Глава 165

Салемский университет, основанный магами-эмигрантами из Европы в тысяча семьсот двадцать втором году, был, бесспорно, жемчужиной волшебства и достоянием МАКУСА. Мнения и внутри страны, и за ее пределами, были единогласны: в том, что Салем готовит лучших специалистов и выдающихся волшебников в абсолютно всех сферах, которым берется обучать юные дарования. И если о качестве салемского образования сомнений быть не могло, то о самом здании университета мнения делились на два лагеря: одни заявляли, что университет спрятан от не-магов просто гениально, другие же недоумевали — да как можно было так глупо и рискованно разместить величайшее учебное заведение страны под носом у не-магов!

Скрыть знаменитый Салем от не-магов, вечно сующих свои носы куда не следует, было той еще задачкой. Салем был огромным: монументальный главный корпус, похожий на старинный собор, огромная обсерватория с ее стеклянным куполом, отблескивающим на солнце, виварий для изучения магических существ, длинные теплицы, общежития и зал для церемоний, квиддичный стадион и конюшни, а еще немалая территория ухоженных скверов и лужаек. Университет занимал, без малого, половину улицы, и скрыть такое место в маленьком некогда пуританском городе, было очень непросто. Отцы-основатели МАКУСА не год и не два ломали мудрые головы, их потомки столетия спустя занимались все тем же, совершенствуя существующую маскировку. И наконец, спустя годы проб и ошибок, Салемский университет был скрыт от не-магов сильнейшими чарами. С одной стороны улицы был знаменитый музей ведьм, за которым начиналась территория волшебного университета. А с другой же стороны и на другом конце улицы, не-маги видели извечную покинутую стройку — что строилось там, уже который год, на огромном квадрате между спальным районом и музеем ведьм, что было обнесено по периметру уродливым высоким забором с предупреждающими знаками, и когда все это, наконец, закончится, не-маги не знали. Но не проталкивали эти волнующие вопросы дальше соседских бесед — в Вулворт-билдинг была специальная команда волшебников, занимающаяся именно тем, что не-маги вокруг университета принимали вечную стройку как должное.

А еще рядом с университетом, буквально через узкую однополосную дорогу от видимого не-магами забора, находился хороший уютный парк. С постриженными зелеными лужайками и старой ротондой, высаженными кленами и дорожками для пеших прогулок, этот парк был единственным в округе местом, где пересекались и мирно сосуществовали как не-маги, так и студенты волшебного университета, частенько выбирающиеся туда для прогулок и отдыха. И несмотря на то, что нельзя было просто взять, и прогнать не-магов с их парка, магистр алхимии Вера Миттернахт, глядевшая из окна на полный поганых грязнокровок парк, была готова ставить ультиматум: или эти чертовы сектанты убираются сами, или она сейчас разгонит их заклинанием Империус, а потом будет объясняться в Вулворт-билдинг за причиненный общине не-магов ущерб.

— Пожалуйста, продолжайте работу, — произнесла магистр Миттернахт, наложив на огромные витражные окна аудитории заглушающие шум чары.

Студенты, раздраженные, раздосадованные и любопытствующие, снова склонились над своими исписанными пергаментами.

Экзамен по алхимии — сложнее вряд ли что-то придумать. Сама наука требовала сосредоточенности и точнейших расчетов, твердой руки и отсутствия в голове глупостей. Но как можно сдавать экзамен, а уж тем более по алхимии, когда через дорогу, метрах в тридцати от окна аудитории, в магловском парке расположилась со своими песнопениями и ликованием группа фанатиков знаменитого пророка Иезакииля Гарзы!

Магистр Миттернахт ненавидела этого человека всеми фибрами своей души. Уже не впервые на ее памяти чертов любитель грязнокровок и крайне странных лже-научных верований устраивал в этом парке свои гуляния. Собирал себе компанию последователей, и не где-нибудь, а прямо у Салемского университета! Не просто тревожа его студентов и преподавателей, а рискуя нарушить закон о неразглашении, устраивая не-магам мероприятия в нескольких шагах от места, где творилась магия!

Магистр Миттернахт действительно ненавидела этого чокнутого пророка, которого, абсурд, но в один миг вдруг полюбила вся страна. Старому мастеру алхимии было совершенно очевидно — там, за окном брынчит на лютне и рассказывает маглам о душах, спасении и воле богов талантливейший шарлатан. Магистра алхимии не впечатлили сейчас так же, как не впечатлили тогда ясные синие глаза, пламенные речи и мысль о спасении. В своем узком мировоззрении магистр была непреклонна — пускай хоть трижды просветленный пророк, но пускай проповедует где-нибудь вне поля ее зрения.

Каково же было удивление, а вернее, самый настоящий шок магистра Веры Миттернахт, когда на ее жалобу не отреагировал ректор, но отреагировал сам директор мракоборцев! Вот уж неожиданный союзник в борьбе с заполонившими город сектантами-грязнокровками. Мальчишка Роквелл (вот настолько магистр алхимии была стара, если директора мракоборцев все еще наивно считала «мальчишкой») был посредственным волшебником и совершенно бездарным политиком, да еще и сам грязных кровей, но, о чудо, этот человек, казалось, хотел прогнать пророка Гарзу из Салема едва ли не больше самой магистра Миттернахт. Усложнялось же все законом. Парк, где пророк Гарза устроил съезд поклонников своего мировоззрения и надеющихся на божественное исцеление страждущих, не принадлежал Салемскому университету. А значит чертовы не-маги имели законное право творить на его территории все, что вздумается. Это подтвердил даже мистер Роквелл, очень нехотя принимая поражение, но не убрал от ворот университета дежурящих мракоборцев и приказал усилить охрану солнечных часов.

— Наконец-то, — буркнула магистр Миттернахт. — Хоть кто-то понимает ценность этого неповторимого памятника! Эти чертовы сектанты запросто могут забросать его через забор всякой гадостью!

Так в тяжелый период летних экзаменов, и без того нервный для студентов, в Салеме появились дежурящие невесть за чем мракоборцы. Несмотря на то, что вид строгих молодых людей в форме крайне взволновал мечтательную женскую часть кампуса, в университете повисло напряжение — никто не знал, что именно здесь караулят мракоборцы. А когда в Салемском университете появился страшный, просто разодранный шрамами ликвидатор проклятий, по кампусу поползли зловещие слухи. Одно дело — защита правопорядка по соседству со сборищем сектантов, другое же — когда здесь, в оплоте магии Северной Америки, ищут... проклятье?

В день, когда экзамены были уже сданы, а Салем готовился к церемонии награждения лучших студентов за выдающиеся успехи, ликвидаторы проклятий окружили солнечные часы и проводили там какие-то свои загадочные работы. Причиной этого стало то, чего ожидал мистер Роквелл и чего торжественно ждала, как краха, магистр алхимии Вера Миттернахт: шкала Тертиуса на этом месте вдруг, ничего не предвещающим утром, коротко и резко подпрыгнула до семерки.

— Бога ради, ну не сейчас же! — Ректор Айсгрубер был вне себя от работ, которые затеяли ликвидаторы проклятий на месте знаменитого памятника. — Завтра церемония награждения, здесь будет пресса и вся научная элита!

Но работы, которые было приказано закончить как можно быстро, до момента, как это все подхватит пресса и раздует еще большую шумиху, продолжались. Начальник ликвидаторов Сойер тем утром пребывал в худшем расположении духа. Прежде извечно спокойный и умиротворенный, он выглядел так, со своим дергающимся глазом и левой частью лица, будто сейчас инсульт случится или у него, или у всего Салема поголовно, когда этот темный маг на службе государства потеряет самообладание и сглазит здесь всех.

А причиной состояния мистера Сойера тем утром была не темномагическая активность у солнечных часов, которая резко появилась и так же резко пропала еще до того, как на сигнал явился отряд из Вулворт-билдинг. Истинной причиной того, что весь Салем был на пороге опаснейшего сглаза, было то, что на месте, прямо над солнечными часами, легко обнаружились подвешенные к ветвям деревьев два тихо позвякивающих самодельных маятника из переплавленных сиклей. А третий маятник, замыкающий треугольник защитного купола над каменным диском солнечных часов, ликвидаторы проклятий искали уже пятый час.

Мистер Сойер, задрав голову, глядел на далекую фигуру, наблюдающую за ликвидаторами с покатой крыши похожего на собор главного корпуса.

— Убью, — коротко заключил мистер Сойер и, вместо того, чтоб продолжить поиски третьего маятника, направился на крышу.

Одетый в форменный черный комбинезон студента, сбежавшего с последнего экзамена Матиас, как чувствуя, что поднявшийся на крышу ликвидатор проклятий явился не хвалить его за бдительность, крепко сжал посох. И, резво им взмахнув, отбил луч заклинания, который разделившись в полете на крепкие канаты, рассыпался на мелкие искры. Серебряный перстень-коготь на большом пальце полоснул острым краем указательный, капелька крови капнула на крышу, посох тихо пристукнул и Матиас вдруг исчез в густом алом тумане. А когда алый туман развеялся, на том месте не было уже никого.

Надежным план, как действий с маятниками, так и с побегом, был только в голове. В алой вспышке дыма появившись у главных ворот Салема, Матиас попытался улизнуть, но трансгрессировавший навстречу Сойер звонко захлопнул ворота взмахом палочки.

— Где маятник? — прорычал голос, не предвещающий мирного разрешения конфликтной ситуации.

Губы Матиаса дрогнули в широкой острозубой улыбке.

— Твой корявый купол мешает защитить это место.

— Так найдите мой корявый маятник. У вас еще, — Матиас задрал широкий рукав и глянул на часы. — Осталось немного времени до того, как здесь будут награждать ботанов и щелкать камеры. Я сказал, что буду в вашей команде, мистер Сойер, и от вас зависит, как быстро и безболезненно это случится.

Мистер Сойер опустил волшебную палочку и сокрушенно вздохнул.

— Ты сейчас только мешаешь людям делать свою работу.

Матиас оглянулся на солнечные часы.

— Правда? Но я появился здесь до того, как вы спохватились.

Сойер вдруг изменился в лице. И рассеянно подняв руку, когда их у ворот окружали дежурные мракоборцы и трое ликвидаторов, спросил:

— Как ты узнал?

