она им наслаждалась: и ранним подъемом, и уходом за собой в ванной комнате, и одеждой, далекой от заношенного домашнего старья, и чаем в самой красивой чашечке, и тишиной всей Австрии, которую Доминик так любила слушать, когда оглядывала безлюдную природу в беседке.

Утро принадлежало ей, пока в своей комнате не просыпался к девяти часам готовый угрюмо встречать еще один день Люциус Малфой.

— Фу, — кутаясь в халат, кривился он, презрительно глядя из окна на солнце. — Мерзость.

Погоды, которая бы не раздражала хозяина дома, не существовало, как не существовало и людей, не вызывающих у него раздражения. Изо дня в день пререкаясь с недовольным всем стариком, Доминик не покидала попыток убедить его в обратном. Здоровой едой, которой совершенно не обязательно было быть безвкусной и пресной, красивым садом и вниманием она не пыталась растопить сердце одинокого старика, увязшего после смерти любимой супруги в посмертной скорби, но пыталась сосуществовать с ним в одном доме мирно.

— Так и ждет, когда я скопычусь, чтоб сменить в доме замки и снять с моего хладного трупа последнюю брошку, — жаловался Люциус, в основном, своему коту, на чары своей сиделки не поддавшись ни на миг.

Не требуя, чтоб ее ценили вслух, Доминик вполне довольствовалась спокойной жизнью, старинными редкими книгами и правом делать в доме все, что пожелает, в плане обустройства комфортной жизни старейшего главы благороднейшего семейства. Право было, впрочем, слегка размытым.

— Мы можем убрать из прихожей гроб? — поинтересовалась Доминик за завтраком.

Люциус вскинул брови и, опустив чашку на блюдце, вытянул шею, чтоб взглянуть на видневшуюся в дверном проеме столовой прихожую.

— Зачем?

— Это гроб.

— И? Он тебе мешает?

Доминик обернулась и тоже глянула в прихожую.

— Он стоит здесь уже месяц.

— Потому что он приехал месяц назад, поразительная логика, Уизли, Кандида Когтевран умывается слезами от выпускников своего факультета.

— Вас самого не смущает гроб в доме?

— Разумеется нет, его делали на заказ. Черное дерево, золотая вязь и натуральный шелк на обивке внутри — этот гроб для меня в Лиссабоне делали дольше, чем вы, недоучки, философский камень в своей кладовке.

— Но вы живы! — вразумила Доминик.

— А чья это вина, что похорон не было? Никакого торжества, никакой церемонии, только зря готовили место в фамильном склепе, — пробурчал Люциус.

— Моя вина, очевидно.

— Очевидно, Уизли, наконец-то ты хоть с чем-то в этом доме согласна.

Несмотря на мысли о том, чтоб построить бизнес-империю на авторском успокоительном стабильно посещали Доминик пару раз за день, сосуществовать с вечно брюзжащим гадости Люциусом оказалось легче, чем искать забытого покоя в кругу родных людей. В начале мая Доминик впервые за очень долгое время посетила родной дом. В опустевший после смерти отца коттедж «Ракушка», в который к матери недавно перебралась из Грейт-Хэнглтона старшая сестра с дочерью, когда аренда уж слишком выросла, Доминик не приезжала давно, приглашений, впрочем, тоже не получая. В мае у сестры был день рождения, что было хорошим поводом навестить родных и погостить на побережье Корнуолла пару дней, но планы изменились по причине насмешливо брошенной кем-то из приглашенных фразы о том, что когда-то давно Доминик была способна на большее, чем выносить судно за дряхлым Пожирателем смерти. Так Доминик, виду не подав, что расслышала дядюшкины подколы и звонкий смех за столом, покинула Корнуолл тем же вечером, когда помогла убрать со стола и расставить разномастные стулья по местам. Поняв, почему Луи прежде всегда отказывался посещать семейные праздники, и навещал мать без привязки к календарным датам и столпотворениям у стола, Доминик впервые ощутила истинную мощь спокойствия, которое обрела в Австрии — ей даже на секунду не захотелось просто закрыться где-нибудь и вдоволь поплакать.

— Дело не в том, что дядюшка опять дорвался до огненного виски. Это не вчера началось, это было всегда, — проговорила Доминик своим привычным тихим утром в беседке, прижимая к уху мобильный телефон. — Даже папа. Всем Уизли нравился Скорпиус, но не все были в восторге от родства с Малфоями...

— Как же теперь дожить век, зная, что где-то в окружении дюжины своих голодных детей сидит в темном хлеву кучка маргиналов и всей душой ненавидит мой род, о Боже, помоги нам. — Как и подобает антагонисту истории Доминик, Люциус Малфой именно тем утром проснулся на рассвете и вышел в сад.

— Да, — глядя в его насмешливое лицо, простонала Доминик, прижав телефон к уху. — Он еще жив.

— Хе-хе-хе. — Довольный собой Люциус сделал свое дело (испортил настроение) и ушел обратно в дом.

Несмотря на то, что в выживании со старым Пожирателем смерти Доминик невольно отточила и спокойствие, и умение без единого матерного слова обозначить свое место за этим столом, ее скучная размеренная жизнь была по-своему интересна.

Вопреки пресным мнениям о том, что кроме уборки ночных горшков и потаканию последним старостям богатого маразматика Доминик не делает больше ничего, она, сама того не ожидая, нашла для себя интереснейшее занятие. Люциус был одержим волшебными палочками и в немыслимых масштабах скупал на барахолках и в мастерских всякий хлам. Сломанные палочки, брак, обломки древесины и ошметки сердцевин приходили по почте, и становилось объектом пристального изучения. Зимой Доминик попробовала починить одну из волшебных палочек сама — неизвестно, что делали с этим волшебным инструментом, но палочка была в трех местах сломана и в ней топорщился уже не натянутая, как полагается, шерсть единорога. Каково же было удивление, когда оказалось, что Люциус был прав — чинить волшебную палочку сложнее, чем создать новую. Это была долгая и очень кропотливая работа, требующая аккуратного и точного восстановления палочки по каждой самой тоненькой щепке. Задача походила на собирание немыслимо сложной мозаики, и Доминик, под шестью свечами сутулясь вечера напролет, подцепляла пинцетом каждый скол, каждое волокно, и под новости из волшебного радио восстанавливала по десятой части миллиметра специальным заклинанием. Это занятие было неблагодарным и сложным, но очень... умиротворяющим. Занятые мелкой моторикой руки приловчились, слезящийся усталый взгляд уже почти не щурился, и вечером двадцать второго дня Доминик закончила чинить палочку. Которая, преисполнив ее ликованием, вновь заработала! И пусть в руке она нагревалась, а шерсть единорога немного выпирала из кончика, задетая одной из пропущенных щепочек, Доминик с чувством наслаждения от наконец выполненного долга, уже следующим же вечером взяла из ящика еще одного «пациента».

Под новости или концерты из хрипящего радио, болтание каких-то приглашенных гостей и старую музыку, они с Люциусом молчали вечерами за обеденным столом и корпели каждый над своими деревянными обломками. В этом доме, где не было ни интернета, ни других соседей, но было много антикварного старья и редких книг, жилось очень скучно. И хоть Люциус заверял, что волшебными палочками увлекался всегда, Доминик сомневалась в том, что он с тем же упорством ковырял деревяшки и перебирал сердцевины, кода был моложе. Люциус был министром магии, продержавшимся на посту несколько сроков подряд, был меценатом и светской персоной — его распорядок был явно расписан на месяцы вперед, и вряд ли под пункт «мастерить волшебные палочки» отводилось больше получаса в неделю.

Несмотря на то, что чинить волшебные палочки и мастерить новые могло показаться затеей, не бодрее собирания в бутылках корабликов или создания скульптур из зубочисток, это занятие порой добавляло в размеренную тихую жизнь нотку немалого стресса. В мастерской Люциуса часто потрескивали искрами и буйствовали новенькие палочки, пока «отстаивались» под стеклянным колпаком, защищенным чарами — чтоб сердцевина прижилась. Нередко в мастерской что-то очень гремело и оборачивалось беспорядком, будто от несносного полтергейста, виной же тому были эксперименты старого змея. В попытке найти баланс хорошей древесины и аналогичной от общепринятых сердцевины, Люциус часто на свой страх и риск смешивал несмешиваемое, что в шести из десяти случаев оборачивалось неудачей. Неудачные палочки, как к примеру непримиримые ива и драконья жила, не работали или работали плохо, а некоторые, такие как акромантуловые, были даже опасны. Самым же опасным обернулся эксперимент Люциуса в конце мая, когда к нему, наконец-то, спустя почти год и пятнадцать черных рынков, добралась воистину уникальная сердцевина — шипы нунду. И несмотря на то, что Доминик заверяла сама и долго зачитывала все, что могла найти в справочниках, Люциус обязан был попытаться назло всем запретам. Так, волшебная палочка из послушного вяза, но с шипом нунду внутри, ночью второго дня взорвалась и, мало того, что снесла часть дома, так еще и заполнила комнаты вонючим дымом. И, даже несмотря на причиненный ущерб, Люциус был счастлив, что именно он первый догадался проверить шипы нунду в качестве сердцевины для волшебной палочки. А уж как был счастлив Драко Малфой, когда на рассвете третьего дня распахнул двери поместья и увидел названных гостей: отца в парадной мантии и с чемоданчиком, и бывшую невестку, с огромным персидским котом на руках.

