Глава 162

Если бы Луи Уильям Уизли был хотя бы на долю столь же тщеславен, как считали люди, знакомые с ним только по редким встречам в коридоре и старым фотографиям в социальных сетях, он бы уже давно сбежал с насиженного места прочь в поисках любого варианта для своей карьеры. Потому что любой вариант был бы лучше, чем должность ведущего целителя в отделении критических состояний больницы Святого Мунго. Слово «хоспис» в больнице было строго запрещено — главный целитель Зеллер умело держала марку, а слово «хоспис» значило бы конечную станцию, безысходность и приговор, чего в лучшей магической лечебнице Европы быть просто не могло. Целитель Зеллер крайне редко спускалась на этаж этого табуированного отделения, но не могла не знать, как не могли не знать и все сотрудники, а также пациенты и их близкие — на этаж к целителю Уизли людей отправляли умирать.

Натаниэль Эландер — крайне спорная фигура в истории науки и медицины, был прав в одном -медицина волшебников была если не отсталой, то уж точно не всесильной. Остановившаяся в своем развитии на рубеже двадцатого века, медицина волшебников была способна отрастить пациенту за ночь новый хребет, но не признавала переливаний крови и использования «магловского барахла». Порой выпить обезболивающую таблетку проще, чем два часа варить зелье с тем же эффектом, но в Святом Мунго, как и везде, яро противились прогрессу маглов, считая это оскорблением тонкой науки врачевания и вообще шагом к вырождению волшебников. Неудивительно, что целитель Уизли, который был с этим радикально не согласен, а раны предпочитал зашивать, а не поливать бадьяном и надеяться, что не будет заражения, был сослан именно в хоспис, врачевать там, над людьми, которым хуже уже не станет.

Целитель Уизли оказался в больнице только потому, что был божественно красив, а главный целитель Зеллер — несчастной в браке живой женщиной. В любой другой ситуации этого маглолюба, да еще и оборотня, да еще и после этой скандальной истории с философским камнем, не пустили бы на порог. С сомнительным образованием, которое волшебниками всерьез не воспринималось, с опытом работы на магловской скорой помощи, а потом и тем, кто, на минуточку, резал людей (это что вообще такое!) Луи Уизли прекрасно понимал, что по жизни его тащит внешность, а не знания, но к своим сорока четырем годам уже устал этим пользоваться. Целителю Уизли было уже сорок четыре, выглядел он на свои вечные двадцать семь, а чувствовал себя на восемьдесят три — целитель Уизли был не только прекрасным, но еще и очень усталым. Его лицо было создано для обложки журналов, тело — для рекламы, но душа и разум были навечно прикованы к дверям отделения больницы, в которое отправляли умирать людей. Оглядываясь и анализируя, Луи не мог вспомнить, когда и почему, или кем за него и за что, было принято решение связать жизнь с медициной. Луи хорошо выполнял, но не любил свою работу. Вот уже который год он умирал на ней так же, как умирали отправленные доживать свои последние дни пациенты, с той лишь разницей, что не стонал в голос от мучений и был вынужден возвращаться в это место снова, и снова, и снова.

Хоспис Святого Мунго, которого не должно было существовать в лучшей больнице Магической Европы, был дном, ниже которого падать уже нельзя было. Он находился в глубоко в подвалах больницы и не показывался ни прессе, ни благодетелям-инвесторам. Это был длинный, извечно полутемный коридор со множеством примыкающих палат, из которых доносились звуки последних агоний: стоны, всхлипы, судорожные вздохи, плач навзрыд и мольбы то Господу, то целителям. В коридоре смердело смертью. Ничего мистического, рокового в этом запахе не было — это была смесь вони человеческих нечистот, гниющих нарывов, настоек и зелий, грязных повязок и издевательски-сладеньких ароматических свечей с запахом ванили. В подчинении у целителя Уизли работало пятеро волшебников, и всем им было глубоко плевать на происходящее — работа в хосписе ожесточила этих людей, лишила сострадания и в головах оставило лишь мысль о том, чтоб смена побыстрей закончилась. Луи не мог винить их: ни целительницу, которой проще было заглушить стоны и плач чарами, чем смешивать зелья и притуплять боль; ни санитаров — он не запомнит их имен, потому что эти ребята не задерживаются здесь дольше года. Луи ненавидел эту работу, высасывающую из него жизненные силы, но оставался верен своему королевству умирающих, потому что понимал — вместе с ним из хосписа Святого Мунго уйдут и попытки лечить безнадежных. Хуже, чем услышать и осознать приговор, для умирающих было лишь равнодушие последней инстанции. Лежать в узкой кровати и глядеть бессильно на то, как целитель накладывает на стены воняющей палаты заглушающие звуки чары, а санитары под дверью ждут, когда уже везти эту развалину в морг — вот что страшнее смерти, вот чем было страшно отделение критических состояний больницы Святого Мунго. Вот почему целитель Уизли все еще оставался его возглавлять — он понимал эту истину, и был, хоть это и неочевидно, милосердным. Свое бессмертие целитель Уизли не проводил в скучающем листании календарей и беспечных буднях того, в чьей жизни ничего не изменилось. Свое бессмертие, каждый его день, целитель Уизли упорно и честно отрабатывал, пытаясь спасать людей, которых не спасет уже ничего.

Спасением самого целителя Уизли стал покой. Он не лез ни в какие авантюры и не искал приключений — хватило по молодости на девять жизней вперед. Смена в хосписе как начиналась, так и заканчивалась, и Луи, не петляя новыми маршрутами, возвращался домой, на ферму в живописной деревушке. Компанию в этом покое и его неотъемлемой частью была далекая от идеалов, но надежная, как каменная стена, маленькая и усталая до сварливого ворчания Джейд. Она была из той же ниши людей, которые с трудом волочили ноги в ожидании последних минут до конца рабочей смены, но по возвращению домой переобувались в резиновые сапоги и шагали на огород, упахиваться до состояния последнего вздоха. Так проходили дни поле хосписа, похожие друг на друга, и прекрасные в своем абсолютном спокойствии. Бесконечная работа на ферме лучше любого тренажерного зала укрепляла рельеф мышц, сериал про полицию смотрелся уже третий год, но от того не становился менее интересным, маленький сын научился ходить, и теперь его приходилось ловить по всему огороду, на выходные из города приезжала дочь. И даже такое немыслимое, как трансформация оборотней в полную луну, было лишь галочкой в графике. Этот график, как и эта жизнь, мог показаться унылым и невыносимо скучным, с одной лишь поправкой на то, что целитель Уизли был всем, в целом, абсолютно доволен.

— Знаешь, — задумчиво сказал он однажды теплым летним вечером. — А я с тобой счастлив.

Маленькая усталая Джейд, сидевшая рядом на садовой качели, тихо поскрипывающей, не сочла это высшей похвалой знойного красавца.

— Я с тобой тоже, — призналась она с тем же спокойствием, с которым говорила о планах на единственный выходной.

Одни ищут в сложном слове «любовь» искру, другие — смысл, а некоторые — покой.

Время упорно двигалось вперед, жизнь продолжалась и ничего не менялось, но только лишь у целителя Уизли. В больнице же Святого Мунго за последние два года изменилось немногое, но радикально. Началось все с американского мракоборца Делии Вонг, отправленной в хоспис Святого Мунго под надзор целителя Уизли безболезненно и мирно умирать. Вернее даже, с ее феноменального выздоровления, озадачившего и научных светил, и простых волшебников, начался в больнице караул. Внезапно и хоспис Святого Мунго стало нестыдно показать журналистам, и самого целителя Уизли вся эта ситуация превратила в самую настоящую звезду. И сбылись бы предначертанные мечты об обложках и известности, для которых красавец Луи был просто создан, с одной лишь поправкой на суровую реальность — теперь вся Магическая Британия хотела лечиться именно у целителя Уизли, творца чудес в стенах своего утлого хосписа.

Этому была не очень рада главный целитель Зеллер — прежде весь бомонд Британии лечился только у нее. Этому был совсем не рад и сам целитель Уизли — теперь от него каждый прохожий ожидал чуда. А спецслужбы МАКУСА, пристально наблюдающие за жизнедеятельностью целителя, сумевшего воплотить в жизнь утопическое «Второе Дыхание» Натаниэля Эландера, не спускали пальца с красной кнопки (об этом целителю Уизли тихо намекнули в момент триумфа). Целитель Уизли боялся даже представить, сколько стоит «Второе Дыхание» и какими суммами облеплена со всех сторон государственная тайна МАКУСА. Ему некогда было об этом думать — пока одни считали деньги, а другие готовили похороны, он пытался спасти Делию Вонг, которая всеми своими оставшимися силами пыталась выжить в стенах хосписа Святого Мунго.

Главный целитель Зеллер, сделавшая блистательную карьеру в отделении волшебных вирусов и добравшаяся до самого верха дерева иерархии, была не только хорошим целителем, но и крайне хорошим менеджером. Целитель Уизли не удивился, когда Зеллер выжала из чуда с Делией Вонг все, что только можно было, чтоб лишний раз укрепить за Святым Мунго титул лучшей больницы в Европе. Но и подумать не мог, как именно главный целитель Зеллер решит закрепить этот успех.

— Нет, — отрезал Луи, даже не слушая аргументы. — Мы этого не сделаем.

Целитель Зеллер настаивала на том, чтоб запатентовать уникальную методику целителя Уизли и обучить «Второму Дыханию» всех в стенах Святого Мунго.