Матиас фыркнул и оперся на посох. Подвязанный на его набалдашник амулет в виде грозди круглых черных агатов и сухих темно-алых ягодок, звякнул.

— Все вам расскажи. И как узнал, и где третий маятник...

— Это не шутки. Как ты узнал, что шкала Тертиуса подпрыгнет? Здесь?

— А что мне будет взамен на эту ценную информацию? Может, меня переведут в штат? М-м?

Мистер Сойер, не ответив, направился в сторону солнечных часов. И, не оборачиваясь, махнул рукой, призывая идти за ним.

Каменный диск, на котором по кругу было расположено двенадцать столбиков, снова был украшен. Так же, как свечами и тыквами к Хэллоуину, а к Рождеству — остролистом и светляками, к концу учебного года и церемонии награждения солнечные часы украсили вновь. Шелковыми лентами с золотыми фениксами были оплетены столбики, а расставленные по кругу каменные кадки благоухали кустистыми розами. Благоухали розы накануне — от сегодняшней вспышки, которую засекла шкала Тертиуса, розовые кусты высохли и напоминали скорей унылые колючки, нежели праздничный декор.

— Летнее солнцестояние, — негромко проговорил Матиас, стоя у каменного круга и благоразумно не ступая на него. — Завтра. Лучше пусть мой корявый купол повиснет чуть раньше, так у вас будет больше времени отыскать мой корявый маятник.

Мистер Сойер не заскрипел зубами, прослушав часть издевки.

— И что здесь может быть завтра?

— Ритуал, — протянул Матиас. — Чтоб разбудить того, кто сидит под этим камнем. Как это было в Дурмстранге. Я видел это своими глазами.

Он повернул голову и самодовольно вскинул бровь.

— И знаю о ритуале. А МАКУСА знает? Нет? Могу поделиться информацией, если меня возьмут в штат.

В штат Матиаса опять не взяли, более того — вероломно пригрозили отчислением из Брауновского корпуса в случае, если кудрявая голова дурмстрангского дебошира снова будет поймана где не следует. Впрочем, Институт Дурмстранг сыграл в становлении нервной системы Матиаса непоследнюю роль. Тот кто три года слушал от темных магов обещания за еще одну оплошность проклясть, испепелить, поработить душу и отправить в лес, к медведям, угрозы отчисления не боится. А потому той же ночью, невзирая на предупреждение, Матиас снова затаился у солнечных часов Салема, где вот уже который час выжидал.

Местность у солнечных часов были обманчиво безлюдной и спокойной: мракоборцы и ликвидаторы, будто приглашая злодеев и глупцов на ритуал, покинули Салем до заката солнца. Впрочем, не сомневаясь, что каждый дюйм каменного диска и ближайший от него радиус просматривается из Вулворт-билдинг очень и очень тщательно, Матиас не спешил спускаться с крыши похожего на собор университета. Вместо этого, удобно устроившись на ее краю, не так наблюдал в темноте за не происходящим внизу ничем, как слушал. Слушал все, что улавливал чувствительный как никогда к звукам слух.

Слушал теплый ветер, трепавший его волосы, дребезжание черепицы на крышах, приглушенные голоса в общежитиях, шаги по мраморным полам, музыку и разговоры из палаточного городка, который разбили свидетели чудесных исцелений пророка Гарзы в парке через дорогу. И, главное, слушал легкое дребезжание спрятанных маятников, поддерживающих над солнечными часами купол плотных защитных чар.

Матиас слушал во всей симфонии окружающих его звуков именно маятники. Опираясь не так на информацию из учебника библиотеки корпуса, как на то, что говорила гордая госпожа Сигрид, Матиас знал — у маятников, даже неподвижных, всегда должен быть звук. Тихий, свистящий, когда невесомую серебристую медальку качает ветер, возможно даже позвякивающий или чуть-чуть вибрирующий — маятник молчит лишь на мертвом месте. Он должен звучать совсем ненавязчиво, естественно, сливаясь с окружающими звуками местности, будь то оживленный город или глухой лес. И Матиас внимательно слушал этот ненавязчивый тихий звон, будто легкий ветер качал крохотный колокольчик, оповещающий о безопасности.

Когда звуки маятников вдруг стихли, будто по нажатию кнопки выключения, Матиас распахнул глаза. Мерцающий защитный купол, едва заметный в ночное время суток, не утратил своей целостности. Но что-то заставило маячки утихнуть, уняв шкалу Тертиуса до спокойной единички. Вдыхая носом невесть откуда потянувшийся густой и сладкий запах зова, Матиас спрыгнул с крыши университета и, зацепившись рукой за балкон, виновато улыбнулся опешившему профессору, который, заполняя какие-то бумаги, вдруг в этот самый миг глянул в окно.

Тот, кто усыпил остатки бдительности наблюдающих за солнечными часами мракоборцев в далеком Вулворт-билдинг, был совсем рядом. Аромат зова стал еще навязчивей и удушливей, заглушив все прочие запахи. Оглядываясь в темноте, Матиас не видел ничего, кроме подвешенных и неподвижных, будто застывших, маятников, и струйки густого вонючего дыма, тянувшегося от сгорающего у края каменного диска чего-то маленького, похожего на моток старых нитей и травы.

Край волшебного посоха потыкал тлеющий моток, а по коже пробежал холодок от ощущения приближения чего-то большого и жуткого, стремительно надвигающегося за спиной. Когтистая рука, неестественно длиннопалая, грубая, как каменная, воняющая пеплом и обожженной плотью, с силой зажала Матиасу рот и, в явной попытке свернуть шею, попыталась резко наклонить его голову. Но рот, зажатый рукой, широко раскрылся в оскале, лязгнул зубами, посох пристукнул по твердой земле, и фигуру позади отшвырнуло на добрые десять метров, будто крюком подцепив и потянув прочь. Сверкнул серебряный коготь, капнула капелька крови и густой алый туман скрыл Матиаса прежде, чем высокая фигура успела оглядеться.

От тяжелого дыхания вздымались спадающие на лицо растрепанные волосы. Нос вдыхал запах зова, а прищуренные глаза скользили взглядом, выискивая пропавшую в алом тумане фигуру. А когда зов стал совсем близким, сладким и невозможным, фигура резко обернулась и с громким лязгом отбила удар волшебного посоха своей нечеловечески-массивной рукой, объятой пламенем. Посыпались искры, будто не когти ударились о посох, а молот о наковальню, и в свете яркого пламени, не объявшего волшебную палицу, вспыхнули лица глядевших друг на друга.

— Ты? — ахнул Матиас, аж назад отступив.

— Ты? — поразился гость, дернув горящей рукой.

Матиас снова шагнул назад. Гость, кажется, опешил куда больше, чем он. С минуту хватая ртом воздух, он не сразу спохватился, задув огонь на своей руке.

— А ты че так вырос? — Из миллиарда вопросов, это, кажется, был самый волнующий его.

Тупо пялясь друг на друга, на лица, которые, по идее, должны были выглядеть так, как надо, но выглядели совсем не так, они простояли не менее минуты. Прежде, чем дар речи проснулся у обоих и поразительно одновременно.

— Что у тебя с рожей? — скривился Матиас, наблюдая за тем, как на лице гостя извиваются черные следы клятвы.

— А у тебя что? — ужаснулся гость.

— А что?

Горячий палец ткнул Матиаса в татуировку над бровью. Длинный коготь поковырял ее, и, когда оказалось, что это не грязь, которая тут же отлипла, гость вспыхнул в священном ужасе.

— Ты что наделал...

— У тебя проклятье клятвы на все ебало, ты как еще живой?

— Это же на всю жизнь! — взревел гость. — Ты что наделал, куда тебя теперь с этим возьмут на работу... блядь!

Гость очевидно был в том обманчиво-неочевидном возрасте, когда проклятье лживой клятвы, медленно истязающее и подчиняющее хозяину волю и сердцебиение, было сущим пустяком по сравнению с татуировкой на лице, которой бестолковая молодежь перечеркнула себе раз и навсегда всю жизнь.

— Да блядь! — ругался Матиас, но гость уже тщетно пытался оттирать татуировку над его бровью водой из поилки для птиц. — Ушел от меня!

— У тебя должна была быть нормальная жизнь, а ты что сделал?! — рычал гость. — Что это такое?!

И вдруг он, разжав руки, спохватился.

— Ты что здесь делаешь?

Мокрый и злой Матиас, утерев с лица воду, прищурился.

— А ты что? Ты же...

— Что? Какие были мысли о том, что случилось со мной, когда вы с Диего бросили меня и слиняли в закат?

Матиас замялся. Он искренне надеялся, что их встреча была страшным сном, и это страшное существо, такое на него непохожее, навсегда исчезло из его жизни. Гость недоумевал ответно. Его взгляд скользил, изучая придирчиво каждую деталь в стоящем напротив. Рост, ширина плеч, лицо. Волшебный посох. Серебряный перстень-коготь. Настороженный ответный взгляд. Средь всего того же миллиарда вопросов и отсутствия понимания, гость снова задал один-единственный:

— Запонка у тебя?

Матиас кивнул. И, в ответ на дрогнувшую в недоверии бровь, расстегнул молнию на комбинезоне и вытянул длинную цепочку. О грудь стукнулся и блеснул темно-алый камушек в потертом золотом обрамлении запонки.

— Кто о ней знает? — допытывался гость.

— Никто.

— Никто или ты думаешь, что никто?

— Никто.

— Хорошо.

Они, все еще недоверчиво друг на друга косясь, разом повернулись к солнечным часам, когда от безобидного порыва ветра хрустнула и упала на каменный круг веточка из кроны нависшего дерева.

— Давай-ка, — протянул гость. — Вопросы потом. Уходи отсюда.

— В смысле? — вскинулся Матиас. — Я первый сюда пришел.

— И нахрена?

— Я караулю зло.

— Молодец какой, на первом этаже буфет, возьми себе в награду пирожок, — прогнусавил гость. — Вали давай. Ты не знаешь, что это такое...

— Это языческое святилище. Жертвенный алтарь.

Гость моргнул.

— А сегодня...

— Летнее солнцестояние. Лита.

— И...