— Мы ненадолго, — объявил Люциус, вместо приветствия.

Через порог плюхнулся дряхлый авгурей — дурная птица, предвещающая дождь. Его брать с собой не хотели, но он увязался за дилижансом и до самого конца путешествия противно орал в зашторенные окошки.

Так «ненадолго» растянулось уже на месяц, и Малфои неполным составом жили под крышей одного дома. Доминик всегда не любила это поместье так, будто медленно в нем умирала. Ее не любили здесь ответно: ни портреты на стенах, ни домовые эльфы, злые на разбившую сердце бедного хозяина Скорпиуса ведьму, ни хозяин поместья. Но Доминик готова была поклясться — Драко гораздо сносней принимал ее, нежели пытался делить комнаты и коридоры с собственным отцом.

Поместье Малфоев было большим настолько, что в нем легко и с комфортом можно было разместить половину хогвартского факультета. Должно быть, здесь было невыносимо тяжело жить одному и слушать эхо собственных шагов, но еще более невыносимым оказалось жить втроем. При сотне возможностей не пересекаться, отец и сын пытались так и поступать, но когда это не получалось, от звенящего напряжения, которым заражалось вокруг все, Доминик готова была бежать. Мирить Малфоев она не собиралась, в душевных терзаниях копаться желанием не горела, а потому просто ждала, пока дом в Австрии будет окончательно восстановлен.

— Драко всегда был слаб, — буркнул Люциус, несмотря на то, что Доминик и рта не раскрыла, чтоб поинтересоваться о причине игры в напряженную молчанку. — Скоро на пенсию, а все тот же мальчишка. Залюбленный единственный сын... он слаб настолько, что не может решиться указать мне на дверь.

— Не думаю, что это слабость, — проговорила Доминик, заваривая чай. — Больше похоже на вежливость.

Люциус презрительно хмыкнул. Даже будь Драко действительно учтиво вежлив потому что сам того желал, а не потому что так того требовалось, отец все равно был бы им разочарован.

Залюбленный единственный сын, сломленный войной и последствиями неправильного выбора, у которого отсутствовала альтернатива, действительно из большой надежды превратился в большое разочарование. Не унаследовавший хитрости и коварства Люциуса, его умения, как истинного змея, маневрировать и добиваться своего по праву (чьим бы оно при этом не было), Драко быстро впал в немилость. Позорная связь с обрученной юной наследницей Валентайнов и бастард. Отвергнутая кроткая Дафна Гринграсс и выбранная женой ее сестра Астория — вихрь, буря, мятежница. Беспомощное отцовство и раскол семьи, а затем вторая незаконная жена, третья, пятая, десятая. Драко Малфой не прослыл ни хорошим политиком, ни щедрым благотворителем, ни сильным волшебником — он прослыл порочным и слабым, неспособным ничего решать без своего стареющего отца. Он не стал кем-то, кроме главы отдела магического правопорядка, безупречно знающего право и умеющего организовывать работу связных подразделений. Он мог бы быть отцом для своего наследника (единственного законнорожденного), но слишком увлекся тем, чтоб воспитать сына иначе, чем воспитали когда-то его — пытаясь растить Скорпиуса в строгости, Драко Малфой слишком увлекся и забыл, что дети кроме воспитания требуют еще и любви.

Услышь Доминик эту историю, и не знай лично всех этих людей, то сочла бы ненавистного свекра бесхребетным слабаком, каким его и считал его собственный отец. Она не жалела Драко, но сочувствовала. Малфои, иронично, напоминали рунеспура — гигантскую трехголовую змею родом из Африки. Каждая из голов рунеспура имела свое назначение: левая — критик, средняя — мечтатель, а правая — стратег. Драко Малфой был средней головой рунеспура, которую медленно обгладывали с обеих сторон соседние шипящие пасти.

В конце июня погостить не просто так прибыл Скорпиус, и средняя голова рунеспура как никогда ощущала, что с двух сторон ее уничтожают более сильные родственники. Прибыл Скорпиус совсем не на ужин и повидаться — этой чести редко удостаивалась в последние годы их брака сама Доминик.

Бастард Лейси — вот причина семейного ужина, за которым Драко чувствовал себя как-никогда уязвленным и слабым.

— У Розы есть неплохой материал, — поделился Скорпиус за ужином. — Позавчера я получил от нее письмо.

— Неплохой материал по меркам этой писаки или ты уже читал ее наброски? — полюбопытствовал Люциус.

— По ее меркам. Копию она мне высылать не собирается, и это было в контракте — она настояла.

Люциус хмыкнул. Его смешок заглушил звук, с которым в тарелку резко опустились, лязгнув, вилка и нож.

— Вы позволили нырнуть в семейный секрет самой трепливой репортерше, которая даже старуху Скиттер извела. — Драко с остервенением бросил и салфетку, едва промокнув ею губы. — И она что-то пронюхала за этот год, у нее есть рукопись! Она может пойти в издательство завтра, может пойти сегодня, и ее напечатают — это чертова Роза Грейнджер-Уизли.

— Она не напечатает ничего без нашего одобрения, — напомнил Скорпиус. — Контракт. И я буду выверять каждую строчку рукописи, уж поверь, времени у меня достаточно. Она не очернит ни тебя, ни всю семью, она выпустит в печать кусок, который заставит Лейси пересмотреть свои аппетиты.

— Или заткнуть Розе рот, — протянула Доминик.

— Это вряд ли, после выхода книжки Розу будут охранять все мракоборцы в радиусе трех государств, в надежде поймать Лейси или его людей на покушении.

— Это авантюра.

Драко был непреклонен в ожидании краха.

— Писака узнает, если еще не узнала. И что же, повысить ей гонорар за молчание и перезаключить контракт? Ха, что старый, что молодой — маразматики.

— Нет, Драко, мы дадим Уизли стремянку и отправим дорисовывать на семейном древе новый портрет твоего чертового бастарда, — прошипел Люциус, повернув голову. — И пойдем на все уступки, признаем его перед всем миром, а потом добавим в завещание, чтоб после того, как я умру, бастард стал хозяином в твоем доме, в моем доме и в доме твоего сына. Не можешь дать отпор — молчи. А можешь дать отпор — дай его своей ширинке, пока за воротами не выстроилось еще пятнадцать претендующих на завещание бастардов...

— Давайте сделаем вид, что благородные джентльмены здесь не только на семейном гобелене, но и за столом, — Доминик снисходительно скользнула взглядом. — Не то за следующим приемом пищи леди сделает вид, что вино не отравлено.

Люциус недовольно сомкнул губы.

— Научили женщин читать, и вот, пожалуйста, мир обречен...

— У него остался бы шанс, научи кто-нибудь мужчин молчать.

— И лишить общество единственного источника умных мыслей?

— Поверьте, общество пришлет вам букет, если вы однажды окажете ему услугу и промолчите.

Излюблено и привычно поругавшись со свое й ничего не понимающей сиделкой за столом, Люциус смолк и покачал головой. И, раздраженно отпилив от запеченной рыбы кусочек, оглядел сына и внука прищуренным взглядом.

— И я с ней живу. Хоть бы раз пожалели старика, нет же, набросились, как церберы...

До конца ужина в столовой было тихо. Сквозь негромкий звон приборов и скрип покачивающейся на крюке люстры было слышно за толстыми стенами ветер. Если Уизли, собираясь за ужином, не стихали, перебивая и перекрикивая друг друга, умудрялись устроить балаган, даже если их за столом было лишь трое, то Малфои, обменявшись дежурными гадостями, предпочитали молчать. Секрет не сплотил. Такие похожие друг на друга, они молчали за столом и замыкали треугольник ненависти. Друг на друга обозленные и раздосадованные, они мало чем отличались от рыжеволосых многочисленных Уизли, над которыми насмехались — Доминик снова захотелось поскорей закончить трапезу, помыть за собой посуду и убраться от этих людей, родство с которыми она, а в отличие от Уизли, выбрала сама.