— Мы спасем множество жизней, — уверяла Зеллер.

«Мы заработаем кучу денег», — звучало в переводе на человеческий язык.

Луи хотел объяснить, втолковать, но не находил нужных слов. Он не знал, как работает «Второе Дыхание» и почему получилось у него то, что не вышло ни у самого Натаниэля Эландера, ни у единого из его последователей. Он не знал, как сумел своей рукой сначала остановить, а потом вновь запустить человеческое сердце. Была это наука, была это магия — целитель Уизли того не знал.

Целитель Уизли сделал чудо раз, но не мог его повторить. Он не мог подарить столетней матери начальника управления магическим транспортом сердце и здоровье двадцатилетней девчонки. Он не мог постукиванием ладони по постели вылечить злокачественную опухоль. Он не мог сказать парализованному: «Встань и иди». Вернее, конечно, мог, но тот не встанет и не пойдет. Целитель Уизли был целителем, но не богом, коим его посчитали за одно совершенное чудо.

— Если вам нужно чудо, мессия, пригласите этого типа сюда на работу, — заявил Луи, ткнув пальцем в американскую газету, с которой печально глядел на журналистов невинно осужденный пророк Иезакииль Гарза. — Пусть лечит людей на камеру ладонью, если это то, что нужно Святому Мунго. Только расширьте место под палаты в подвале, потому что потом все пациенты, с которыми на пять минут случится чудо, попадут все равно ко мне в хоспис.

Целитель Уизли был отчасти жесток — слишком долго работал в хосписе. Но справедлив. Несправедливой была неизбежная смерть, которой подвержено было все живое.

Почти все живое. Целитель Уизли скорей возьмется за перо и напишет заявление на увольнение, нежели за привилегию решать, кто достоин жить, а кто нет. Заглядывая вперед на количество лет... да на любое, во все времена, скажу о том, что целитель Уизли стал единственным в этой истории, кто не просто не проиграл игру в богов. Имея в своих руках знания и власть, обстоятельства и отведенную роль жонглировать жизнями, он ни разу не сделал ничего сверх того, что было в его обычных человеческих силах. Целитель Уизли выиграл игру в богов, просто оставшись человеком и запретив себе вмешиваться в естественный порядок вещей.

Мир, ставший раз свидетелем чуда, ни с его позицией, ни с естественным порядком вещей соглашаться не хотел.

— Понятное дело, — бурчали волшебники в очереди, недовольные тем, что их сыпи и язвы будет лечить не знаменитый Уизли, а какой-то, Господи, кто это вообще, целитель Абрамс. — Будто никто не знает, что Вонги заплатили ему за спасение своей дочурки целое состояние...

— Уже не говоря о том, что она — его старая любовница, — кивали умники из соседней очереди. И их тоже принимал не чертов Уизли, не желавший сотворить еще пять дюжин чудес за смену.

Эти мнения знатоков надо было пережить. Умники в очереди, их родственники и газетчики никогда не поверят в то, что от богатейшей семьи Вонг целитель Уизли не получил ни копейки — это было запрещено по его трудовому договору. Делия Вонг не была его старой любовницей — она была достаточно молодой, ей было едва ли больше тридцати, ни на что не претендующей и в дальнейшем адюльтере не заинтересованной, что было правильным и взаимным. И уж конечно не было в сарае у целителя Уизли никакой таинственной лаборатории — там были инструменты, корм для кур и снопы сена. Мнения знатоков, недовольство коллег, претензии целителя Зеллер и всеобщее ожидания от него чуда надо было пережить, и целитель Уизли стойко делал это изо дня в день вот уже второй год.

— Ничего, — говорила уверенно изо дня в день маленькая усталая Джейд, когда они, после затянувшихся дотемна работ на ферме, смотрели давно потерявший сюжет сериал и пили третью порцию чая. — Однажды они устанут ждать чуда. Не поддавайся, нам это чудо потом еще припомнится.

Она говорила это как женщина, с которой целитель Уизли жил. Которая родила ему детей, строила плечом к плечу по кирпичику дом и не загадывала наперед дальше, чем до ближайших выходных. Скорпиус Малфой, отдалившийся, но все еще оставшийся лучшим другом, глядел на ту же ситуацию с точки зрения человека, просчитывающего на десять шагов вперед и в глобальных масштабах.

— Все отрицай, — советовал он. — Никакое «Второе Дыхание» не работает. Делии Вонг просто повезло, и она выздоровела: молодость, сильные гены, магический потенциал, чудо. Мы можем просчитать все, кроме вероятности чуда, поэтому пусть верят в него, а не в тебя и не в таблетку от смерти.

Несогласные друг с другом по поводу всего сущего жена и лучший друг, наконец, согласились в одном. Это ли не показатель того, Луи Уильям Уизли в своих действиях был совершенно прав?

С тех пор, как безызвестный целитель из хосписа стал светилом, прошло около двух лет. Последним плодом пожинаемой нежеланной известности стал первый вечер перед пасхальными каникулами, на который целитель Уизли получил неожиданное, но очень настойчивое приглашение.

— Все еще не понимаю, что здесь делаю, — проговорил Луи, рассеянно сжимая в руке бокал за тонкую ножку.

Его пригласили в Хогвартс. Старый забытый Хогвартс, который он даже не закончил, о котором не имел счастливых воспоминаний. Луи не был учеником Хогвартса — он был папой ученицы Хогвартса, вот кем он себя чувствовал. Он не чувствовал по этому месту, ничуть не изменившемуся, ностальгии, не чувствовал трепета в сердце и желания обойти смутно знакомые места. Магии его учила Розмари — больше волчица, нежели человек, вожак стаи оборотней, строгая мать будущей жены, и ее домашнее образование было не хуже, чем в классных комнатах Хогвартса, с той лишь разницей, что у старой волчицы невозможно было сжульничать. В Хогвартсе Луи видел лишь замок с башенками, а потому с недоумением, но отчасти и пониманием глядел на родную сестру.

Доминик, не изменившаяся временем, но выросшая из яркого подростка в величественно-красивую волшебницу, глядела на видневшийся впереди замок с детским изумлением — будто впервые увидела его. Это было ее место — ее детство, юность, память. Здесь она была сияющей звездочкой за партой, неприступной красавицей за факультетским столом, талантливым охотником сборной Когтеврана, чемпионом Турнира Трех Волшебников. Доминик взяла от Хогвартса все, что он только предлагал, только вот с трудом смогла обменять все это у реальной жизни на реальные успехи.

Рядом прозвучал звонкий хлопок — за пару шагов до защитного купола, блокирующего трансгрессию на территории Хогвартса, на станции «Хогсмид» появился еще один приглашенный. Скорпиус глядел на Хогвартс иначе. Хоть это было и его место — полигон юности и глупости, он глядел на виднеющийся вдали замок без предвкушения теплых воспоминаний. Глядел насторожено, опасливо, будто не веря, что столько лет спустя на этом самом месте до сих пор стоит эта самая школа.

Луи проводил его настороженным взглядом. Но стоявшая рядом Доминик совсем не возражала компании бывшего супруга.

— И на что это обычно похоже? — поинтересовался Луи, когда они шагали к тропе, ведущей к ожидающим каретам.

— На испанский стыд, — протянул Скорпиус.

— Не знаю, я была там один раз и больше не приходила, — призналась Доминик. — Странно, что нас пригласили четверть века спустя.

Ситуация со всех сторон была странной. Луи недоумевал, но любопытствовал. Скорпиус видел в приглашении какую-то выгоду, иначе ноги бы его здесь не было. Мотивы Доминик секретом долго не оставались.

— Люциус сказал, что в моей жизни большего успеха, чем приглашение гостьей на вечеринку в подвал к старому маразматику, не будет, а потому настоял.

— Дедушка в лучшей своей форме.

— Ага. Иначе бы меня здесь не было.

Скорпиус, тяжело шагая вперед, вздохнул:

— Только полный идиот по собственной воле согласится приехать на вечеринку к Слизнорту, чтоб развлекать его любимчиков и рассказывать свою историю успеха....

Договорить о не успел, потому что обернулся вместе с друзьями на оклик и звук грохочущих в рюкзаке банок. Это, спотыкаясь на дорожке, со станции «Хогсмид» навстречу самому лютому движу тысячелетия спешил я.

Короче говоря, месяц назад я получил письмо, в котором было приглашение на вечеринку в «Клуб Слизней» — мой бывший учитель зельеварения собирал перед каникулами секту своих самых любимых учеников и приглашал выдающихся выпускников, дабы напомнить важным связям о том, что он все еще жив. Это должен был быть безалкогольный вечер и безрадостный вечер в компании престарелого учителя и толпы школьников, но я скорей бы сдох, чем пропустил это событие!

— Да будет так, — согласился директор Харфанг, заставив меня что-то подписать, помимо заявления на отпуск. — Твоя душа после смерти будет отрабатывать Дурмстрангу вечность...

— Похуй, да.

Просто чтоб вы понимали, что такое развлечения в Дурмстранге. Мы выходили с Сусаной в лес, смотрели на елки, курили и обсуждали, как оно все хорошо растет. «Клуб Слизней» — это просто тур по Вегасу среди скучных будней на далеком северном острове.

