Глава 163

В Дурмстранг я вернулся в расстроенных чувствах. Трехдневный отпуск был скорей издевкой, нежели истинной возможностью отдохнуть от рутины учителя в далеком от цивилизации северном захолустье. Вдобавок завтра обещал быть понедельник: ни выспаться, ни в себя не прийти, а сразу бегом к первому уроку, на ходу вспоминая, что рассказывать второму курсу на этот раз.

Конечно, жаловался я почем зря. Даже не жаловался — капризничал. Мне нравился Дурмстранг, особенно тонкое переплетение его эстетики мрачного могущества и плачевной нищеты. Нравились коллеги и постоянное общение, от которого потом к концу дня аж язык во рту распухал и едва двигался. Я даже полюбил свою дисциплину. Кто бы знал, что история магии может быть интересна, и изучать ее — это как читать толстенную фэнтезийную книгу. Я не считал себя нормальным учителем, но все же подметил, как много зависело от качества преподавания и посыла. Мой школьный историк, профессор Бинс, преподавал посредством бубнения и растягивания информации на ненужные нудные подробности, поэтому все, что я помнил с его уроков, это упорство, с которым пытался на лекциях не спать.

Вдобавок, в Дурмстранг медленно, прорываясь сквозь зимние владения севера, пробиралась весна. Дождливая и серая, но потихоньку устилающая прибрежный лес зеленеющей шапкой молодой листвы, она встретила меня, грустненького после такого себе трехдневного отпуска, уже оттаявшим снегом и буйством грязи под ногами. С весной приходила оттепель, с весной, уже поздней, приходила ко мне аллергия на какой-то противный цветочек-медонос, цветущий где-то в лесу и воняющий так, что мне в восточной башне дышать было нечем. Весной в замке традиционно протекала крыша — треща зимой под тяжелым снежным покровом, он пропускала во все свои сколы и щели струйки холодной талой воды. Крыша была новой, но износилась уже как старая, водоотталкивающие чары сбоили сразу же, как только опускались волшебные палочки — магия замка уничтожала все, что считала чужеродным. Поэтому по всему Дурмстрангу, старым методом мудрых предков, были расставлены тазы и ведра, в которые с противным журчанием стекали струйки потопа. По лестнице ползал призрак безутешной плакальщицы Тамары и пытался собирать воду со скользких ступенек подолом собственного платья, а буднично пьяный Ласло, чудом не вырубившись на последнем уроке, долго ругал криворуких строителей, после чего эффектно полез, шатаясь на ровном месте, латать крышу самостоятельно. На лестницах толпились и спотыкались, в коридорах, залитых водой, скользили, как на катке, в учительской размок ковер и хлюпал под ногами, как пласт вязкой земли. Директор Харфанг считал деньги, выделенные министерством на содержание замка, и от гнева ненароком проклял весь этаж так, что по коридорам витал зловонный дым, поражающий слизистые. Это место пережило гнев языческого бога, но с трудом выдерживало оттепель — это все, что нужно знать о Дурмстранге.

Однако, как это всегда бывает, несмотря на всю безысходность, жизнь продолжалась. Погода улучшалась, теплела, и вот уже совсем скоро теплые одежды, в которых обитатели острова переживали зиму, обещали отправиться в шкаф. Подсыхала грязь и зеленел лес, открывая свои горизонты для прогулок. В сторону капища дорога была запрещена строго-настрого и ограждена, но обширная территория Дурмстранга была богата на действительно красивые места. Когда грязь подсохнет совсем ученики будут все свободное время сидеть у кристально-чистого озера: рыбачить, отдыхать или зубрить уроки. А любителей всяких камешков ходили на рассвете в лес далеко к скалам, что-то выискивать для своих коллекций. Сомнительно, как мне кажется, хобби — возвращались ученики к ужину усталые, грязные, но с куском янтаря, размером с ноготок. Очень сомнительное хобби, но директор Харфанг заверил, что это неопасно.

— Медведи в такую пору еще сонные.

Медведей можно было понять — в такую пору сонным был и я. Особенно к выходным, на которые ушел «отдыхать» со двумя стопками контрольных работ, высотой по самое колено. Конвейерно перекладывая пергамент, вчитываясь в корявый детский почерк и раз за разом шепча заклинание, которое переводило написанное на понятный мне язык, я чувствовал постоянную сонливость и желание проспать эту весну и проснуться в последний учебный день. Так продлилось целую неделю, пока я вдруг не узнал, что, внезапно, скоро будет большой праздник.

Близилась Вальпургиева ночь. И вдруг оказалось, на четвертый год моего стажа, что в Дурмстранге этот праздник некогда очень почитался и отмечался с размахом.

— А че вы молчали?! — негодовал я. — Я тоже хочу праздник!

Заговор, точно заговор. Наверное, когда Харфанг сказал всем, что в этой школе будет преподавать Альбус Северус Поттер, праздник решено было отменить, чтоб этому приезжему хмырю жизнь медом не казалась. Но истинная причина оказалась немного далекой от моих злосчастных догадок.

— Потому что капище ревело, — сообщил директор Харфанг. — Как костры жгли на Вальпургиеву ночь. Вальпургиева ночь — ночь буйства нечистой силы и неспокойных душ усопших. Тертиус так зашкаливал, что к нам даже проверки из министерства до самого сентября ходить боялись.

— И Волсторм запретил праздновать, — добавил Ласло. — Когда его русалки чуть в озеро не утащили. Зачем его тогда Красный Щит вытянул — непонятно.

— Придурок министерский, прости Господи, — буркнула Сусана, опустив на свой стол в учительской большую подставку, в которой тремя ярусами позвякивали полные каких-то зелий пробирки. — Одну ночь в году русалки показываются, чтоб это несчастье именно в эту ночь додумалось прогуляться у озера. Они же не со зла, русалки эти, топят. Так, шутят.

Весело здесь: голодные медведи у скал, русалки-озорницы в озере, языческое святилище в лесу, корабли-призраки на пристани. Дурмстранг — место ваших первых детских психологических травм.

К празднику весны и нечисти в дурмстрангской учительской настрой был у всех такой же, как и, в принципе, ко всему в этой жизни: для Ласло это был повод хорошо выпить, травница радовалась, Ингар не понял, библиотекарь Серджу, только представив разгул нечисти по острову, заранее начал глотать пилюли, а гордая Сигрид, уже чем-то недовольная, хмурилась.

— За той ночью капищем особо следить надо, — сказала она. — На всякий случай.

— А когда эта Вальпургиева ночь? — поинтересовался я.

— Тридцатого апреля, через недельку.

— О, в мой день рождения.

Директор Харфанг вскинул брови.

— Это очень многое объясняет в твоей жизни, Поттер.

Я вдруг вспомнил, что скоро мой день рождения. И резко ожидание праздника, суеты и чего-то, разбавляющего вспышкой событий рутину школьного учителя, сменилось глубокой и беспросветной апатией.

— Пиздец, — шептал я, сидя с сигаретой на высоких ступенях крыльца главного замка. — Пиздец просто.

Все дело в том, что пришло осознание, какое количество лет исполнится мне в ночь, когда все нормальные люди будут чествовать нечисть и жечь костры, безмятежно славя праздник весны.

Чего я достиг к своему возрасту? Дна. М-д-а-а-а.

Даже если и было в этом заключении некое утрирование, радоваться было нечему. Я ненавидел свои дни рождения, и, устраиваясь в Дурмстранг, нарочно написал в трудовом договоре, мол родился летом, чтоб никакой энтузиаст не додумался меня поздравлять на каникулах. В этом не было протеста или агрессии, нет, просто некоторые, даже самые безобидные штуки, неприятным осадком тянутся далеко во взрослую жизнь. Такой штукой был мой день рождения — день повышенного внимания к скромной персоне сконфуженного именинника.

Этого было не миновать в детстве и почти не избежать в подростковом возрасте, ведь мой день рождения часто приходился на пасхальные каникулы, которые традиционно проводились в кругу семьи. Это был день, когда весь мир вдруг забывал о том, что я просто Альбус — средний ребенок, спокойный и беспроблемный мальчик, которого не надо водить за руку и отчитывать за каждодневные проделки. Мама будто забывала о том, что у нее куча дел по дому и Лили на руках, отец забывал о том, что в министерстве завал, требующий его немедленного вмешательства. И оба родителя с самого раннего утра караулили мое пробуждение с подарками, игрушками-дуделками и праздничным колпаком именинника, попутно шутовски заверяя, что сегодня мой самый особенный день. Я неловко слушал поздравления и разбирал подарки, не зная, куда себя деть, ведь ко мне были прикованы взгляды, а к уже к обеду особенный день Ала превращался в званый ужин на сорок пять персон ближайших родственников. Я не хотел их всех видеть, мне не нужны были пятнадцать видов пирожков и восемь тетушек за столом, но так было положено, и меня никто не спрашивал — праздник есть праздник. И вся эта орава голодных Уизли, которые, такое ощущение, что к тридцатому апреля не ели специально с начала месяца, врывалась в Годрикову Впадину, заваливала меня подарками (книги и пижамы, сколько бы мне не исполнилось). На лице алело пятьдесят оттенков тетушкиных губных помад, в ушах звенела дюжина оригинальных поздравлений, а в голове билось желание поскорее сбежать куда-нибудь на орбиту Сатурна, когда все взгляды за столом были обращены в сторону моей скромной персоны. Но ненадолго — не успеют тарелки опустеть хотя бы на треть, как взрослые за столом делятся на группки. Новоиспеченные мамочки судачат о зубках и соплях, рядом обсуждают последние новости из «Пророка», напротив дяди рьяно что-то друг другу доказывают за квиддич, каста самых деловых важно разговаривает о делах министерских. Камин вспыхивает — отца вызывают на работу, топают по лестнице кузены, извиваются и плачут на руках матерей совсем еще малыши, причитает тетушка, одним глазом поглядывая на собеседниц, а другим — считая стаканы, которые приговорил дядя. А на все это, давно уже переставшее быть моим праздником, гляжу за столом я. И еще какая-то условная тетушка Мюриэль, годков так ста двадцати, которая уже полчаса посасывает беззубыми деснами крекер и периодически скрипит: «Ты Джеймс, да?»

У меня никогда не было праздников, которые я хотел бы сам. А когда вырос, перестал хотеть их отмечать как-то по-своему. Я не хотел громких вечеринок и повышенного внимания, не хотел подарков и поздравлений с пожеланиями счастья и здоровья. И как никогда понял, что день именинника принадлежит только ему и счастье именинника, в этот самый день, куда важнее одобрения и мнений приглашенной публики, когда в моей жизни появилась Шелли. Ей тоже повезло — ее день рождения приходился на рождественские каникулы. Я должен был устроить ей лучший праздник в жизни: и стол с тремя сменами блюд, и шарики, и хлопушки, и клоуна найти, и лошадку с ленточками в гриве, и подарок хороший, как для девочки-подростка. И еще миллион важных мелочей, чтоб извиниться за то, что я, скотина тупая, был настолько пьян прошлым летом, что забыл забрать ее с вокзала «Кингс-Кросс». Я почти справился со всем этим и даже нашел лошадку, но дернулся просто спросить, чего хотела в свой самый особенный день сама Шелли. Она не хотела три смены блюд и клоуна, она хотела хот-дог и в музей астрономических и навигационных инструментов.

День рождения Матиаса тоже выпадал на каникулы. Этот день он предпочитал проводить «в молитве и общении с Богом», и пусть возвращался сынок под утро третьего дня с глазами на пол-лица, и с заверением, что ничего не курил, он знал — это его день, и ругать за запах шмали в комнате мы с дедом его будем завтра. И это все не к тому, что моя дочь — задрот, а сын — укурок, нет, посыл в том, что этот один-единственный ососбенный день в году принадлежит только одному человеку. Его желаниям, слабостям и размышлениям. Человеку дано триста шестьдесят четыре дня в году на страдания, и только один день, день рождения, может и должен быть днем радости и праздника.

У меня — не так. Свой день рождения я предпочитал пропускать.

Вдобавок, мерзкий возраст. О том, что мне уже «сорок плюс», я вспоминал лишь когда резко вставал и в глазах темнело. В остальном же я не умел себя вести на свой возраст и ничего к этой страшной цифре не достиг, по-настоящему взрослого, зрелого. Короче говоря, праздновать было нечего.

— Да ладно тебе, — меня утешала травница в импровизированном кабинете на курилке за теплицами. — Главное в сорок что?

— Что?

— Чтоб хер стоял и деньги были.

— П-ф.

— А остальное, — Сусана махнула рукой. — От лукавого. А так, не хочешь день рождения — отметь Вальпургиеву ночь. Ох его раньше праздновали, с размахом.

Могу себе представить. Если за неделю до Вальпургиевой ночи травница уже составляла длинный список и зазывала на кухню, заранее резать салаты.

— Меня, когда училась, помню, даже королевой мая выбирали, — сообщила Сусана.

Это неудивительно, со своими-то выдающимися формами, Сусана в школьные годы была не то что королевой мая, королевой острова круглогодично.

— И хорошо тогда отпраздновали, воспоминания на всю жизнь. А через девять месяцев я уже и родила.

Сусана — эксперт по вопросам досуга половозрелой молодежи. Но, смех смехом, а этой доброй цыганке все же удалось если не заразить меня ожиданием грандиозного праздника, то хотя бы смотреть на приближение тридцатого апреля проще. Травница — вот уж точно «королева мая»: сама как теплая и цветущая весна на далеком, тонущем во мгле и мраке северном остров. Вместе с ней, цветущей от новости о том, что Вальпургиева ночь снова разрешена, расцвел и весь остров — отступила зима, лес зеленел не по дням, а по часам, а ласковое солнце растопило последние льдины у самых далеких ущелий. Травница знала миллиард традиций и бабкиных поверий, которых не прочитать в книжках, а потому если сначала моей вовлеченностью руководило лишь желание не обижать Сусану, то позже я был действительно заинтересован. Мы были постоянно заняты какой-то ерундой: то ходили по лесу в поисках «того самого майского дерева», то сидели с такими же вовлеченными учениками после занятий и плели для него ленточки. На душной кухне месилось тесто для каких-то особых булочек — пышных медовых полумесяцев. Посыпались солью пороги, чтоб не беспокоила в ту самую ночь шальная нечисть, но, главное, цыганские предки моей подруги заклинали в эту пору, как никогда, гадать на мужиков.

— О-о-о-о, — я аж тетрадки отбросил. — Я в теме.

В принципе, только ради этого стоило возвращаться в Дурмстранг — ради официального разрешения гадать с цыганкой на любовь. Гадали, в преддверии праздничной ночи, на всем, что было под рукой: на кофейной гуще, на картах таро, и даже на тазике с водой и восковой свечой. Я, конечно, как взрослый здравомыслящий человек, все эти предсказания делил на сто, и всему, разумеется, не верил.

— Свадьбу вижу, — бормотала Сусана, водя свечкой над тазом. — Весною будет.

— Матерь Божья! — ужаснулся я. — Нет! Я не готов! Это точно?

— Точно, как белый день.

— Но мы просто раз или два, или двадцать девять перепихнулись случайно! Нет. — Все, это истерика. — Не может быть!

А что скажут люди? А где мы будем жить? А кого приглашать... это же уже надо думать, чтоб успеть. Да на всех шлюх моего суженого придется отдельный банкетный зал арендовать, а это какие хлопоты! Ох, все, паника, какая там Вальпургиева ночь, я ее отменяю!

— Это же его племянники, его мутная Элизабет... хрен с ними, воспитаем, но я не готов, не-не-не, отмена, Сусана, отмена.

Сусана задула заговоренную свечу и начала мне рассказывать про свое не то семейное, не то национальное гадание на любовь с помощью подковы. Опасно было тягать у Саво Илича подковы, но оно того стоило — праздник, в конце концов, или нет?

— Берешь подкову, — поучала Сусана. — В воду окунаешь, волосами оплетаешь...

И пока я на скотч лепил свои волоски на подковы, цыганка, срезав лохматый локон, лихо обмотала им подкову в два слоя.

— И бросаешь в окно, через левое плечо. Кто подкову назад принесет — тот и судьба твоя, вот так вот.

Гадалка из Сусаны была на три с минусом — брошенная ею в окно подкова угодила в лоб как раз направлявшемуся в восточную башню Ингару, и едва не убила.