Одинокие, несчастные, пожинающие плоды своих ошибок с гордостью тех, кто получает щедрые дивиденды — вот кем были три поколения Малфоев.

Некогда променявший семью на идеалы своей молодости Люциус. Низко павший и высоко взлетевший, ныне был стар, тяжело болен, прослыл на весь мир маразматиком и ждал смерти в далекой австрийской глуши в компании не родных, не почитателей и даже не должников, а девчонки Уизли, которая станет той, кто поднесет ему однажды последний стакан воды.

Некогда променявший семью на министерский статус Драко. Не имеющий ничего, кроме должности, никого, кроме подчиненных на работе и верных домовиков в доме, не ставший ни хорошим сыном, ни хорошим отцом, он не имел в своей семье ни уважения, ни права слова. Лишь порицание: за бастарда, за жадную истеричку Асторию, на весь мир и в голос торговавшуюся за каждый подсвечник, за неосторожность, обернувшуюся трагедией, едва не отправившую единственного наследника в могилу навсегда, за слабость, которой обзывалось все, что претило его отцу. За собственным столом в собственном доме ему было невыносимо и до горького смешно, ведь единственным, кто не глядел на него с усталой от разочарований насмешкой, была ненавистная и недостойная невестка.

Некогда променявший семью на спасение мира Скорпиус. Которого, когда исчезли тарелки со стола, застал врасплох брошенной дедушкой вопрос:

— Элизабет все еще раздумывает над моим предложением погостить?

Судя по выражению лица, с которым Скорпиус поднял на главу семейства бесстрастный взгляд, ему следовало проверить не как идет написание Розой Грейнджер-Уизли разоблачения, а гемоглобин в крови. Потому что Скорпиус стремительно синел, будто сидел не за столом, а по шею в ледяной воде.

— Нет.

— Жаль. Мне стоит попробовать пригласить ее снова.

Надо ли говорить, что тем же вечером двое непримиримых Малфоев объединились в коалицию против третьего.

— При всем уважении к возрасту дедушки, — проговорил Скорпиус, вытянув из портсигара сигарету. — Его попытки выставить тебя идиотом, а меня — опять в чем-то провинившимся, уже утомительны.

Младший Малфой курил, давно не вспоминая о том, как бросил эту пагубную привычку, его отец же — молча и глядя в одну точку цедил из бокала нагретое солнцем вино. В напряжении холодной гостиной на третьем этаже отец и сын были как никогда друг на друга похожи. Они одинаково злились: тихо, сдержано, не распыляясь на громкие гадости. Но если гнев загнанного Драко давно перестал быть опасен, то Скорпиус был в своей лучше форме.

— Доминик хорошо на него влияет. Мы должны быть ей благодарны.

— Только давай не считать ее ангелом. Она получает за это деньги.

— Сколько денег готов получать ты, чтоб круглосуточно опекать и терпеть Люциуса?

Драко смолчал на миг.

— Боже, храни ей нервы, — проговорил он лучшее, что мог сказать о невестке за все эти годы и отсалютовал бокалом невесть кому.

Скорпиус закинул ногу на ногу и проводил бесцветным взглядом портрет увечного Брутуса, как всегда искавшего себе компанию. Брутус внимательно слушал, забравшись в картину, на которой был изображен вишневый сад, и вертел головой.

— Люциус чувствует себя хорошо, целитель подтвердил, — сообщил Драко. — Уизли...

— У нее все эти годы были свое имя и моя фамилия, — напомнил Скорпиус.

— Доминик, — с нажимом произнес Драко. — Хорошо на него влияет. Но она не следует указаниям целителей так, как это делала Гестия, прежняя сиделка. Люциус не принимает и половины своих лекарств.

— И ему это не вредит, как видишь. Не подумай, что я не понял намек и против того, чтоб держать дедушку полусонным далеко в Австрии, но Доминик не станет поить его зельями больше, чем ему на самом деле будет требоваться. Должен быть другой способ отвадить Люциуса от всей истории с бастардами и правом определять каждое наше с тобой движение.

Драко фыркнул в бокал.

— И кто же будет решать этот вопрос, если не Люциус?

— Ты взрослый мальчик и сам можешь позаботиться о своих проблемах. Если нет, я займусь этим с большим удовольствием. Папа.

— Развязав скандал и пройдясь по головам?

— Хорошо, что ты знаком с моими методами, но давай-ка сначала отвлечем Люциуса, а потом будем думать над стратегией, — посоветовал Скорпиус. — Дедушка держит Лейси за горло Непреложным обетом, в наших интересах обеспечить дедушке долгую счастливую жизнь без ненужных стрессов. Подумай, что его может его захватить больше, чем внимание к бастардам и желание учить нас жизни.

Скорпиус, молча дожидаясь ответа, остался разочарован. Как и ожидалось, его отец не знал о жизни своего отца ничего с тех самых пор, как решился для себя принять — Люциус Малфой был ужасным человеком. А еще Драко не был стратегом и не знал золотого правила: хочешь притупить сильные стороны своего оппонента — используй его слабости.

Скорпиус выучил это правило в двенадцать. Он был больше внуком своего деда, чем сыном своего отца.

— Палочки, — сказал он. — Люциус одержим волшебными палочками. Все, что нам нужно — это чтоб он немедленно вернулся в Австрию, закрылся в своей мастерской и сутками строгал свои палочки, и не лез в то, с чем мы с тобой вполне способны справиться без его наставлений. Что может заставить одержимого старого творца забыть обо всем, кроме своего ремесла? Подумай.

Но Драко не был стратегом. Все, что он знал об идиотском досуге старого отца — это то, что он, не щадя зрения, частенько перебирал пинцетом щепки и труху, из которых собирал (пытался) в первозданный вид сломанные волшебные палочки. У богатых свои причуды, а у стариков свои странности.

Обсуждать с отцом интриги было все равно, что толковать с дедом о криптовалюте, и Скорпиус, едва удержавшись, чтоб не закатить глаза, сдался:

— Вызов.

— И что же? Устроить конкурс мастеров волшебных палочек?

— Обвалить империю Олливандеров — его соперников. — Скорпиус придвинулся в кресле ближе. — Олливандеры переживают не лучшие времена. Сердцевины палочек становятся дефицитом, драконьи исчезли и вовсе. Цены растут, качество — нет. Любой их провал — это победа, вдохновляющая Люциуса. Обвал империи — это то, что заставит Люциуса с головой погрузиться в свои палочки и забыть о существовании нас обоих, лишь бы вбросить миру то, до чего никогда не смогли бы додуматься Олливандеры.

— Ты хочешь уничтожить единственных производителей волшебных палочек в стране, чтоб отвлечь дедушку?

— Ну наконец-то мы друг друга понимаем. Не уничтожить с концами. Подкинуть им... фиаско. Не такое, чтоб по самые брови, но тревожно по шею, чтоб, так сказать, всколыхнуть свободную конкуренцию и растрясти рынок. — Скорпиус чуть улыбнулся. — Мы вдвоем куда сильнее Люциуса, как бы хорошо он себя не чувствовал. Вспомни, какую ты занимаешь должность, и что умеет делать твой сын. Я смогу сделать, чтоб на очередной импортной поставке сердцевины Олливандеры получили что-то нехорошее, а ты сделай так, чтоб об этом мгновенно узнало все министерство и, в первую очередь, мракоборцы с Визенгамотом.

Опустив в пепельничку окурок, Скорпиус поднял над блюдцем чашку кофе.

— Мы не обвалим рынок. Олливандеры — монополисты, и они очень быстро зашевелятся, чтоб замять скандал и попотеть над соотношением «цена-качество» для своих палочек. Люциус торжественно примет их крах за отличную новость и нырнет в свое рукоделие, чтоб переиграть и уничтожить Олливандеров лучшим изделием. А мы с тобой спокойно решим проблему с Лейси и не будем слушать, как дедушка мешает своими гадостями. Все в выигрыше, и, прежде всего, государство, которое на выходе получит как минимум одну партию прекрасных волшебных палочек.

Мистер Малфой забыл, что уже минуту как держал у приоткрытого рта бокал вина. Наконец, будто по щелчку пальцев моргнув, Драко вышел из ступора. И, сделав-таки большой глоток, осушивший бокал до дна, проговорил чуть сипло:

— Грейнджер права.