Итак, пока я, радостный и предвкушающий мощнейшую тусовку в своей жизни, спешил к друзьям, грохоча в рюкзаке банками и бутылками, нырнем в экскурс по терминологии моей безмятежной молодости. Зельеварение мне в Хогвартсе преподавал Гораций Слизнорт, и я его не любил. Уже тогда он был стар (сейчас вообще без понятия, насколько ему перевалило за сотню) и уроки вел очень избирательно. Я нихрена не научился на его уроках, кроме как пониманию тому, что я — сын того самого Гарри Поттера, безусловно, унаследовавший отцовское все, в том числе и талант к зельям. Слизнорт с первого взгляда выбирал себе любимчиков, в число которых я попал еще до того, как вошел в класс, и благодаря чему сдал зельеварение на «Превосходно». И, разумеется, я был почетным членом «Клуба Слизней» — сообщества любимцев Горация Слизнорта, каждый член которого был удачной инвестицией, обещающей преуспеть в жизни. Кроме меня. Со мной Слизнорт налажал — я преуспел только в том, чтоб не сдохнуть, что уже немало.

Хотя, оглядев друзей и бывших соседей по Шафтсбери-авеню, я подумал о том, что Слизнорт налажал крупно. Все, что надо знать о вырождении волшебников — самыми талантливыми выпускниками нашего поколения считались мы: политический суетолог, содержанка, бывшая проститутка из хосписа и я — аферист, мошенник, дурмстрангский учитель.

— Да ладно, че вы такие кислые. — Искренне радуясь видеть этих неприятных людей, бывших некогда моими лучшими друзьями, я недоумевал. — Все, мы уже здесь, обречены провести этот вечер охуенно.

Хотя с их лицами мы были обречены отправиться на чьи-то похороны и смешать с толпой скорбящих. Что за люди, ну честное слово? Да, мы все ничего не добились, да, нам нечем хвастать и козырять, но мы классные, только давайте сделаем лица попроще и разнесем этот замок волной нашего праздничного настроения!

Иногда мне кажется, что не все люди знают правило жизни номер тридцать. Жизнь — это, бесспорно, говно, но только от нас зависит, что с этим говном делать: сочинить о нем анекдот и хохотать или стоять, тыкать палкой и жаловаться, что воняет. Давайте, друзья, знакомые, «Клуб Слизней», расскажите мне о том, как вам грустно и тяжело жить все эти годы, а я расскажу вам о том, как мне здесь и сейчас весело и хорошо. Я буду отрываться сегодня, как в последний раз, как в Вегасе в медовый месяц, и бесить вас своей счастливой мордой, а вы оставайтесь унылыми и насильно приглашенными, раз выбрали так тяжело вздыхать и закатывать глаза.

Скорпиус, Луи и Доминик когда-то, в мои девятнадцать, были моими самыми лучшими друзьями. Я наивно думал, что это продлится вечность, но так не бывает — все мы выросли, разошлись и зашагали навстречу собственным горизонтам. Моими лучшими друзьями сейчас, в мои сорок, были Сусана, Сильвия и Матиас. С ними тоже можно штурмовать крепость, хоть два представителя этой фауны, Кобра и Бельчонок, выбесят еще в первые десять минут, но я сохранил и к старым друзьям что-то теплое, простое, безмасочное. О каких масках и притворствах речь, когда мы жили в одной квартире, ели с одного стола и вляпывались в одни проблемы? Но они изменились, как изменился и я — с этим глупо спорить и пытаться в сорок наверстать то, чем мы жили в двадцать.

Всех новостей не пересказать и не переслушать, да мы и не делились, пока ехали в карете до замка. Но я не сводил взгляда с Малфоев. Вернее, с Малфоя и Доминик, уже эту благородную фамилию не носившую. Эта парочка, мое к ней отношение и чувства, были самым ярким показателем того, как мы изменились. В этой самой школе, в этой самой карете, тридцать лет назад я ненавидел их обоих — третий лишний друг, которому нет места на сидении, на узком тротуаре и в разговоре двух влюбленных. Два придурка, рано поженившихся назло всем, во имя своей взрослости, карикатура на любовь, которая не проживет три года, сидели передо мной на сидении, том же, где мне никогда не было места, тридцать лет спустя. Я смотрел на них, слушая голоса вполуха, и видел самую красивую пару, из всех тех, которые доводилось видеть прежде, видеть после и представлять в голове.

Они, едва соприкасаясь рукавами, странно друг друга дополняли — как детальки одной мозаики. Ее красота рядом словно смягчала его острые черты. Его монохромная холодность приглушала ее яркие краски. Они оба, бывшие, по чудовищной воли ошибки, супруги, выглядели будто сошедшими с одного холста. Я глядел на них иначе — уже не с насмешкой и завистью, а с недоумением. Они должны были быть вместе и навсегда: разные, но чем-то похожие, величественные, сияющие друг рядом с другом. Я знал, что разлучило их, но не понимал, как высшие силы, видевшие то же, что и я, могли этому не помешать.

Возвращаться в Хогвартс было странно. За четверть века с тех самых пор, как прогремел мой выпускной, школа определенно изменилась, но замок и его территория выглядели в точности так же, как тогда, когда я оказался здесь впервые. В этом месте, которое не изменило время, как никогда чувствовалось, сколько лет на самом деле прошло. Я шел той же дорогой, что и, казалось бы, каких-то пару лет назад, нагруженный чемоданами, гогочущий с Малфоем и предвкушающим еще один год. Но вот в моих руках нет багажа, Малфой уже не гоготал и выглядел вообще не как тот, кто умел смеяться. Эту школу уже давно закончила моя дочь, в эту школу не взяли моего сына. Четверть века прошло — это надо принять, и это казалось странным.

И пока я думал и сокрушался о том, что достиг того самого возраста, в котором считал отца — ничего не понимающим старпером, в голову пришла еще одна мысль. И, прервав размышления, я вдруг серьезно оглядел нас четверых, задавшись вопросом: а с какой это радости старый Слизнорт пригласил нас на вечер в свой клуб успешных и перспективных? Уже без шуток, я, правда, недоумевал.

В «Клуб Слизней», по школе помню, Слизнорт действительно приглашал своих выдающихся бывших учеников. Он знакомил их с теми, кто, по его мнению, подавал очень большие надежды (или родился в выгодной семье). Так меня, любимого члена его клуба, он знакомил с каким-то чинушей из министерства — кто как не сына того самого Гарри Поттера, да еще и такой на него похожий, сделает в министерстве головокружительную карьеру! На вечеринки Слизнорта являлись действительно добившиеся успеха волшебники: игроки в квиддич, ученые, предприниматели и деятели искусств. Наш же квартет убожеств приглашать стоило только ради того, чтоб показать ученикам Хогвартса как жить не надо.

Самым успешным, пожалуй, был Луи. Он был хорошим целителем, но чинов и заслуг в рамочках на стене не имел — он оборотень, этим все сказано. Вдобавок половина трудового стажа Луи — эскорт. Парень бросил Хогвартс и продвигал себя по жизни сам — молодец, преуспел, но это не та история успеха, которой вдохновляют перспективных подростков.

Доминик — это история не успеха, а провала. Она была той самой школьной красоткой, которая и в хоре поет, и в квиддич играет, и друзей миллиард имеет, и домашнее задание у нее всегда сделано, и почерк аккуратный, и турнир выиграла — ну умница, коврами тебе жизненный пусть устилается. Школьная звезда выросла в женщину бесспорно прекрасную и элегантную, но глубоко несчастную и одинокую. Ей довелось умереть на несколько лет, но не довелось стать счастливой ни на день. Раньше она хотела карьеру, но рано надела фату и отложила свои стремления «на потом». Сейчас она хотела только ребенка, но потеряла двоих, так и не родившихся, а вместе с ними потеряла и смысл своего существования в четырех стенах квартиры на Шафтсбери-авеню как жены, женщины и волшебницы. У нее были все предпосылки оскалиться на мир, возненавидеть все живое и стать Коброй Номер Два, не будь Доминик до банального доброй. И вот она досматривала старого Пожирателя смерти, презирающего ее, бубнящего что-то злобное и ни грамма не ценящего ее усилия — чем тут хвастать школьникам? Добротой и всепрощением? Ха.

Скорпиус — высоко взлетел и упал низко, пробив дно. Он видел смерть, пережил ее, и, не изменяя своему стилю, создал философский камень на кухне из говна и палок, и назло всем. Кто ожидал от Скорпиуса Малфоя этого? Да никто, Скорпиус Малфой еле закончил Хогвартс, и если бы не умел списывать и шантажировать, учился бы там до сих пор. Он стремительно поднялся по карьерной лестнице, ему не было и тридцати, как одно из важнейших ведомств перешло под его контроль. Но все рухнуло после истории с похищением философского камня, хотелками сына президента МАКУСА и международным конфликтом. И вот Скорпиус оказался разжалован, сослан в Штаты, где долгие годы служил заместителем придурка в британском консульстве. А затем лишился и этого — уж не знаю, почему, но история, чую, была грязной и нехорошей, раз карьерист Скорпиус сбежал от мира в Альпы и, судя по виду, редко спал и много пил. Как вы там, мои читатели-школьники, вдохновились, да, этой историей успеха?

Я же... ну вы поняли. Проще сказать, в чем я не налажал, нежели в чем преуспел.

Напомню. Нас четверых Гораций Слизнорт пригласил в свой клуб любимок в качестве уважаемых гостей.

— Мне тоже это кажется подозрительным, — протянул Луи.

— Хорошо, что у меня с собой нож. — Я на любое мероприятие привык собираться, как на потенциальную перестрелку.