— Короче, осторожней кидай, — посоветовала Сусана, прижимая ко лбу заторможенного учителя защиты от темных искусств и боевой магии платок, и подталкивая Ингара на выход, к целителю. — Всякое бывает, Вальпургиева ночь, сам понимаешь...

Так или иначе, до того самого проклятого дня и той самой сказочной ночи оставалось всего ничего, но так случилось, что мое ожидание грандиозного нового праздника сломал случай. Утром двадцать шестого мая, на первый урок за мной явились из министерства магии Северного Содружества.

Если бы эти приветливые ребята из Северного Содружества потрудились хотя бы объяснить причину столь внезапного задержания, у меня было бы понимание, что происходит. А так понимания не было даже у директора Харфанга, открывшего проход на далекий остров чинушам из министерства лишь потому, что ожидалась очередная бессмысленная проверка. А эти люди, которых сюда привел портал, просто вломились на урок истории и забрали меня, не дав ни сориентироваться и достать нож, ни директору Харфангу вмешаться. Последнее, что я увидел, обернувшись на пирсе, это как директору вручили пергамент, явно что-то поясняющий, прежде чем на предплечьях сжались пальцы, а вытянутый палец едва дотронулся до книжной обложки вновь созданного портала.

Широкий коридор и множество вывесок. Светлая штукатурка и блестящий паркет. Простые серые двери и яркие темно-зеленые кипарисы в квадратных каменных кадках. И куча, просто толпище людей, спешивших куда-то в этом широком, полном дверей и развилок коридоре. Я узнал это место безошибочно — министерство магии Северного Содружество. Такое оно было: светлое, уютное и многолюдное.

Над ухом то и дело звучало причитание о том, что мы опаздываем, но это никоим образом не помешало двум моим провожающим непринужденно побеседовать с парочкой служащих и даже на пару минут остановиться и изучить обновления на доске объявлений. Я же глядел по сторонам, пытаясь сориентироваться во множестве коридоров и дверях, на случай, если из этого места придется убегать (мало ли, зачем я здесь и чем это грозит). И снова, как и в прошлый раз, подметил, что министерство магии Северного Содружества, вернее его штаб-квартира, находившаяся, если не ошибаюсь, в здании музея, было каким-то... иллюзорным. Это просторное светлое место с зелеными кипарисами и высокими потолками не походило на место, где заседает правительство. И дело не в отсутствии лепнины и портретов, официоза и сдержанности, и уж точно не в простоте интерьерных форм — нет, это место само по себе, со всеми людьми, напоминало скорей офис, в котором команда молодых и перспективных специалистов разрабатывает мобильное приложение, нежели на место, где происходит управление огромной магической общиной. Все эти люди, что были вокруг, вообще никуда не спешили. Одетые «кто во что горазд»: от светлых мантий и до удобных прогулочных костюмов, они болтали, сидели в глубоких креслах, окружающих островок кафетерия, пили по четвертой порции кофе и ели булочки. Никто ни за что не переживал, никто не сбивал ноги, бегая в суматохе из кабинета в кабинет, не вопили истеричные клерки, ничего не успевающие, не толпились очереди и даже голоса никто не повышал. И это не вязалось ни с моим привычным пониманием, что такое министерство магии, ни с сотрудниками министерства Северного Содружества, которых я прежде видел. Фальшиво-дружелюбный брюзга Волсторм, нервнобольная торопыга Лора Дюрнхольм, многочисленные проверяющие из отдела образования — эти люди что, тоже вот так кофеек попивают или бесят эту обитель тишины и спокойствия своими несоответствиями.

Мы долго шли, петляя коридорами. Меня заставили на время сдать волшебную палочку — ее оставили в узком футляре у входа в коридор под надзором кивнувшей и пропустившей нас вперед ведьмы. Наконец впереди появилась просторная и практически пустая комната, очень похожая на зал хореографии. Ни мебели, ни шума, только зеркальные панели и зеленые растения в каменных кадках. В конце помещения стоял одинокий стеклянный стол, а за ним, тихо цокая пальцами по клавишам пишущей машинки, сидел волшебник в простой серой рубашке и повязанном за рукава свитере, на манер шали. Завидев нас, волшебник выпрямился.

— Министр ждет вас, пожалуйста, прямо.

— Что? — вырывалось у меня.

Не отвечая на вопрос, волшебник быстро взмахнул палочкой, оповестив о нашем визите серебристым облаком Патронуса (которое втянулось в щель между дверью впереди и полом так, будто его засосало пылесосом). Я, подталкиваемый в спину, замедлил шаг, ожидая хотя бы слово объяснения, но дверь распахнулась и я оказался на аудиенции у самого министра магии. Один — обернувшись на своих провожатых конвоиров, я не увидел их за спиной. Лишь дверь тихо хлопнула позади. А впереди, сунув перо в чернильницу и не обратив внимания на сам по себе ускользнувший со стола пергамент, на меня глядел министр магии Северного Содружества. Он улыбнулся и поднялся на ноги, протянув руку для приветствия.

Министр магии был под стать министерству. Он был похож больше на университетского преподавателя чего-то гуманитарного, нежели на политика. Это был такой себе приятный дядечка лет пятидесяти, бритый наголо, скрывая залысины, но с холеной короткой седой бородой. На нем были очки в роговой оправе, костюм с серой водолазкой и пиджаком не самого строго кроя. Приятный дядечка, профессор — ни дать, ни взять.

— Мистер Поттер, как добрались?

И черт его знает, что ответить. Добрались нормально, опаздывали якобы. Но вот только меня с урока дернули, под руки и без предупреждения.

— Быстро, — сказал я, рассеянно пожав протянутую руку.

— Вальтер Себерг, министр. Я о вас слышал.

Если я этот дядечка был нашим соседом по этажу в отеле на съезде конфедерации, то слышал он не только обо мне, но и меня самого в тональности сопрано, так сказать. Чувак, прости. Озарила тупейшая мысль, что меня вызвали именно из-за этого, мол, опозорил Северное Содружество, а еще учитель, но министр Себерг, кажется, настроен был миролюбиво и даже дружелюбно.

— Надеялся познакомиться с вами лично на церемонии вручения Ордена Мерлина, но вы куда-то запропастились. Но вот у меня есть возможность, и я рад, очень рад нашей встрече.

Я кивая, напрягался, как под прицелом снайпера. Приятный политик обманчив, как солнышко в минус тридцать мороза. И можно пенять на мою паранойю, но я помнил приятную и вежливую Айрис Эландер, когда-то давно точно так же лицом к лицу беседовала со мной в попытке замять скандал с похищением ее тщедушного сынка философский камень. А еще я помнил профессора Волсторма, тоже приятного парня, моего дурмстрангского другана — дайте мне волю и его адрес, и я убью эту суку повторно. Поэтому министром Себергом я не очаровался, несмотря на его добродушный вид и голос, каким он звучал с помощью булавки-переводчика на моей куртке.

— Господин министр, — произнес я чуть резко, не удержав почтительную паузу. — Я рад встрече, это большая честь, но сейчас десять утра и у меня урок в Дурмстранге. Сейчас идет как раз.

— О, я понимаю, — закивал Себерг. — Вы хороший учитель, говорят. Мой сын в Дурмстранге не учится, но в этом здании есть несколько людей, чьи дети сейчас на острове, и они в восторге от нового историка.

— Так, вам нужен историк? — я вскинул бровь.

Себерг нахмурился.

— Мне? Нет.

Теперь уж нахмурился я. И обернулся назад.

— Так... я пойду? — И указал большим пальцем на дверь.

Министр Себерг замер, чуть приоткрыв рот. То ли сбоили наши переводчики, и мы не очень понимали друг друга, то ли министр подумал, что я, дабы раскрепостить и без того спокойную атмосферу, рассказал анекдот. Потому что с секунду министр Себерг молчал и недоумевал, и вдруг рассмеялся.

— Что? Нет, нет, конечно нет, мистер Поттер...

А я не смеялся.

— Вы действительно находка для Дурмстранга. И вообще, надеюсь, представляете, насколько вы на самом деле легенда.

— В МАКУСА меня называют иначе, Северное Содружество явно меня переоценивает, — заверил я, улыбнувшись.

— Абы кому не дают Орден Мерлина.

— Я думаю, что как раз дают, раз этот орден в итоге вручили мне.

Что-то у меня в жизни с главами государств не срослось: то Айрис Эландер нахрен послал, то президента Роквелла киркой чуть не убил, то этот дядечка приятный уже на второй минуте диалога чувствовал себя некомфортно. Наши взгляды встретились. Легилиментом я не был, мысли читать не умел, но даже без этого дара чувствовал каждую нотку повисшей тишины. Министр понял неприкрытый сарказм в моих словах — тот Орден Мерлина, та дорогущая церемония награждения и ее огласка были так же фальшивы, как и заверения Содружества в том, что проблем нет, Дурмстранг будет спасен, и все вообще прекрасно, нет поводов волноваться и не пить кофе с булочками. А я смотрел в его приятное светлое лицо и прям чувствовал, как Себерг в голове прокручивал варианты следующей своей реплики. Судя по тому, что он произнес, варианты как юлить и обходительно крутить скромного дурмстрангского историка, у министра закончились:

— Буду честен.

— Буду признателен, — кивнул я.

— Церемония и Орден Мерлина случились тогда, когда это было нужно. Тем не менее, вы, мистер Поттер, действительно заслужили эту награду. Вы спасли учителей Дурмстранга от инферналов на том корабле.

— Я там был не один. На самом деле версия моя и версия официальная — это разные версии.

Себерг кивнул, не став оспаривать мои слова.

— Но вы выжили. И не впервые, столкнувшись лицом к лицу с инферналами, вы выбрались невредимым. Северному Содружеству сейчас как никогда нужен ваш талант и знания.

— Это не талант...

Но министр меня не слышал. Он пристукнул легонько волшебной палочкой по своему длинному ольховому столу. Светлая столешница вдруг стала прозрачной, как каленое стекло, под которым начали проступать и растягиваться пятна. Похожие на кляксы разлитых чернил, они быстро обретали четкие контуры, и я забыл, как уследил за тем, что на столе, под стеклянным покрытием, растянулась самая настоящая карта.

— Та история с инферналами закончилась для нас удачно. Все сработали по высшему разряду, и катастрофу удалось предотвратить менее, чем за сутки.

Я хотел было уточнить, а кто конкретно сработал по высшему разряду, потому что, если память не изменяла, делом с инферналами на развалившемся «Октавиусе» занимались опытные в работе с живыми мертвецами мракоборцы из Северной Америки и перепуганные, когда проклятье промчалось по их территории, канадцы. Северное Содружество больше мешало, чем помогало — кажется, иностранных мракоборцев на территорию и вовсе пускать не хотели. Но я промолчал, а министр более на том не останавливался.

— Как вам известно, было принято решение отловить всплывших после кораблекрушения инферналов и заключить под непроницаемым куполом защиты на маленьком необитаемом острове, достаточно отдаленном от берегов Гренландии, чтоб даже в случае падения купола, инферналы не представляли угрозы для ближайших поселений маглов. — Министр Себерг указал волшебной палочкой на один из множества крохотных островков у светло-серого «кусочка» Гренландии на карте, больше всего напоминающего гребень. — Но ситуация немного изменилась в последние месяцы...

Мое сердце пропустило удар.

— Они вырвались, да?

— Инферналы? Нет, что вы, они все так же на месте, все под контролем. Но на момент, когда проходила та операция, времени на изучение всех... деталей, не было ни у кого. — Министр начал петлять. — Если коротко, то этот остров, где закрыли инферналов, это не просто кусок камня в море. Это, как оказалось, место, где маглами уже не первый год планируется строительство научно-исследовательской станции.

Я сидел с приоткрытым ртом.

— Научно-исследовательской станции?

— Да, там планируют изучать погоду и подводные течения. Это важные исследования как для маглов, так и для нас, уже не говоря о том, что Северное Содружество держит курс на поддержание добрососедских и взаимоуважительных отношений с магловским правительством и его гражданами. В общем и целом, мы поддерживаем строительство станции.

— Но у нас там инферналы.

— Да, вот такая шутка, да. — Министр почесал лысину.

Шутка. Что-то я от этой шутки забыл, как улыбаться. Министр Себерг поправил на носу очки и продолжил:

— Пять дней назад на остров был отправлен отряд мракоборцев с задачей зачистить территорию. Связь с отрядом была потеряна, и лучшие специалисты в этом здании выясняют, почему.

А, нет, все же шутка. Мне казалось, что надо мной шутили. Не издевались, нет, шутили невинно, по неведению истины. В этом уютном месте будто и газеты не читали, и на съезде конфедерации ушами хлопали. Команда «зачистить территорию» от инферналов. Потеря связи с командой, и, самое абсурдное, лучшие специалисты министерства устанавливали причину, гадая, что же с этой командой случилось там, в безлюдном могильнике с голодными мертвецами. Устанавливали причину. Не покидая при этом пределов уютного, пахнувшего горячими булочками, здания.

— Можно вопрос? — Я поднял взгляд.

Министр, прервавшись, кивнул.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— А вам не сообщили по пути?

Я покачал головой.

— О, должно быть, это моя вина, — министр Себерг замялся. — В такой суматохе совершенно невозможно выстроить эффективную коммуникацию. Вы, мистер Поттер, ожидается, что в составе второго отряда отправитесь на остров с целью найти пропавших мракоборцев и освободить территорию для будущего строительства научно-исследовательской станции.

Цок-цок-цок цок — бились негромко друг о дружку металлические шарики настольного маятника. В повисшей тишине я слушал эти антистресс-шарики и тупо глядел в лицо министра магии Северного Содружества. Нет, сомнений быть не могло, все происходящее было розыгрышем. Что-то запоздалое первоапрельское. Адекватно и всерьез слова министра Вальтера Себерга воспринимать нельзя было.

— Чего-чего? — Аж голос просипел и в горле зачесалось, будто в секунды повисшей паузы я проглотил полную ложку молотой корицы.

— Вы отправитесь на остров с отрядом мракоборцев в качестве консультанта.

— Консультанта в чем?

Себерг видно пытался обозвать это все одним умным словом, но не смог и сказал просто:

— Вы себя явно недооцениваете, мистер Поттер. Не каждый мракоборец может похвастаться вашими успехами.

— Какими успехами?! — Я ж дернулся на стуле, а министр, напротив, вжался в спинку и глядел в сторону закрытой за моей спиной двери.

Палец Себерга постукивал по волшебной палочке. За дверью я слышал топот шагов. Тон надо было срочно менять, пока и это министерство не отправило меня в свою подземную тюрьму, и я с трудом проговорил спокойней:

— Какими успехами?

— Не надо скромничать, мистер Поттер, магическому сообществу известны как минимум три случая, когда вы сумели выжить в ловушке инферналов, — напомнил министр. — Знаете, скольких таких везунчиков я знаю, помимо вас? Ни одного.

— Вы сейчас серьезно? Вы за кого меня принимаете, за гребанного Могучего Рейнджера или как?

И здесь надо бы спустить министра на землю и рассказать истинную правду. Да, я не раз выживал, спасаясь от инферналов, история не врет. Но вот только в первый раз из кишащего мертвецами дома я выбрался только потому что в это самое время инферналы раздирали парня, который меня спас. Во второй раз меня спас Джон Роквелл, выдернув за шкирку, в третий — темная магия Рады Илич, а на «Октавиусе» меня спас топор. Мне сказочно везло, меня спасали и выручали, нет у меня ни суперсилы, ни таланта, ни каких-то тайных знаний, но Северное Содружество уже слепило себе в полный рост кумира, дало ему флажок Избранного и посылало на смерть, всех спасать. Я не понимал...

И вдруг как понял. Это ведь то же самое, что и церемония вручения Ордена Мерлина на первой полосе газет, вместо того, чтоб сообщить Содружеству о том, что проблема с инферналами не решена ни на каплю, а министерство так-то облажалось. И снова история повторялась, только уже не канадцы и американцы пыхтели на леднике, а пропал отряд местных мракоборцев! Вариантов немного: или признаваться, что министерство снова облажалось, или...

— Содружеству нужен герой?

А тут я такой, с Орденом Мерлина на груди: и от инферналов защищаюсь, и школы от древних богов спасаю, и с трибун на съезде конфедерации умничаю.