Скорпиус вскинул брови.

— Такой талант надо держать близко, пока не стало опасно. Подумай над ее предложением вернуться в министерство. Оно в силе уже который год.

Сам же Люциус после ужина на коварства не распылялся. Наговорив вдоволь гадостей и запустив искорку тревоги в и без того шаткий покой родных и близких, он отдыхал, как довольный кот, по хозяйски оглядывая обширную территорию поместья с каменной скамейки на заднем дворе.

— Флоксы здесь, конечно, дерьмово растут. Не люблю флоксы. — И, разумеется, не оставалось на земле Малфоев под хозяйствованием Драко ни одного квадратного дюйма, на котором бы взгляд Люциуса остановился без недовольства.

— Это не флоксы, — произнесла Доминик, тоже взглянув на довольно красивые бледно-розовые цветы. — Это гортензии.

Люциус нахмурился.

— Все равно некрасивое. Мне не нравится.

— У вас дома растут точно такие же.

— Они на порядок лучше, нашла с чем сравнивать.

— Хорошо-хорошо, — Доминик закатила глаза и снова взглянула в раскрытый на коленях июньский выпуск «Цветника Флоры» — ежемесячного журнала, посвященному тонкостям садоводства и магическим растениям. — Здесь пишут, что самым красивым цветком в мире уже которое десятилетие считают орхидею «Золото Кинабалу», но вам и это не понравится.

Люциус повернул голову.

— Ну-ка покажи, как выглядит эта твоя орхидея.

Доминик повернула к нему журнал. Цокая пальцами по набалдашнику трости, Люциус с пару секунд глядел на орхидею так, будто пытался уличить в ней грязнокровку, прежде, чем нехотя согласился:

— Действительно неплохо. Закажи два десятка, они недурно будут смотреться вдоль дорожки.

— Я не могу заказать два десятка этих орхидей.

— Почему? Сложный текст письма продавцу?

— Этих орхидей в мире осталось всего-то двенадцать.

— Хорошо, закажи двенадцать. — Люциус закатил глаза.

— Это — исчезающий вид!

— В отличие от твоей рыжей семейки. Ты закажешь чертовы орхидеи или нет?

— Нет, потому что они не продаются! — вразумила Доминик, едва сдерживаясь от крика на весь Дартмур.

Люциус мученически вздохнул.

— Значит, посей вдоль дорожки просо, чтоб вид из окна напоминал тебе родную деревню, раз уж тебе лень взять перо и бумажку, и написать продавцу письмо!

В который раз поражаясь, как человек с настолько невыносимо-гадким характером всерьез планировал умереть своей смертью, от старости, в собственной постели, Доминик коротко зажмурилась и захлопнула журнал. Просидев еще минут десять в молчании, не мешая Люциусу ненавидеть весь мир, она не прикинула, насколько удачным был момент, а просто спросила, не сдержавшись:

— Кто такая Элизабет?

Люциус нахмурил бледные брови и медленно повернул голову. Вопросом он не был доволен, но отмахиваться не стал.

— Еще один бастард. Ты же не думала, что Лейси — единственный незаконнорожденный в семье, где наследникам никак не везет с женами?

Доминик не думала. Драко Малфой был женат, пусть и без клятв и контрактов, раз больше, чем оставалось в памяти места, чтоб запомнить имена всех его краткосрочных увлечений.

— Ее отыскал Скорпиус, — продолжил Люциус. — В МАКУСА. И лучше бы нам предложить девчонке за молчание что-нибудь прежде, чем Лейси предложит ей за рассказ всему миру что угодно.

Не чувствуя к незаконнорожденным претендентам на состояние благороднейшего семейства ничего, кроме несправедливости, превратившей анонимного Лейси в медленно уничтожающую все семью тварь, Доминик не стала впустую спорить о зверских устоях и бракованных детях. Малфои пожинали плоды. Сволочь, которая могла опозорить их, выдав тайну своего рождения, могла купить их и продать, такою не родилась. Она когда-то была ребенком: отвергнутым, брошенным и понадобившимся лишь однажды, для того, чтоб получить щедрую подачку за молчание. Если Малфои ждали от девочки, или девушки или уже женщины по имени Элизабет покорного молчания в обмен на такую же запоздалую подачку, Доминик оставалось лишь поразиться их оптимизму и глупости. А на месте загадочной Элизабет — держаться от этой проклятой семейки и войны за наследство как можно дальше.

— И что же? — полюбопытствовала Доминик. — Чуда не случилось? Элизабет вам не союзник?

— Я этого не говорил, — буркнул Люциус.

— Именно поэтому я так и решила. Сумей вы с ней договориться, уже бы триста раз похвастались и мне, и сыну, и внуку. Так что же, — наблюдая за тем, как прищурились серые глаза, произнесла Доминик. — Элизабет оказалась не так жадна и покладиста, как юный Лейси?

Люциус недовольно, но оценивающе, скосил взгляд.

— Дело времени. И не с такими договаривался.

— С такими, как Лейси?

— Она не такая, как Лейси.

— А какая?

Единственное, как Люциус умел говорить о людях хорошо, звучало в контексте «хорошо, что он, наконец-то, умер», а потому Доминик не ждала ни единого доброго слова в адрес отказавшейся от подачек благороднейшего семейства незаконнорожденной наследницы.

— Неглупая, — признал Люциус.

Доминик немало удивилась. Не иначе как Элизабет била старика по голове своим призовым кубком за научные достижения, раз Люциус удостоил ее такой высокой оценки.

— Но вульгарная. И хамка. — А, нет, все в порядке. — Невоспитанное и грубое создание, с которым невозможно вести человеческий диалог.

— Она вас обматерила на моменте взятки или до?

Люциус недовольно поджал губы.

— Еще сама будет меня искать. Девчонка не выглядит так, будто у нее в кошельке есть что-то, кроме дыры и засохшей карамельки.

Роза Грейнджер-Уизли тоже так выглядела... даже без карамельки в кошельке. Роза Грейнджер-Уизли имела в банковской ячейке миллионное состояние. Об этом Доминик благоразумно не напомнила, но не могла не поинтересоваться:

— И сколько же стоит молчание бастарда? Сколько вы ей предложили?

— Пока что я предложил лишь рождественский подарок в знак примирения. И эта хамка от него отказалась.

— Боюсь представить, что это было, — призналась Доминик.

Малфои дарили очень странные подарки на этот добрый семейный праздник. Скорпиус мог собрать целую библиотеку подаренных ему дедушкой и бабушкой к Рождеству книг о проклятиях и чистоте крови. А на четвертом курсе ему подарили волшебный будильник, который будил не только Скорпиуса, но и всю башню Гриффиндора пронзительным женским воплем, полным мучительной агонии.

— Я хотел подарить ей браслет из коллекции Нарциссы, — буркнул Люциус, будто прочитав мысли сиделки о том, что хорошие подарки — не самая сильная его сторона. — Любая ровесница этой девчонки была бы в восторге от такого подарка. Да что уж там, на него столько раз разевала рот Астория, пока у нее не случилась та досадная аллергия на антикварные рубины... кто-то сглазил, не знаю, кто, мы его искали, чтоб дать денег, но виновник так и не был найден.

Ненавидевший все человечество Люциус пылко любил свою жену — это было очень странно, как для брюзжащего злостью старика, но фактом. На подарки супруге он не скупился даже в самые темные для государства и семейного бюджета времена, а потому о коллекции драгоценностей Нарциссы ходили в бомонде Магической Британии легенды. Не прошло и недели с похорон супруги главы рода, как под поместьем уже появились гоблины «Гринготтса» и, жадно потирая ручонки, интересовались, не продается ли знаменитая коллекция. Коллекции не продавалась и никому не передавалась, а единственной, кто удостоился чести получить из нее подарок, стала не Астория (очевидно), а Доминик — робея, бледнея и до последнего чувствуя, что это плохая идея, получила в подарок тяжелые серьги. Они были очень тяжелыми, но, со своими вставками из роскошных ярко-голубых опалов очень ей шли, подчеркивая сияние глаз так, что сомнений не оставалось — из коллекции серьги выбрал в подарок Скорпиус, с выбором не прогадав. Прожив с Люциусом под одной крышей достаточно долго и смирившись с его несносным характером Доминик сделала вывод — это не просто честь, получить в подарок серьги из семейной коллекции, это чудо, что Люциус сумел согласиться с тем, что вульгарная девчонка Уизли будет носить любимые опалы его покойной супруги. И именно поэтому Доминик, услышав историю о нескромном рождественском подарке, негодовала, но совсем не из зависти:

— Какой смысл бережно хранить коллекцию Нарциссы, если вы готовы отдать браслет из нее девчонке-бастарду, которую видели впервые в жизни, и ради чего? Ради подкупа? — Доминик скривилась. — Ради грязной платы за покорность и молчание вы готовы обвешивать чужих людей, способных доить ваш род и насмехаться вместе с бастардом Лейси, украшениями покойной жены? Эта коллекция еще хоть чего-нибудь стоит или она обесценилась вместе с вашей честью?