Я недоумевал всю дорогу — прежде, как оказалось, ни один из нас, кроме Малфоя в лучшие годы своей карьеры, не получал приглашений в «Клуб Слизней». Но хватило пяти минут на этой вечеринке, чтоб я понял. Нас пригласили, потому что мы — та самая четверка, у которой был философский камень и ключик к бессмертию. Этот ключик нужен был Горацию Слизнорту. От него пахло тем, что не заглушить ни свечами, ни запахом медовухи и лакомств — сладковатая гнилость, ненавязчивая, но я учуял — я умел это.

Гораций Слизнорт был очень стар, и он неизбежно умирал — что-то в его теле воспалилось и медленно погибало.

— Печень, — шепнул Луи тихонько. — Смотри, желтушный какой.

И точно, Слизнорт был цвета восковой свечи. Бодр, весел, всем рад, наслаждающийся обществом перспективных учеников и выдающихся выпускников, он выглядел в точности так же, как когда я сам, еще третьекурсником, попал в его клуб любимчиков. Я не любил этого учителя — он был плохим учителем, мне было неловко на его вечеринках поедать мороженое и соглашаться с тем, какой мой отец великий человек. Но он умирал. Я чувствовал этот запах и эту надежду на то, что сейчас четверка бессмертных, после пятой порции отменной медовухи, надиктует ему рецепт эликсира бессмертия.

Мне было его жаль. Никто ему ничего не надиктует.

Слизнорт же виду не подавал — лишь крутился весь вечер около Скорпиуса и Доминик. Умный старикан, стратег. Хочешь подкупить Скорпиуса — добейся расположения его любимой женщины. Потом крутился рядом с Луи — целитель, совершивший чудо, был вторым в списке важных целей. Я же в списке важных был где-то на месте пятьдесят третьем, а потому просто ходил по залу на седьмом этаже и пил вместо мерзкой медовухи наливку, которую травница Сусана сделала из полыни и каких-то странных ягод. Умеренно пил — я не мог победить алкоголизм до конца, а потому сделал для него одну лишь поблажку: в хлам я напивался только с Джанин Локвуд, и этому правилу я не изменяю по сей день.

На вечеринке, как и четверть века назад, было то же мороженое с горой взбитых сливок, сладенькая медовуха и крохотные бутербродики. Я давно не пил кровь, и меня, максимально чувствительного к запахам, мутило. У настойки, которую делала Сусана, была особенность — горькая полынь при вдохе резко будто обдавала прохладой, отчего тошнота отступала на время. Поэтому я не так пил, как нюхал свой бокал, ну и, конечно, чтоб не тусить со скучнейшей элитой в лице чиновника (опять), певицы и знаменитого писателя, тусил с учениками Хогвартса.

Не хочу хвастать, но я был звездой вечера. Альбус Северус, педагогика, дети, университет Сан-Хосе, ну вы поняли, да.

— ... и тут я понимаю, что ситуация назревает конфликтная, надо что-то делать. Моя подруга тут же говорит: «Идем в туалет». Ну я думаю, мол, почему нет, женщина хочет писать, с женщинами это случается — это нормально, это природа, и мы идем, мы можем себе это позволить. Все, мы приходим в санузел, я думаю, как решать конфликт, и тут моя подруга сгибается, как улитка, и достает нож прямо из... я хуй знает, как, но там нож такой был, что свинью резать можно. И это спасло мне жизнь в тюрьме, во-о-о-от...

Короче говоря, перспективным школьникам было куда интересней слушать о моих приключениях в лабиринте Мохаве, чем об успехе знаменитого хозяина сети магазинов толстодонных котлов, приглашенного на вечеринку в «Клуб Слизней». От Слизнорта отделаться было, прямо как в мои школьные годы, невозможно. Он то и дело перехватывал нас и тащил с кем-то знакомить.

— Юная мисс Эмма Хендриксон, — Слизнорт представил Скорпиусу девчушку-третьекурсницу, с которой те обменялись одинаковыми настороженными взглядами. — Ее семья, знаете ли, владеет очень успешным магазином лучших в Англии ингредиентов для зелий...

Не знаю, как Скорпиусу могли быть полезны эти связи, и что ожидал получить в благодарность за выгодное знакомство Слизнорт (стопку элексира бессмертия, не иначе), но, как и в прежние времена, это был накал идиотизма. Профессор зелий решал за своих гостей с кем тем будет полезно пообщаться, а потому бесцеремонно прерывал беседы, разбивал компании и знакомил одних с другими, явно надеясь в будущем получить от этой полезной встречи для себя дивиденды. И дивиденды были! Не все выдающиеся выпускники были на той вечеринке с теми же лицами, с которыми глядели на мир мы с друзьями. Старому зельевару дарили цветы и сладости, обнимались и радовались его компании. Тут же мелькнули билеты на премьеру театрального спектакля, презентованные выпускницей не иначе как в благодарность за нужное знакомство. Слизнорта окружали вниманием и благодарностью, в которых он аж плавился, как масло на солнце, и только мы, кавалеры ордена «Каменной Хлеборезки», не понимали, что происходит и когда можно тихонько уйти домой.

Я дал себе обещание веселиться, и все для этого делал. Плеснул в пунш украдкой бутылочку настойки полыни, отчего напиток в чаше стал ароматней, а в воздухе начал витать запах праздника и интриги. В туалете конфисковал у закрывшихся в кабинках школьников сигареты, закурил, и аж дышать легче стало. Вдобавок, ко мне потянулась почтенная публика — как знали, кто был автором рецепта этого восхитительного пунша с легкой горчинкой.

— Гэбриел Грэхем, — мне протянул руку немолодой волшебник, который, как оказалось, был младше меня на пять лет. — Коллега профессора Слизнорта. Где только не довелось читать лекции...

— Да, меня тоже жизнь помотала. — Я пожал руку.

— Но вы меня, конечно же, помните. Мы встречались на съезде конфедерации магов...

— О-о-о, конечно. — В душе не зная, кто этот типок, я закивал. — Я вас сразу узнал.

Я тут же прищурился. Если он меня узнал, значит, он мог видеть, как я случайно украл у отеля электросамокат. Как раз этот Грэхем так нехорошо смотрел, будто это был его самокат, а не ничейный.

— Пунша? — улыбнулся я.

— С удовольствием.

— Ну вон чаша, хлебайте на здоровье. — Я вежливо откланялся и поспешил слиться.

Судя по тому, что с друзьями мы встретились за шторой на балконе, светские беседы утомили всех. А по залу, с бокальчиком и кружочком засахаренного ананаса, расхаживал Гораций Слизнорт и в каждом приглашенном выглядывал Скорпиуса Малфоя.

— Надо уходить, — прошептал Скорпиус, когда Слизнорт прошел мимо шторы, напевая что-то себе под нос. — Пока он не начал снова уговаривать меня напечатать рецепт Великого Делания в своем учебнике расширенного издания.

— Он всерьез думает, что кто-нибудь из нас сейчас выложит ему рецепт философского камня или сам камень на стол, в знак благодарности за то, каким он был отличным для нас учителем тридцать лет назад? — недоумевала Доминик.

— Я вообще не помню его уроки, — бросил Луи.

— Он умирает и хватается за самую идиотскую надежду, — пожал плечами я. — А кто, кроме Слизнорта, вообще остался из наших преподов до сих пор? Синистра и Невилл?

— Ну и Бинс, он с девятнадцатого века никуда не делся.

— И Вектор, нумерологиня.

Я выдохнул дым и протянул зажигалку Скорпиусу.

— М-да, Хогвартс уже не тот.

Где бы мы еще вчетвером встретились и поболтали, как не на тесном каменном балкончике с видом на темное озеро школы нашей юности.

— Нет, Септима Вектор уже в отставке, — заявила Доминик. — Нумерологию преподает леди Элизабет, дочь министерского аристократа. Удивительно, что ее до сих пор выгодно на ком-то не женили...

Я замер, задумчиво покусывая сигарету.

— Нет, не может быть.

— Серьезно говорю, Слизнорт прожужжал все уши, что той снова какие-то дела помешали посетить его вечеринку.

— Она не может преподавать нумерологию в Хогвартсе — она мракоборец в МАКУСА, — брякнул я, удивленный идиотской нестыковкой.

В повисшей на миг тишине тихо прошелестела подкладка пиджака — это Скорпиус сунул портсигар во внутренний карман.

— Элизабет Тервиллигер, — произнес Скорпиус. — Преподает в Хогвартсе нумерологию.

Я нахмурился.

— А-а-а-а...

А ведь я мог стать ее отцом, когда, в свои двадцать, лил сопли и слезы в горести того, что леди Эмилия Тервиллигер меня уже не любит. А теперь Эмилия уже старая, не такая, конечно, старая, как Роквелл, но ледяное дыхание старости и ревматизма уже коснулись ее светлого лика, навсегда оставшегося в моей памяти подсвеченным ореолом загадки. Я думал, это любовь на всю жизнь, я был романтиком, и пусть теперь Эмилия кусает артритные локти, раз не захотела бежать со мной от мужа-аристократа на второй этаж Паучьего Тупика, а оттуда — прямиком в светлое будущее.

— Интересно, — протянул я. — Она обо мне вспоминает?

— Конечно, Ал, — произнес Скорпиус. — Ты украл ее колье.