Министр сдержано кивнул.

— Вы и есть герой, Альбус, разве нет?

— Я учитель истории.

И я начал паниковать. Потому что этот тип напротив не шутил. Мысли в голове лихорадочно обгоняли одна другую, и я вскочил на ноги, заставив министра опять опасливо вжаться.

— Хрен ты угадал, я никуда не отправляюсь. Ни ты, ни кто-либо в этом здании не имеет законных оснований привлекать гражданское лицо к миссиям мракоборцев. Единственное, в чем я могу проконсультировать ваше министерство — это как сходить нахуй резвым шагом с такими предложениями.

Нет, все нормально, я хорошо парировал. Это не шутка, это блеф — они не имели права меня отправлять к инферналам. Я не мракоборец, не ликвидатор проклятий, не стиратель памяти, ни даже ученик всего этого дерьма, единственное, что я умею делать волшебными палочками — это есть ролл «Филадельфия». Что-то мне подсказывало, что этот навык в схватке с инферналами бесполезен. Конечно, мракоборцы привлекали внештатных консультантов: от артефактологов и до влиятельных в магловском мире сквибов, но не бросали же их в эпицентр могильника!

Дверь за спиной распахнулась. Я не обернулся на топот шагов, уже понимая и до того, что охрана министра магии пришла меня бить. Министр сделал мирный жест руками, мол, все нормально, пускай этот крикливый типок еще поживет. Но почувствовал себя явно уверенней, когда в спину мне было нацелено не менее шести волшебных палочек.

— В наших общих интересах сотрудничать, Альбус, — заверил министр Себерг. — От нас обоих зависит, кем вы останетесь для Содружества: героем и другом, хорошим учителем и кавалером Ордена Мерлина или тем, кто принес сюда эпидемию вампиров.

Я клацнул зубами, рассеянно захлопнув отвисшую челюсть. Министр Себерг взмахом палочки придвинул ко стул, который своим выпирающим прямоугольным сидением уткнулся мня прямо под дрогнувшие колени.

— Садитесь, Альбус. Обсудим все без эмоций.

В ожидании дальнейшего я, пользуясь любезно предоставленной возможностью подумать над своим согласием спасать Содружество, три часа сидел в пустой закрытой комнате. Это была даже не тюремная камера — в камере я бы сориентировался быстрее. В тюремных камерах можно отковырять какой-нибудь осколок каменной плитки или острую щепку со скамьи. Можно разразиться приступом кашля и подозвать охранника, чтоб, просунув руки через прутья, забить его лицом о решетку, нашарить ключи и предпринять хотя бы попытку спастись. Комната, в которой меня закрыли для раздумий и ожидания непонятного чего, была светлой и пустой. В ней было лишь мягкое кресло-мешок, похожее силуэтом на кучку говна, что было очень прозаично в сложившейся ситуации. Меня угостили кофе — тогда, впервые за первые два часа, дверь светлой комнаты открылась. Наматывая уже сотый круг по месту своего временного заточения, я вертел в руках картонный стаканчик и гадал, насколько реально заточить его пластмассовую крышку о стену, чтоб сделать себе примитивное оружие, которым, теоретически, смогу вспороть горло первому, кто вернется за мной. А еще я лихорадочно вспоминал все, что знал с собственных уроков истории про Северное Содружество: если крышечка от кофейного стаканчика — не оружие, то, возможно, моим оружием станет информация?

Поэтому я, расхаживая по комнате, бубнил про себя все, что помнил, будто перед классной комнатой повторяя зазаубренное накануне к экзамену.

Итак, Северное Содружество — образованный в тысяча девятьсот девяносто шестом году альянс Дании, Швеции и Норвегии, основной целью создания которого была защита и общий политический уклад Скандинавского полуострова в условиях сравнительно малого количества населяющих его волшебников. Штаб-квартира правительства — музей культуры и этнографии на острове Югорден, Стокгольм. Количество чиновников за последние двадцать лет — большее, чем где-либо. Градус маразма — стремящийся к бесконечности.

Северяне в своем Содружестве очень обособлены, чтят церемонии и традиции, при этом являются «современными» волшебниками и очень толерантно относятся к маглам (по крайней мере в новостях). Держат курс на искоренение темной магии в своем регионе, при этом все темномагическую шушеру исторически тянет именно на эти далекие земли. Так называемый «Феномен Севера» — явление неутихающей темномагической активности со стороны Дурмстранга, как туман обволакивающей большую часть Содружества. Кстати о Дурмстранге — северяне и волшебники из Балкан, все, по сути своей, выпускники этого страшного темного места, вот уже которое столетия не могут поделить, кому школа принадлежит на самом деле. А еще далекое обособленное Северное Содружество со своим «феноменом Севера» пожинает плоды всех бед в мире. Сначала Вторая магическая война закончилась именно на этих землях, которые тесно заселили беглые Пожиратели смерти и их приспешники, потом Великая Чистка, грандиозная охота на вампиров, закончилась в двадцать первом году здесь же. А теперь и проклятье инферналов перекочевало из солнечных тропиков через всю политическую карту прямиком к северянам, будто на зов феномена.

А что я еще знал о Северном Содружестве? Эти приятные ребята из правительства всерьез считали меня героем с даром, выжившим умельцем раскидывать инферналов, как конфетти. Это не шутка и не уловка — министр действительно в это верил, знал, что я со своим даром спасу Содружество. Или меня, как первого и пока еще единственного вампира, ступившего на территорию Северного Содружества двадцать лет спустя после окончания Чистки, просто уничтожат, пока эпидемия не распространилась дальше, а я не успел оскалить зубы.

Дверь комнаты вдруг тихо открылась, и я повернул голову. За мной явились двое волшебников, но наручники на запястьях не защелкнули. Меня просто повели прочь, попутно причитая, что мы опять куда-то опаздывали. В похожем на зал хореографии и уже знакомом помещении меня ожидал министр Себерг, а рядом с ним стоя кто-то, как две капли воды похожий, особенно издалека. Такой же лысоватый, с аккуратной небритостью, без очков, правда, но в хорошем костюме, темно-баклажанового цвета.

— Ларс Дальстрем, директор отдела правопорядка. — Он тряхнул мою руку в рукопожатии, как будто встретил старого друга. — Ваша палочка.

Открылся висевший в воздухе футляр, в котором меня заставили оставить накануне волшебную палочку. Я рассеянно выковырял ее и сунул за пояс, а сам глядел на директора департамента правопорядка и думал о том, что этот человек так улыбался, будто в вентиляцию распыляют что-то веселящее.

Че ты улыбаешься, Роквелл для убогих? У тебя отряд мракоборцев пропал, второй — на смерть собирается, вампир по зданию правительства ходит, а ты лыбишься и воротничок поправляешь?

А дальше, когда министр ушел по своим делам (не иначе как новую начинку для булочек согласовывать в это смутное время), Дальстрем повел меня на инструктаж. Я, головой понимающий, что все плохо, пытался не ржать в голос от того цирка, что происходил вокруг. Человек, который так-то вторая рука министра, лицо, отвечающее за закон и порядок Содружества, вел меня на инструктаж и попутно проводил экскурсию!

— Там у нас переговорная номер три...

И так было все в тот день, понимаете? Мы опаздывали, но никуда не спешили. Я — чудовище, которое вот-вот щас начнет кусать граждан и заражать Швецию, но на меня была вся надежда, и меня вели на инструктаж по спасению мира. Пять дней назад на острове инферналов была потеряна связь с отрядом мракоборцев, и, мы, конечно, опаздываем, но не спешим их вытаскивать, потому что... ну хрен знает, может они рыбачат: остров, море, почему нет? Меня не сцепил ужас и не озарило еще понимание, на что меня подписали эти солнечные люди, только потому, что в этом накале идиотизма вопросов было больше, чем ответов.

Инструктаж по спасению мира проходил на минус третьем этаже, в подвальном помещении с высокими потолками и раскатистым эхо голосов находившихся там людей. В углу помещения, похожего на еще один зал хореографии, стоял стол с пыхтящим кофейником, картонными стаканчиками и горой пончиков — ну как же без паузы на кофе, спасение мира пять минут может подождать. Сидевшие в зале люди что-то записывали за волшебником, очерчивающим палочкой у доски какие-то фигуры, а на доске был нарисован весьма добродушного вида инфернал со сносками и подписями где какая часть тела. Меня подтолкнули к стулу в последнем ряду и блокнот (спасибо на том, это всегда кстати). Я настолько был поражен (видит Бог, как долго я искал синоним, чтоб не написать красноречивей), что не понимал, что надо: зарисовывать инфернала, водить, как сидевшие впереди, палочкой, или просто сказать: «Ребята, вы конченые, лучше ликвидируйте вампира, герой не вывозит этого всего».

И все вокруг были такими серьезными, внимающими, что было вдвойне неловко. Но вдруг, вертя головой, я увидел лицо, внушающее надежду, что не все в этом министерстве такие вот иллюзорно-спокойные, неспешные. Позади, у дальней стены за лекцией наблюдала высокая ведьма, по одному виду которой я понял — это мракоборец. Ранняя седина пробивалась и была заметна в пышных, соломенного цвета волосах, собранных в замысловатое сплетение тугих кос. И взгляд истинного мракоборца — такой усталый, такой уже всененавидящий, будто в ту самую минуту, что эта ведьма слушала инструктаж, у нее с дикой болью отваливался горб, на котором она не год и не два тащила министерство магии. Она стояла, скрестив руки на груди, и слушала инструктаж, а по лицу было видно — все происходящее, весь план от начала и до конца казался ей кромешным бредом. Ведьма повернула голову, и наши взгляды встретились. Сомнений нет, она знала кто я и что мне уготовано, и была против моего здесь присутствия точно как и я сам.

Когда инструктаж прервали на вопросы и кофе (какая прелесть), директор правопорядка нас познакомил:

— Капитан Нура Эгген, — он подвел меня к волшебнице, смерившей нас обоих тяжелым взглядом светло-голубых глаз. — Альбус Северус Поттер.

Неловкий момент — она смотрела не так на меня, как на зеркальную панель на стене, в которой не было моего отражения. Ответственный за правопорядок директор замер между нами, явно ожидая, что сейчас мы с Нурой пожмем друг другу руки, но мы замерли, даже не попытавшись поздороваться. Я смотрел на эту женщину, немолодую уже, не из тех подростков вчерашних, что служили в МАКУСА. Старался не глазеть на старый шрам, пронзающий лицо от лба до нижнего века правого, отчего правый глаз казался прищуренным. Нура в ответ глядела холодно, неприязненно, что подметил не только я, но и ее начальник. Он заметно засуетился, а между нами кипел воздух.

— Альбус, по всем вопросам, — в итоге, начальник сдулся, своего капитана, видимо, побаиваясь. — К Нуре, она будет рада помочь, да, Нура?

Судя по лицу со шрамом, Нура будет рада помочь мне разве что найти выход. Я был совершенно не против, а начальник мракоборцев, правопорядка и горячих булочек спешно ретировался и в инструктаже, как и в будущей миссии, участия никакого более не принимал.

А потом начался второй этап инструктажа, все заняли места, и я, сев на стул в дальнем углу, снова не понимал, что происходит. Лектор, допив кофе, вернулся к доске и продолжил рассказывать все, что мир знал об инферналах.

— Советую записывать каждое слово. — Плечо сжала рука, и ледяная валькирия Нура склонилась надо мной, шепотом цедя в ухо неприкрытое отвращение. — Завтра никто из моего отряда не будет спасать тебе жизнь. Команды вернуть тебя невредимым, у меня нет.

Прекрасная женщина, эффективная коммуникация прям поперла.

К инструктажу, к чести сказать, я был несправедлив. Штука полезная: опытные мракоборцы и неопытный я долго отрабатывали защитный купол. Мы накрывали плотной шапкой чар какой-то темномагический артефакт, похожий на акулий зуб. Я даже не представлял, как это, оказывается, было сложно — купол «рвался», проседал, а удерживать его натянутым было сложно. Эта шапка, похожая на поблескивающее желтоватое желе, весила целую тонну, и совсем скоро рука, державшая волшебную палочку, начала неметь. Знание, бесспорно, полезное, но надо ли говорить, насколько я был бесполезен?

Потом показывали комплектацию аптечек. Тоже полезно, спору нет: флакончики зелий на один глоток, моток полотняных бинтов, простые магловские пластыри, бадьян в аптечке — дорогущая вещь (все равно умирать, ну я и спер четыре баночки). Показали небольшой набор «походной» снеди: баночка энергетика, шоколадка, маленький пакетик с орешками, галеты и такие штуки в одноразовых стиках, которые, как оказалось, если залить водой, мигом разбухали в горячий суп, картофельное пюре с фрикадельками и даже какой-то тортик.

Короче, что на инструктаже по спасению мира я нихрена не понял, как удержать защитный купол, но понял, что когда начнется на острове кровавая баня, надо где-то отсидеться, а потом тихо собрать с павших мракоборцев аптечки и прочие комплектующие. Мораль моралью, конечно, но порошковый тортик! Тортик!

Закончилось все к вечеру. Окон на минус третьем этаже не было, часов тоже, и я не понимал, сколько времени прошло с тех пор, как министерство сорвало тем утром урок истории магии. Но когда вышел в коридор, вслед за волшебниками, также покинувшими помещение, и поднялся с конвоем наверх, по циферблату часов в холле понял — уже без десяти шесть. Ровно в концу рабочего дня инструктаж по спасению мира был окончен.

— Альбус, ну как вам?

Отличный вопрос задал мне начальник правопорядка, доброты и свеженького кофе. В любой другой ситуации я бы просто взорвался от вариантов ироничного ответа, но тогда, когда мне было уже не смешно, а страшно, сказал лишь:

— Это все серьезно?

— Более чем, это очень важная миссия. Вам говорили ведь про строительство научно-исследовательской станции?

— Да, и про пропавший отряд.

Директор правопорядка, улыбок и светлого будущего кивнул и сунул несколько пергаментных свитков в портфель. Дальстрем собирался домой.

— Если у вас есть предложения к инструктажу, или готовы поделиться мастерством — это приветствуется.

— Одно предложение. Если уж Северное Содружество хочет проконсультироваться, то я бы посоветовал спросить совета у госпожи Сигрид — профессора артефакторики в Дурмстранге. Думаю, вы о ней наслышаны.

— А, — кивнул Дальстрем. — Конечно. Как она поживает?

— Неплохо. И бодро, после того, как ее защитные чары не один раз спасали Дурмстранг от капища и инферналов на «Октавиусе».

— Она талантливая ведьма, но ее методы неприемлемы. Темная магия. — Волшебник понизил голос. — Понимаете?

Ну раз так, то конечно. Сигрид спасала школу бесчисленное количество раз, она же нашла ошибку в расчетах ликвидатора проклятий МАКУСА, когда инферналов с корабля-призрака было решено заточить на острове. Эта ведьма спасла множество жизней, руководствуясь не умыслом и славой, а лишь своими исключительными знаниями. Но знания были темными, в методичке сил добра не разрешались, а потому Сигрид, вместе с реальным шансом сделать что-то полезное, шла нахрен.

— Другое дело — вы. Еще какие-нибудь предложения? Советы?

Я не понимал, за кого меня держат эти люди. И, совершенно искренне недоумевая, покачал головой. Дальстрем был разочарован, но виду не подал.

— Что ж, тогда просто держитесь Нуры. Она всегда готова ответить на любой вопрос.

— Мне показалось, она не очень заинтересована в моем пребывании на миссии.

Директор Дальстрем отмахнулся.

— Не берите в голову, Нура Эгген — настоящий профессионал и понимает всю важность. Она может быть несколько... молчалива, но только лишь потому, что во время Чистки вампиры уничтожили всю ее семью. Ох, лучше смерть, чем то, что случилось с ее братом. Бедный ребенок долго промучился на протезах, прежде чем отказало сердце, — Дальстрем покачал головой и застегнул портфель. — Нуру спасло лишь пребывание в Дурмстранге, и она ни в коем случае не настроена против вас лично. Она просто ненавидит вампиров, только и всего. Уверен, вы легко найдете общий язык.

Пиздец. Мои шансы выжить в отряде мракоборцев Содружества стремились к значению коэффициента интеллекта директора Дальстрема — где-то минус два-минус пять.