— Кто-то будит бога под каменным кругом, — скучающим тоном опять продолжил Матиас.

— Ритуал...

— Или убийство, или оргия. Предпочтительней — убийство. Сижу и жду.

Гость вытаращил глаза.

— А ты хорош, — протянул он. — Ладно. Иди сюда.

Матиас, угрожающе крепко сжав посох, послушно приблизился и устремил взгляд вслед за пальцем, указывающим на едва заметные обездвиженные маятники.

— Времени, пока МАКУСА не посчитает эту тишину странной, не так много. Шкала Тертиуса реагирует на меня, и бегать от мракоборцев по Салему сегодня не очень-то хотелось. — Гость скороговорил так быстро, что не оставлял времени на раздумья. — Помоги мне с этим.

Он сунул Матиасу ворох противно-колючих мотков из сухой травы и, кажется волос. Не менее десяти крохотных свертков, не более спичечного коробка, едва уместились в две ладони.

— Надо распихать их вдоль забора, как можно ближе, поджечь и спрятать. Они будут долго тлеть, их почти не отследить, на тебя никто и не подумает, а главное...

Гость развернул медленно переваривающего поток шепота в ухо Матиаса за плечи лицом к изящной ограде университета, видимой не-магами некрасивым и портящим квартал забором, закрывающим стройку.

— Видишь фанатиков в парке? — Палец указал на виднеющиеся за прутьями изгороди холмики палаток. — Лучшее, что можно сделать в эту ночь — прогнать их от солнечных часов. Запах дыма от подкладышей непростой, вызовет страх, и люди побыстрей отсюда уберутся, даже не поняв, что их напугало на самом деле. Это безопасно. Но надо успеть все это распихать и поджечь, пока мракоборцам тишина маятников не показалось странной.

Матиас задумчиво глядел на тишину в палаточном городке, нелепо разбитом посреди парка прямо напротив Салемского университета.

— Ты думаешь...

— Ничего не думаю. Но что-то держит здесь всех этих людей. Они могли выбрать любое место для своей секты, но остановились в тридцати метрах от солнечных часов.

— Они не видят Салем. Чары скрывают его от не-магов. И университет, и солнечные часы.

Гость согласно кивнул.

— А он видит.

Сидевший на ступеньках старенького автобуса сгорбленный бородатый мужчина, одетый не то в очень на него большой пижамный костюм, не то в какие-то обноски, был не единственным, кто в этом палаточном городке той ночью не спал. Но единственным, кто смотрел на сплошной металлический забор, за которыми не-маги привычно знали, что была стройка, и видел похожий на собор университет. Мужчина был далеко, через дорогу, но Матиас видел, что смотрит он не просто вперед — он смотрит на них.

— Это он? — прошептал Матиас, повернув голову. — Этот пророк?

— Он не пророк, — отрезал гость. — Но да, это он. Он собрал здесь всю эту толпу. Интересно для чего.

— Кажется, он на нас смотрит.

— Не кажется, он на нас смотрит.

— Че-то мне не по-себе.

— Не переживай, меня он боится гораздо больше, чем ты должен боятся его.

— Откуда ты знаешь?

— Слушай.

Они застыли, тоже глядя через высокую изгородь Салема на человека, не сводившего глаз с них.

— Слышишь? — прошептал гость.

Матиас, слушая, кивнул.

— Это его сердце. Стучит, как у зайца, — оскалился гость. — Давай, помоги мне с подкладышами.

Послушно взяв крохотные свертки, Матиас, не сводя взгляда с гостя, который уже присел над изгородью и сунул вспыхнувший в пальцах подкладыш меж двух камней, принялся повторять то же самое. Так, закапывая свертки по периметру, на расстоянии в тридцать-сорок шагов друг от друга, Матиас снова глянул на виднеющегося за изгородью человека. Пророк все так же сводил глаз.

— Эй, — шикнул Матиас, все так же сидя на корточках. — Он наблюдает.

Гость тоже перевел взгляд.

— Пусть видит. — Очередной крохотный сверток вспыхнул в его руке, и гость быстро затолкал его в маленькую ямку у изгороди. Из ямки тут же потянулся еденький дым. — Что солнечные часы под присмотром.

— Ты знаешь этого пророка?

— Не уверен.

— Это как?

Гость снова поднял взгляд, будто в темноте и через прутья изгороди пытаясь рассмотреть виднеющееся вдали бородатое лицо.

— Не знаю точно. Вроде знаком, но я не помню наверняка.

Матиас понимающе закивал.

— У меня тоже бывает с памятью такое.

— В смысле? — ужаснулся гость.

— Ну когда пыхну. Э!

Но на голову опустился тяжелый подзатыльник. Зашипев, Матиас отвернулся и принялся закапывать тлеющие свертки. Удивительно странное чувство — гостя, выглядевшего хуже, чем проклятье ночи на жертвеннике в ночь летнего солнцестояния, он уже не боялся.

А люди в палаточном городке уже чего-то пугались. Нельзя сказать, что тлеющие свертки с невесть какими травами завоняли своим едким дымом все вокруг — свежий летний воздух скорее заглушал этот запах, чем вмиг им пропитался около изгороди Салемского университета. Но через дорогу что-то происходило. Сначала из палаток, будто услышав что-то где-то вдали, выглянули люди. Потом их выглянуло больше, а некоторые, как та женщина в длинном льняном сарафане, уже ходили меж палаток, обхватив себя руками и тревожно оглядывались. Матиасу пахло больше сладким зовом, чем тем, как тлели свертки, но и его преследовало нехорошее ощущение окружившей тревоги. Так и хотелось обернуться, чтоб выискать взглядом следивших за ними не то мракоборцев, не то бдительных домовиков университета, а не то каких-нибудь кладбищенских чертей.

Гость выпрямился и с пару минут сверлил взглядом виднеющийся вдали почти затухший костерок. И вдруг огонь вспыхнул, высоким столбом потянувшись вверх, отчего в лагере воцарилась самая настоящая паника. Пророк Гарза, вскочив на ноги, отвел от изгороди университета взгляд, лишь когда бросился утихомиривать переполошенных людей, стремительно разбегающихся, кто куда.

Широко ухмыльнувшись, гость сунул один из своих свертков глубоко под корни разросшегося дуба.

— Кому ты поклялся? — вопрос прозвучал так внезапно, что гость перестал ухмыляться и растеряно обернулся.

Матиас сунул последний подкладыш с истинным талантом человека, прятавшего по Дурмстрангу свои авторские сушеные грибы, нахмурился, разглядывая заалевшие следы клятвы. Те, будто чуя далекий огонь, вспыхнувший в палаточном городке пророка Гарзы, заметались и раскалились.

— Какая уже разница, — отмахнулся гость.

— Оно тебя убьет, ты в курсе?

— Ну...

— Я читал о лживой клятвые в министерской запрещенке из библиотеки. Шансов у тебя — один на сотню, если с тебя не снимет клятву тот, кому ты наобещал. А че ты наобещал, кстати?

Гость снова отмахнулся.

— Ты слишком любопытный.

— Просто не хочу повторять твоих ошибок и налажать в будущем. Я, в отличие от тебя, слишком красив, чтоб сдохнуть так, еще и без души. Как дурак.

Гость мрачно стиснул зубы.

— Вот уж спасибо.

— Не, ты не обижайся, — протянул Матиас. — Только честно. В твоей жизни хоть что-то хорошее было? Ставлю свой «Додж», что...

— Тихо.

Гость завертел головой, принюхиваясь.

— Вот же... — Он резко обернулся на Матиаса. — Ты. Вали отсюда.

— Че?

— Сейчас же.

Матиас возмутился больше, чем растерялся.

— Ты сам нахуй вали, это я здесь первый страну спасаю, у меня посох есть!

Уже готовый решать вопрос территории и права сторожить солнечные часы методом дипломатии Института Дурмстранг (на ножах), Матиас шагнул вперед, но гость, толкнув его за широкий ствол дуба, при всей своей свирепости выглядел умоляющим:

— Пожалуйста, не высовывайся. Пять минут.

— Да что такое?

— Просто. Сиди. Здесь. И молчи.

Поняв, что фаза агрессии быстро переросла в фазу торгов, Матиас задумался:

— А че мне за это будет?

— Две целые почки и все еще красивое лицо, — прорычал гость, уткнув горбинку своего носа Матиасу в переносицу. — Если ты думаешь, что я шучу и не способен на такое, вспомни, почему вы с Диего оставили меня одного.

Матиас щелкнул челюстью.

— Ладно.

И не успел облокотиться на дерево и гневно скрестить на груди руки, как едва не обернулся на тихий шелест аккуратно постриженной травы. Кто-то приближался к солнечным часам — прямо сюда. Прямо к ним. Но гость, толкнув Матиаса в дерево, вышел из сомнительного укрытия и, делая вид, что не замечает вакханалии в палаточном лагере пророка Гарзы, направился навстречу гуляющему не в то время и не в том месте нарушителю.

«Убей его на месте, че он ходит возле жертвенника?» — думал Матиас, уже представляя, как сейчас на землю брызнет чья-то кровь.

Но вместо того, чтоб полностью оправдать вид кровожадного убийцы, гость мало того, что спрятал за спину свою все еще не вернувшую привычный человеческий вид обугленную длиннопалую руку, так еще и омерзительно спокойно произнес:

— Рошель?

Шелли Вейн была начитанной девочкой и, конечно же, она знала и даже по-своему чтила языческие праздники смены сезонов. Но, прежде всего, она была астрономом, а ночь сегодня была восхитительно безоблачной и ясной, а потому Шелли, плевать хотевшая на демонов, жертвенники и ночь ужасов, шагала с телескопом и грудой своих заметок в сторону знаменитой обсерватории Салема. И путь ее несколько сбился, стоило увидеть и безошибочно узнать у солнечных часов высокую фигуру с искрящимися алым следами клятвы на теле.

— А что ты делаешь? — полюбопытствовала Шелли, и вытянула шею. — О, а что там у сектантов горит?

Но гость, перехватив ее за руку, настойчиво повел прочь от солнечных часов и изгороди.

— Только не говори, что ты собралась в обсерваторию.

Шелли фыркнула.