О чем высоком вообще можно говорить с этими приземленными людьми? Цокнув языком, я первый зашел за штору и вернулся в зал.

Унылая вечеринка, разбавленная изысканным вкусом алкоголя в пунше, продолжалась. Подхватив со столика тарталетку, я так и замер истуканом, вместе с такими же опешившими и не шелохнувшимися друзьями. С конца зала, не державшаяся привычно никакой компании, на нас глядела действительно выдающаяся персона — Роза Грейнджер-Уизли, также приглашенная на вечеринку в «Клуб Слизней».

Каждый из нас четверых замер и затаил дыхание — каждый побаивался эту писаку, на каждого у нее что-то было. Роза приветливо улыбнулась, попивая сок и даже, кажется, наслаждаясь этим странным вечером встреч профессорских любимчиков. А Роза-то, кстати говоря, была единственной из нашего безнадежного курса, кто добился успеха и удержал его стальной хваткой. В спину злобной школьной сплетницы и блюстительницы правил не плевал только ленивый. Розу ненавидели все, и было за что — она всегда была сукой, завистливой, подлой и лебезящей перед учителями. Она действительно была успешным автором, «Пророк», прежде плевавшийся от нее, платил уже за то, чтоб Роза периодически приходила в редакцию. Помог ли Слизнорт школьной зубрилке, познакомив ее двадцать пять лет назад с кем-то из авторов или редакторов на своей вечеринке? Может быть. А может пробивная Роза добилась всего сама, факт оставался фактом — на вечера встреч в «Клуб Слизней» Розу приглашали и она на приглашения соглашалась.

— Неужели я такая страшная, что вы четверо так меня боитесь? — протянула Роза, когда вышла за мной из зала.

Нет, Роза не была такой прям уж страшной, она выглядела куда лучше, чем в школе — пубертат к ней был жесток, как кровный брак. У Розы было...неплохое лицо, особенно его правая часть, поэтому я, чтоб не хамить об очевидном, просто покачал головой.

— И часто ты отрываешься у Слизнорта на рейвах?

— Нет, не люблю лесть и медовуху. Обычно просто отправляю периодически Слизнорту письма, в которых делаю вид, что интересуюсь его мнением о последних новостях. — Роза была омерзительно честной. — В этом году я надеялась встретиться здесь с тобой.

Я прям слышал, как за стенкой в зале, где гулял «Клуб Слизней», облегченно вздохнули Скорпиус, Доминик и Луи, подслушав, что Роза явилась не по их души.

— С какого это хрена ты думала, что Слизнорт в этом году меня пригласит?

— Ну как же, Ал, ты неплохо поднялся в Дурмстранге. Сначала Орден Мерлина, потом та зимняя история с вашим капищем. Вдобавок, после последнего съезда конфедерации в Копенгагене ты просто звезда международного масштаба.

— Это да, — согласился я, облокотившись на стену. — Моя речь на съезде была мощной...

— Ага, и весь отель, вместе с тремя соседними зданиями, слушал, как тебя натягивает начальник мракоборцев МАКУСА. Да, Ал, ты звезда.

Я стиснул зубы.

— Что ты хочешь?

— Да уж не еблю с плясками обсуждать, — фыркнула Роза. И оглядела коридор. — Давай поищем место, чуть более уединенное, чем коридор возле толчка.

Честно говоря, я не очень понимал, на каких правах гости Горация Слизнорта вообще находились в школе, полной детей. Я неловко топтался в школьном коридоре, попутно вспоминая, что он вел к выходу на лестницу, с которой можно было добраться, если та была в хорошем настроении и не меняла своего расположения, к Залу Трофеев. Ходить по Хогвартсу, среди учеников, руководствуясь, тем, что учился здесь двадцать пять лет назад — это странно. Если бы в Дурмстранге рядом с общежитием моего сына ходил какой-то сорокалетний мужик, веселый и добрый, и говорил, что учился здесь в молодости, а сам он ни разу не маньяк, я бы напрягся. Но Роза, непосредственная и этикетом не страдающая, повела меня вглубь коридора, а оттуда резко свернула на узкий, но длинный балкон, с которого открывался потрясающий вид на Часовую башню и изгибы темнеющих в сумерках холмов. Я пытался вспомнить, что это за балконы, всегда ли они были, и что, кроме выхода к лестнице, было вообще в этом коридоре, но рефлекс есть рефлекс.

— О, балкон.

Я человек простой — вижу балкон, и сразу курю. Роза поморщилась от запаха табака, но от того проводить время в моей компании не передумала.

— Бля-я-ядь, — зато я передумал, только увидел, что Роза достала из сумки свой мерзкий блокнот, испортивший не один десяток жизней.

И дернулся к выходу. Я понимал, что сейчас начнется — понимал это еще как только увидел кузину сегодня вечером на вечеринке у Слизнорта. Она пришла сюда за сюжетом, видимо, гонорар с «Дома Воспоминаний» уже проела. Я ждал от Розы допроса обо все на свете: о капище и том, что на нем случилось, о гибели Рады Илич, о грязных подробностях наших с мистером Роквеллов непростых отношениях, о моих оставшихся связях в криминальном мире. От того еще сильней отвисла от изумления челюсть, когда Роза заговорила прямо:

— Расскажи о розовом опиуме.

— Че?

Сказать, что я не ожидал этого — ничего не сказать. Но Роза глядела прямо в глаза, выжидая ответа. Страницы ее блокнота, пока еще пустые, нетерпеливо подергивались, будто их уголки сминала невидимая рука.

— Не верю, что говорю это, но ты в кой-то веки стал очень выгодном родственником. Я в принципе не знаю никого по ту сторону закона, кто мог бы знать что-то о розовом опиуме. — Роза склонила голову, отчего ее лохматые рыжие кудри мягко смялись на плече. — Ты ведь его продавал после Хогвартса?

— Что-о? Конечно нет! Роза, пиши про еблю и круги на кукурузных полях, криминальная хроника — это вообще не твое, — заявил я. — Какой придурок доверит вчерашнему школьнику, да еще и с фамилией Поттер, продавать розовый опиум? Ну подумай ты головой!

Впрочем, это и хорошо, что Роза так тупила. Значит о моей жизни она не знала ровным счетом ничего. Значит ее «Большая афера Альбуса Северуса Поттера» и ниточки, за которые она меня дергала при каждом удобном случае, напоминая о черновике своей эпопеи — пустышка.

Розовый опиум. Интересно, как Розу занесло в эту покрытую мраком степь.

Конечно, я знал о розовом опиуме. Мне его не показывали и не доверяли, но эта дрянь стала одной из причин, сгубивших Наземникуса Флэтчера. И толкнувших его на быстрый побег из Англии в Коста-Рику, под ворота виллы Сантана, в надежде на то, что умирающий овощ Диего настолько плох в своем инвалидном кресле, что отсыплет старому другу частичку своего завещания. С розового опиума началась череда проколов и черная полоса в жизни Наземникуса: долги, преследования, побег и милейшая атташе Сильвия, просто помахавшая нам рукой издалека, но уже этим вселившая в старого афериста понимание — мы в дерьме.

Розовый опиум — наркотик, в один миг всколыхнувший Европу, со множеством заманчивых эффектов. Он притуплял любую боль и усыплял тревоги, дарил блаженство и спокойствие, погружал в увлекательный добрый мир фантазий и чудес, а еще имел воистину волшебное свойство — подкидывал курящему мгновенное и просто решение даже самой безысходной проблемы. Его эффект сравнивали с откровением — ну хрен знает, это уже удачный маркетинг. Его было сложно достать, он был очень дорогим, но все о нем трубили и все его боялись, не желая думать, что куда вероятнее травануться насмерть подделкой огденского виски. К чести, розовый опиум, или слон, он еще так назывался, был куда опасней любой подделки любого алкоголя — эта дорогущая дрянь очень быстро вызывала зависимость, граничащую с безумием, но еще быстрее садило сердце. Доля правды в многочисленных страшных статьях о том, что розовый опиум разрывает аорту и клапаны, все же была — попробовавший розовый опиум раз, был обреченным смертником.

В историю с розовым опиумом влип Наземникус Флэтчер, наивно надеясь стать первым продавцом этой дорогущей дряни, пока его коллеги по ремеслу не распробовали, какие сливки можно снять с этой розовой гадости. Когда-то мой первый учитель казался мне абсолютно гениальным пронырой, но потом прошло время, и новыми учителями афериста стали опытный жесткий Диего и хитрая расчетливая Сильвия, и их наставничество дало мне возможность уже позже сделать вывод — Наземникус был идиотом. Не зная рынка и конкурентов, он заранее поверил в прибыль и взялся распространять никому не известный еще, но очень дорогой наркотик. Неудивительно, что не прошло и полгода, как грандиозные планы накрылись медным тазом, и Наземникус, собрав барахло в пакет, бросился наутек вместе со мной, придурком малолетним, пока руки-ноги целы, а долг за партию розового слона не перевалил за шестизначную сумму.

Розовый опиум «взлетел» позже. Я уже прижился придворным шутом наркобарона и состоял на шестьдесят процентов из вина, когда розовый опиум стал эпидемией в Европе. Особенно после происшествия с квиддичной командой «Татсхилл Торнадос» на полуфинале чемпионата. Неизвестно, как именно, но известно под чем «Торнадос» отмечали свою победу, но закончилось все страшно: из всей команды, взмывшей высоко в небо и спрыгнувшей с метел вниз, выжил только загонщик. Его нашли, совершенно безумного, на магловской автостраде, убегающего от невидимых преследователей. Пять лет загонщик лечился, и после того, как покинул больницу Святого Мунго, никогда не давал ни официальных интервью, ни какой-либо информации о трагедии «Торнадос».