Бесконечно-долгую ночь я провел в той же светлой закрытой комнате без окон, в которой ожидал три часа невесть чего. Вместо кресла-мешка кто-то заботливо подготовил мне удобную кровать и перегородку с туалетными принадлежностями. Но я не мог встать с кровати, чтоб плеснуть себе в лицо воды — я цепенел от страха ожидания и непонимания, из-за отсутствия в комнате часов, сколько времени мне осталось. Прислушиваясь к тишине, я глядел в темный потолок и ждал.

Рано утром за мной пришли, напоили кофе с булочкой, выдали униформу — серый спортивный костюм с теплой дутой жилеткой темно-красного цвета, и отправили под крыло мракоборцев и Нуры Эгген на смерть. Причем, мой пессимизм не разделял никто из тех, кто проработал здесь не первый день. Мракоборцы, в упор меня не замечая, когда я глядел, но глазея, стоило отвести взгляд, были, в общем и целом, спокойны. Наверное, это было правильно восприятие — они видели в рейде на остров не погибель, не опасность и даже не риск. Они собирались туда, выручать своих же ребят, с которыми, как-то так получилось, что пять (или уже шесть) дней назад пропала связь. Мракоборцы были «гружеными», и за спинами их тяжелели рюкзаки. Страх никто не показывал, ожидание неблагоприятного исхода — тем более, а самым мрачным лицом, которое появилось на минус третьем этаже, была эта мрачная Нура. Она явилась с особым порталом, который был способен перенести целый отряд из десяти человек на остров, защищенный куполом и закрытый от всего мира, кроме маглов-строителей научных станций, заклинанием ненаносимости. Портал представлял собой штуку, похожую на блестящую зажигалку, и стоило Нуре кратко поздороваться и сгрудить отряд рядом, ее палец щелкнул по металлическому колесику. Вместо вспыхнувшего огонька из зажигалки вырвался сноп дыма, который, быстро накрыв всех присутствующих, как под колпак, заставил почувствовать в ногах удивительную легкость. Зато живот подцепило, будто крюком, и, вмиг исчезнув с минус третьего этажа, отряд Нуры Эгген преодолел неопределенно огромное расстояние, и оказался на месте.

И это все случилось так быстро, что мне не осталось попытки еще раз все обдумать и смириться. Казалось, я не успел даже подумать, зачем застегиваю новенькую жилетку и куда-то собираюсь, и вот рывок, вспышка, и в лицо уже дул ледяной ветер. Такой сильный, что глаза открыть было невозможно — казалось, сейчас завернутся веки в трубочку. Лицо обдало холодом, в ушах звенел, поверх шума прибрежных волн, противный писк. Я сделал шаг вперед, чтоб удержать равновесие на каменистом скользком берегу, и под ногами что-то скрипнуло. Открыв глаза и сощурившись от того, как было здесь светло и ярко, я вытянул из-под подошвы ботинка погнутую металлическую зажигалку с оторванной крышкой — один в один, как ту, что доставила нас сюда. Особый портал, явно перенесший сюда пять или шесть дней назад потерянный первый отряд.

Питать иллюзии, что этот отряд сейчас здравствует и ждет у берега подмогу, я не пытался еще как только услышал об этом. Эти люди мертвы — это факт. Если они с тем же инструктажем и энтузиазмом явились на этот остров, до того инферналов не видя даже и не представляя, какая это падаль, шансов у них не было.

Я завертел головой. Этот остров выглядел не так, как я себе представлял. Мое воображение наивно рисовало в голове ледник. Но вместо огромной дрейфующей льдины я оказался на острове, похожем на торчавшую из воды скалу. Вокруг был сплошной камень, покрытый следами соли и колючим сероватым мхом. Где-то далеко тянулась одинокая и, казалось, качавшаяся от ветра старая радиовышка. Ни снега, ни льда — каменная пустыня.

Было холодно, но терпимо, лишь лицо неприятно щипало. Берег был огражден высокими валунами, и он вонял. Не пришлось долго искать причину этого запаха, достаточно было повернуть голову и увидеть это.

На берегу гнил гигантский кит. Огромная туша была склизкой и местами обглоданной, обнажая в каменном теле глубокие зияющие дыры. Сквозь них проглядывало темное мясо, оно и воняло, и толстые кости. Я понятия не имел, сколько времени кит здесь пролежал, но мог лишь представить, что будь в этом месте хотя бы чуточку теплее и солнечней, то от валящей с ног вони, к берегу было бы не подобраться в принципе — защита похлеще купола. Я глядел на кита, на эту огромную, высившуюся тяжелым грузом тушу, и ощущал тормозящее восприятие дежа вю. Оно, путая меня, заставило на миг позабыть, что на острове я был не один. Взгляд зацепил просевший, как лопнувший пузырь поблескивающий защитный купол. Шаркали шаги мракоборцев — их одинаковые фигуры теплых жилетках мелькали то здесь, то там. Я рассеянно перевел взгляд с китовой туши на покореженную зажигалку, которую сжимал в рук, а затем попытался уследить, куда двигается отряд и где они углядели средь каменных глыб подъем с берега, как вдруг шум волн и свист ветра заглушил фейерверк.

Это был именно тот звук, ни на что больше не похожий. Серое небо озарили алые и зеленые вспышки сигнальных искр — они раскрывались, как зонтик, и опадали блестящими хлопьями вниз. Запл, еще один, громкий, раскатистый, и я не слышал уже собственного голоса, прохрипевшего волшебнику, целившему в небо волшебную палочку:

— Ты что наделал?

Мракоборец повернул голову. На лице его застыло недоумение — он меня то ли не расслышал, то ли не понял, что не так в его попытке подать пропавшему отряду сигнал. Но я глядел уже не на его лица, а на то, как сверху, на шум и вспышки, с высоких валунов, обрамляющий берег, бросались вниз тощие и обледенелые мертвецы.

Я знал, что так будет, ждал этого и не надеялся на лучшее, но не застыл смиренно, раскинув руки в понимании: «Что ж, хорошо пожил, пора умирать». Лучше, чем воровать, я умел лишь спасаться бегством, а потому, в том безумии, что началось на острове, метался по берегу и искал укрытие: яма, канава, пространство между камнями, подъем наверх, что угодно, лишь бы скрыться от разбуженных инферналов. Все, что я знал об инферналах, вспомнилось только на месте, и в инструктаже этой ценнейшей информации не было. Один способ не оказаться растерзанным — тишина.

Но на берегу выкрикивали имена, орали заклинания и гремели вспышки, топали по камню ноги в тяжелых ботинках, выли от боли в последней агонии, с чавкающим звуком рвалась плоть и трещали кости. И во всем этом кровавом безумии метался, в поисках лазейки прочь отсюда, я, бесшумно пробираясь вперед. Я боялся наступить на каждый камешек, не дышал и пытался замедлить сердцебиение, оставаясь тихим и незаметным в этом побоище на берегу. Под ноги брызнула, как из таза вылитая, кровь, но я не бросился на помощь орущему мракоборцу, рука которого торчала в потоке рвущих его на части инферналов. Те двое, что бросились, оказались сметены тут же — я едва успел отвернуться, но в лицо все равно окатило чужой, остро пахшей адреналином, кровью.

Эти инферналы были обманчиво хрупкими — будто ссохшиеся до самых костей тела, покрытые плотной ледяной коркой. Не такими, как на вилле Сантана, с них не стекала распаренная жарой и солнцем гниль. Эти были мерзлыми, быстрыми, молниеносно передвигающимися и резво сбивающие с ног, но та же лазейка, крохотная, но была — тишина, я все правильно помнил. В этом шуме и суете можно было скрыться, тихо и медленно убираясь куда-подальше, ведь внимание голодных мертвецов целиком и полностью было занято теми, кто этой хитрости еще не понял, и орал там, за моей спиной. Вот такой вот я герой — не герой вовсе. Меня колотило, мне было страшно, я не рвал на груди одежду и не бросался спасать мракоборцев — я не буду умирать за этих людей. Позади просто кровавая баня хлюпала, и чавканье звучало громче голосов, а я, не скрипя камушками под подошвой, не оборачивался и тихонечко крался прочь. Но вдруг мой путь по спасительному, но пока еще неопределенному маршруту преградили. Не муки совести, не жалость и даже не молодой мракоборец, синий от ужаса, с которым мы встретились взглядами. Из туши гниющего на берегу кита, вернее из мясных в нем тоннелей, вылезал, скользя на тухлом мясе, инфернал. Как парень, который опоздал к главной суете, он разрывал склизкие волокна плоти несчастного кита. И, протяжным хрипом зазывая своих мерзлых соплеменников, оказался, чтоб не соврать, шагах в пяти от меня, и в семи от мальчишки-мракоборца.

Я смотрел на эту вертящую головой фигуру. Инфернал, раскинув руки, стоял, хрипел и не знал, куда бежать: позади шум, рядом — обляпанный кровью и воняющий едой я, а еще рядом мракоборец лет двадцати пяти, не старше, и он, кажется, сейчас заорет.

— Молчи, — одними губами, широко раскрывая рот, молил я.

Мракоборец был в ужасе. К такому инструктаж не готовил и близко. Я понимал, что парень сейчас будет кричать — у него уже дрожали губы, а рот жадно вдыхал холодный воздух. Мы замерли, боясь шелохнуться, инфернал вертел головой принюхивался дырками на месте некогда носа, я сверлил парня взглядом, и вдруг увидел у него на поясе похожий, как брат-близнец, на кирку из лабиринта Мохаве, новенький туристический ледоруб.

Все.

— Ледоруб, — беззвучно жестикулировал я, показывая на пояс. — Дай мне ледоруб.

А мракоборец не понимал меня. Он не читал по губам, не говорил по-английски, и вообще был занят тем, что задыхался от панической атаки. Я, пытаясь не шуметь и даже не скрипеть подкладкой дутой жилетки, жестами пытался показать, что такое ледоруб, но видел лишь круглые от ужаса глаза. И я начал уже не боятся, а злиться.

Мракоборцы на миссию, на которой задерживаться не планировали, нагребли с собой кучу туристического снаряжения: и котелки, и карематы, и сухие обеды-ужины, и фонари, а тебе, недоумок, доверили нести ледоруб. Ледоруб! Ледоруб, твою мать, у тебя есть ледоруб! Это не просто ледоруб, это — флэш-рояль от этой жизни, а ты, стоишь и соплю на нос мотаешь? Тебя хоть чему-то в твоем университете мракоборческом научили, кроме как арабику от робусты отличать? Да если бы эти светлые ребята доверили не хотя бы каремат, я бы уже замотался в него, как гусеница и поплыл бы в сторону ближайшего берега нахрен от этих затейников, жизни не нюхавших.

Накал идиотизма крепчал в лучших традициях моей жизни. Позади жрут заживо людей, волны кровь и кишки с берега вымывают, рычит растерянный от запахов и шума инфернал в пяти шагах, а я шарадами и кривляньями показываю мракоборцу ледоруб. В итоге, когда уже сил не стало, и я потерял всякое терпение, то выхватил палочку из кармана и крикнул:

— Акцио!

Инфернал взревел и бросился на голос, но моя рука, сжав крепко вспорхнувшую навстречу холодную рукоять, успела опустить ледоруб на сухую обледенелую голову. Зубчастое лезвие пронзило череп и виднелось через раскрытый беззубый рот мертвеца. Я, тяжело дыша и моргая, резко выдернул ледоруб и нанес еще один удар, прежде чем замерший мертвец бросился снова. Короткий скрежет, как ножом по камню — кожу укололи посыпавшиеся осколки ледяной корки на сухой плоти. И голова инфернала полетела, как волейбольный мяч, в сторону воды. Ногой прижав к каменистому берегу судорожно дергающееся обезглавленное тело, пытающееся руками нашарить не то голову, не то мои ноги, я сжал рукоять и впервые обернулся назад.

Берег был красным. Как кучки старого грязного снега, на нем клубились размазанные ошметки плоти, одежды, жилеток этих дутых. Ледяные инферналы кого-то разрывали — вверх, как конфетти, летели обрывки ткани. За хрипом и страшным чавканьем слышался мучительный крик, на который я снова не поспешил, чтоб помочь — его разрывало не меньше десяти мертвецов. Вместо этого я, сунув два пальца в рот, громко свистнул в сторону, чтоб отвлечь всего одного. И, тут же всадив ледоруб в черепушку мчавшегося ко мне инфернала, спас жизнь, пусть и ненадолго, отползающей к камням Нуре Эгген. Хотя она тоже была обречена — от нее тянулся по берегу след крови.

В руке тяжелел ледоруб, и хоть чувствовал я себя куда уверенней, но мыслил — вообще отрицательно. Голова была пустой, плана не было никакого, мыслей не присутствовало совсем. Все вокруг я видел тускло и заторможено. Помню, что вертел головой, что-то выискивал сквозь вспышки перед глазами. И очнулся ровно в тот момент, когда первый инфернал, из тех, что навалились гурьбой и на клочья раздирали то, что уже и близко не напоминало человека, оторвался от пиршества и медленно повернул голову в мою сторону.

На берегу я остался один, обляпанный кровью и лязгающий лезвием ледоруба по камню.

В некоторых ситуациях, когда выключается мозг, и в черепушке пусто, как в ведре, просыпается в нечто другое, инстинктивное, которое несет по течению, против течения, но лишь бы вперед. Это я так научно пытаюсь объяснить, что от летящего на меня потока инферналов, я додумался спрятаться в гребанного гнилого кита на берегу.

Я просто юркнул в этот склизкий мясной тоннель, прямо в обглоданную плоть, откинулся на что-то мягкое, влажное, и крепко зажмурился. Инферналы облепила гигантского кита, царапали и бились о его плотную кожу, но были слепы и не видели, где начиналась ими же прогрызенная мякоть, глубоко в которой, опираясь на какую-то кость, притаился и не дышал я.

Как же там воняло. Ничего в мире не могло вонять больше, чем этот кит. Его плоть, обгрызенная, прогрызенная, разодранная, была мягкой, склизкой, пуддинговой такой (Боже, как мерзко), и пахло в этом мясном коридоре и помойкой, и сотней трупов, и соленым морем, и чем-то остро-кислым. Я слышал возню инферналов, но не отрывал глаз — лишь делал мелкие-мелкие вдохи и старался не дрожать. И не блевануть, что тоже немаловажно. Это была бы обидная смерть — рассекретить себя звуками рвотных позывов.

Будь там чуть теплее, на том острове. Чуть жарче... я бы умер рядом с этим китом от вони или просто утонул бы в его сгнивших останках. Но эта вонь, от которой слезились глаза и ком к горлу подкатывал, перебивала не то чтоб мой запах — запах всего вообще. На берегу не пахло кровью человека, а этот запах, уж поверьте, очень сложно чем-либо выветрить.

Не знаю, сколько я так прятался. Сидел, зажмурившись, мелко дышал, слушал. Кажется даже пару раз задремал, очнулся же от тишины. Я осторожно вылез из своего гнилостного укрытия, крепко сжимая ледоруб. На берегу было тихо и уже темно. Возня инферналов слышалась где-то далеко — они побрели дальше по берегу. Рядом оставался брыкаться, будто плавал на камня, обезглавленный мертвец.

Тишина. Только волны шумели.

Вот так из отряда мракоборцев не осталось в один миг никого. Но, когда я брел по берегу, стуча зубами и кутаясь в мокрую жилетку, вдруг увидел высоко на каменном валуне паренька-мракоборца, у которого забрал ледоруб. Он высоко сидел на неровной каменной площадке, глядел куда-то вдаль и давился звуками, похожими на рыдания.

Задрав голову, я показал ему большой палец. Молодец, пацан, залез повыше, рядом с вонючим китом, и додумался сидеть тихонько. Шумели волны. Нас осталось на острове двое. Наши взгляды встретились в полутьме. У парня запасного плана не было, как отсюда выбираться в случае провала миссии ему не сообщили.

— Класс, — буркнул я. И отправился собирать раскиданные по берегу уже точно ничейные уцелевшие вещи: аптечки, еду в стиках, может еще ледоруб какой-нибудь.