Выражение лица, с которым на нее глядел Люциус, застыло в неподвижной маске изумления. Его яркие и извечно воспаленные серые глаза забывали моргать слишком долго, чтоб не вызвать подозрения о том, нужно звать целителя.

— Извините, — бросила Доминик и, поднявшись со скамейки, направилась за зельем с зеленой пробкой.

Но гордый высокомерный Люциус оцепенел не от злости — гнать в шею свою надоедливую сиделку не стал и в этот раз. Он лишь очень крепко задумался, настолько, что потерял счет времени, сколько просидел во дворе, крепко сжимая лакированную трость.

Следующим утром, настолько ранним, будто сначала в планах было сходить на рыбалку, а потом заглянуть на чай к Малфоям, с новостями и рукописью явилась Роза Грейнджер-Уизли. Одетая в сарафан каторжанки, похожий на перешитый мешок с плетеными ремешками и необъятным силуэтом, Роза действительно выглядела как лесное существо, пугающее с берега рыбу, но больше чем ее внешний вид со всклокоченными рыжими кудрями, топорщившимися под платком на голове, пугал только размер ее черновой рукописи. Это было книжище из грубо сшитых нитями листов тонкого пергамента, в ширину, по самым скромным оценкам, с ладонь. Хорошим вкусом, манерами и умением располагать к себе людей Роза не страдала, зато вдохновение за прошлый год посещало ее чаще, чем когда-либо.

Скорпиус был прав. Уцепившись за загадку, никем не решенную, за которой стояли огромные деньги и плохие люди, Роза Грейнджер-Уизли выжала из своего пронырливого таланта максимум. Впрочем Малфои на рукопись поглядывали с опаской — никто не представлял, что именно так расписала в черновике будущего бестселлера самая скандальная репортерша страны.

— Продуктивно, — произнес Скорпиус, не сводя взгляда с рукописи.

— И очень непросто, — согласилась Роза.

— Имей совесть, ты и так слишком дорого обходишься.

Роза откинулась в глубокое кресло.

— Я получила только половину, — и поспешила напомнить.

— Вторую половину — только если у тебя действительно есть что-то стоящее. И только когда наша семья вычитает черновик. Контрактные обязательства.

Которыми Роза была довольна вплоть до того, как насобирала достаточно информации. Нет, она чувствовала, что Скорпиус Малфой ее обманет, прикрывшись грамотным контрактом, и это был бы и не обман вовсе, но Роза понимала, что после вычитки ей дадут напечатать в лучшем случае треть.

— Я согласна отказаться от второй половины и оставить себе целую рукопись. — Поэтому она пыталась торговаться до того.

— То, о чем я говорил, — прошипел Драко, едва сдержавшись, чтоб раздосадовано не плюнуть на пол.

— Роза, мы не заслушали ни строчки, а ты уже провоцируешь судебное разбирательство, — протянул Скорпиус. — Мы подписали контракт и остались всем довольны. Забери свою половину и только подойди к издательству — мои адвокаты и отцовский Визенгамот только и ждут, чтоб стянуть с тебя за клевету древнего рода и нарушение контрактных обязательств последние гроши. Давай будем дружить и останемся при своем.

«Сука», — молча, но с чувством выругалась Роза.

— Ладно, я попыталась. — Роза мирно подняла руки. — Всего один вопрос и хоть сейчас зачитываю все, что наваяла за год.

— Пожалуйста. Выпьешь чего-нибудь?

— В девять утра во вторник? — скривилась Роза. — Конечно, да.

Со второго этажа послышался презрительный смешок мученика, взор которого потревожили неприглядной картиной реальности.

— Неужели в министерстве нет денег обнести трехметровой стеной деревню этих маргиналов, чтоб они наконец перестали высыпаться в мир за ее пределы? — цокая тростью в свои покои, направлялся и прижимал к халату подрагивающей рукой своего белого кота ехидный и привычно злой с утра Люциус.

Роза проводила его, пялящегося на нее со второго этажа, ответно презрительным взглядом. Но, благоразумно не бросившись в атаку, повернулся к двум другим Малфоям, более спокойным в своей нетерпимости к ее существованию.

— Откуда у вас снимки приюта Святого Франциска? С этого приюта я начала расследование, вопрос, откуда снимки?

Скорпиус вскинул брови.

— От детектива, который не смог докопаться так, как смогла ты.

— Это пиздеж.

На втором этаже послышался предынфарктный хрип изумленного манерами гостьи главы рода.

— Спустите собак, — тихо проговорил Люциус, и домовой эльф, низко поклонившись, звонко трансгрессировал.

Роза опустила конверт со снимками приюта на стол.

— Приют заброшен почти двадцать лет. Его закрыли его после того, как там в мае двадцать третьего года одним махом погибли все обитатели. Сейчас на месте приюта заброшка с нарисованным на стене хуем и мусорная куча, из которой торчит мемориальная доска. Эти фотки, — Роза ткнула пальцем в колдографии на столе. — Не могли быть сделаны раньше, чем двадцать лет назад. Вы обманули меня еще до того, как я подписала контракт. Поторгуемся, Скорпиус?

— Нет. Ты же подписала контракт. — Скорпиус улыбнулся.

— Сука, — выплюнула Роза уже не молча, а в довольное бледное лицо. — Хорошо.

Она приняла подлетевший к ней на подносе тяжелый стакан с красивыми ребристыми стенками.

— Фоточки сделали двадцать лет назад, до трагедии в приюте. Вы наблюдали за пацаном до того, как он вырос в еще более богатую и отбитую мразь, чем... — поймав взгляды одинаково ледяных глаз, Роза с трудом промолчала о сравнении. — Вы знаете, кто такой Лейси.

— Это предположение?

— Это факт. — Роза похлопала по сшитым листам своей рукописи. — Вы точно знали кто он и где, вы наблюдали за ним, и это вы отправили его туда. А потом позаботились о том, чтоб Скорпиус не пересекся с ним в Хогвартсе. И у вас получилось — о талантливом зельедельце, таком, чтоб прям запомнился своими успехами и экспериментами с ядами, с начала десятых годов в Хогвартсе и не слышали, но я написала в каждую школу магию, от Дурмстранга до Махотокоро, а ответ и приглашение на встречу получила из Шармбатона. И вы бы знали, как я охренела, когда увидела знакомую бледную рожу на сраной доске почета за выдающиеся достижения в зельеварении. Его зовут Вэйланд Вернер, вы знаете это имя?

Мистер Малфой резко поднялся на ноги и покинул гостиную.

— Я спрошу еще раз, — Роза придвинулась ближе к единственному, кто остался ее слушать без опасений. — Поторгуемся, Скорпиус?

Скорпиус снова покачал головой.

— У меня, насколько я помню строку в контракте, — протянул он, едва скрывая смех. — Есть право вычитать рукопись и зачеркнуть все, что мне в ней не понравится.

— Сука! — Роза выругалась так громко, что эхо пронеслось по поместью.

Обставить Скорпиуса на его поле могла, разве что, Рената Рамирез, и Розе все сильней хотелось как-нибудь переплести их интересы и организовать встречу, чтоб поглядеть, кто кого сожрет первым.

Проводив взглядом скрывшегося за хлопнувшей дверью Драко, Роза вздрогнула и чуть не плеснула напиток себе на колени, когда рядом скрипнуло кресло и бесшумно спустившийся в гостиную на первом этаже Люциус оказался так близко, что на его бледной тонкой коже можно было разглядеть каждую синюю вену и каждую морщину.

— Да, — произнес Люциус, проскользнув по Розе оценивающим взглядом. — Его зовут Вэйланд Вернер.

— Откуда взялась эта фамилия? Кто такой Вернер? — выпалила Роза. — Я о нем ничего не сумела найти.

— Единственный, чья верность прошла проверку верностью. Если ты ничего не отыскала, значит, он справился как всегда безупречно, — пожал плечами Люциус. — Итак.