— Естественно. Сегодня последний день в году, когда наблюдается активность Июньских Лиридов. Я наблюдаю за ними каждый год с тринадцати лет, и в последние пять лет геоцентрическая скорость метеоров меняется от константо-определенной, и если мои расчеты верны, то конец света случится раньше, чем мир будет наблюдать ближайший перигелий кометы Галлея, — на одном дыхании выпалила Шелли. И поникла. — И лучше бы расчетам быть верными, а концу света случиться — больше шансов, что мне дадут рекомендательное письмо в аспирантуру Салема...

Гость похлопал ее по спине.

— Ты получишь это письмо.

Шелли тяжело вздохнула.

— Это так глупо оставаться здесь, только потому что мне с моим дипломом больше некуда идти.

— Совсем не глупо.

Эти слова совсем не приободрили усталую от науки Шелли, которой предстояло устать еще больше, чтоб продолжить путь академического светила в стенах университета, где больше было тех, кто ее ненавидел, чем тех, кто просто игнорировал. Но, одернув себя от апатии на ровном месте, да еще и когда в небе ярко мерцали (на самом деле — нет) метеорные потоки, Шелли глянула вверх, на участливо склонившегося к ней гостя.

— Ты придешь ночью? — полюбопытствовала она. — Не в смысле через десять минут или час... можно под утро, я как раз буду еще в обсерватории, и тебя никто не увидит, если ты вдруг захочешь со мной немного посидеть...

Обернувшись на солнечные часы и скользнув бесцельным взглядом по видневшемуся за изгородью пожаром в лагере поклонников целителя и пророка Иезакииля Гарзы, гость нахмурился.

— Не знаю, Рошель...

— Ты че, дурак?! — Матиас Энрике Моралес Сантана, пренебрежительно спрятанный за широкое дерево, мог вынести в этой жизни все, кроме этого! —

Шелли выглянула из-за плеча гостя, но тот наклонился, загородив Шелли обзор.

— Херовы сектанты опять ругаются за забором, — бросил гость. — Так вот.

Шелли поверив или нет, быстро отвлеклась и снова подняла взгляд.

— Я тебя встречу, — пообещал гость.

— Честно?

— Конечно.

— Хорошо, — кивнула Шелли и, поправив на плече длинный футляр для телескопа, махнула на прощание рукой.

Пару раз бдительно обернувшись на пути в обсерваторию, ее фигура в карикатурно-широких потрепанных джинсов, вскоре стала выглядеть вдали совсем крохотной. Из-за дерева с видом человека, в короткий миг познавшего тщетность бытия, вышел Матиас и, прошагав мимо гостя, истуканом замер на лужайке. Тупо глядя с пару секунд в сторону далекой фигуры Шелли Вейн, он повернул лицо с приоткрытым от изумления ртом в сторону гостя. Затем снова обернулся на Шелли, исчезнувшую в здании обсерватории, потом опять глянул на гостя, и, вспомнив, как работает речевой аппарат, воскликнул:

— Как?!

Гость поморщился от резкого звука. Но Матиас, переживая не иначе как психологическую травму от непонимания того, как работает в этой вселенной влечение и понятные ему лет с шестнадцати правила, не унимался. Рассеянно описав руками силуэт, напоминающий не то контрабас, не то эфемерную женскую фигуру.

— Нет, ты ее видел?

— Да.

— А себя?

— Нет. Как?

— Вот и я охуел, ка-а-а-к? Как?! — Матиас почти охрип от шока. — Она же...нет, где-то должен быть в ней подвох. Я, конечно, нихрена не понял, что она говорила про конец света и про июньские уроды...

— Июньские Лириды, — мрачно произнес гость. — Это метеорный поток. Она изучает метеорные потоки.

— Нахрена?

— Она астроном.

— А-а, — протянул Матиас. — А вот и подвох. Так вот, я нихрена не понял, что она сказал, но из этого нихрена понял одно — она тебя хочет.

Гость мученически вздохнул.

— Почему ты не убился по дороге сюда? Почему не оказал миру услугу?

Он направился обратно к солнечным часам, а Матиас, волоча за собой волшебный посох, не отставал ни на шаг, тараторя в ухо:

— Че ты как это самое... иди за ней, я посторожу жертвенный алтарь. Давай, запусти спутник на ее орбиту, пока она не разглядела, как ты выглядишь. Жизнь ебет всех, но когда она подкидывает шанс выебать кого-то — не перечь мирозданию, иди и жухни ботаничку. Ну типа... ну ты понял. Надо всегда помнить о главном.

— Придурок, — бросил гость. — Разве ж это главное?

— Ты дурак, а что же еще?

Сильная рука отпихнула Матиаса в сторону.

— Малой, — рявкнул гость, и Матиас машинально вытянулся.

— Что?

— Иди домой.

— Не пойду, я тебя не оставлю, гробить жизнь до конца. Кстати про конец, с ним все нормально, он как вообще себя чувствует?

Гость ссутулился и, страдальчески уткнувшись в один из столбиков у солнечных часов, протяжно цокнул языком.

— Ну типа, — подкрался Матиас. — Клятва там ничего не попортила...

— Блядь, ты кто вообще такой?!

— Лучшая версия тебя! И я готов смириться со всем, что случится со мной лет через... сколько тебе? Пофиг, но только не с этим!

— Я сейчас сам вызову мракоборцев за тобой.

Матиас насупился, но ненадолго. Оценивающе глянув в сторону сияющей крыши обсерватории, он задумался и скосил взгляд:

— Ну, если ты не хочешь, в принципе, я могу. По-братски...

Гость поманил его пальцем и, стоило Матиасу наивно приблизиться, чтоб услышать шепот доверительного признания, впечатал кулак в обрамленное кудрями лицо.

— Остынь, — посоветовал гость, когда Матиас, шипя и хватаясь за нос, отлетел на землю. — Пока я не поджег.

И, вспомнив про маятники, тишина которых уже затянулась, вытянул руку. Легонько щелкнув пальцами по обездвиженному серебристому кружочку, видневшемуся на нижней ветке. Маятник качнулся, когда пальцы легонько его толкнули, и тут же вся цепочка едва заметных серебристых нитей задребезжала, а по всей округе, казалось, до самого главного корпуса университета, заколыхались тревожно подвешенные детекторы темных сил. Маятники дрожали нехорошо, густо, вибрируя, будто рой беспокойных пчел. Матиас оглядывал дрожащую и ставшую очень заметной цепь маячков.

— Что ты сделал? — прошептал он. — Это на тебя?

Различать степень угрозы на слух — мастерство никак не первокурсника-кадета, но шестерка по Тертиусу звучала примерно так. Гость скосил взгляд.

— Советую убираться отсюда.

И, рывком подняв Матиаса на ноги, перемахнул через высокую ограду в гигантском прыжке. Матиас, проводив его напряженным взглядом, еще раз оглядел дрожащую сеть маятников и, быстро чиркнув по пальцу перстнем-когтем, пристукнул посохом и исчез во вспыхнувшем красном тумане буквально за секунду до того, как на тихой территории Салемского университета послышались звучные хлопки трансгрессии.

Мракоборцы МАКУСА, живущие в извечных условиях стрессовых ситуаций, в последние несколько лет научились на любую угрозу реагировать в течение менее чем минуты, вне зависимости от того, что потревожило шкалу Тертиуса. Будь то шальной призрак или полтергейст, дуэль с темномагическими проклятиями, чей-то восставший из могилы родственник или очередная партия таких популярных, но таких опасных обережных артефактов. Будь-то хоть какая угодно глупость, на которую мракоборцы будут до конца дня ругаться в своей штаб-квартире, реакция была молниеносной — лучше явиться, облажаться и прослыть на весь Вулворт-билдинг выдрессированными паникерами, чем опоздать, и прослыть бездельниками.

Что и требовалось доказать. На волшебном макете в общем зале дежурный лишь засек внезапную и быстро успокоившуюся нехорошую активность, как немедленно Салем окружили поднятые по команде мракоборцы. Кто с постели, кто с вечеринки, кто просто из дома — так или иначе, прошли времена, когда сборы отряда быстрого реагирования занимали сутки и пятнадцать подписей в качестве согласования.

— Оперативно. И что же здесь случилось? — Мистер Роквелл, оглядев сначала дрожащие маятники, уже далеко не такие угрожающе-звенящие, повернулся к своим подчиненным и, нахмурившись, стер пальцем след помады со щеки одного из них. — Сойер?

Взгляд его остановился на мистере Сойере, тоже мгновенно явившемся на зов. На Сойере в ту ночь был нежно-лавандового цвета фартук поверх домашней одежды. Из кармана фартука торчали детская бутылочка и большое серебряное распятие самого что ни на есть мрачного вида.

— Что? — Сойер нахмурился, поймав на себе дюжину взглядов. — А-а-а... это. Осталось с прежних времен. Хлам, конечно...

Он достал из кармана распятие и повертел в руке.

— Но сына успокаивает. Наша мама уехала на выходные, и здесь уж все средства хороши. — Палец Сойера неосторожно нажал на что-то, и из нижней части распятия с громким щелчком выскользнул остро заточенный кинжал. — Ой. Ну, посмотрим, что здесь случилось.

Он торопливо убрал кинжал обратно в распятие и зашагал к солнечным часам.

— Может, вернешься домой к ребенку? — проговорил мистер Роквелл. — Здесь вроде спокойно, вон, сектанты горят...

И вдруг, подумав еще раз, снова повернул голову в сторону изгороди.

— Интересно.

— Все в порядке, — заверил мистер Сойер, достав из бездонного кармана фартука волшебную палочку. — Присмотреть за сыном я вызвал бабушку...

— А, тогда другое дело.

— ... она умерла пять лет назад назад, но ее дух все еще крепко привязан к нашей семье. Хорошая была женщина, а после смерти так вообще золотой человек. Так, ну что здесь у нас...

Сойер принялся пристально изучать сеть навешанных маятников. От каждого маятника к кончику его палочки тянулись тонкие серебристые лучи.

— Черт его знает, что здесь так нашумело. — протянул Сойер внимательно оглядывая похожие на сияющую паутину хитросплетенья лучей. — Навряд ли оно такое уж злое...