И вдруг, слоняясь по берегу, я услышал тихий хриплый кашель, заставивший вздрогнуть в ожидании уже летящего на звук потока мертвецов. Резко выпрямившись и выронив чей-то рюкзак, опасно грюкнувший упавшим на камни котелком, я подсветил волшебной палочкой перед собой. И возле китового плавника, рядом с гниющей тушей, невесть как доползшую и выжившую, я увидел всклокоченную и серую капитана Нуру. Ее светлые волосы растрепались по плечам, косы на затылке были лохматыми и грязными. Она сидела, опираясь на кита и склонив голову к груди. Что-то страшное было с ее левой ногой — кровавый шлейф тянулся от нее.

— Нура, — позвал я тихо.

Она не отозвалась. Но, кажется, еще дышала — я видел, как едва вздымалась обтянута жилеткой грудь, а нависшие на лицо волосы подрагивали от тяжелого дыхания.

Опустив тихо рюкзак на берег, я бросился на помощь, но Нура вдруг, вздрогнув и дернувшись назад, снова отползая, врезалась спиной в кита.

— Спокойно, — прошептал я, выставив вперед руку. — Я не...

Но ее рука, нашарив волшебную палочку, сделала резвый взмах. Я видел алый луч прежде, чем резко развернулся и скрючился, обхватив лицо руками.

— Блядь! Ты че творишь?!

Я чувствовал, что проклятье разрезало, как острым ножом, мне рот. Рана остановилась у виска, рот наполнялся кровью, а я в ужасе понял, что могу просунуть язык в порез, который криво потянулся от уголка правой губы вверх по щеке. Я, мыча от боли, зажал рану рукой, но кровь капала, стекая меж пальцев, на берег.

И пахла. Я завертел головой — все инферналы острова снова мои.

«Сука ебаная, чтоб ты сдохла, тварь!», — почти орал я, чтоб уж окончательно собрать всех инферналов на берегу снова.

Но Нура опять тяжело закашляла. Я подобрал палочку, которую выронил, и подсветил снова. Нура, крепко сжимая свою палочку, снова целилась в меня.

— Пахнет моей кровью, Поттер? — оскалилась она.

— Что?

Я так опешил, что отнял руку от раны на щеке, и кровь, казалось, хлынула, как из крана, под ноги. Глядя в белом свете из волшебной палочки на капитана Нуру Эгген, которая эту ночь вряд ли переживет, я видел в ее мутном взгляде страх. Но не от того, что она умирала. Вместе со страхом в глазах Нуры была ненависть. И вспомнил, какой мне был поставлен ультиматум министерством магии Северного Содружества. Вспомнил, как глядела Нура, когда я вошел в помещение, пахнущее кофе и булочками, слушать инструктаж. Вспомнил, как она не видела моего отражения в зеркалах на стене. И меня с прискорбием осенило.

Кажется, впервые на моей памяти, меня боялись и ненавидели не от того, что я тот самый Поттер, который ломает президентов и сжигает лабиринты, а от того, что я был вампиром.

— Ты че? — я аж палочку опустил. Кровь с раны на лице от движения губ хлынула еще сильнее.

Я настолько опешил, нет, правда. Прежде то, что я вампир, не смущало никого. Об этом просто забывали — достаточно понаблюдать за мной десять минут, чтоб понять: Альбус Северус Поттер клептоман, балагур, и где-том на двести шестой строчке перечня очевидных характеристик — вампир.

— Не я сожрал сегодня весь твой отряд, — вразумил я шепотом, оглядываясь по сторонам. Кровью мы с капитаном Нурой оба завоняли побережье. — В ком ты, блядь, угрозу увидела?

— Не подходи.

Нура беспокойно водила волшебной палочкой, а я, сжав в зубах свою, поднял руки вверх и тихо крался навстречу.

— Отойди от меня!

— Не ори, — просипел я.

— Я убью тебя на месте.

— У тебя что-то с ногой. — Снова прозвучало малопонятно из-за волшебной палочки, сжатой зубами, но для Нуры — не иначе как на вампирском языке угроза.

Я разжал зубы и сунул палочку за пояс, нарочно медля и демонстрируя, что сдался. Нура за все это время свою палочку не опустила ни разу.

— Слушай. — Я медленно присел на корточки. — Из нас обоих сейчас хлещет кровь. Инферналы найдут нас по запаху. Я просто посмотрю, что у тебя с ногой и перевяжу.

Нура тяжело дышала.

— И мы поднимемся выше, будем их видеть, — пообещал я, указав на камни вверху. — У меня дохренище аптечек и бадьян.

Рука толкнула по мокрому берегу рюкзак.

— Я просто тебе помогу, и потом, когда выберемся отсюда, будешь меня в режиме Ван Хельсинга гонять по Содружеству.

Нура не опустила палочку, но я, прокравшись к ней достаточно близко, чтоб слышать, как ее сердце замерло, а дыхание, напротив, участилось, отвел взгляд и глянул на изувеченную ногу.

Ноги не было. Ниже колена на лоскуте мышц, коже и обрывках штанины болталась безжизненная тряпочка. Тяжелый ботинок волочился, в ране были обломки кости, а то, что было выше страшного увечья опухло и воспалилось — по крайней мере, насколько это было видно под ободранной штаниной. От Нуры не пахло кровью, которой она истекала, лишь потому, что она, повторив мой фокус, заглушала свой запах вонью мертвого кита.

— Да, в принципе, и нормально, — протянул я рассеянно. — Сейчас...

«Не уходи», — почти сорвалось с губ.

Нура откинулась на плавник и снова то ли отключилась, то ли просто закрыла глаза. Она тяжело и хрипло дышала. А я, подсвечивая палочкой уже намародерствованное содержимое рюкзаков, рылся в аптечках. В том, что касается помощи, любой, я был бесполезен. И что делать, чтоб не стало только хуже, не знал. Закатать штанину и снять ботинок (как?), обмотать ногу и волочащийся ее кусочек бинтом криво-косо...

— Эй, — я обернулся и поманил рукой мракоборца. Тот все еще сидел, тише травы, и боялся. — Помоги мне.

Мракоборец спустился с камня и, пригибаясь невесть от кого, подбежал к нам. Я тем временем откупоривал флаконы с зельями и нюхал незнакомые запахи.

— Это что? — Я поднес один из флаконов в парню.

По-хорошему, поить бы Нуру всем из аптечки, хуже не будет. Но, нюхая то один флакон, то другой, мракоборец определил Укрепляющий раствор, и я поднес ко рту капитана мракоборцев две пробирки, одну за другой. Это зелье, насколько я знал, лечит ушибы и ссадины, и вряд ли Нуре прям полегчало, но лучшего было не придумать. Обрабатывать ногу было страшнее. Парень размотал плотный бинт, но эту ногу надо было очистить от крови, грязи и обломков костей, обрезать штанину, как-то... слепить обратно «ногу в ногу», потому что ниже голени просто был недооткушенный кусок плоти в тяжелом ботинке. Я не знал, что делать, парень тоже не знал, что делать, эта женщина умирала, и головой было понятно, что перевязка ее дел не улучшит. Я, как мог, полил ногу бадьяном, и рана задымила. Нура от боли пришла в себя и снова пыталась атаковать меня, оказавшегося в опасной близости от ее кровотечения. Атака не удалась, и женщина тяжело повалилась на бок, а из ее дрожащих пальцев выскользнула волшебная палочка. И мне бы вразумить капитана Нуру Эгген, что я ее не съем, не обращу в вампира ядом (хоть это и могло ее спасти), и что я кровожадная голодная тварь. Сказать, что я не выбирал эту жизнь, и не могу отвечать за преступления диких вампиров времен Чистки — был школьником в то время, и не знал о вампирах ничего! Сообщить ведьме, что, бесспорно, есть кровожадные голодные чудовища, а есть такие, как я, точно как есть хорошие люди, а есть мудаки, которых в мире большинство.

Но она умирала, и повезет, если она встретит еще один рассвет. Вряд ли оправдания и треп вампира, которого она так боялась и презирала, было бы тем, что она хотела слышать в своей жизни в последний раз. Поэтому я молчал и, наколдовав в котелке немного воды, растворил там один из стиков с порошковым обедом. И до глубокой ночи, пока было еще хоть что-то видно, пытался накормить капитана мракоборцев тем, что оказалось довольно аппетитным сливочным супом с маленькими кусочками лосося.

А потом пролился дождь. Когда я сказал, что на этом острове было не так холодно, как ожидалось, и вообще в дутой жилеточке нормально, я не соврал, но и не предусмотрел, что мы останемся здесь на ночь. Температура не просто упала — с наступлением темноты было холодно настолько, что в тяжелых ботинках и теплых носках у меня немели ноги. Волны хлестали берег, отчего его каменная поверхность была мокрой и холодной. Начало подмерзать мясо в гниющем ките. От порывов ледяного воздуха не чувствовались уши, в которых звучала одна симфония: прибой и свист ветра. А потом пролился дождь, и я, просидев в еще не до конца промокшей одежде, замерзший, как псина в сугробе, очнулся, будто трезвея от ледяных капель, заливающих лицо.

— Так, блядь, встаем!

Да, мы умираем, да, все плохо, но что теперь, под дождем мокнуть? Я встрепенулся, отряхнулся, подполз к капитану ближе и потряс за плечо.

— Нура.

Нура не отзывалась. Пришлось легонько похлопать ее по щеке. Чувствую, она бы разрезала проклятьем мне щеку и с другой стороны, но ослабела так, что едва сумела разлепить веки и глянуть на меня хоть сколько-нибудь понимающим взглядом. Женщина уже в Вальгаллу по самые брови отошла, а тут я, с мирским и низменным, ее снова потревожил.

— Где зажигалка? — Я чиркнул пальцем по невидимому металлическому приспособлению. — Которой ты нас сюда перенесла. Портал.

Нура моргнула и выпрямилась, сев удобней.

— Где он? — допытывался я. — Надо убираться отсюда.

Я понадеялся, что вопрос, где отряд, который мы прибыли спасать, отпал сам по себе. И вообще геройство, честь и прочая высокопарная херня — это уже не про нашу ситуацию. Нас осталось трое, мы на берегу необитаемого острова где-то в Гренландии, лил дождь, невесть где ходили и уже рыскали в поисках запах крови инферналы — понимаете, да, насколько геройствовать и поступать, как надо, не хотелось?

Мне. Но не капитану Нуре.

— Мы никуда не уйдем, — прошептала она.

Молчаливый и явно пребывающий в состоянии беспросветной паники мракоборец, которого явно к такому не готовили, подавился судорожным вдохом. А железная Нура, в бреду, но качала головой.

— Мы должны очистить остров.

От этой установки я аж забыл, как ругаться матом — со мной это редко бывало.

Женщина, ты должна дожить до рассвета, чтоб мы зрительно запомнили, где осталось лежать твое тело, какая миссия еще в этой жизни тебя может волновать?

Я посчитал ее изначально другой, в волю обманчивого первого впечатления. Нура показалась жесткой, хмурой, прекрасно все понимающей и вынужденной молча смириться с министерским маразмом. Она наверняка была из тех немногих, кто лишь услышав о крушении «Октавиуса», уже бегал и собирал отряд, прежде чем получил приказ сидеть на заднице ровно, ведь канадцы уже что-то делают. И вот она, умирая под дождем на берегу могильника, в холоде и бреду, говорила фразами тех же идиотов, что послали нас сюда.

— У нас приказ. — Нура провела дрожащей рукой по мокрому лицу. — Нас отсюда заберут, если мы не дадим о себе знать в течение суток...

— Когда за нами придет отряд номер три? Через шесть дней? — допытывался я. — Нура, очнись, они не спешили с поисками первого пропавшего отряда, они инструктажи проводили, нихрена об инферналах не зная. Мы не доживем до момента, пока нас решат спасти, поэтому приди в себя, попей водички...

Я сунул ей, мотнувшей головой, казанок.

— ... и скажи, где чертов портал?

Она не сказала. Но я хотел жить больше, чем она верила в Северное Содружество и своего начальника. Поэтому когда Нура отключилась снова, я начал, как в лучшие годы промысла, шарить по всем ее карманам. Где-то должна была быть эта чертова зажигалка, но ее просто не было — пальцы не нашарили этот маленький холодный прямоугольник.

Я обернулся и подсветил палочкой берег. Засветило ярче, когда то же самое сделал мальчишка-мракоборец. Поразила мысль, что пока эта зажигалка может быть где угодно, оброненная Нурой во время дневной бойни. Подсвечивая палочкой, я обползал вокруг туши кита каждый квадратный дюйм, перебрал каждый мелкий камешек, хоть смутно, но похожий на эту зажигалку. Но, лишь промокнув до нитки и выдохнувшись до предела, злостно пнул все так же неустанно барахтающегося инфернала без головы — на сей раз прямо в воду. И, вернувшись к плавнику кита, послужившему зловонным и довольно плохим укрытием, обессиленно закрыл глаза.

Насколько тяжело я засыпал, слушая тишину и до последнего проблеска еще не ускользнувшего сознания готовясь вскинуть ледоруб, и насколько спокойным был мой сон. Мне снился прибой — я даже его слышал так четко, как будто и не засыпал вовсе. Но это был не тот прибой, который ледяными брызгами бился о камни на побережье Гренландии, это было совсем другое. Ласковое, ленивое, приглушенное. Волны бились не о грубый истесанный камень, а размывали нагретый полуденным солнцем песок. Я наблюдал на волнами свысока — нет, не надменно, просто в с высокого холма, от которого тянулся ступеньками выход к пустому песчаному берегу. Наблюдал из окна. Его огромная стеклянная поверхность, прозрачная, как квадратная дыра в стене, поблескивала на солнце.

На песчаном берегу лежал кит. Я не чувствовал запахов, кроме тех, что витали в доме: легких, цветочных, парфюмированных, но знал, что кит воняет — он лежал на залитом солнце пляже уже не первый день. Я видел кита раньше — я не был удивлен так, как полагалось бы.

Позади застучали каблуки, и я обернулся на их резвый шум.

— Вы можете что-то с этим сделать? — Хрупкая фигура пронеслась мимо так быстро, что перед глазами ее одежды мелькнули сплошным бледно-розовым вихрем. — Прислать кого-то, кроме ахающих экологов и прессы?

Я, рассеянно обводя рукой угол белой столешницы, выглянул в арочный проем. И повернул голову в сторону звякнувших ключей.

— Хорошо, к кому мне обратиться? — Фигура дергалась, пытаясь что-то отыскать в сумочке. Длинные темные волосы, прямые и блестящие, будто медом покрытые, рассыпались по обтянутой свободными шелками спине. — Эта рыбина гниет возле моего дома уже почти неделю, кому мне звонить, что ее отсюда убрали? Да твою мать, у меня дома ребенок!

Она так это рявкнула, что я побоялся к ней подходить. Телефонный разговор был долгим, но нервным — я слышал, как стучат зубы все еще терпеливо слушающей объяснения женщины. И повернул голову, в сторону лестницы: там, опираясь на ограждение балкона над первым этажом, ждал, чем закончится мирная попытка решить проблему с китом у дома хозяин дома.

— В каком это смысле, ничего нельзя сделать, пока не идентифицировали животное? — прорычала женщина. — Вы думаете, кит был ответственным и прихватил с собой паспорт, прежде, чем выброситься на побережье Калифорнии?

Она резко обернулась и безмолвно шипела что-то, передразнивая телефонного собеседника. И задрала голову, поймав взгляд за ней наблюдающего. Мужчина вскинул рассеченную шрамом бровь, женщина покачала головой. Ответом стал короткий кивок, и хозяин дома, отпрянув от ограждения, отправился в комнату.

— Моя семья не будет нюхать эту вонь еще сутки. Да, я понимаю. Конечно, понимаю. Раз такое дело, спасибо, мы решим эту проблему с муниципалитетом своими силами...

На балконе показался, демонстрируя полную готовность к переговорам, хозяин дома, сжимая в обеих раскинутых руках по старому ручному пулемету. Женщина округлила глазами и, не отнимая телефона от уха, сомкнула губы и покачала головой. Мужчина закатил глаза, опустил пулеметы и зашагал обратно в коридор. Каблуки резво зацокали дальше, а голос, который долго пытался в телефонном споре скрывать нотки пренебрежительной ярости, зазвучал тише, походя на шипение.