И всем видом продемонстрировал, что готов внимать дальше. Старик напоминал Розе стервятника своей длинной сухой шеей и недобрыми воспаленными глазами. От его взгляда хотелось выпрямить спину и сесть на край кресла.

— Значит, он талантливый зельевар? — поинтересовался Люциус.

— Я не верю в талант, — ответила Роза. — Верю в труд. И Лейси... Вэйланд просто охренеть какой хороший зельевар. Он собрал все кубки и грамоты Шарбматона за все время, что там проучился. Его имя у всех перед глазами — на доске почета, и никто не знает, вернее, не знает наверняка, что этот парень придумал розовый опиум.

— Значит, это был он?

Роза кивнула.

— С вероятностью в девяносто девять процентов. Я много читала про розовый опиум и побочки, которые он дает. Тот, кто придумал его, должен был на чем-то испытать свою дурь. В двадцатом втором году в Шармбатоне произошел инцидент — массовое отравление неизвестным веществом. Его следы отыскать не удалось, их уничтожила протечка вытяжки ядовитой тентакулы. О том, что тентакула практически безопасна для дыхательных путей, но достаточно токсична, чтоб нейтрализовать следы любых зелий или растворов, или любых рукотворных органических соединений, в учебниках не пишут. Об этом мог знать только увлеченный зельевар.

— Это был он? — спросил Скорпиус.

— Это не было доказано. Несчастный случай, утечка реактивов в лабораториях зельеварения. Это едва не стоило Шармбатону будущего турнира. Но летом трое пострадавших, прежде не жаловавшихся, умерли от сердечного приступа. Сердце — первое что убивает розовый опиум. Вы, — Роза подняла взгляд. — Очень вовремя решили подкупить Лейси за молчание. Это был не просто стартовый капитал на самостоятельную жизнь за стенами приюта. Судя по тому, что после двадцать второго года талантливый зельевар Вэйланд Вернер исчез с радаров всей Европы и блестящей карьеры с его-то навыками не случилось, он сбежал, пока в Шармбатоне тупили над расследованием отравления.

— А смерти в приюте...

— Чтоб забрать с собой в бега любимую собаку. Ну и поблагодарить за счастливое детство, как я думаю. А судя по тому, что собака в итоге оказалась подопытной по имени Бета у исследователей в «Уотерфорд-лейк», Лейси вложился в Натаниэля Эландера. А может и работал с ним наравне. Он не просто придурок, он гениальный зельевар, вбросивший в мир элитный наркотик — у него хватило бы мозгов работать над таблеткой от смерти. Но вы ведь это и так знали? — Роза перевела взгляд на Люциуса.

Скорпиус тоже повернул голову в изумлении.

— Про отравления и собаку — я не знал, — проскрипел Люциус. По выражению его лица было сложно сказать, он расстроен, что так произошло, или до конца не верил. — Это был дурак, который яро поддерживал времена, в которых не жил и философию, которой не хвастают после войны.

— Спрятать его, с такой-то философией, подальше было очень выгодно, чтоб не порочить Малфоев еще больше, верно? Господин экс-министр? — Роза блеснула взглядом и вздернула нос в торжествующей усмешке. — Вот кому была адресована фальшивая Черная метка над полным трупов приютом в годовщину победы над вашим безносым темным идолом?

Люциус смерил ее уничтожающим взглядом.

— Довольна собой?

— О да, — кивнула Роза. — Это...

Она похлопала по своей рукописи.

— ... разорвет книжные полки.

— После нашей вычитки и зачеркиванию лишнего, разумеется, — напомнил Скорпиус.

— Конечно, — Роза помрачнела.

Опустив стакан на стол, она села в кресле удобнее. Не похоже было, чтоб Роза собиралась уходить. Скорпиус глянул на нее с беззлобным интересом.

— Если это все, что ты сумела отыскать, а это очень впечатляющая работа, то не смею задерживать.

— О, это только проба пера. Первая глава. Я же знала, что большая часть информации о Лейси не выдержит малфоевской цензуры, — призналась Роза. — Вторая глава о бастардах в процессе. Она посвящена Элизабет Арден.

В руке Скорпиуса звякнула, ударившись о блюдце маленькая кофейная чашка.

— Контракт был заключен только для истории об одном бастарде, а я нашла двоих, представляешь, какая удача, — Роза сияла. — Поэтому повторю еще раз.

Она снова придвинулась ближе и сжала подлокотник.

— Поторгуемся, Скорпиус?

Скорпиус, сверля ее уничтожающим взглядом в переносицу, не шелохнулся. Лишь уголок его рта нервно дернулся вверх, как в неудавшейся полуулыбке. Рот открылся было, чтоб выдохнуть отказ и свести слова Розы к блефу, но Люциус, подняв ладонь, его опередил.

— Поторгуемся, — сказал он, заставив Розу обернуться.

— Та-а-ак, господин экс-министр, вы провоцируете меня удвоить гонорар.

— Удвоим, — пообещал Люциус. — В обмен на Непреложный обет оставить девчонку в покое. Мое первое и последнее предложение. Подумай, Грейнджер-Уизли, за сколько продается твое перо и твоя... честь.

Люциус, опершись на трость, тяжело поднялся на затекшие ноги.

— А как надумаешь — напиши лично мне. Не надо тревожить моего внука, он и так озабочен всей этой нехорошей ситуацией.

Всем, чем был сейчас озабочен Скорпиус Малфой, в гостиной поместья, где родился и вырос, так это тем, чтоб поскорее и навеки провалиться сквозь землю.

***

Ранним утром на улице было так тихо, что стук колесиков чемодана по тротуару звучал громче, чем обычно звук проезжающих рядом автомобилей. Было свежо и даже прохладно, пахло дождем, а перила у высоких крылечек длинного квартирного дома из темно-красного кирпича были мокрыми и капали влагой на ступеньки. Дождь, очевидно, закончился совсем недавно, поспешив успеть до возвращения в Бостон самого важного жителя-волшебника и роковой ошибки его... ладно, пусть будет молодости.

— Мне нравится с тобой путешествовать. — Мистер Роквелл повернул голову. — Но два вопроса мучили меня снова весь перелет.

— Каких вопроса? — не понял я, потому что меня весь перелет мучили не вопросы, а ощущение, что крыло самолета как-то подозрительно тарахтит.

— Первый: как ты умудряешься проходить регистрацию без паспорта?

Я фыркнул. Эта загадка тысячелетия останется нерешенной навсегда.

— И второй, — Роквелл поднял чемодан и опустил на ступеньку крыльца, ведущего к двери с медным опознавательным знаком — «664». — Вылет в одиннадцать сорок, так?

— Так.

— Что мы делали в аэропорту с шести утра?

— Не опаздывали, — буркнул я, удивленный, что такие очевидные вещи людям надо пояснять. И, проводив взглядом пожилую пару, неспешно следовавшую за таким же неспешным и кряхтящим мопсом на поводке, бросил приветственное «здрасьте».

— Кто это? — нахмурился мистер Роквелл, отыскав в кармане ключи.

— Твои соседи из шестьсот шестьдесят второй.

Судя по выражению лица, старичков-соседей, очень медленно проходивших мимо, Роквелл видел впервые в жизни. Пожилая леди, любопытствующе обернувшись, проговорила своему мужу тихо, как ей показалось:

— Наверное, он совсем примирился со своими домочадцами, раз к нему на лето опять приехал сын.

Ключ повернулся, а дверь, открывшись, скрипнула. Мрачного вида мистер Роквелл вытянул руку и, сжав меня, гогочущего на крыльце, за ухо, потянул в квартиру.

В который раз я замечал, какой странной и непостоянной штукой было время. Весь год казался мне бесконечной поздней осенью, холодной, темной и предвещающей скорые морозы. Я изнывал от тоски и от скуки, от медленного течения всего и ждал лета, как финишной прямой. И вот оно наступило, и вот я снова был в Бостоне, в той же квартире и не верил, как еще один год мог пронестись так быстро. Но философскими вопросами неумолимой спешки времени и лет, ускользающей молодости и постоянства я не задался, потому что момент приезда надо было, по всем правилам этики, срочно отметить, чтоб задать темп всему времяпровождению — это не я придумал, это примета такая. Короче говоря, в момент проверки на прочность высокой кухонной тумбы, угол которой упирался мне куда-то в область печени, я просто устроился удобней, повернул голову и глянул вперед, как обалдел настолько, что не сразу узнал свой голос.