Я не знал, что рассказать Розе, и рассказал, без утайки, все, что знал. Это не была моя тайна, я ничего не сделал, и был даже спокоен, но все же поинтересовался:

— А на кой хрен тебе это интересно?

Опиумная горячка в обществе давно закончилась. Родители перестали подозревать своих детей, смеющихся чуть громче обычного, в покуривании розового дурмана — унция опиума стоила слишком дорого, чтоб просто взять, и легко найти на нее деньги. Бомонд баловался розовым слоном, но разве кого-то этим удивить?

Роза бегло перечитала строчки в блокноте. Нехило так блокнотик за мной записал — будто я не отрывки воспоминаний и всем известной информации, а как минимум половину своей биографии озвучил.

— Как тебе теория, что розовый опиум придумал Лейси? И на нем же сколотил свое состояние.

Не новая теория. Но я с сомнением покачал головой.

— Это вряд ли.

— Почему? — Роза явно хотела услышать от меня подтверждение.

— Потому что, — я, подыскивая ответ, жестикулировал тлеющей сигаретой. — Ну не в ведре же он его на барахолку вынес, продавать. Это отлаженное производство в нехилых партиях. Это место, время, изучение рынка, логистика, взятки всем мешающим, работа с конкурентами и еще дохрена деталей одного механизма. Одному человеку это не потянуть. Максимум, в который я могу поверить, что этот придурок не такой-то и придурок, и сумел вовремя и очень выгодно кому-то продать свою формулу. И сидеть сейчас на верхушке, типа главным, в носу ковыряться, ничего не понимать и радоваться тому, что с неба капают денежки.

Я вдруг четко даже не подумал, а осознал — где-то в этой схемке бренда «Лейси», одной деталькой механизма, который знала в совершенстве, была Сильвия. Ну не могла она, белошвейка криворукая, на трусах выживать в жестоком мире постоянно растущих потребностей. Сильвия знала, не просто знала, как работает адская карусель теневого бизнеса, она обладала мастерством, граничащим с талантом. Она могла въедливо изучать действующее законодательство и налоговый кодекс, и даже судье доказать, что ее незаконная деятельность не так уж и незаконна. Она знала, как договариваться и двигать неугодных, умела угрожать и прикидываться обманчиво слабой, не поддающуюся никаким подозрениям, мастерски общалась с идиотами и умела расположить к себе даже самое немыслимое чудовище. Она была проворной и умела найти для себя лазейку даже в ситуации смертного приговора. О чем говорить, если матерый старик Диего, как марионетка, крепко повязанный сказками этой Шахерезады по рукам, ногам и другим немаловажным частям тела, поймав давным-давно раз на лжи, был не в силах сделать ничего, кроме махнуть рукой, мол, хрен с ней, пусть живет, жрет все равно мало, и пригреть эту змею на своей груди еще следующие двадцать лет.

Сильвия к успеху Лейси была причастна. По крайней мере, к пожинанию плодов этого успеха. Я был в этом уж уверен, от того чувствовал обиду за то, что на праведном пути исправления Сильвия продержалась что-то около получаса, и за то, что эта подлая гномиха даже не попыталась подтянуть меня за собой и делиться прибылью! Тварь, просто тварь, но с ней я буду разбираться позже, а пока надо было сделать все, чтоб к тем же выводам, что и я, не пришла стоявшая рядом Роза Грейнджер-Уизли.

— Спрашивала моего отца? — поинтересовался я. — По-любому кто-то из чиновников прикрывает деятельность Лейси, иначе тому недолго оставаться анонимным, с таким-то размахом развлечений.

Роза кивнула.

— Помог, но не особо.

— А Роквелла? Лейси ведет свои дела и в МАКУСА, даже чаще, чем в Англии.

— Пыталась, и отказ Роквелла был очень сдержанным. Думаю дальше расспрашивать Гарри, может, он что-то припомнит из прежних дел.

Я покачал головой.

— Не трать время. Разговори Роквелла лучше, — посоветовал я. — Мой папа хоть всю жизнь проработал на правительство, а все еще дипломатичный, и не лезет в дела министерства дальше, чем за пределы своего отдела. А Роквелл уже не дипломатичный, а злой и усталый, может и поделиться соображениями, кто из правительственной верхушки получает от загадочных источников незадекларированный коррупционный доход.

Рыжие брови Розы подскочили вверх.

— Интересно и заманчиво, конечно, только вот злой и усталый Роквелл не всегда даже согласен давать для прессы интервью.

— Какой сейчас месяц?

— Апрель, умник.

Я задумался.

— Задай Роквеллу вопросы где-то в середине июля. Летом он обычно наиболее спокоен и добр. Очень метеочувствительный человек, такие дела, — я пожал плечами.

Роза хмыкнула и захлопнула блокнот.

— Годится.

Конечно, годится, я сам, своего рода, Шахерезада. Бедные малолетки в штаб-квартире мракоборцев МАКУСА ждут моего приезда на летние каникулы в Бостон больше, чем сам виновник приезда. Да меня в аэропорт половина Вулворт-билдинг и все соседи по Массачусетс-авеню придут с цветами встречать!

— Че годится? Думаешь, я тебе просто так помогаю? — Я перехватил Розу, намылившуюся уйти до оглашения цены, за локоть.

— Ты не помог.

— Сейчас апрель, письмо о том, что ты копаешь под связи розового опиума и американского правительства придет в Бостон к началу мая, но май — даже близко не июль. Представляешь, в каком настрое он сейчас, после всего дерьма, которое расхлебывает, и перед президентскими выборами, будет читать мое письмо о том, что Роза Грейнджер-Уизли планирует навести суету своим расследованием? Обидно будет закончить поиски, когда тебя задержат на таможне и не пустят дальше, как обычно, да?

Роза стиснула зубы.

— И что мне сделать, чтоб ты не предупредил Роквелла сейчас?

Я задумался. Что с этой бедной родственницы поиметь...

— Будешь должна, — только и сказал я. И, увидев, как Роза обрадовалась и снова дернулась к выходу, сжал пальцы на ее локте крепче. — Правда, будешь, я тебя найду.

Роза юркнула в коридор и, судя по всему, больше на вечеринке Слизнорта оставаться не планировала. Я, утерев лицо рукой, тяжело вздохнул. Внимание с причастности Сильвии к розовому опиуму перебросить на Роквелла и МАКУСА, увести Розу в другое русло — было подло, но я человек не подлый, а потому письмо, в котором предупредил самого главного мракоборца МАКУСА о поползновениях репортерши и сюжете ее нового бестселлера, отправил тем же вечером. Но это случится позже, поздно ночью я запечатаю конверт, а пока вечеринка Слизнорт продолжалась. Покинув ее, звучавшую нелепым фоном, я долго шагал по освещенным факелами смутно знакомым коридорам Хогвартса, уже не думая о том, можно ли здесь расхаживать посторонним. Мне никто тем вечером не встретился, ни единый призрак, ни один бодрствующий в поздний час ученик. Замок казался пустым и вымершим — я слышал эхо собственных шагов и скрежет, с которым меняли свой маршрут лестницы. Ноги вели сами, и я им подчинился, но не в сторону факультетских общежитий и классных комнат.

Двери Большого зала были закрыты. Я вышел во двор Часовой башни, изменившийся со времен моей юности лишь в том, что грушевое дерево в нем очень разрослось, и вертел головой, оглядываясь по сторонам. Никого. Задрав голову, я глядел на то, как виднелись в окнах замка огни. Все же не вымер Хогвартс, идиотская идея была. Но странно — будто кроме приглашенных любимчиков Слизнорта в замке всем остальным объявили комендантский час.

Да, изменился Хогвартс. Ни тебе нарушителей порядка, за которыми не поспевал следить старый завхоз, ни бегунов на кухню за едой, ни тайных курильщиков, ни сбегающих по ночам кутить в Хогсмид, ни романтиков, у которых с теплыми весенними ночами начинался сезон тайных встреч и первой любви.

Оглядываясь с высоко задранной головой, я остановил взгляд на статуях. Эти безмолвные каменные рыцари, украшавшие ниши в стенах у ворот, казались нависшими и тяжелыми, подпирающими своими плечами и доспехами стены. Не помню, чтоб прежде, будучи учеником, я обращал внимания на них — с моим-то зрением я вряд ли был способен разглядеть человеческие силуэты в стенах. От того глядеть на них сейчас было в разы тревожней — я видел не размытые контуры узоров, как раньше, а фигуры людей в нишах высоко над собой. Тихо, будто боясь пробудить каменных стражей от векового сна, я шагнул назад, борясь с глупой мыслью о том, что если сейчас статуи оживут и сорвутся вниз, то под их весом треснет земля. Отвернувшись и повернув голов туда, куда дул приятный теплый ветер, я увидел знакомый и старый деревянный мост. Он тянулся далеко, и я насторожился, вспоминая, куда из двора Часовой башни вел этот старый крытый мост.

Уже на половине пути по скрипучим доскам был виден по ту сторону моста большой каменный валун.