Я снова глянул в окно. И возле гигантского кита, лоснящегося на солнце, увидел девочку. Явно воспользовавшаяся тем, что взрослые решают какие-то проблемы, она улизнула из дома и спустилась на берег. Где, не рассматривая мертвого кита и не тыкая интереса ради палкой, поливала его из садовой лейки водой. Я рассеянно наблюдал за девочкой с лейкой еще пару мгновений, моргая и пытаясь понять, реальна она была или нет. Но, в целом, это было не так важно и я, отвернувшись от большого окна, покинул комнату.

Чувства были будто сильнее, чем обычно. Солнце светило так ярко, что глаза сощурились в узкие щелочки. Пальцы цепляли прохладные листочки густой зелени, поросшей вдоль ступенек на берег. Кроссовки утопали в песке, и я слышал, как теплый ветер гонял мелкие песчинки — они тихо шуршали. Шумели волны, мягко обволакивая мокрый узор у воды. У воды, хлюпая по мокрому песку маленькими шлепанцами, девочка присела на корточки и снова наполнила лейку. Я остановился, наблюдая. Не заставил девочку обернуться, спросив недоуменно, что это она делает. И так ясно что. В ее наивном детском мире нет места мертвым китам на берегу у дома, поэтому она, как гостеприимная маленькая хозяйка обливала кита водичкой, чтоб ему было в этот полдень не так жарко.

Девочка обернулась сама и ладошкой убрала с лица взлохмаченные ветром темные волосы. Мы глядели друг на друга не меньше минуты, щурясь от солнца. Реальность Селесты, наверное, одна из самых мучающих меня тайн, но я опять узнал ее, совсем кроху. И опять по этим черным глазищам. Лицо маленькое, круглое по-детски, и эти глаза, огромные, как у лунного тельца, сияли, как два оникса. Настоящая она или плод моего воображения, я не знал, но, это ребенок, а рядом с ней вонял на берегу мертвый кит, поэтому мысли о реальности и логике отошли на второй план.

— Идем, — я протянул руку.

Да, общаться с несуществующими детьми в собственном сне — нездорово, но еще более нездоровой штукой было то, что дети дружат с мертвыми китами, поэтому, не в этот раз предстояло разбираться, и я увел Селесту прочь. Она послушно взяла меня за руку, не дернувшись недоверчиво и не выглядывая маму, и мы отправились к ступенькам. На растрепанных волосах девочки почти сползла заколка с бантом, комбинезон был мокрым и грязным, песок у Селесты был даже на носу и в карманах, один носок где-то потерялся, за шлепанцем тянулась налипшая водоросль. Короче, сразу было видно по виду ребенка, который пять минут назад вышел из дома, как куколка аккуратный, а вернулся, как оборванец из канавы и со шлейфом вони мертвого кита, что с Селестой гулял я.

Селеста обернулась назад — вот нужен ей был этот мертвый кит.

— Почему он умер?

Я замялся. Но Селеста задрала голову и сверлила меня своими огромными наивными глазами, ожидая пояснений.

— Он не умер, — заверил я. — Просто выбросился на берег.

И повернул голову Селесты, чтоб та не смотрела, как кита клюют чайки.

— Зачем он выбросился на берег?

Наука не до конца знает ответа на этот вопрос, но Альбус Северус Поттер знал точно, и поспешил просветить подопечную галлюцинацию:

— Чтоб поиграть на пляже с детками. В волейбол. У кита же плавники, да? Как раз ими хорошо подавать мяч.

Селеста снова обернулась.

— Тогда почему он не двигается?

— Он спит.

— А почему он спит?

— Долго сюда плыл. И сейчас отдыхает перед важным матчем.

— А почему он воняет?

— Обкакался во сне.

— Почему?

— Потому что он еще маленький. С маленькими это бывает.

Селеста задрала голову.

— А ты меня не обманываешь?

Я возмутился до глубины души.

— Я? Нет.

— Ну хорошо.

Мы целых полторы секунды шли молча.

— Если он маленький, то где его мама?

Селеста, Господи!

— В магазине, — ответил я сдержанно.

— А как ее зовут?

— Стелла.

— А-а-а...

Селеста раскидывала ногой песок, явно чтоб запачкать на комбинезоне последний чистый лоскуток.

— Он точно не умер? — И опять обернулась.

Я покачал головой в ответ.

— Животные не умирают.

— А собака мистера Уилсона? Ее давно нет.

— Она уехала поступать в колледж.

Меня не проведешь, Селеста, хотя у тебя отлично получалось.

— А мой хомяк?

Черт. Я задумался.

— Его призвал Господь. Потому что он клевый. Когда животные типа умирают, они не умирают на самом деле — их призывают в райский зоопарк. Но об этом нельзя знать людям, потому что они сразу захотят попасть в этот зоопарк, чтоб орать, мусорить, кормить зверей всякой дрянью и тискать пушистиков. Короче, сразу будут вести себя, как настоящие животные. Поэтому Бог придумал тайный зоопарк, и никому о нем знать нельзя. Так что никому не говори, это я тебе на ушко сказал и это тайна мироздания.

Селеста осталась ответами довольна.

— Ты все знаешь о природе.

— Ну естественно. — Я жил ради этого признания, если честно.

Мы поднимались по ступенькам, и я крепко держал девочку за руку. Она в своих шлепанцах со слоем налипшего мокрого песка скользила, так и норовя свалиться в зеленые кусты. А я, замерев на одной из ступенек, и сам обернулся на кита. Глядел рассеянно, вспоминая, когда мог подобное видеть прежде, раз не был так удивлен, до отвисшей челюсти, огромной туше на берегу. Мелко вдыхая теплый воздух и сладковатую в нем вонь, смотрел и не сводил глаз, пока рука не сжала мои пальцы требовательней, заставив повернуть голову.

— Эй, — окликнула Селеста, уже добравшись до последней ступеньки и настойчиво дернув меня за руку. — Не спи.

И я повиновался, распахнув глаза. Уже не щурился — было темно. И лицо ветру подставлял неохотно — еще и очень холодно. Услышал те же волны, но звучавшие яростней, размывавшие не песок, а бившиеся о камень. Рядом вонял кит, сидя и опираясь на него, как на стену, я и задремал.

Неподалеку, сквозь шум волн, было слышно хлюпанье и чавканье. Я повернул голову, мгновенно отыскав источник шума в темноте, и, лишь увидев силуэт тощей сгорбленой фигуры одинокого инфернала, снова не бросился на помощь. Вместо этого, придвинулся, не шурша одеждой по камню, к капитану Нуре Эгген и быстро закрыл ее приоткрытый рот, с которого срывались тихие хриплые выдохи, ладонью. Нура тут же очнулась и дернулась, но я заткнул ей рот еще сильней, боясь, что ее судорожный вскрик, с которым она увидит то, что осталось от последнего из ее отряда, станет нашей погибелью. Безмолвно я пытался губами ей сообщить, чтоб она не орала, чтоб заткнулась и прижалась к этому дохлому киту, слилась с его вонью всеми своими запахами и просидела так столько, сколько потребуется, пока этот одинокий инфернал не ухромает прочь.

Так мы просидели почти до рассвета. Море успокоилось, и волны шумели лениво. После ночного дождя камни были в изморози. Небо только начало светлеть, когда я проводил взглядом инфернала, про себя гадая, что это было. Он откуда-то взялся, но один. Вылез не то на звук, который неосторожно издал мракоборец, от которого, там, вдали, мало что осталось; не то на запах крови, которой истекала изувеченная нога Нуры Эгген. Инфернал, разодрав все, что можно было, долго стоял неподвижно, будто окаменев. Лишь сипел и мелко похрипывал, принюхваясь. А потом, хромая и горбя тощую, покрытую наледью спину, инфернал двинул куда-то вдоль берега, едва волоча тонкие костлявые ноги. Я долго глядел этой фигуре вслед.

Сколько еще здесь инферналов, отбившихся от потока, и слепо рыскающих на запах человеческой крови? Задрав голову, я оглядел высокие камни, которые на берегу подпирали пласт твердой земли. Как подняться туда, выше, на сам остров, видно не было. Идти тоже, потому что наш мертвый кит — наше спасение, и Нура сама по себе не ходок. Далеко мы не уйдем, лишь оставим кровавый шлейф и немало нашумим. Но долго не высидим — вымокшая под дождем одежда была твердой и холодной, камни вокруг — ледяными, и надежд на то, что солнышко, которое вот-вот выглянет из-за горизонта, согреет здесь все, я не питал.

С ногой Нуры за ночь чуда не произошло. Отодвинув ошметки штанины, я видел то же самое, лишь больше покрасневшее и воспалившееся. Нога была откушена и ниже голени ботинок держался на тонкой полоске безжизненной плоти. Редкий волшебный бадьян магии не сотворил. С раны сочился прозрачный гной, кровь же... ее было не так много, как я опасался за ночь. Наверное, единственное, чем мог помочь бадьян, которым я залил ногу, было то, что рана будто запеклась, и кровь не хлестала во все стороны.

Я перевел взгляд на лицо Нуры. На ее серой коже появился налет, похожий на изморозь. Глаза были закрыты, слегка дрожали ресницы. Дышала Нура тихо, неровно. Я снова начал думать, как и пару раз за ночь, прежде, чем заснул, что будет лучше добить ее ледорубом. Но опять, стоило мне подумать и даже почти решительно сжать пальцы на скользкой рукояти, Нура пошевелилась и моргнула.

— Нура, — тихо позвал я.

Она задержала взгляд.

— Где зажигалка? Портал отсюда? Эй.

Я похлопал ее по плечу. Она вдруг дернулась и отклонилась, но чуть не повалилась набок, съехав по склизкой туше кита, к которой прислонилась.

— Брось ты уже, — буркнул я, удержав ее. — Ну давай я зубами лязгну, чтоб ты не зря старалась.

Ага, лязгну. Щеку рассекал глубокий порез, и даже говорить было больно.

— Вспоминай, где зажигалка. — И я снова начал нудеть. — Не похоже, чтоб нас спешили спасать.

Ведь пять дней еще не прошло, отряд не собрали, инструктаж не организовали.

— Портал, — Нура вдруг встрепенулась.

— Да, да, да, портал, где он?

Кажется, она большую часть своих внутренних ресурсов тратила только на то, чтоб не уснуть снова. От капитана мракоборцев я не ждал ни распоряжений, ни толковых идей, ни храбрости — просто, чтоб она пожила еще чуть-чуть, до того момента, как вспомнит, куда подевала сраную зажигалку.

Я не знал, о чем она думала. Нура попыталась обернуться и глянуть назад, но плавник кита закрывал обзор на бескрайнюю морскую гладь. Я терпеливо ждал, мелко стуча зубами. И когда Нура, медленно двинув рукой, принялась похлопывать себя по карманам, понял — она сдалась, к черту долг и ее миссию, мы отправляемся обратно!

— В каком кармане? — я нетерпеливо склонился над ней. — Здесь?

Я уже обрыскал каждую складку ее одежды и ничего не нашел, но, может, это какие-то чары от воров? Такое бывает: кошельки, которые не расстегнуть, бездонные карманы, обманки вместо денег... Вы знаете, что с вами отправляют Альбуса Северуса Поттера, значит первое, о чем надо позаботиться, это о сохранности личный вещей. Нура копалась в кармане, долго копалась, точно отыскивала скрытую чарами зажигалку-портал. Я ждал, ерзая рядом, что вот сейчас, вот немножко еще, и дрожащие пальцы достанут заветный стальной прямоугольничек, но вдруг Нура изменилась в лице. Пальцы ощупали пустой карман.

— Блядь, — выругался я.

Хотелось орать, но на мой вопль сюда сбежались бы инферналы.

— Где ты могла ее обронить?

Да где угодно, Ал! Первый шаг на острове начался с побоища: все бегали, пытались тянуть из потока инферналов друг друга, падали на камни, падали в воду и сбивались с ног волнами. Эта зажигалка могла быть действительно где угодно, вплоть до того, что в воде или, унесенная течение, уже вовсю путешествовала и огибала Гренландию. Я обрыскал пляж с волшебной палочкой вчера, повторил это и сегодня, припадая на колени всякий раз, как замечал блестящие прямоугольники. Но это была всякий раз не заветная зажигалка, а жетон очередного растерзанного мракоборца.

— Акцио, — шептал я раз за разом, оглядываясь. — Акцио...

Но портал не подчинялся. Слабая надежда на то, что простые Манящие чары помогут отыскать артефакт, способный переносить группу людей на закрытый правительственный объект, прямиком под защитный купол, теплилась, но быстро исчезла. И я, вымокший и усталый, будто ярмо по берегу туда и обратно тягал, рухнул снова рядом с вонючим китом и, зажмурившись, задрал голову.

— Нура, давай, накидывай варианты.

Я моргнул и повернулся к ней. Она опять отключилась, все меньше и меньше напоминая живого человека.

— Нура, ты не помогаешь.

Если жизнь — это кухня, а Бог — шеф-повар на ней, то я — таракан на полке с крупами, которого то и дело пытаются всеми способами вытравить. Иначе не сказать, потому что у этой жизни явно был умысел меня прибить. Но даже сейчас у нее не получалось: все умерли, щас еще капитан откинется, а я снова остался, ждать раунда номер сто. Что ж, если за вами по пятам следует Смерть, задумайтесь, вдруг это потому, что вы симпатичный? Вряд ли, конечно, но вариантов мне на берегу не оставалось, кроме как балагурить с шутеек у себя в голове. Да, нас спасут не раньше, чем Северное Содружество расчехлится, скорей всего, минут через двадцать умрет Нура, а ночью от холода или инферналов умру и я, но если уже уготовано умирать, то зачем умирать заранее, мысленно прокручивая свою будущую агонию?

Я вертел в руках очередную намародерствованную аптечку, и вдруг нащупал в ней початую пачку сигарет.

— О-о-о, живем! — Все, никто никуда не умирает, у меня есть восемнадцать сигарет, пока все не скурю, Богу душу не отдам.

И такие мелочи, пусть и пагубные, со страшной наклейкой черных легких на пачке, очень помогали если не пережить, то проще относиться ко всему, чему угодно.

— Че как, Нура? — Прикусив сигарету, отчего заныла больно глубокая рана на щеке, я толкнул капитана локтем, чтоб удостовериться, живая еще или уже не очень. — Кофе будешь?

Живая. Она открыла глаза и, тихо посапывая, глядела на то, как я в металлической кружке волшебной палочкой мешал растворимый напиток с сухими сливками и сладким карамельным ароматизатором.

— Какой, на хрен собачий, кофе? — прошептала она, явно думая, что здесь и сейчас над нею издеваются.

— Накануне в министерстве я часто задавал этот вопрос...

Я проводил взглядом низко пролетевшую чайку, до этого долго ковыряющей клювом плоть кита. Чайка, широко раскинув крылья, пролетела над водой, сделала круг и, взмыв выше, исчезла из поля зрения. А я подскочил на ноги, чуть не расплескав горячий напиток.

— Так, идея. На. — Я сунул кружку Нуре. — Только не вырубись. Разольешь мой порошковый макиато — отгрызу лицо...

Неосторожно и широко открыв рот, чтоб предупреждающе лязгнуть зубами, я тут же схватился за щеку. Кровь хлынула, а пальцы ощупывали рваные края раны.

— Ну как-то так... Спасибо, капитан, за шрам, за впечатления, еще в кофе мне плюнь, сука, блядь... — Я поднялся на ноги и вытянул из кружки, которую держала сонная Нура, волшебную палочку.

Отряхнул палочку от кофе, оглядел берег и прислушался. Возню инферналов я слышал: шарканье их шагов и хрипы. Но далеко, громче звучал шум волн. На горизонте было пусто, и я, выпрямившись, подумал о хорошем. С этим проблем не было — не все, кого я знаю, способны радоваться выигрышу в лотерею так, как я радовался найденным в аптечке сигаретам. А потому заклинание получилось с первого раза:

— Экспекто Патронум, — шепнул я почти беззвучно.

Серебристая птица, что вырвалась из снова светлых искр, когда на конце палочки блеснул луч, не была похожа на чайку, но пролетела точно так же. И пользы от нее, ожидалось, должно быть больше — Патронус мог передать сообщение о необходимой немедленно помощи. Но мой гениальный план рухнул, не успел я возрадоваться своей смекалке. Серебристая птица летела, и лишь соприкоснувшись легко с похожим на поблескивающее желе защитным куполом, погасла и рассыпалась на тусклые искорки.

— Какого...

Я повторил это трижды. Но Патронус «сгорал».