— Джон. — Я хлопнул его пару раз по упертой в столешницу руке.

Впереди, паря над диваном, висело не менее, а то и более, дюжины алых Громовещателей. Похожие на стайку разъяренных алых пираний, они висели, направляя свои острые уголки конвертов, и будто готовились к атаке. А еще они опасно подрагивали и дымились — видимо долго ждали, пока их распечатают, и, устав непрочитанной почтой лежать на журнальном столике, выстроились в воинственную фалангу плохих новостей.

Так и чувствуя, что эти гневные послания с секунду на секунду по цепочке взорвутся и, перекрикивая друг друга, возопят негативом на весь Бостон, я уже заранее поежился. Громовещатели могли орать так, что дрожали окна. И эти красные конверты с агрессией наивно и до сих пор казались мне истинно школьным атрибутом. Такие послания слали своим накосячившим чадам злые родители, не видевшие проблемы в том, чтоб на всю школу и диким ором опозорить своего ребенка перед его однокурсниками. «Как ты мог потерять палочку?!», «Опять «Отвратительно»?!», «Никаких карманных денег целый месяц!», «Еще раз декан на тебя пожалуется, и отец немедленно заберет тебя домой!» — вот об этом были Громовещатели. Я не представлял, кто в здравом уме может отправлять Громовещатели не школьнику, отбившемуся от рук, а серьезному человеку, всецело отвечающему за безопасность государства. Чтобы что? Прогнуть его децибелами и страшными воплями? Пристыдить? Нет, может это и работало с кем-то тонкослезым, но отправлять Громовещатели Роквеллу? Чтоб он по обратному адресу на красном конверте нашел, а затем сам прогнул и пристыдил отправителя?

Громовещатели, не успев доорать свои послания до конца, вспыхнули в камине, да так, что пошатнулся, казалось, весь дом. Я очень завидовал умению Роквелла вот так спокойно принимать все адресованное ему недовольство. И хоть сам я был из тех, кому, в целом, плевать на то, что думают о нем какие-то ничтожные людишки, но неделю не спал, мучаясь волнением и злобой, когда получил однажды (или десятикратно) послание о том, что министерство сомневается в моей квалификации, как учителя истории магии.

И хоть мистер Роквелл не был намерен выслушивать крикливые письма, я все же сложил из обрывков их ора общую претензию, до того, как красные конверты сгорели в камине.

— Чем они недовольны? — недоумевал я. — Тебе аплодировали все на съезде конфедерации.

— Не мне, а решению, которое всем показалось правильным, — уточнил Роквелл, опустившись в глубокое кресло. — В МАКУСА не все довольны тем, какую ответственность нужно решиться на себя взять. Особенно на нейтральных территориях. Я и не ждал того, что решение уничтожить могильник в Гуанахуато поддержат некоторые люди в нашем правительстве. Это риск, это ответственность, это попадет в новости — и снова каждая семья Америки будет скупать бесполезные обереги для дома, ожидая мести культа в каждом уголке страны. Особенно в приграничных штатах. А еще это очень большие разборки с не-магами в Мексике. Не только с теми, кто живет у музея мумий, но и с правительством. А это в свою очередь и разборки с нашим правительством не-магов, потому что именно они получат претензии от Мексики... короче, это целая цепочка геморроя, который обострится не только у штаб-квартиры мракоборцев, как обычно, но еще и у всего правительства: и нашего, и не-магов. Сложные времена требуют сложных решений, и кому-то нужно их принимать. Конечно, я ждал, что мне дома стоя хлопать не будут, и понимаю, что не все готовы к решительным действиям.

— Но ты уже заявил о необходимости уничтожить могильник на съезде конфедерации, и тебя поддержали.

— И не оставил сомневающимся внутри МАКУСА возможности вилять и оспаривать. Я понимаю, что сделал.

— Это правильное решение, — поспешил заверить я.

— Ты это знаешь, и я это знаю. Инферналы не исчезнут сами по себе, лучше не станет. Если ценой правильного решения будет десяток Громовещателей — уж как-нибудь я это переживу. — Роквелл с усмешкой прикрыл глаза. — А пока ты не накрутил себя еще больше и не начал искать на соседней крыше снайпера...

Я, опуская темные тканевые роллеты на окнах, дернулся и обернулся, готовый поспорить, что только что в мою голову самым наглым образом залезли. Роквелл, сидя с закрытыми глазами, улыбнулся, будто через сомкнутые веки своими стремными прозрачными глазами увидел выражение моего лица и то, как медленно и неумело я начал, на всякий случай, креститься.

— ... у меня в МАКУСА есть не только недоброжелатели, но и друзья.

— Назови хоть одного.

Не то чтоб Роквелл был недружелюбным. Просто... хотя нет, он был недружелюбным.

— Президент Локвуд.

Я расхохотался. Это тот самый президент, да, что спорол случайно заготовленные Матиасом грибочки и на позапрошлом съезде конфедерации уехал из Копенгагена звездой, но под капельницей.

— Да он тебя боится.

— А еще скоро выборы, — напомнил Роквелл. — И лучшее, чем такой себе президент может поднять свой рейтинг — это поставить на кого-то более решительного и не мешать ему достичь того, что потом можно будет объявить заслугой государства. Локвуд даст мне уничтожить могильник и поэтому в своей решительности, я могу побыть немного наглым.

Я задумчиво прищурился.

— А мысли президента ты тоже читаешь или это запрещает протокол?

Роквелл цокнул языком.

— Я не читаю ничьи мысли.

— Да конечно!

— Я не умею читать мысли.

— Ты только что знал, что я думаю о снайпере на крыше.

— Потому что ты паникер.

— Неправда, — покачал головой я.

— Ты просил стюардессу выдать тебе парашют...

— Это мера предосторожности.

— ... а мы еще даже не взлетели, — напомнил Роквелл. И вдруг аж от спинки кресла отпрянул. — А еще...

— Что? — пробурчал я. — Что опять не так?

— Бахилы.

Я хмуро плюхнулся на диван и скосил взгляд.

— Напомни, зачем на борту самолета надо надевать бахилы?

— Я же объяснил.

— Прости, но я так мощно охренел от этого, что до самого Бостона просидел в ступоре, и, может, чего-то не так понял.

— Просто если ты не знал этого лайфхака, то нечего думать, что это не работает. Бахилы надевают на борту, чтоб если самолет попадет в турбулентность и у него отпадет пол...

— Так.

— ... чтоб когда все пассажиры выпадут и полетят вниз, потоки воздуха попали в щели между резинками бахил и обувью, надули бахилы и это будет как бы ножной парашют.

Я глядел в лицо напротив. И, прокручивая все этапы этой хитрости, вскинул бровь:

— Это... полная херня, да?

— Ну-у, — Роквелл замялся. — Это безобидная херня.

Вообще странно, мне эта штука приснилась накануне, и показалась сначала такой гениальной, что я, предварительно поискав в интернете, был поражен, как до этого еще никто не додумался.

— А че ты меня не остановил? — вскинулся я. — Нельзя было сказать, типа, Альбус, сними бахилы, это странно?

— Я пытался, — честно заверил Роквелл. — И ты даже снял их. Но потом надел снова и вытянул ноги в проход.

Протупил я, конечно, знатно, но даже и хорошо, что ситуация получилась такой шутовской. С Роквеллом легче было посмеяться, чем серьезно обсуждать что-то, касающееся меня. Что-то его во мне... не сказать, что беспокоило, потому что между собою прошлогодним и нынешним десять отличий было не найти; но я чувствовал пристальное внимание. В чем-то Роквелл был мнительней даже меня. Будто его тревожило, что съезд конфедерации закончился не так, как, наверное, мечталось мне: показательными разбирательствами, судом и ответом Северного Содружества на вопрос «че это вообще было?». Будто он пытался читать мои мысли в момент у богатой могилы капитана Нуры Эгген, но слышал лишь белый шум в моей голове. Будто в последние дни, что мы провели в безмятежном блуждании по Копенгагену, он внимательно прислушивался к тому, как я дышу во сне, и подозревал, что сделать вид спящего мне было проще, чем иногда просто заснуть.

Это была тихая пристальная слежка, никаких подозрений не высказывающая, но очень мною ощутимая. Больше, чем оставаться неуслышанным, я не выносил быть неполноценным и уязвимым.

— Тебе не обязательно это делать.