С опаской я сошел с моста на землю, покрытую влажной зеленой травой, но ближе подходить не решался. Каменный круг, вернее те три глыбы, что от него остались, оставался ровно на том же месте, что и всегда. Что и на обложке «Истории Хогвартса». Не удивительно — куда ему исчезнуть, кроме как под землю, если каким-то чудом ландшафт снова изменится и погребет в поднявшийся холм оставшуюся часть камней.

Глыбы были рукотворными — подсвечивая палочкой, я видел, как каждую из них пронзала ровная прямая щель, будто кто-то прежде с невесть какой целью расчерчивал монолиты надвое. Отзеркалить бы то, что я видел, как делал это, когда крутил обложку «Истории Хогвартса», и каменный круг замкнется — он будет напоминать зубцами высоких неровных камней корону подземного гиганта. В голове всплывали ужасающие образы — будто подземный гигант был погребен стоя, и на его макушке сейчас, в центре сломанной короны, мялся и бредил я. Но что-то отличало это, такое похожее место, от дурмстрангского капища и солнечных часов Салема. Я даже смело шагнул вперед и вытянул руку, чтоб убедиться.

Пальцы прикоснулись к приятной прохладе шершавого валуна. Влажного, мшистого. Нет, точно, это было другое, не как в Дурмстранге. Я чувствовал всем телом оцепенение, чувствовал мелкую дрожь камня и присутствие чего-то огромного, сильного, но еще чувствовал абсолютное спокойствие. Присев на корточки, я выставил ладонь над землей, чтоб ближе почувствовать то, что чувствовал подошвой кроссовок. Это была размеренная пульсация воздуха то вверх, мне в руку, то вниз, оседая своим густым теплом. Кожу щекотали травинки, кожа чувствовала чье-то размеренное дыхание под землей. Я будто мягко гладил безмятежно спящую кошку, мирно дышавшую и не ощущавшую от руки, едва касающейся ее шерстки, никакой угрозы.

— Страшно, Поттер? — услышал я негромкую насмешку позади, и обернулся.

— Размечтался, — и процедил в ответ.

Хотя, будем откровенны: в темноте тихого замка на языческом капище, чувствуя дыхание подземного бога, услышать за спиной голос — да я так-то обосрался. Но виду не подал, и поспешив выпрямиться, смерил Скорпиуса Малфоя удивленным взглядом.

— Как это Слизнорт тебя отпустил без рецепта эликсира бессмертия?

— Я вылез в окно, — признался Скорпиус и приблизился. — Чего хотела Роза?

— Ебейших откровений о моей постели.

— Как и мы все, Ал, как и мы все.

Скорпиус оглядел хмурым взглядом валуны позади меня.

— Что ты делаешь здесь? — поинтересовался он.

Я приоткрыл рот, но объяснение, чуть не сорвавшееся с губ, было бы тупым. Ползаю, траву трогаю, к природе меня потянуло — это бывает, это естественно.

— Подумал, что...

— Эти камни похожи на солнечные часы в Салеме, — подсказал Скорпиус. — Да, я тоже так думаю.

Я опешил прежде, чем вспомнил, что в Салеме мы тем летом встретились при тех же условиях. Скорпиус подошел ближе и скрестил руки на груди. Мы с минуту постояли в тишине, оглядывая камни и слушая ветер, прежде чем прозвучал вопрос:

— Есть мысли, что это?

Прикусив губу, я признался:

— Да. Прозвучит тупо, но...

Я поймал взгляд. И вспомнил, что рядом со мной был Скорпиус. «Прозвучит тупо, но других вариантов нет, надо вмешаться» — это просто девиз нашей с ним дружбы.

— Мне кажется, каменный круг здесь и солнечные часы в Салеме, это языческие святилища. Такие же, как в...

— В Дурмстранге?

— Да.

— И под ними — древний бог?

— Ага.

Скорпиус кивнул.

— Понятно.

«Зовите санитаров», — прозвучало бы следом, но Скорпиус добавил без доли иронии:

— Я тоже так думаю.

Я удивился. Мне казалось, Скорпиус давно перерос все самые свои самые идиотские умозаключения.

— Да, это действительно звучит тупо, — признался он, пригладив ладонью растрепанные волосы, зачесанные назад. — Но я не только читал газеты о том, что случилось в Дурмстранге прошлой зимой, но и побывал в свое время там, откуда редко возвращаются.

Мы переглянулись.

— Я тебе верю, Ал.

Я нервно фыркнул. О случившемся в Дурмстранге газеты писали очень осторожно и смолчав о божественных силах, едва не уничтоживших остров. Интересно, какие газеты читал Скорпиус, раз был так хорошо осведомлен. Но от ощущения, что кто-то разделяет мой маразм, кто-то мне действительно верит, а не говорит об этом, лишь потому что я на то надеюсь, я аж пошатнулся.

— Да, но это что-то другое. Дай руку.

Я снова присел на корточки и махнул Скорпиусу.

— Давай, давай.

Тот, посомневавшись пару секунд, тоже тяжело присел рядом, поправляя брюки.

— Да не кряхти, че ты кряхтишь, как дед.

— Имей уважение к моему возрасту! — прошипел Скорпиус, пошатываясь и держась за меня.

— Ага, к возрасту, конечно, весь вечер от чаши с пуншем не отходил, шатает его от возраста. Дай сюда руку.

Я взял его узкую длиннопалую ладонь и задержал, над землей.

— Слушай.

Травинки мягко щекотали бледную ладонь, которую я удерживал над землей своей рукой. Я надеялся, что друг почувствует то же, но друг, просидев в тишине на корточках у каменного круга и с ладонью в моей руке над гудящей землей, начинал тихо ржать.

— Да не ржи ты, — прошипел я. — Сейчас, вот сейчас начнется...

— Пока похоже на какое-то стремное языческое венчание, — шепнул Скорпиус.

Мы переглянулись.

— Я, конечно, ждал и надеялся, что ты разведешься, но поезд ушел, Малфой, ты потерял принца, я не буду с тобой жить.

— Ну слава Богу, есть шанс, что не все столовое серебро окажется в ломбарде.

— Ублюдок. Тихо.

Мы просидели еще минуту. Ноги затекли — как вставать, я не знал.

— Чувствуешь? — спросил с надеждой снова.

— Только напряжение.

Я отмахнулся. И выпрямился, разминая спину.

— Там будто что-то дышит под землей. Но спокойно. В Дурмстранге земля гудела, в Салеме я почувствовал что-то похожее, но здесь совсем иначе.

Скорпиус одернул пиджак.

— Должно быть, Хогвартс был добр к этому месту, — произнес он. — Идем, надо вернуться к Слизнорту и попрощаться.

Я обернулся и тут же зажмурился от слепящего света из волшебной палочки одного из незнакомых мне профессоров. Он был одет в мантию, под которой виднелась полосатая пижама, и глядел на чужаков у каменного круга с большим недоумением.

— Профессор Сэллоу, — Скорпиус почтенно склонил голову. — Не видел вас на вечеринке у Горация, как поживаете?

— Что, именем великого Мерлина, здесь происходит? — Голос у профессора был старческим и скрипучим, как несмазанная дверь. — Вы кто такие? Вы что здесь...

— Проверка почвы, — выпалил Скорпиус, придержав за рукав меня, уже щупающего в кармане резную рукоять складного ножа.

— Чего? Какой почвы?

— Заткнись, — прошипел Скорпиус одними губами и шагнув вперед, сопроводил профессора Сэллоу по деревянному мосту обратно в замок, по пути что-то вдохновленно рассказывая про свое давнее увлекательнейшее хобби — грунтоведение.

— Амброуз Сэллоу — бывший невыразимец. Служил в Отделе Тайн еще когда я только пришел в министерство. Чем занимался — большой секрет, но там произошла какая-то беда, и Сэллоу надолго попал к Святому Мунго. — Скорпиус пропустил меня вперед и закрыл дверь на замок. — Вышел десять лет назад, на пенсии сидеть не хотел, и куда его такого, умалишенного с манией преследования возьмут? Только в Хогвартс, к детям, защиту от темных искусств преподавать.

— Ха, классика.

Дурмстранг — это не школа, Дурмстранг — это состояние души. Хогвартс тоже «немного Дурмстранг», оказывается. Ну то есть, он всегда был чудным самым безопасным местом в мире, граничащим с полным тварей лесом и лестницами-убийцами, но я настолько привык, что главным чудилой мир считал суровый северный Дурмстранг, что считал Хогвартс более... нормальным что ли.

Попрощавшись со Слизнортом, крайне расстроенным отсутствующими успехами этой вечеринки, мы вдруг поняли, что были абсолютно свободны. Доминик и Луи трансгрессировали со станции «Хогсмид», мы же со Скорпиусом, переглянувшись, остались вдвоем — никуда не спешившие по крайней мере до следующего утра. Гулять по темному Хогсмиду мы не стали, а потому впервые за очень долгое время я снова оказался в квартире на Шафтсбери-авеню.

Скорпиус нашарил рукой выключатель и зажег свет. Квартира, которую осветила мигнувшая тусклая лампа под потолком, была с одной стороны нежилой, с другой же — выглядела так, будто ее хозяева вышли на улицу час назад. Мебель была покрыта белыми чехлами от пыли, зато полки, как прежде, ломились от всяких мелочей. На кухне была посуда, чашки в сушилке, блестящая кастрюля на плите. Не было одежды на вешалке у двери. Пахло пылью и спертым тяжелым воздухом. Скорпиус настежь открыл балконную дверь и водил волшебной палочкой, чтоб скорее проветрить, я же думал о судьбе этой квартиры. Она стояла пустой, но вряд ли простоит такой же еще несколько лет — в Сохо была очень дорогая недвижимость, ее выкупит с огромной радостью какой-нибудь офис. Вряд ли Доминик станет жить здесь снова одна.