— Да не лети ты на купол, просто исчезни, ты, тварь! — Я начал ругаться с Патронусом.

Патронус издевался в ответ. Птицу просто тянуло, как магнитом, в сторону ближайшей стенки купола, натыкаясь на которую, она тут же исчезала. Ни чем и злой от того, что рано радовался, я повернулся к Нуре.

— Как снять купол?

Нура глянула вверх.

— Никак.

— Схрена?

— Это откроет проклятью путь на свободу?

— И что?

Никогда мне не понять этих ребят, у которых сначала долг, потом мозг, а потом инстинкт самосохранения. Да и купол выглядел не прям так уж, внушая чувство безопасности. Он был просевшим и тускловатым местами, будто каким-то неоднородным, но, сволочь, целым, без брешей.

— У нас не то чтоб есть варианты, — напомнил я. — Я могу отправить сигнальный Патронус.

Нура придвинулась ближе к плавнику и села, как могла, удобнее.

— Ты не сможешь снять купол. Его растягивали человек тридцать...

— Но вы же и растягивали.

— Да не мы, американцы и канадцы, — выплюнула Нура. — Нас сюда не пускали, думаешь, я знаю, где в этом куполе точки опоры?

— Кто-кто?

— Ты хоть что-то на инструктаже слушал, объясняли же...

— Ну конечно, щас полистаю блокнотик с конспектом, он у меня как раз возле ледоруба, и всех спасу.

Плюхнувшись рядом на каремат, я сунул в рот сигарету и чиркнул спичкой о чуть влажный коробок.

— Ни сигнальной ракетницы, ни портала запасного не взяли, ни как купол снять не знают, — бурчал я, недовольно дымя. — Зато порошковый тортик — обязательно, в каждом рюкзаке.

Купол на инструктаже учили ставить. Не снимать. Конечно, зачем его снимать, если эти чары удерживали одновременно и инферналов, и остров в недосягаемости. Сев удобней, я принялся покачиваться и ритмично биться затылком о тушу кита за спиной.

— Должно быть что-то, думай, думай... Хоть бы елка какая росла, чтоб плот сделать. Что ж я, зря всего Беара Гриллса смотрел, щас что-то придумаю... Не веришь?

Может полубессознательная Нура фыркнула не от того, что сомневалась, а от холода, но я все равно немного обиделся

— Я даже был скаутом в детстве. Два месяца, на минуточку, пока меня не укусил жук-олень. И если я что-то выучил с детства, кроме того, что нельзя трогать жуков-оленей, то это то, что решение есть всегда, потому что раз был вход в проблему, есть и выход. Все связано, это как рот и жопа. Кстати, скоро лето, у меня большие планы на эти части тела, не хотелось бы их отморозить на этом острове. Поэтому давай как-то обнулять негатив и что-то делать. — Я выдохнул дым. — Во-о-о-т... это я к чему...

Забыл к чему развивал эту глубокую мысль, потому что взгляд выцепил видневшуюся вдали радиовышку. Хлипкая и тоненькая на вид, она тянулась высоко в небо и пронзала просевший защитный купол.

Изо рта выпала сигарета. Я смотрел на поблескивающую густую желтизну купола и шпиль вышки, высившийся над ним. Он торчал, как свеча из пирожного. Если мы не могли под защитным куполом послать Патронус, то могли попробовать повторить это, но уже над куполом. Надо просто чтоб кто-то залез на вышку и оказался выше, чем просевший слой защитных чар.

Я глянул на Нуру, чтоб разделить с ней новую надежду.

Действительно, кто же из нас двоих полезет на вышку...

В ожидании лучшей идеи я провел неопределенный отрезок времени, в котором раз за разом повторял про себя, что это неоправданно глупо и опасно, пробираться через остров инферналов, чтоб залезть на невесть насколько высокую на самом деле вышку. А потом я вспомнил, что времени не так и много — неизвестно когда начнет темнеть, и ночью эту штуку я вряд ли проверну. Уже не говоря о том, что ночь пережить будет уже чудом.

— Нура. — Я опять потряс капитана за плечо.

Она, только задремавшая снова, слабо приоткрыла веки. Белки ее глаз были желтоватыми.

— Я заберусь выше и попробую снова отправить Патронус, — крепко сжимая ее плечо, чтоб та не смела терять сознание, недослушав, сказал я. — Не отходи от кита.

Прозвучало по-идиотски. Не отходи, ага, в случае, если нога заживет, или прибоем на берег вымоет костыль.

— Держи и не выпускай. — Я всучил в слабую руку ледоруб. — И не спи, следи за берегом — если увидишь мертвеца, притихни, если он близко, руби. И порошковый тортик мне запарь, вернусь — отметим. Ну или как получится.

Если Нура услышала и поняла хотя бы половину сказанного, это уже отлично.

— Все, давай, держись. — И я пошел, опасно оглядываясь назад, попутно соображая.

По сути, Нура Эгген была уже на том свете. Она изредка приходила в себя и что-то едва говорила лишь потому, что над ухом не смолкал я, толкал ее то и дело и мешал спать. И вот я оставил ее на берегу, вонять кровью и китом. Ее убьют сегодня или страшная рана, или инферналы, которые вернутся к месту, где все еще оставались разбросанные объедки от вчерашнего отряда мракоборцев. Нура — не жилец, и милосердию не было места там, где главенствовала холодная логика. И что сделал я?

Правильно, оставил ей, потенциальному трупу, единственное оружие. Альбус, ты идиот.

Пока искал подъем с берега, я жадно обыскивал взглядом брошенные вещи мракоборцев. Ледорубов больше не было, единственное, что посчастливилось отыскать — складной ножик, бесполезную и тупую, штуку эту, которая в комплекте с ложкой, вилкой и штопором. Надежда гасла, быстрее, чем Патронус от купола, особенно когда на эти поиски потратил невесть сколько, а по ощущениям, кучу времени. Когда будет темнеть, я не знал. Ни с чем (кроме ножика со штопором), и злой я поднялся по крутому спуску на каменную равнину и огляделся.

Какая научная станция, что там можно изучать, если там не было ничего. Только серый камень, мох, сероватая трава и все это тянулось далеко-далеко вперед. Ничего не было, просто бескрайняя каменная пустыня. Лишь вдали виднелась крохотная, на спичечный коробок похожая постройка, и вышка рядом с ней. Я отправился вперед.

Обзор был хорошим, слышимость, еще лучше. Одного инфернала я отыскал очень быстро: половинка его тела ползала по равнине, как огромный страшный краб, и хрипела. Инфернал то и дело менял сторону, в которую полз, метался и путался, резво сбивал иловые наросты на локтях. И еще более резво пополз ко мне, услышав шаги. Но я поднял ногу и хрустнул подошвой ботинка его черепушку до того, как раскрылся в устрашающей атаке голодный беззубый рот. И я шагал дальше.

Инферналов слышал отдаленно и ниже — они явно обходили берег, бесцельно и не соображая, как подняться обратно. Я пытался отследить их по запаху, но эти уродцы, в отличие от собратьев с могильника в Коста-Рики, практически не пахли лежалыми трупами. Плотные и покрытые наростами льда, ила и затвердевшей некогда трюмной грязи из «Октавиуса», этих инферналов было легче слушать, чем вынюхивать. У них скрипели кости, они тяжело и с шарканьем передвигались, а еще их сбивали волны, потому что вместе с шумом прибоя я периодически слышал протяжные хрипы. Я не рисковал приближаться к краю и выглядывать на берег, чтоб уточнить свои догадки, и вообще никуда не сворачивал — шел прямо, не петляя, просто навстречу вышке. Которая оказалась куда дальше, чем наивно предполагалось. Вышку будто кто-то насмешливо раз за разом двигал все дальше и дальше, испытывая мое терпение. Я так долго шел, что было уже жарко и хотелось расстегнуть жилетку, а вышка как была далеко, так и оставалась. Один раз я обернулся назад и уже не видел и близко ни подъема, откуда пришел, ни громадного кита. Только море виднелось на горизонте, и каменная пустыня. А вышки впереди все нет и нет!

Уже темнело, когда я добрался до чертовой вышки. Ноги не гнулись. В одежде было жарко, а лицо от холода сводило. Стянув рюкзак, отдавивший спину, я долго ходил вокруг вышки и тянул время, в догадках, хорошая это была идея или нет.

Что здесь делала радиовышка, с какой целью кто-то когда ее здесь возвел — я понятия не имел. Наверное тот же, кто и оставил рядом постройку, похожую на металлический амбар. Постройка была закрыта, но легко сломав замок простеньким заклинанием, я понял, что оно того не стоило — внутри было пусто. И я вернулся к вышке.

С берега она казалась сантиметров в десять в высоту и находилась буквально в десяти шагах. По факту она оказалась такой же высокой, как и далекой — задрав голову, я в ужасе пытался высмотреть вершину. Конструкция была старой, ржавой, на вид очень хлипкой и я даже, сжав липкую от холода металлическую балку, потряс вышку. Не упала, можно лезть.

Одно лишь было хорошо. Я не сильно думал над планом, и уже по дороге догадался, что лезть придется по всем этим балкам и креплениям, как Человек-Паук в лучше годы. Но, обойдя пару раз вышку, я увидел там лестницу. Вокруг лестницы было такое круглое ограждение из металлических прутьев, которое тянулось таким себе тоннелем вверх. То есть, кто-то лазал на эту вышку когда-то. Ее проектировали так, чтоб кто-то мог туда невесть зачем залезть. Настало твое время, старая ржавая вышка — на нее, помолившись и перекрестившись, полез в сумерках на побережье Гренландии я.

И полез резво, от себя такого не ожидал. Будто за мной гнались, я быстро перебирал руками, хватаясь за тонкие металлические пруты лестницы. Это был максимум моей физической подготовки, вот так вот рывком, на одном вздохе, залезть на метров двадцать в высоту, а дальше голову поразила самая идиотская в этой ситуации мысли.

«Главное — не смотреть вниз».

Смотрю вниз. Ландшафт вокруг похож на расчерченные кем-то прямоугольники. Кружится голова, немеют руки, немеют ноги, тошнит вчерашним порошковым лососевым супом — я не ем рыбу и не просто так, запоздало вспомнилось. Я уткнулся горячим лбом в ледяной прут лестницы и зажмурился. Залез высоко, но ни туда, ни сюда — застрял, тело дальше лезть отказывалось, а спускаться не смело. Провисел так минуту, сжал крепче лестницу, к который почти примерзли руки, и, диктуя себе установку о том, что все будет хорошо, полез дальше.

Нога ступила на очередной прут, который, под моим весом, треснул и сорвался вниз. Я дернулся и распластался на лестнице, успев ухватиться за ее основание по бокам. В глазах темнело быстрее, чем темнело ночью. Болели ноги и руки, на ладони липли ржавчина вместе с хлопьями старой краски, сбивалось дыхание — так, на сорок с лишнем году жизни я понял, что, кажется, боюсь высоты. Подо мной опадали все чаще прутья, заставляя ногу проваливаться и меня припадать к лестнице, но я, гоня мысли о том, как потом спускаться вниз, карабкался наверх.

В темном небе желейный купол было видно, как никогда — он сиял и казался еще более «желейным». Таким и чувствовался. Когда я долез до того места, где вышка пронзала купол, и следующий этап подъема заставил меня пробраться вверх через эту плотную шапку защитных чар, ощущения были такими, будто меня с головой сунули в густой остывающий джем. Купол был горячим, густым, и очень ощутимым. Я, пробравшись всего на один шажок вверх по лестнице, и вынырнув из него, как из сиропа, тяжело вдохнул холодный воздух. Над головой сияло созвездиями чистое темное небо. Звезды казались как никогда огромными, густо усеивающими небосвод. Я недолго смотрел на эту красоту, лишь чтоб отдышаться, прежде, чем вытянул из-за пояса волшебную палочку и направил высоко вверх, навстречу звездам.

— Экспекто Патронум!

И серебристая птица взмыла вверх, на сей раз не встретив ни единой преграды. Искры вспыхнули, птица сделала очередной взмах своими огромными крыльями, и исчезла. А я, ликуя и бесшумно хохоча, дернулся от порыва ветра и ухватился за лестницу. Но так сильно, что вниз, грюкая и оббиваясь о металлическую конструкцию, упала балка.

Я изменился в лице и крепко схватился за лестницу. Было страшно не от того, что она разваливалась, а мне предстоял еще спуск. Я просто слышал звук, с которым отпали несколько тонких балок. Это был скрежет отсыревшего и сотню раз замерзшего металла и удары о конструкцию лестницы, которые по тихому безлюдному острову пронеслись звучным эхо. Ловя горячим лицом ледяные капли хлынувшего дождя, я зажмурился и уткнулся лбом в лестницу. И, так как иного не оставалось, по мокрой лестнице, пополз вниз.

Вышка рушилась. Под каждым моим пятым движением вниз ломался и звучно падая вниз, крошилась лестница. Скрипели на ветру разболтанные крепления — лестнице ходила ходуном из стороны в сторону. Под тяжестью веса хрустнула очередная балка и я, повиснув на лестнице, вытягивал ногу в поисках опоры пониже. Вышка утробно скрипела и мелко дрожала, и я, наконец, почувствовав под ногами землю, и разжал судорожно руки на лестнице, был готов услышать за спиной протяжную симфонию шарканья грубых заледенелых подошв по камню и прерывистые хрипы.

Я обернулся и ничуть не удивился тому, что увидел. Крушение и лязг старой лестницы, что эхом разлетелись по острову, не могли не остаться неуслышанными для тех, кто слышал, как скрипит под ногами мелкий камень. Рука задела пальцами бесполезную волшебную палочку. И скользнула в карман. Я нащупал складной ножик, тот самый, что был в комплекте с вилкой, ложкой и штопором.

Инферналы карабкались по камням. Они мчались навстречу, сбивая друг друга с ног, с бешенной скоростью, и замыкали кольцо. В темноте я не так видел их, как слышал, и то, что слышал, становилось все громче и громче. Они рычали, клацали беззубо, толкались, отчего лязгали соприкосновениями к твердым иловым наростам на своей сухой плоти. Я даже не мог их пересчитать и понять, откуда конкретно движет эта угроза. Видел лишь силуэты и вот они, слыша, как гудит от ветра радиовышка, сгрудились в поток. Напротив которого у воющей, как банши, вышки, стоял, сжимая крохотный ножик, я.

Я не знал, как прорваться через поток мертвецов обратно на берег. Они уже слышали мое прерывистое судорожное дыхание и шмыганье носом. Они точно услышат бег, и догонят убегающего. Меня накроет потом мертвецов, и они раздерут мое тело так же, как мракоборцев вчера — я прокричу меньше минуты, сотру ногти в порошок, царапая мерзлую землю, как единственного спасителя, в которого есть вера. Когда я остался один, случилось так, что я попал в мышеловку, из которой, вопреки моим ранним заверениям, выхода не было.

Зубы лязгнули совсем рядом, но я лишь отклонился. Застыл, стиснул зубы и не дышал, до последнего сохраняя тишину возле скрипучей всеми креплениями радиовышки. Меня уже не спас бы чудесный помощник — ему потребовалось бы окликнуть меня по имени и пошуметь. Меня не спас бы и сигнальный Патронус, ради которого я все это затеял. И я, как истинный обреченный, слушая хрип инферналов и возню вокруг, принялся ждать чуда.

Давай, девочка-галлюцинация, направь меня теперь. Как ты ловко делаешь это во снах, как успокаиваешь бдительность и мучаешь непонятными, но откуда-то знакомыми картинками. Мне надо было кого-то обвинять, и я винил Селесту. Не злился на нее, скорее на себя — как же лихо она дурила. Я сам сделал из нее предзнаменование и чудо — она снилась мне редко, так же редко, как я, проговаривая вслух, вспоминал, как звучало ее красивое небесное имя. Во времена развилок и тяжелого выбора, тревоги и страха, мне нужен был герой, так же, как он нужен был Северному Содружеству. И я сделал этим героем девочку из моего прошлого. Или будущего. Или воображения. Я мог не верить в ее существование, но верил ей безоговорочно. Ей нельзя было не верить — ее черные глаза были тем, что я узнавал из тысячи снов и образов. Я позволил ей решать, в те редкие моменты, когда она мне снилась, что делать и как думать. Я отдал этой девочке часть своего разума, в обмен на... на что?