То, о чем и говорилось. Бросившиеся на сигнал мракоборцы, уже готовые дать бой потревожившей маятники силе в эту особую ночь и на этом особом месте, стояли и неловко переглядывались. Не то чтоб сигнал был ложным... скорее не оправдавшим опасений. Если не считать противного дребезжания детекторов и сильного запаха дыма, в Салеме было спокойно. Не сработали даже совершенные в некотором роде защитные чары самого университета. Никакое зло за его ворота той ночью не проникло, и неизвестно, какой вывод сделал мистер Роквелл, когда отыскал у изгороди совсем истлевший и рассыпавшийся в его ладони пеплом крохотный моток.

Подняв взгляд и увидев прямо напротив места, где отыскал истлевший моток тянущийся от палаточного городка пророка Гарзы дым, мистер Роквелл нахмурился. И, никого пока не оповещая о том, что отыскал у изгороди, спрятанное со стороны университета, выпрямился.

Палаточный лагерь, который здесь образовался неделю назад вопреки протестам Салемского университета и жителей ближайших улиц (вот уж когда не-маги и волшебники Салема были едины, как никогда), выглядел странно. Это походило на ожидание людьми какого-то мероприятия под открытым небом. Разноцветные палатки были натыканы близко, и из ухоженного парка территория быстро превратилась в ночлежку. Была стоптана и усеяна обертками и объедками аккуратная зеленая трава. Попытка людей собирать за собой мусор провалилась — мусорные мешки быстро были отысканы бродячими собаками и енотами, разодраны, и неприятное содержимое оказалось растаскано вокруг.

Вдобавок в парке нечем было дышать. И снова нахлынуло ощущение парника, которое будто сопровождало пророка Гарзу и все места, в которых он так или иначе появлялся. Его дом, его выступления перед толпой, где всегда кому-то становилось нехорошо от духоты. И даже зал судебных заседаний, место, в котором Иезакииль Гарза должен был получить свой приговор, было напрочь лишено воздуха и будто стало причиной, почему обессиленные присяжные вынесли такое быстро и неочевидное решение о помиловании. Мистер Роквелл узнал эту духоту — она точно не зависела ни о от места, ни от сезона. От этой распаренной духоты вмиг пересыхало горло, сразу начиналась мигрень и хотелось сделать глубокий вдох. Мистер Роквелл готов был поклясться — и в городе, и на университетской территории не было так нестерпимо душно, как на лоскутке местности в парке, где пахло запревшим на жаре мусором и дымом от недавнего пожара.

Единственное приемлемо-хорошее во всей это нехорошей истории было то, что парк был пуст. Видимо поклонники чудесных исцелений и вдохновляющих речей больше боялись огня, чем любили своего проповедника.

— Хочешь спросить, что здесь случилось, Джон? — пророк Гарза поднялся со своего маленького складного стула и, не здороваясь, вскинул густые брови.

У человеческой ведомости и глупости должно было быть какое-то объяснение. Этот человек, который собирал толпы людей в свою поддержку, выглядел совсем не как тот, кого хотелось поддерживать. Иезакииль Гарза и до того выглядел чудно, но хотя бы безобидно. Тогда же, у Салема, он выглядел плохо. Он был неопрятным и заросшим, в поношенной и довольно грязной одеже, от него плохо пахло и находиться рядом было неприятно. Гарза походил на бездомного, который ночевал в этом парке на скамейке. Каким образом вокруг этого бездомного выстроился палаточный городок — загадка.

Пророк заметно прочувствовал на своей шее ледяную руку закона, и это прикосновение ему не понравилось. Он уже не улыбался и не искрил добром из своих синих глаз, и уж точно не хотел спасать душу Джона Роквелла — Гарза не был рад гостям, и уже не пытался убеждать их в обратном. Настолько не был рад гостям, явившимся на его территорию, что скрип, с которым землю пронзил бугристый корень дуба, заглушил тревожный перезвон маятников.

Мистер Роквелл и бровью не повел. Лишь оглядел покинутые палатки за спиной Гарзы. Удивительно, но покинувшие лагерь люди спешили настолько, что бросили сумки с вещами и даже обувь. Что же заставило людей так бездумно броситься наутек?

— Пожар, — произнес мистер Роквелл, так же не здороваясь. — Итак, здесь случился пожар. Надеюсь, никто не пострадал?

— Никто. Но твои ребятки будут искать здесь тела?

Мистер Роквелл обернулся и фыркнул.

— Час ночи. Мои ребятки вскочили по первому зову и в чем были примчались сюда, думая, что здесь как минимум апокалипсис, а здесь пожар в палатке... Нет, ребята будут возвращаться домой. Но не могу не спросить. Это что же такое загорелось в палатке, что испугался и сбежал без вещей весь этот лагерь?

Гарза скрестил руки на груди. Рубашка на нем была такой засаленной, что определить ее цвет и текстуру было сложно даже под светом парковых фонарей.

— Давно я не слышал твоих обвинений. Сейчас меня обвиняют в том, что я устроил пожар?

— Вас никто не обвиняет, я вынес хороший урок, — заверил мистер Роквелл. — Просто спрашиваю.

Гарза понимающе кивнул.

— Я не видел, как случился пожар. Все произошло быстро.

— И никто не попытался его затушить?

— Я это сделал. Джон, я понимаю, что ты пытаешься вынюхивать. Но вернемся к тому, что мы оба знаем. У меня есть полное право находиться на этой территории, — напомнил Гарза.

— Да, я помню. Но почему именно на этой? Почему Салем, почему этот парк? Через дорогу Салемский университет, почему не отвести своих почитателей в более тихое место?

Гарза с наслаждением сделал вздох, будто этот отсутствующий воздух пах не тяжелой гарью и мусором, а морским бризом.

— Это место крови и лжи. Здесь уничтожалась магия, уничтожались жизни невинных людей. Отсюда все началось, но ты и сам должен знать это. В отличие от меня ты, погляжу, закончил эту бессмысленную Ильверморни.

Мистер Роквелл задумчиво хмыкнул. И обернулся на оклик у изгороди университета.

— Я принес извинения за те обвинения, за клевету и за то, как все это быстро дошло до суда, — напомнил мистер Роквелл. — И советую, как глубоко раскаявшийся человек: собирай палатки и уматывай от Салема. Потому что с Салема, и с этого университета я глаз не спущу, и если хоть на что-то он у меня дернется — мы снова повторим ту неприятную ситуацию с обвинениями и судом.

— Очередная плохая попытка меня запугать?

— Это предложение разойтись спокойно. Собирайте свои группы поддержки, исцеляйте касанием, спасайте души, что угодно в рамках правового поля. Но не делайте этого здесь. Мои мракоборцы могут потревожить покой и подпортить настроение. Думаю, — сверля высокий лоб взглядом, проговорил мистер Роквелл. — Мы уже договорились.

Гарза глядел на изгородь за его спиной. И мелко качал головой, то ли насмехаясь, то ли сомневаясь.

— Хорошо. Мы договорились. Буду молиться о спасении всех нас в другом месте.

— И правильно. Что же остается человеку, жена и дети которого исчезли без вести в диких джунглях, в руинах собственного дома, с кладбищем младенцев в подполе? — произнес мистер Роквелл.

Взгляды встретились. Глаза пророка чуть расширились.

— Только молиться.

Длинная шея так и вжалась в сутулые плечи, когда бесстрастное лицо мистера Роквелла дурным предзнаменованием нависло над пророком.

— Я буду для суда и всего МАКУСА дураком, но докажу твою причастность к каждой родившей девчонке и каждой детской косточке из Сиан-Каан. Советую хоть немножечко сейчас усыпить мою бдительность и исчезнуть из этого парка, из этого штата, потеряться где-нибудь, сидеть тихо-тихо, как плесень, и молиться, чтоб я никогда ничего на тебя не нашел.

Мракоборцы, наблюдавшие у университета за затянувшимся диалогом не знали, чем закончился расспрос пророка о пожаре. Но закончилось все, очевидно продуктивно.

— К рассвету его здесь уже не будет, — произнес мистер Роквелл, вернувшись к команде. — Если здесь все спокойно, давайте расходиться.

Мракоборцы хмурились.

— Сэр, — протянул один из них. — А что вы ему сказали?

— Пожелал спокойной ночи, и беречь себя и своих близких, разумеется, мистер Андерсон. У человека горе — лагерь сгорел, ему нужны слова поддержки.

— Да пизды ему вломить надо один раз нормально.

— Это само собой, но уже поздно и в парке камеры...

Мистер Роквелл, спохватившись, обернулся. И, мгновенно отыскав автора идеи, прищурился.

— Мистер Даггер, хватит отравлять наш дружный коллектив своей нездоровой тягой к агрессии и ненормативной лексикой. Заебал ругаться при исполнении.

— Извиняюсь, сэр. Стресс.

От солнечных часов, натянув сеть маятников еще туже, чтоб реакция артефактов на темную магию была острее, с хорошими новостями вернулся мистер Сойер.

— Тишина, — коротко сказал он. — Здесь все спокойно.

Мистер Роквелл огляделся, будто где-то во всем этом пытаясь найти не то брешь, не то всплывающую подсказку. Сойер был слишком хорошим специалистом, чтоб ему не верить. За Октавию Монро, его предшественницу, говорил диплом и рекомендации, за Сойера — опыт и репутация. Сойер не мог ошибиться — и тихая ночь в Салеме, вернее, на отрезке территории, огражденной воротами университета, была тому подтверждением.

«Тогда что это было? Кто-то растревожил Тертиуса чтобы что? Разогнать лагерь Гарзы?» — думал мистер Роквелл, рассеянно пожелав всем спокойной ночи и трансгрессировав одним из последних. — «Зачем? И как?»

Думать ему предстояло всю ночь.

Утро же в штаб-квартире мракоборцев началось с умопомрачительной интриги.

— Какой. — Капитан Арден звонко опустила на стол цветочный горшок. — Бездумный смертник посмел за полгода моего отсутствия угробить неубиваемый спатифиллум? Он пережил даже дыхание нунду, кто и как посмел утопить это бедное растение в собственном перегное?!