Сказал я за ужином, не уточняя контекст. Ужин попахивал нашим первым знакомством, а именно доставкой подозрительно полезной еды — курица на гриле, салатики с семечками всякие, такое все красивое, короче питание тех времен, когда мистер Роквелл был достаточно хорошим любовником, чтоб ждать его, несвободного и неизвестного, весь год, но недостаточно хорошим знакомством, чтоб открыться, как неплохой повар.

Мистер Роквелл недоуменно вскинул брови.

— Что именно? — уточнил он.

— Бояться за меня.

Обычно по вечерам он пил, и немало. Ровно столько, чтоб не искать себе потом приключений, но достаточно, чтоб тотчас же уснуть, стоило лишь принять горизонтальное положение. Летом, когда я гостил в его квартире, он пил много кофе, чай или воду. Понимая, что я зависим и лучше бы это не провоцировать, он не мог понять, что кроме этого пагубного стакана нас порой объединяла и бессонница. Да, я плохо спал в последний месяц. Может месяцы. Может годы, что мы были знакомы. Но ты тоже плохо спишь. Всегда.

— Было ли мне страшно на острове, когда мракоборцы умирали один за другим? Да. Было ли это все несправедливо? Да, — я, вяло ковыряя салат, поднял взгляд. — Справлюсь ли я с этим? Миллиард раз да, Джон. Я — не дева в беде, если я решил, что я справлюсь, то, без вариантов, я справлюсь.

Потому что, действительно, вариантов нет. Лето — это не только мой блаженный отпуск в два месяца. Это еще и семья, и, поверьте, эти сволочи к первому сентября от моей нервной системы и граммульки не оставят: Диего, Матиас, Сильвия, Шелли — это не имена, это сборная моих стрессов, у них всегда все не как у людей, они меня в гробу достанут. Причем половина из них — унижениями, а другая половина — проблемами.

Это еще и работа — сдохни летом, а вернись осенью в Дурмстранг, тебя никто не отпускал.

Это еще и сам Роквелл — только дай ему слабину, сразу же и культ, и нунду, и давление, и шлюхи, все случится.

И все это на моих хрупких сколиозных плечах, и скажите мне, как здесь прогнуться под обстоятельства? Могу ли я позволить себе унывать? Ага, посмертно. Я не тот, за кого надо волноваться — я принципиально везде выживу, чтоб сказать в итоге, как сильно вы все меня заебали.

— Я знаю, — подтвердил Джон.

— Но? — догадался я.

— Но, ответный вопрос, ты сможешь просто взять, и не волноваться о том, что мое правильное решение на съезде конфедерации не окажется для меня опасным?

Я тяжело сглотнул листья салата и ком в горле.

— Нет.

— Или не бояться, что меня завтра-послезавтра раздерут инферналы?

— Нет.

— Или...

— Нет, Джон.

— Вот тебе и ответ. Не нам решать о том, следует ли за нас бояться другим. Даже если мы точно знаем, что другие со всем справятся.

Я цокнул языком и отвернулся. Правильное не всегда звучало, как нормальное.

— Это другое. Поверь, мне есть за что волноваться.

Потому что я никогда не лезу на рожон, пусть и зная, что я прав. Потому что письма в Дурмстранг опаздывают, в среднем, на два месяца, и я не знаю, какое может стать последним. Потому что я...

Снова не смог заставить себя сказать это.

— И не нужно, — посоветовал мистер Роквелл, снова сделав вид, что не умеет читать мысли.

— Почему?

— Ты это знаешь, и я это знаю. — И снова прозвучало простое пояснение.

Над которым я задумался.

— Давно? — и спросил, потому что сам не смог ответить на этот вопрос.

Мистер Роквелл задумчиво покрутил в руке вилку.

— И в треть не так давно, как я тебя. — И ответил честно.

— Прости, — произнес я. — За уничтоженную гордость.

— Никогда. — Снова прозвучало честно, хотя и насмешливо.

Самые гордые и непробиваемые, самое все решающие мужчины как никогда хрупки и на все согласны, если в не предвещающий никаких уловок момент под покровом ночи оказаться на них сверху. Каким бы сильным и непоколебимым ни был мужчина, часто, рычаг у него один, а у хорошего штурмана в руках, или еще где-нибудь, по ситуации, сосредоточена наибольшая власть. Не спрашивайте, кто из учителей афериста научил меня этой мудрости (подсказка: не Диего), но это работало.

— Возьми меня с собой в Гуанахуато, — прошептал я, подавшись вперед и крепко прижавшись к крепкому, но предательски подрагивающему горячему животу.

Мистер Роквелл, на миг раскусив уловку, попытался приподняться, но я толкнул его обратно и навалился всем весом сильнее. Не сомневаюсь, что косой шрам на щеке особого шарма мне не придавал, но, будто перетягивая канат натянутых нервных окончаний, я медленно и мучительно тянул на себя желаемое.

— Это не то же самое. Я не знал, чего хочет от меня Содружество, потому что не верил в нем никому. — Поерзав на месте, я придвинулся ближе. — Но я знаю, чем могу помочь МАКУСА, потому что верю тебе. А ты веришь, что у меня есть какой-то дар. Что если мы оба правы?

Я коротко провел кончиком носа по приоткрытым губам и оказался прикован взглядом к лицу внизу.

— Ты знаешь, что я что-то знаю, — прошептал я, нависнув и прижав своим телом к скрипнувшей кровати так, чтоб даже попытки дернуться не было. — И я знаю, что что-то знаю. Если я сыграю за чью-то сборную, то только за твою. Возьми меня с собой в Гуанахуато.

Чуть резче, чем, наверное, надо было, я развернул попытавшееся было глянуть в сторону лицо к себе.

— И я выведу из могильника тебя, твоих людей, и Элизабет Арден. Я поставил на тебя и не потеряю снова. А ты, если хочешь попасть на вкладыш шоколадной лягушки при жизни, сделаешь то, что я скажу тебе сделать. Я, ты, Эл Арден, МАКУСА — мы переживем этот могильник на этот раз. Вся власть у тебя, — соврал я еще тише, чуть тронув дрогнувшие губы своими. — Позволь мне быть там, куда я все равно вырвусь и без твоего согласия. У меня с культом не только особая связь, но и свои счеты.

— Я не могу рисковать тобой. — Роквелл все же привстал.

— А я не смогу без тебя. — Но ненадолго. — Я не прошу сделать чудо. Сделай то, что должен. Утешать и награждать друг друга будем потом — у нас впереди все лето.

Я не думал об этом вплоть до того, как выпалил. Но, как оказалось, это сложилось в продуманную стратегию. Мне не за что было умирать по приказу Северного Содружества, но было за что бороться в нейтральном Гуанахуато, даже если МАКУСА был против. Разница была в том, что МАКУСА, в лице одного человека, не позволит мне умереть в своей миссии. И в том, что я приложу куда больше усилий и, возможно, действительно какой-то свой безызвестный дар, чтоб не глядеть месяц спустя на могилу удостоившегося великого торжества погребальной церемонии стража государства.

Мужчина, в которого верят — это пятый элемент. Это творец невозможного, достигатор высот сквозь тернии и глупости. У нас обоих было это. Разве что у меня не могло быть сомнений в том, что Роквелл может совершить то, на что не решаются бесконечно сопереживающие и отсылающие Громовещатели, а сам Роквелл, вопреки своему рациональному мышлению, верил в какой-то мой дар, тайное знание, талант. Он, по сути, делал то же, что и содружество пьющих кофе северян, с одной лишь разницей — моя жизнь стоила большего, чем его государство. Хотя, еще с одной разницей — я поборюсь за него куда больше, чем боролся за капитана Нуру.

Прошло пятнадцать лет, сплелись тысячи развилок, а главное осталось неизменным: и снова, как когда-то давно, мы с мистером Роквеллом, в окружении сомневающихся и желающих умолчать, были по обе стороны могильника инферналов. Отличие лишь в том, что мы оба уже знали, что с этим делать. Третьего, кто положит конец культу, не будет, по крайней мере, сейчас.

— Мы обсудим это потом, — отрезал мистер Роквелл, с нажимом на то, что более продолжать торги не намерен.

— Прости, — улыбнулся я робко и мягко опустился ему на грудь, слушать, как стучит сильное живое сердце.

Безо всякого дара зная, кто выиграет этот раунд потом и всегда.

Знаете, я принципиально переживу все это дерьмо, чтоб лет через двадцать прочитать, как в учебниках истории магии напишут о том, что стояло за решением и решениями МАКУСА в период его темнейшего времени. Спойлер: далеко не так, как это было на самом деле. Именно поэтому на территории МАКУСА мою книгу издали, но очень не рекомендовали к прочтению в итоге.