Я уже не слышал инферналов — слышал, как бьется жилка на виске от понимания всего, что я, слепо веря Селесте, натворил. Я вошел на кишащую мертвецами виллу. Я устроил в лабиринте Мохаве переворот, который закончил его уничтожением. Я отправил Матиаса в Брауновский корпус, отступив от пути, который направлял, боясь за сына, голос разума, но поверив Селесте, которой никогда не было! Она приснилась мне сегодня не потому что подавала знак и успокоила тревожный сон — нет, мне просто нужен был герой, и подсознание отыскала его в образе девочки в шлепанцах и с заколкой-бантом на взлохмаченных волосах!

Фигуры мертвецов приближались, замедлившись. Они принюхивались, а я утер от вновь выступившей крови раненую щеку. Вокруг падали металлические балки радиовышки. Я не двигался, глядя на мертвецов.

Давай, Селеста, где же ты сейчас? Подай мне знак, маленькая провидица.

Я косом усмехнулся и покачал головой. Без героя мне не спастись, где же ты, мой маленький спаситель?

Как мне надо было поступить? С боем и крохотным ножом прорываться на берег? Подскажи, Селеста? Как ты сама, наивное доброе дитя, спаслась от мертвецов все то время, что пробыла на развалинах могильника пленницей своей безумной прабабки? Ты выбралась из места, которое уничтожила смерть, но что ты знаешь о смерти, доброе южное дитя? Тебя не научили тому ни книги, ни мать, ни даже я — ты поишь мертвых китов водичкой, как показала мне сегодня, какой совет ты дашь мне сейчас, Селеста? Как бы ты выжила сейчас, несуществующая девочка, которая что-то знает?

Глаза видели ливень, темноту и силуэты, которые снова сгрудились в поток. Скрипели кости, цокались ледяные корки, слились в одну мелодию хрипы и рычание. А я, пытаясь самому ответить на вопрос, который только что задал несуществующей девочке, вспомнил, какой увидел ее из окна в своем сне — такой маленькой, все понимающей о том, что кит мертв, но склонившейся у берега с лейкой, чтоб зачерпнуть воды и напоить мертвое тело. Маленькая провидица склонила колени перед смертью, оказав ей последнюю человеческую милость. Я был обречен и мне нужен был герой — я снова увидел знак, который так хотел увидеть, и не имел выбора в него не поверить. И, не придумав ничего лучше, чем повторить то же самое, я медленно, не шурша одеждой, опустился перед мертвецами на колени и поднял руки, одна из которых сжимала маленький бесполезный нож. Застыв так, объявив смерти о ее победе, а богам о том, что ни с чем не спорю и ни на что не претендую, я смотрел, как навстречу мчался поток инферналов. Взгляд скользнул в сторону, когда темное небо пронзила молния.

Секунда, и остров сотряс такой силы раскат грома, что, казалось, вышка затряслась, как карточный дом. Я, распахнув глаза, глубоко вздохнул, и мой вздох поглотил гром. Поток мертвецов рассыпался, как ветром сдутый с пути, и ревущие, обезумевшие мертвецы с дикой скоростью заметались по равнине в разные стороны, слепо выискивая источник такого сильного грохота. Я, зажимая рот мокрыми руками, глядел вперед — будто навстречу ночному небосводу с его сияющими точками звезд, вела расчищенная от инферналов дорога обратно.

До вышки путь был куда дольше, чем обратно. Уже не пытаясь бежать тихо, я спрыгнул с каменного валуна на берег и вскинул палочку, на конце которой горел, освещая путь, огонек. Я увидел похожего на холм у водной глади, мертвого кита.

— Нура!

Но она не отозвалась. Я услышал хрип, и увидел, что на мой зов откликнулась не капитан мракоборцев. А одинокий, инфернал, обернувшийся на шум совсем рядом с китовым плавником, там, где я оставил умирать капитана Нуру Эгген.

Я попятился назад. Инфернал захрипел протяжно и ринулся на меня, но тут же рухнул вперед. Его тощие ноги лопнули, перерубленные ледорубом у сухожилий, а я успел ногой раздавить цокнувшуюся о камень голову и поднять волшебную палочку. Капитан Нура, серая, мокрая и сжимающая ледоруб, тяжело кивнула и придвинулась обратно к плавнику. Я бросился ей на помощь и осторожно подтянув, помог облокотиться на кита. И, наполнив котелок водой из волшебной палочки, протянул ей.

— Помощь скоро будет, — пообещал я.

Она тоскливо глянула на меня поверх котелка и отпила немного. Ну хоть уже не опасалась, что алчный вампир наплюет в ее воду своего проклятого яда.

— Думаешь?

— Я знаю. Еще совсем немного подождать. Потерпи немного.

Нура сделала не больше трех глотков и большую часть воды выплюнула, поперхнувшись.

— Содружество... редко реагирует на что-то, кроме праздников, быстро.

— Я не говорил, что отправил Патронус в министерство магии, — сообщил я, забрав из дрогнувших рук котелок.

Спасение, полностью оправдав мои заветные ожидания, не опоздало ни на секунду — я не зря сделал ставку не на чиновников и церемонии. Море будто в один миг захлебнулось штормом. Волны вздыбились так высоко, что накрыли бы китовую тушу и смыли каменные валуны на берегу. Нас залило ледяной водой, как из гигантского душа, на шум воды, несомненно, с равнины бежали инферналы, но я вскочил на ноги прежде. И, обогнув кита, увидел, как из воды поднялся, разгоняя волны двухмачтовый парусник. Его белоснежные паруса, будто не тронутые временем и стихией паруса я видел прежде — они реяли на пристани Дурмстранга, там, где волшебные цепями качалась на волнах флотилия разноэпоховых и разной степени сохранности кораблей-призраков.

Сквозь шум волн и хрип инферналов, доносившийся в опасной близости, я слышал скрипучий лающий смех. Директор Харфанг, мокрый до нитки, хлопал костлявой ладонью с длинными желтыми ногтями по деревянному корпусу.

— Красавица, девочка! Так оно! — директор ликовал, хваля судно, как выигравшую скачки лошадь.

Я видел, высокую фигуру Ингара, даже не дрогнувшего, когда корабль поднялся со дна, крепко сжимающего штурвал. И, бросившись к Нуре, не сразу смог помочь ей подняться. Она, соскальзывая и тихо воя от боли, в конце концов тяжело оперлась на ледоруб и, вместе со мной, поковыляла к грохнувшемуся на берег трапу.

Не оборачиваясь на наводняющих берег инферналов, которые просто падали с камней вниз, я сжал протянутую когтистую руку и сделал последний шаг по крутому подъему на борт.

— Вы? — ужаснулась Нура, разглядев в свете подвешенных масляных ламп лицо директора Харфанга.

— Все еще жив и даже не в Нурменгарде, — пробурчал Харфанг.

Я выпрямился и оглянулся, лишь когда Нура перестала опираться на мое плечо и опустилась на палубу, в моток веревок. Ночную темень освещали яркие лампы и парящие огоньки. На берегу ревели инферналы, а позади них, на моих глазах, рушилась обманчиво маленькая и близкая радиовышка. А затем, задрав голову, рассматривал огни, лениво парящие средь канатов и жемчужно-белых парусов корабля-призрака, и спросил:

— Что это за корабль?

И близко не похожий ни на развалюху-«Октавиуса», ни на ржавого скрипуна «Бэчимо», он был несомненно старинным, и эти белые паруса я часто видел, как сигнальный маяк на фоне черных скал и темного грозового неба.

— И не стыдно, учитель истории? — бросил директор Харфанг, шагая по палубе и стуча посохом. — Это знаменитая «Мария-Селеста». Самый быстрый и точный, но с характером...

Я, разглядывая парящие огни, рассеянно усмехнулся.

— Да. С характером.

«Мария Селеста», не успел я зайти в каюту, пошла ко дну. Но, вспыхнув всеми своими свечами в светильниках, успокоила — мы не тонули. Мы были спасены.

Вы спросите меня, чем закончились похождения героя? О-о, я вас уверяю, они должны были закончиться грандиозно и появиться на всех первых полосах, ведь у Северного Содружества был специальный для всякого рода премирований и церемоний человек.

Тощая и нервнобольная Лора Дюрнхольм была тем вечером в своей наилучшей форме. Она, осушив половину бутылочки сильнейшего успокоительного зелья, причмокнула алыми губами и заорала на все закулисье похожего на фойе театра, зала:

— ФОНТАНЫ!

Наверное, с фонтанами должно было быть какое-то грандиозное шоу, которое по своей зрелищности могло лишь конкурировать с лебедями (недавний ор: «Лебеди!»). Бедная нервная Лора орала и пила успокоительное, бегала по всему залу и поправляла каждую складку: от пиджаков гостей церемонии и до алых штор на окнах. Несомненно она и ее команда заикающихся профессионалов подготовили все, и все должно было пройти идеально (крик: «ИДЕАЛЬНО!»). Несомненно и Орден Мерлина второй степени, который мне сегодня вечером должны были вручить, был отполирован и начищен, а я, один из немногих, удостоившихся сразу двух Орденов за все свои победы и похождения, должен был гордиться. Последним, кто собрал на своей полке наград сразу два Ордена Мерлина, был мой тезка, Альбус Дамблдор. Это было знаково — нервнобольная Лора сделала даже эту деталь частью идеального шоу.

Все должно было пройти идеально, если бы не одно крохотное, но ощутимое «но».

— Я, — выдохнула Лора Дюрнхольм, осушив бутылочку с успокоительным до конца. — Сломаю. Ему. НОГИ!

На церемонию награждения я не явился.

***

— Короче, у меня теперь шрам на пол-ебала.

Этим приятно-прохладным вечером я сидел на скамейке в парке неизвестного города, куда меня отвез первый подоспевший к побегу из люксовой комнаты победителя по жизни поезд из Стокгольма. И, не слушая никого, кроме голоса из телефона, глядел на то, как зажигаются на почти безлюдной аллейке фонари.

— Конечно, я его не вижу в зеркале. И не увижу, — вздохнул я. — Но я его чувствую.

— Покажи.

— Не хочу.

— Я же все равно увижу. Давай.

Цокнув языком, я клацнул пальцем по экрану и вытянул руку, сжимающую телефон.

— Какие глупости. Ничего там не будет, только руками не трогай, и все.

— Да, конечно, ничего не будет.

— Вот увидишь, — заверил мистер Роквелл, совсем не пристально рассматривая меня с экрана.

— А если будет, ты мне скажешь?

— Ничего не будет.

— А если будет? — не унимался я.

— Будет еще один, сто двадцать седьмой, признак, как найти тебя в толпе.

Я усмехнулся и, снова клацнув по экрану, прижал телефон к уху.

— Как ты? Кроме шрама, которого не будет?

Вопрос, которого я ждал, и на который не знал ответа.

— Я испугался.

— Значит, ты нормальный, — усмехнулся Роквелл. — Содружество не имело никаких прав отправить тебя туда. Когда к тебе придут репортеры, не скупись на подробности. А сейчас... Ты действительно думаешь вернуться в Дурмстранг?

Я нахмурился сам себе.

— Я тебя встречу, — не унимался Роквелл. — Где угодно, только покинь Дурмстранг и маякни из любого аэропорта.

— У меня скоро экзамены начинаются.

— Нет, серьезно? Ты едва не погиб на этом идиотском задании, и просто вернешься на работу через два дня по звонку будильника?

— Типа ты сам как-то иначе живешь эту жизнь, Джон!

Я так хотел поговорить, что сбежал в другой, неизвестный город, а говорить мне, что-то приунывшему, было нечего. Смертельно устав настолько, что, кажется, на этой скамейке буду и спать, я просто слушал голос в телефоне. Не знаю, как не скупиться на подробности, когда мне будут задавать вопросы — с тем, кому я верил куда больше, чем орде журналистов, я почти ничего не рассказал.

— Почему это все происходит со мной? — наконец, проговорил я. — Я просто вел урок.

— Потому что однажды ты уже стал для них героем.

— Два отряда мракоборцев уничтожено за неделю, капитан — лишилась ноги, и они срочно, в темпе делают... Церемонию награждения сраным Орденом Мерлина! Я никого не победил, это министерство проиграло двадцать жизней, но на первых статьях в газете будут не некрологи, а фотки с церемонии. Это мерзко.

— Я знаю.

— И нечестно.

— Я согласен, — заверил Роквелл, не повышая тон голоса.

— Хоть бы соврали, что больше этого не повторится, — прошипел я, чиркнув зажигалкой и закурив.

Проводил взглядом двух проходящих мимо о чем-то беседующих женщин. Мне почему-то стало интересно, о чем эти пожилые леди могли так мило болтать в такой несносный день.

— Подумай над тем, что я сказал, — прозвучало из телефона.

— Перестань.

— Просто подумай. Не как было бы спокойней мне или неудобней Северному Содружеству, а чего хочешь ты сам.

Я почесал осторожно кожу у свежезатянувшейся раны на щеке.

— Я хочу персик.

— Здорово, я как раз достал тебе отличное ведро, в которое ты сможешь летом наворовать, сколько душе угодно.

— И хочу остаться в Дурмстранге. До и после каникул. Просто интересно, будет ли хуже.

— Да куда уж хуже.

— Ой, это просто девиз моей счастливой жизни, — я закатил глаза.

И в повисшей тишине выдохнув дым, проводил тоскливым взглядом еще одну пару прохожих, о чем-то непонятно говорившую и звонко смеющуюся.

— И кстати, — прозвучало из телефона. — С днем рождения.

Я приоткрыл рот от неожиданности.

— У меня осенью.

— Помилуй, пятнадцать архивных томов с твоим уголовным прошлым закрывают от сквозняка оконные щели в моей гостиной. Уж я-то даты-события твоей жизни за последние годы выучил, как молитву перед сном.

Фыркнув устало, я бросил окурок в урну и снова опустил взгляд на пластиковый контейнер, в котором липло кремом к крышке мое именинное пирожное из магазина у вокзала. Тирамису, вкусное, но без майонеза, а от того послевкусие странное было.

— Тирамису с майонезом? — И снова этот тон, с которым Джон Роквелл, когда-то давным-давно, со мной заговорил: усталость, непонимание и смирение.

— Ну да, — я отломил вилкой мягкий кусочек. — Классический рецепт же.

— Нет.

— Джон, ты не итальянец, тебе не понять. Еще скажи, что классическая карбонара без майонеза готовится.

Роквелл снова тяжело вздохнул. Еще один такой вздох, и летом я привезу ему в качестве сувенира ингалятор.

— Ладно. Это твой день.

И я заслужил кусок своего торта, на правах бедняги, который никак не сдохнет. Это безумный до издевательства день был действительно моим и, так-то, я совсем неплохо его провел. Он прошел не в навязанной компании незнакомых магов, кратковременно радующихся моему успеху, а в одиночестве на скамейке в парке, с магазинным пирожным на коленях. В этот день я смог впервые за долгое время вдруг оказаться на связи и слышать голос, который не должен был слышать еще несколько месяцев. Я снова сделал идиотский, но по-своему правильный выбор, снова вляпался по самые уши и обеспечил себе новые приключения на будущий год. А еще я опять выжил, волею маленького чуда, случившегося в преддверии загадочной и колдовской Вальпургиевой ночи. Скоро вечер сменится ночью, и мне уже точно, четко по часам, исполнится плюс еще один год. Который, несмотря на отчаянные попытки Судьбы захлопнуть над моим лицом крышку гроба, будет все же непоследним.

А еще, со всеми реалиями опозданий почты в Дурмстранг, придет посылка с «подарком» от Сильвии. И мне фантазии до момента распаковки не хватит, чтоб представить, что эта сволочь мне пришлет в отместку за то, что на ее ноябрьские именины я заранее заказал ей в подарок торт в форме задницы в красных трусах и поющую громким мерзким голосом открытку, отчаянно поздравляя именинницу с восьмидесятилетием. А еще летом я увижу Матиаса и оценю нанесенный им за полгода ущерб Брауновскому корпусу. А еще скоро, баюкая тревоги, мне снова приснится Селеста, и подаст знак, что все нормально.

Жизнь продолжалась, пока мне не подали знак об обратном, и я, смирившись с тем, что постарел еще на один год, принялся за свое скромное праздничное пирожное.