Интрига была не в этом. То, что капитан Арден за растения в общем зале устроит всем вендетту, сомневаться не приходилось — стажер, пойманный на выливании недопитых чая и кофе в горшок с фикусом, до сих пор числился по стране пропавшим без вести. Капитан Арден вернулась слишком внезапно, и мракоборцы просто не успели заменить погибшие растения точными копиями из магазина, максимум — приклеили опавшие листья к голым веточкам на клей и ждали приговора.

Интригу принес самый молодой и самый странный, после тяжелой травмы головы мракоборец Мориарти. Он ввалился в общий зал и прижался к двери с таким видом, будто что-то украл и при этом познал истину бытия.

— Что? — к нему обернулись все.

Мориарти моргнул, прижимая к себе телефон, как сокровище.

— Я нашел, — прошептал парень, не моргая стеклянными от преисполнения истиной глазами. — Инстаграм Роквелла.

В общем зале повисла такая тишина, что было слышно, как за окнами шумит ветер. В пару секунд тотального оцепения штаб-квартира мракоборцев, до самого последнего своего служащего, окружила Мориарти.

Высунув телефон в окно на вытянутой руке в попытке поймать сигнал, Мориарти напряженно покачивался, мракоборцы, едва на него не нависшие, нетерпеливо ерзали. Наконец, когда интернет сжалился и прогрузил страницу поиска, дыхание перехватило у всех. Главные сплетницы Вулворт-билдинг обитали, по секрету сказать, совсем не в административном департаменте.

Эл было очень любопытно, хотя она не знала, чего ожидать от фотографий личной жизни начальства, но ее коллеги, судя по единогласному разочарованию, ожидали совсем другого.

— Моя диссертация. Тибетская рупия. Клен за окном. Суп. — Мракоборцы не верили своим глазам.

— Я ночь ждал, пока он разрешит доступ к своим фоткам ради этого?! — Мориарти был разочарован больше, чем когда шип нунду пробил ему голову насквозь. — Где домашнее порно? Я чего сюда вообще пришел устраиваться? Что это за архив деда?

— А мне интересно. Нормальные фотокарточки. — Эл недоумевала, что этим людям опять не так.

Мистер Роквелл производил впечатление усталого интеллигентного человека, неужели этим любителям грязных слухов и газет не было очевидно, что все это, порочащее нравственный облик начальство, просто клевета?

Дверь звонко хлопнула, заставив всех воровато обернуться. Вошедший в общий зал мистер Роквелл нахмурился, поймав устремленные на него честные взгляды.

— Что случилось? — И сразу насторожился.

Мракоборцы запротестовали.

— Ничего, сэр.

— Доброе утро, сэр.

Мистер Роквелл недоверчиво прищурился.

— Пойду-ка. Пораскину легилименцией. Возможному нарушителю дисциплины приготовиться. Накажу. Жестко. Мистер Мориарти.

— Ну наконец-то, не я один огреба...

— И вам тоже не расслаблять седалищный нерв, мистер Даггер. У вас такой взгляд, будто вы заминировали это здание.

Завтра мистеру Роквеллу предстояло отправляться в Копенгаген, на созванный им лично съезд конфедерации магов неполного состава. А потому плохое настроение начальства в последний перед отбытием день чувствовалось даже через закрытые двери и три квартала.

***

Сидя в глубоком, слишком глубоком, чтоб не казаться сидящим за столом коротышкой кресле, я изучал старый бортовой журнал судна «Мария Селеста» и пил малость перебродивший яблочный сок. Своеобразное, конечно, завершение еще одного учебного года, но никуда более идти и заниматься другим мне не хотелось.

Легендарная даже среди маглов «Мария Селеста» — это корабль-призрак из демонической флотилии у пристани острова, где коптил небо своей темной энергетикой Институт Дурмстранг. Кораблей было много, не менее десятка, все они были разными, но с характером. Всех их как магнитом тянуло по водам Мирового океана к Дурмстрангу, и за всеми ними стояла какая-то мрачная история. «Мария Селеста» была коварной. Это она, оказывается, гремела на ветру мачтами и лязгала цепями, отчего по всему острову проносилось зловещее эхо. Ее белые паруса, обманчиво дружелюбные, предзнаменовали беду, и бедный тот, кто увидел их ранним утром на горизонте. А еще «Мария Селеста» была единственным судном, которое не терпело пассажиров: то не опускала свой трап, не давая подняться на борт, а то и могла им прихлопнуть тех, кто лез вопреки всему. Она душила канатами и страшно дребезжала всеми своими деталями, ее боялись ученики (младшенькие так точно), и на нее даже Харфанг махнул рукой, уже не пытаясь эту строптивую «женщину» приручить.

«Мария Селеста» решилась быть покорной раз, когда, на правах самого быстрого судна из флотилии кораблей-призраков, пустила к себе на борт людей и впервые за очень долгие годы, отправилась в плавание, чтоб спасти меня с кишащего инферналами острова. Отыскав тогда бортовой журнал, который по большей части сгнил от влаги, я все долго разбирал рукописные тексты капитана корабля и сумел понять, что, положившее начало кошмарным теориям, произошло с экипажем на этом судне. И там, вопреки зловещим догадкам, не произошло ничего, кроме воли случая. Ни проклятья, ни криминала, ни какой другой темной истории, лишь неинтересный и банальный случай. Случай тоже может быть роковым и непонятным, как и сама жизнь, а люди неохотно верят в эту маленькую и скучную правду — куда ближе принимать всякие ужасы. Так, «Мария Селеста», обиженная на человечество за слухи и свою нехорошую репутацию, буянила и пугала всех желающих поглазеть на нее, но спокойно и даже радушно приняла меня, изучившего по бортовому журналу ее истинную историю. Настолько радушно, что не успевал я спуститься в сырые каюты, как повсюду вспыхивали светильники и даже заваривался в ржавом чайнике сам по себе давно отсыревший безвкусный чай.

«Мария Селеста» оказалась очень комфортным кораблем-призраком. И в какой-то степени послужила мне укрытием от безумия, которым обернулась навязанная Северным Содружеством задача на острове с инферналами и, уже, с дюжиной растерзанных трупов.

Это была глупая миссия. У нее не было ни логического начала, ни понятного мне конца. Я, вернувшись в Дурмстранг, даже не был уверен, что все закончилось — я, как и несколько раз до этого, просто выбрался, потому что меня пожалел какой-то сердобольный древний бог. Я просто вернулся в Дурмстранг и отправился на уроки. Никто не пришел с новостями и расспросами, никто не увел в министерство, учить, как надо отвечать на вопросы, ничего не писали в опоздавших газетах. Затягивался на щеке глубокий порез — я чувствовал, как ссаднили его края и раз за разом ковырял наощупь корочку. На меня глазели всем Дурмстрангом, но никто ничего не спрашивал. Весь мир будто забыл о том, что на далеком острове близ Гренландии случилась трагедия. Она не обернулась триумфом и церемонией награждения, и мир забыл о ней менее, чем за сутки. Я и сам начал забывать — кто знает, может это привиделось, приснилось. Не впервые я страдаю от галлюцинаций. Мир дал мне знак забыть и отпустить, но белые паруса «Марии Селесты» напоминали о той сногсшибательной надежде, которая затопила меня на том воняющем мертвым китом берегу, когда вдруг из ниоткуда, со дна морского, появилось спасение.

Мир молчал, и я молчал ему в ответ. Иронично, но украденный самокат, по ходу, вызывал больше шумихи, чем два загубленных отряда мракоборцев. Жестокие и напрасные потери обернулись очередной церемонией награждения, и я, вообще уже отказываясь принимать безумие сломанного мира, делал то, что должен был — учил детей истории и ждал еще одного лета.

Это должно было закончится так, как началось — ничем и не от меня зависящим своим исходом, но в последний день, когда в Дурмстранге закончился еще один учебный год, директор Харфанг тихо сообщил мне, что объявили о съезде конфедерации магов в конце июня.

— Я могу там поприсутствовать? — выпалил я, даже не заметив, как с вилки на тарелку упал кусок тушеной картошки.

— С шести утра завтрашнего дня вы все в летнем отпуске, Поттер. Хоть снеси то министерство и насри на пороге, это уже не моей ответственности дело. — Директор Дурмстранга был провокативен, но честен.

И если бы не эта «случайная» информация за последним ужином, я не узнал ни за что о том, что, оказывается, продолжение у истории будет. И история была реальна. И не приснилась мне, не привиделась. Просто меня, участника событий тех событий, решили на съезд конфедерации не приглашать — черт знает, может был иной способ восстановить всю картину произошедшего, нежели рассказ того, кто лез на ту трижды сраную радиовышку, чтоб сквозь защитный купол послать в небо Патронус, молящий о помощи хоть кого-нибудь.

Забыв, что я в обеднем зале, вокруг — ученики, а семестр еще шесть часов как не закончился, я сунул в рот сигарету, прикурил от свечи и смачно вдохнул горечь табака.

— Ох, — и выдохнул вместе с дымом. — Как же радостно в душе.

Итак, первой точкой моих летних каникул был в этом году Копенгаген.

Копенгаген подсуетился. У Северного Содружества была своя программа по проведению комфортного съезда конфедерации.

Начиналось все как обычно, в той самой суете, с которой размещали по комнатам в том же хорошем отеле всех прибывших на такое важное событие. Заместитель главы комитета премирования и церемоний при министерстве магии Северного Содружества, нервнобольная Лора Дюрнхольм, в процессе ускоренной подготовки к экстренному съезду обзавелась новыми неврозами и выглядела так, будто еще миг, и она рухнет лицом в оббитые матрасами стены светившего ей дурдома. Впрочем все это, тщательно скрытое макияжем и радушной улыбкой, хоть было заметно с Юпитера, но намеревалось оставаться скрытным, чтоб никто не догадался.

— Значит, — спешно записывая фамилию очередного прибывшего в холле отеля, проговорила Лора Дюрнхольм. — Это вы стали инициатором того, что конфедерацию магов экстренно созвали в течение двух недель?

Мистер Роквелл кивнул. Женщина, протягивающая ему пакет с блокнотом и шоколадкой, сжала пластиковые ручки так, будто в один миг с трудом подавила желание разбить приветственными сувенирами лицо глядевшего на нее волшебника.

— Какой же вы, — процедила Лора, синея от напряжения. — Молодец.

И не забыв на прощание улыбнуться (и предынсультно мигнуть глазом) унеслась, цокая каблучками, уже десять раз опаздывая с сотней мелких деталей безупречной организации всего этого мероприятия.

Начинался съезд в том же холле и отнюдь не как экстренный и нервный. Волшебники прибывали, здоровались, общались, регистрировались и заселялись, теряли багаж и получали фирменные сувениры, вокруг сновали помощники Лоры, и бегала сама Лора. Все проходило как обычно и не предвещая чего-то, выбивающегося из тщательно продуманной программы заместителя главы комитета премирования и церемоний при министерстве магии Северного Содружества, если бы не досадное недоразумение у стойки администратора.

— Мистер Поттер, ваши документы, пожалуйста, — улыбнулась волшебница, раздающая ключики от комнат.

Не успел на пол опуститься рюкзак, а на стойку — паспорт, как в обтянутую клетчатой рубашкой спину уткнулась волшебная палочка.

— Ревелио, — не дав никому и рта возмущенно раскрыть, проговорил мистер Роквелл.

Человек, собравшееся регистрироваться, как и все приглашенные на съезд, отшатнулся. Его лицо, будто водой залитое, быстро обрело черты другого человека — волшебницы. Которая, растеряно оглядываясь и пятясь, поймала на себе десятки взглядов присутствующих в холле, и звучно трансгрессировала прочь, до того как поднялась настоящая шумиха.

Лора Дюрнхольм, которую о таком фокусе не предупредили, сверилась с расписанием, глянула на часы и беспомощно рухнула в кресло.

— Подмена?

— Что за шутка?

Вокруг шептались и возмущались, фокуса не поняв.

— Как ты догадался? — раздался рядом шокированный голос.

— Вы кого пытались обмануть? — Мистер Роквелл спросил у кого-то наверху, наблюдая за тем, как расходится в спешке охрана отеля у лестницы. — Паспорт на месте, в рюкзаке ничего не грохочет, из карманов не торчат украденные шоколадки... Добрый день.

Главные мракоборцы МАКУСА и Магической Британии удостоили друг друга крепким прохладным рукопожатием. И повернулись к дверям, внимательно наблюдая за каждым, кто заходил внутрь.

— Содружество думает провести конфедерацию, подкинув своего очевидца событий на острове, — проговорил мистер Роквелл. — Умный ход, почти удался.

— Значит, придется проверять каждого Альбуса. Если настоящего вообще пригласили в Копенгаген, — согласился мистер Поттер, тоже сунув в рукав мантии волшебную палочку.

— Выходит, так. Ситуация, конечно, некрасивая.

— Что поделать, если иначе настоящего Ала не вычислить.

И не просто некрасивая, а крайне напряженная ситуация. Волшебники в холле, как организаторы, так и гости, спешили побыстрее разойтись. Их можно было понять — сервис в этом отеле был омерзителен, как примерзшая к морозильной камере холодильника котлета: в целом, сойдет, но осадок неприятный.

— ... кто ворует? Что ворует? Это ничейный велосипед. А почему он не привязан? Где он привязан, я эту херню плоскогубцами как нехуй делать перекусил, кто так привязывает? Да, мне нужен велосипед, мне нужен чертов транспорт, у меня три сумки с хрупкими... Так, я сейчас поставлю свои банки и достану ствол, ты доиграешься... — От охранника, который пытался дергать за грохочущий рюкзак, чтоб удержать на месте и не пускать внутрь, остатки человеколюбия ушли в небытие. — Все хорош, ты при исполнении, я — на антидепрессантах, мы не враги в этом танце полномочий, не марионетки справедливости. На, короче, варенье из жимолости, только отъебись, ты некрасивый и руки у тебя неприятные... И шоколадки здесь ничейные, а ну дай! И блокнотик мне сюда! Я знаю свои права, не надо мне...

— Это Альбус, — мистер Поттер закрыл лицо рукой.

— Это Альбус, — улыбнулся мистер Роквелл, аж потеплев всем своим ледяным видом.

Ну просто с боем я продирался мимо охраны. Нет, так часто бывало, что приличные заведения не спешили меня пускать, но чтоб так нагло и с такой клеветой — впервые за этот год.

— Что? Кто спер из приемной министра магии три кило зернового кофе? Ой, да Боже ж мой, был бы дефицит, — рявкнул я вслед уже у стойки администрации. И повернулся к волшебнице с ключиками. — Фу, я опять нервничаю. Только приехал, и уже не выдерживаю.

И нахмурился в напряжении, поймав взгляд волшебницы.

— Документы, пожалуйста, — улыбнулась она.

А я померк. Мой паспорт был точно как мой рассудок — он где-то был, но никто не знает, где конкретно, и я сам в том числе.

Откровения о том, что произошло на еще не начавшемся съезде, повергло меня в шок.

— Что? — опешил я, поправив лямку рюкзака на плече. — Они пытались подменить меня?

С отцом и мистером Роквеллом мы поднимались по лестнице, где я и услышал эту возмутительную историю. И даже обернулся, чтоб взглянуть и понять по их лицам — это не приветственная шутка.

— Хорошо, что ты понял, что это не я, по запаху и шраму.

Роквелл моргнул.

— Да. По запаху и шраму. — Как-то не очень уверенно согласился он.

Я вертел в руках ключи и думал.

— Содружество хочет обелить себя и свою ошибку. Им нужен Поттер в свидетелях перед всеми, но правильный Поттер, — проговорил отец позади. — Схема не так уж и нова. Надеялись опередить тебя фальшивкой, пока ты не успел появиться в отеле.

— Меня вообще не должно было быть здесь. Я не получал приглашения. Харфанг сказал, что будет съезд.

Отец задумчиво пожал плечами.

— Не хочу драматизировать, но будет лучше, если ты не будешь ходить один по этому зданию и городу в целом.

— Все в порядке, папа...

— Пока съезд не закончится — ничего не в порядке, ты вынес в мир большой скандал.

— ... у меня есть ствол и нож, — закончил я уже тише. — И непреодолимая жажда жить.

Чувство было странным и непонятным. Я знал, что натворил и с чем собираюсь на съезд конфедерации в качестве парня, которого забыли позвать. Но в голове никак не укладывались масштабы всей серьезности. То, что эти улыбчивые кофейные ребята из Содружества могут меня устранить и с удовольствием попытаются это сделать — это казалось нелепым. Они никак не напоминали о себе весь июнь, вообще ничего не напоминал о случившейся катастрофе. Они были слабаками и лентяями, отрицающими присутствие зла у своих берегов, но не были подлецами. По крайней мере, мне казалось, что у людей, которые не способны думать наперед, нет сил на подлость.

Несмотря на то, что я был из тех, кого до заикания в ужасе доводит пролетающая мимо злая оса, мне не было страшно стать вдруг, в один миг, врагом целого государства. Я не оглядывался и не высматривал в окнах снайпера, не прятался в ванной и даже не спал с ножом под подушкой. Что-то во мне противилось тому, чтоб даже попытаться выглядеть напуганным, так же, как противилось получить еще один Орден Мерлина. Мне нужен был конечный вердикт, приговор, понимание, чем закончится история с кучей растерзанных людей на острове, где хотели строить научно-исследовательскую станцию.

Интересно, это досадное событие с инферналами и горой трупов изменило планы по строительству, или попытать счастья отправилась с зачисткой на остров третья группа?

Мне нужен был ответ, доказательство, что это было и кто-то будет в ответе. Все к тому шло, недаром в этом отеле собрались, ожидая срочного созыва, самые важные люди магических государств. Неприглашенный на съезд, я все же был удостоен приглашения на заседание, и мне бы готовиться отвечать на вопросы под клятвами или сывороткой правды, волноваться и паниковать, но это чувство эмоциональной тупости, с которой я принимал все происходящее с отрешенным спокойствием, не позволило провести ночь в репетиции речи.

В конце концов, я пришел сюда не за тем, чтоб зачитывать речь с листочка и краснеть когда взрослые волшебники, такие важные и серьезные, будут сверлить выпытывающими взглядами. Я пришел за ответами. И не получил их ни на первом обсуждении, ни на втором, ни даже на финальном, четвертом.

Я бы рассказал с удовольствием историю о том, как сорвал съезд конфедерации, но этой истории не было. Истории этого июня не было вообще. Ровно как все, от первого до последнего аккорда катастрофы на острове, посвященный разбору трагедии съезд начался ни с чего и закончился ничем. Как мальчик, который пришел к папе на работу и обязан был сидеть в углу тихонько, пока не закончится важное собрание, я слушал речи и разговоры, обвинения и аплодисменты. Одни обвиняли других, другие перекладывали ответственность на третьих, третьи выражали обеспокоенность, а я не понимал, когда прозвучит конкретное — что делать дальше? Остров остался на том же месте, мертвецы доедают гниющего кита, чайки клюют кости мракоборцев на берегу, маглы передумали или не передумали строить в том месте свою станцию, а Содружество отказало или не отказало им в этой затее. Ничего не изменилось, ничего не решилось. Всем нужен герой. Или чудо. Именно на него уповали и рассуждали о том, что бы было, если бы случилось так, как нужно, волшебники на съезде конфедерации целые сутки.

— Никто не мог знать, что все выйдет так, как вышло.

Кроме меня, видимо.

Единственное, что вытягивало меня из мыслей о больной реальности в огромном зале, это то, что сделал на этом съезде Джон Роквелл. Выступив раз, первым, он долго слушал оправдания, препирания, осуждения и всеобщую обеспокоенность сложившейся ситуацией, а потом, подгадав удачный момент, начал требовать разрешения на уничтожение еще одного могильника, пока трагедия острова не повторилась, на сей раз в Мексике. Отыскав множество пристыженных союзников, которые поддержали его предложение, он смотрел только на меня в то время, как трибуны, прежде обеспокоенные, но сдержанные в своих словах и действиях, взорвались аплодисментами. В этой буре принятого решения, гордого и правильного, поддерживаемый и поздравляемый мистер Роквелл глядел только на меня, и я знал, о чем был его взгляд.

Он устало извинялся.

Он не мог всех обличить и наказать. Не мог выставить Содружество шайкой лжецов, а всех, кто молчал и боялся сделать то же самое — назвать громко трусами. Он не мог дать мне того, что было мне так нужно — справедливости, логичного завершения этого кошмара. Он не был всесильным, и не мог, ровно как и все остальные, не выбирая выражений осуждать то, что сделало Северное Содружество месяц назад. Он не мог сделать все, как надо, но мог сделать что-то, и он выборол себе это право, сыграв по правилам этого безумного мира.

Я надеялся, что он все же умел читать мысли, и понял, о чем был мой ответный немигающий взгляд. Даже когда этот безумный мир скатится в бездну окончательно, я буду делать ставку на Джона Роквелла до тех пор, пока в мире не исчезнет последний оставшийся золотой галлеон.

Последним на том съезде, который перестал быть бессмысленным лишь на пару минут, снова, как начав, так и завершая, выступал министр Себерг — глава Северного Содружества и самый здесь с виду приятный человек. Он вышел к кафедре, улыбаясь и будто беседуя с кем-то из зала, поднимая для приветствия руку. Когда он выпрямился, блеснув стеклами очков в роговой оправе, я понял, что и его взгляд устремлен только на меня. И он тоже извинялся своим взглядом. Не устало. Скорей ненавязчиво, скромно, будто только я сейчас раскрою рот, как меня опередят пятнадцать заготовленных объяснений и оправданий. В ожидании, когда зал утихнет, министр Себерг разматывал свиток с речью, и, то глядя в него, то снова на меня, тянул время.

Боялся, что сейчас я, несдержанный и дикий, вскочу на ноги и заверещу негодованием? Расскажу свою историю того, как все было? Как меня выдернули из Дурмстранга, до последней секунды умалчивая о незавидной участи героя, который так нужен Содружеству? Об ультиматуме и глупой неспешности, готовности к голоду, холоду, дождю и одиночеству без порошкового тортика, ко всему готовности, кроме инферналов? О пяти днях, в течение которых одна команда смертников готовилась отправляться спасать другую? О телах, которые навряд ли сгребли лопатой с берега и похоронили достойней, чем организовали наскоро ширму в виде церемонии награждения Орденом Мерлина того, кто сейчас сломает ваш карточный домик?

Рядом со мной сидит настоящий герой этого съезда — ему только что аплодировали. Его рука чуть задевает локтем мою. Рядом выше сидит настоящий герой этого мира — победивший зло однажды, дважды, трижды Гарри Поттер. Ты боишься того, что эти титаны будут слушать меня, а не твою речь с пергамента? А вместе с ними меня будет слушать и весь этот зал, этого ты боишься, министр Себерг?

Я не сводил с него глаз. Затянулась пауза, в течение которой Себерг смотал и размотал свой пергамент дважды. А я смотрел в ответ на его взгляд, молящий меня быть хорошим мальчиком и просидеть до конца этого съезда тихонько.

Чего ты боишься, министр счастливого Содружества? Оглянись, твоя голова все еще не на плахе. Тебя никто не размазал по стене, поэтому радуйся и живи свою счастливую жизни. Помни даже не о жизнях верных тебе людей, которых ты загубил на том острове — помни, что об этом всегда буду помнить я. Пусть на фальшивой церемонии награждения я не надел твою сломанную корону, моя очередь была сидеть на троне — от меня зависело, что сейчас произойдет на долгожданном финале съезда конфедерации. И я готов поступить как немилостивый император — подняться на ноги и медленно показать трибунам опущенный вниз большой палец.

Но я не приговорил его к еще большему позору своей правдой. Я приговорил его томительным ожиданием неизвестности. Губы, растягивая еще саднивший шрам на щеке, дрогнули в улыбке. Министр Себерг застыл — рука его крепко сжала пергамент, смяв. В повисшей и уже напряженной тишине зала, где каждый ждал речи Себерга, который ждал от меня выходки, возгласа, заклятья в грудь, чего угодно, но не молчания, раздался тихий, но эхом прокатившийся щелчок. Это щелкнул маленький, похожий на коробок спичек, кейс моих наушников. Которые я ввинтил в уши поплотнее, чтоб не слышать ниочемных речей министра Себерга, и откинулся на спинку сидения.

Рот министра, вещающего что-то, открывался и закрывался, я не слышал и не слушал больше ничего, кроме того, как братья Эверли пели из наушников про мечты. И был первым, а может даже единственным, кто в конце пару раз хлопнул в ладоши, иронично аплодируя беззвучно открывающей рот говорящей голове.

Кажется, я снял наушники только когда перед глазами была могила. Из памяти выпал очередной промежуток времени, и песня про мечты утихла, прервавшись, когда я вытянул наушники, глядя на могильную плиту из светлого камня.

Могила была свежей и полной цветов. И обычных, и волшебных, невянущих и благоухающих, и одиноких, и целых композиций — на цветы и количество свечей при подготовке похорон не поскупились. На могильном камне висел жетон, а я, присев на корточки, пытался читать надписи на могильной плите. Светлые на светлом, они красиво отблескивали, но плохо читались, и некоторые слова я разобрал лишь водя пальцем по контуру вырезанных на камне букв.

«Страж государства» — такой была эпитафия.

Палец съехал на могильной плите, когда буквы закончились.

Государство организовало своему стражу пышные похороны со множеством цветов и свечей, посвятило его подвигу целый некролог на первой полосе. Государство нашло своего героя, который уж точно никогда уже не расскажет, как все было на самом деле.

Я обвел могильную плиту и обилие всех этих элементов пышных похорон напряженным взглядом. Меня неумолимо тянуло прочь, но взгляд застыл, будто прикованный к могиле капитана Нуры Эгген — ни на минуту не верившей в ширму кофейных запахов и дружелюбия министерства, но до последнего верившей в свой долг. Она стала героем своей страны и символом силы в короткие сроки — не успел оркестр уйти домой, после того, как сорвалась церемония награждения, его отправили играть реквием на пышных похоронах.

Нура Эгген заслужила все эти почести, а Содружество — своего героя. Но ее могила пустой.

Вздрогнув от руки, мягко опустившейся на мое плечо, я обернулся.

— Ты не мог спасти ее. — Теплая ладонь, провела по щеке, задев большим пальцем шрам. — Но ты сделал все, чтоб не оставить попытки.

Как и всегда, как и в фундаменте нашей связи, мистер Роквелл понимал меня без слов. Он понимал, что привело меня сюда, но не понял отрешенного взгляда, с которым я уставился сначала на него, а затем опять на пышную могилу стража государства. Я и сам до конца не понимал, просто не смог удержать ускользающие, как песок сквозь пальцы, мысли.

Выпрямившись и одернув джинсы, я решительно решил покинуть кладбище и не оборачиваться.

— Я не пытался спасать никого, кроме себя, на самом деле, — бросил я, закурив по пути обратно. — Там человек десять инферналы сходу на берегу разодрали. Шансов у них не было.

Я выдохнул дым через плечо.

— Но я думал, что этот шанс был у Нуры. Не то чтоб я ее спасал. Просто не мешал ей бороться за себя саму. Так-то она мне лицо вспорола.

И это не ложь. Я знал, просто знал, наивно считая, что она выживет. Мы спаслись с острова, все кончено, осталось только подлатать раны и получить свой орден. Я не вспоминал о капитане Нуре весь июнь — она для меня спаслась, встала на протез и понеслась снова мрачно ходить по министерству Содружества. А может и возглавила третий отряд по зачистке острова — кто знает, насколько она верила в маразм министра и светлое будущее.

Могила Нуры Эгген был пуста. Нуру Эгген, уже инферналом, продали на опыты и потеряли где-то в океане при транспортировке в МАКУСА. Об этом, конечно, газеты писать не будут, и трибунам объявлять не будут.

Я не хотел больше об этом думать. Несправедливость, глупость и лицемерие — я устал тратить на этот пропащий мирок силы своих каких-то чакр, чтоб невесть кого взывать к человечности. Нашли, тоже мне, моралиста-проповедника, еще не все велосипеды Содружества попытавшегося угнать.

Злой на всех них, я отключил гнев. Отключил все, закрывшись, как тем самым куполом от зла, так и рвущегося ко мне. Вокруг было не только кладбище — это была красивая местность с широкой дорогой, с обеих сторон ограждаемой от созерцания могил и мавзолеев высокими лиственницами. Бессмысленный съезд конфедерации закончился ничем, но начиналось мое лето, и я чертовски его ждал, чтоб просто так взять, и впасть в уныние из-за чьих-то подлостей и вселенских несправедливостей. Шрам на лице — не геморрой на заднице, жить не мешает, и вообще, я, с тремя сребрениками зарплаты учителя истории из Дурмстранга, провожу лето в Копенгагене. Это ведь красивейший город, в котором есть не только отель, где раздают шоколадки и развлекают чиновников. Это разноцветные домики, набережные и шпили, статуя Русалочки, с которой я еще не сфоткался. Я на секунду представил, что оказался здесь не за какой-то справедливостью, не за какими-то интригами. А потому что у меня отпуск. Я просто ничего не решающий и никуда, дальше указаний экскурсовода, не идущий турист.

Я повернул голову и взглянул на идущего рядом Роквелла. Он был не в своей темно-синей форме, и выглядел... я снова начал любопытствовать, кем бы он мог быть, не будь мне хорошо известен его истинный жизненный путь. Похож ли он на обычного прохожего, какая у него профессия, какого цвета обои на стенах у этого человека, которому не нужно спасать мир.

— Мы, — протянул я рассеянно. — Можем остаться здесь на пару дней? Просто так.

И тут же осекся. Альбус, ты идиот. Ага, остаться здесь на пару дней, с Русалочкой фотографироваться, мороженое есть и гулять по прохладным улицам вдоль вереницы разноцветных домов. У меня есть два месяца на безделье, у Роквелла же не было лишних суток на отдых — не то он возглавлял ведомство, не в то время и не в том месте, чтоб сорваться на обычный отдых просто так, без планов за месяц, внезапно и никого не предупреждая. Ага, Альбус, остаться здесь на пару дней. Конечно.

— Конечно, можем, — кивнул мистер Роквелл и, никакого возвращающего к реальности «но» за этим не последовало.