— Вот скажи, пожалуйста, — проговорил я. — Какого черта ты привел сюда меня, а не Доминик? Пунша с собой бы взяли. Слово за слово, воспоминание за воспоминанием...

— Зачем не приводить сюда Доминик? — удивился Скорпиус.

— Скорпиус, ты болван.

Я стянул с дивана белый чехол и сел, откинувшись на мягкую спинку. На журнальном столике, самой антикварной мебели, которую я видел в жизни, прямо поверх захламляющих его книг стояла коробка с ароматной горячей пиццей. После вечеринки Слизнорта, не знаю, как Скорпиус, а я был голодным и шел сюда не так за воспоминаниями, как за пиццей.

— Почти час ночи, — Скорпиус глянул на часы. — Алкоголь нам уже нигде не купить, поэтому...

— Мы его украдем, — согласился я, достав из коробки горячий сырный треугольничек.

— Я хотел предложить тебе чай, но...

— Да, буду, отлично.

Да хоть что-угодно — я был так рад простой пицце, которую не ел уже больше года, что больше для счастья не надо было ничего. Скорпиус, спустив галстук на шее, откинулся на диван и тоже вытянул из коробки кусок пиццы. Мы молча ели — это была самая вкусная в мире пицца для тех, кто такого не ел уже очень и очень давно.

— Ты ел эти тарталетки у Слизнорта?

Скорпиус поежился, будто от одних моих слов у него прихватило живот.

— Не понимаю, в замке есть кухня, домовики рады стараться. Что это было за дерьмо на подносах?

— Наверняка подарок одного из выпускников, ставшего ресторатором. Фу. Ненавижу морскую капусту. Когда ты смылся, выкатили еще партию канапе, и это все равно не спасло вечер. Ветчина в них — явно наша с тобой ровесница. — Скорпиус повернул голову. — Почему ты, кстати, смылся? Что это: какой-то зов или...

— Нет, — я покачал головой. — Я не шел к каменному кругу специально. Просто...

Я не знал, как объяснить это. Я ничего там, в Хогвартсе, не чувствовал, ничего меня не манило и не звало. Но это знакомое, и такое пустое место... Пустые коридоры, закрытый Большой зал, тихий двор Часовой башни, где было слышно не голоса и смех, а лишь щелканье, с которым тикали стрелки огромных часов далеко наверху. Эти горящие светом окна, напоминающие, что замок не пуст. Статуи в нишах и скрипучий деревянный мост. Хогвартс, который я увидел сегодня, был мне не знаком. Он был тихий и пустой, будто вымерший, к чему-то готовящийся, а потому закрывший двери и учеников в общих гостиных. В моей памяти безмятежной юности он был совершенно не таким, но какая-то часть меня не удивлялась тому, что увидела — она смиренно вздохнула, узнав в этом всем нечто знакомое.

И это вывело меня к каменному кругу. Как объяснить это понятными словами сидящему рядом Скорпиусу, я не знал.

— Я не знаю, — пришлось признаться. — Почему чувствую это. И эти каменные круги — может быть я и помешался, но я видел то, что случилось в Дурмстранге. Об этом не написала слово в слово ни одна газета, но я это видел, это был чертов бог, размером с десятиэтажку, он пришел за своей жертвой, которую не получил, когда его ритуал сорвался. Бог... леса, зимы, не знаю чего, но он уничтожал замок. А потом я случайно увидел, уже летом, новое издание «Истории Хогвартса» на полке — и там был этот каменный круг. А потом нашел солнечные часы Салема. Я чувствовал толчок под землей, солнечные часы больше похожи на капище дурмстранга, кто-то растревожил уже это святилище.

Скорпиус молча слушал. Я сомкнул губы — и так уже намолол лишнего.

— Я много читал про каменные круги. Они есть по всему миру, то есть нет какой-то определенной культуры, к которой принадлежит это строение. Я не понимаю, есть ли связь, но в то же время понимаю, что есть.

— Она есть, — проговорил Скорпиус. — Кельтское язычество — вот тебе Стоунхендж и каменный круг на территории Хогвартса. Верования рабов в старом пуританском Салеме — вот тебе и жертвенный алтарь, который стал солнечными часами. Про Дурмстранг молчу: то капище могли давным-давно возвести кто-угодно. Я тоже много читал в последний год.

— Давно в сфере твоих интересов языческие верования и рукотворные алтари?

— Помилуй, Ал, я живу сейчас в старой фамильной резиденции в горах. Там нет связи и интернета, единственное развлечение — древняя библиотека предков. — Голос Скорпиуса прозвучал уныло.

— Ух ты.

— Вдохновляющего мало. Но прочитал немало полезных книг.

Скорпиус нервно дернулся, когда я, широко раскрыв рот, проглотил целый кусок пиццы и тихо лязгнул зубами.

— О каменных кругах? — полюбопытствовал я.

Я и не заметил, как Скорпиус невесть откуда приманил чай. В кружках уже вовсю размокали заварочные пакетики. Дергая за ниточку один из них, Скорпиус кивнул.

— Эти святилища повсюду. В Европе их не так много, а вот Южная и Центральная Америка, считай, через каждый километр имеет древний жертвенник забытого бога.

— Южная-Центральная Америка? Это ацтеки, майя что ли?

— Да, не самые дружелюбные народы с очень интересными и кровожадными пантеонами. Каменный круг, похожий на салемский или тот, что полураскопанный в Хогвартсе, точно есть где-то в Боливии. Кому там поклонялись инки — неясно, но то божество привыкло к кровопролитию и жертвам. Сиди и жди, когда оно проснется и потребует свое. — Скорпиус поднял кружку двумя руками. — А ацтеки, которые жили на территории современной Мексики, тоже оставили немало ловушек. Старейшим и едва ли не сильнейшим ацтеки считали Шиутекутли — бога огня и вулканов. Его жертвенных пленников жрецы бросали в огонь, а затем, обгорелого, обезумевшего от боли, но еще живого пленника, вынимали из костра, вскрывали ему грудь и доставали еще бьющееся сердце. Немыслимое множество жертв получил этот бог, но всякий раз никто не знал, чего от него ожидать: древний бог мог обрушивать гнев на своих самых верных жрецов, и одаривать жертвенных агнцев своей милостью. Остается надеется, что так святилища никогда и никто не найдет.

— Ага, до первого моего туристического визита в Мексику, — мрачно буркнул я. — С моим «счастьем», я отойду от аэропорта на пять шагов и найду какое-то покинутое святилище.

Скорпиус усмехнулся. А я вдруг посерьезнел — оценил масштабы и содержание фамильной малфоевской библиотеки. Черт, это же Малфой! Не просто дружок со школьной скамьи — их семейка такого за всю историю наворотила, и еще больше с того поимела. Я мог представить количество запрещенных и редких книг в их фамильной библиотеке. Такому даже Дурмстранг позавидует.

— А можешь одолжить мне пару своих книг об этих кругах и святилищах?

Малфой с готовностью кивнул.

— Но, боюсь, они превратятся в труху, пока долетят посылкой до Дурмстранга. Ты ведь летом возвращаешься? На каникулы?

— Да, на пару дней точно.

— Я оставлю книги здесь. Ключ от квартиры — ты знаешь, где.

— Спасибо, — я немало обрадовался. Со Скорпиусом мы так давно не общались, что я в принципе не ожидал, что он способен оказать мне услугу.

Я был рад ошибиться.

Ночь, вернее ее остаток до рассвета, я провел не на Шафтсбери-авеню, а в Паучьем тупике. Там снова было привычно неприятно — грязь, запустение и беспорядок. А еще воняло. Это я, собираясь бегом в Дурмстранг осенью, забыл закрыть дверцу холодильника. Содержимое холодильника, вернее одинокая тарелка с... чем-то, ужасало, и я эту экосистему вместе с тарелкой выбросил в мусорный бак.

Уснуть было уже бессмысленно, скоро светало. И я, когда бы еще себя заставив, медленно расчищал залежи хлама, которым одну из спален забил при жизни по самый потолок Наземникус Флэтчер. Главное в любой уборке — не начать рассматривать мусор, а то он срочно окажется нужным, и уборка перерастет в обратное складирование дребедени. Но я и не рассматривал, не глядя и не разбирая, смахивая все, что мог поднять, в огромные мешки. Руки делали, голова думала.

Думала о силе случайностей и ниточках связей. Не тех связей, которыми сегодня весь вечер козырял старый Гораций Слизнорт, но тех случайностей, которые привели меня на его унылую вечеринку. Мятое и вымокшее письмо с приглашением, которое пришло в Дурмстранг с опозданием на неделю от даты предполагаемого получения на конверте. Мое внезапное решение откликнуться на приглашение — ни к Слизнорту, ни к его «Клубу Слизней» я в школьные годы не испытывал никаких теплых чувств, и уж тем более счастливых воспоминаний. Встреча четырех бывших друзей на станции «Хогсмид» — все они, разные, томящиеся в своем быту, тоже откликнулись на приглашение. Не соберись мы все вчетвером, вряд ли нам со Скорпиусом было о чем общаться, будь мы вдвоем — так же разошлись бы в спешке, но никуда на самом деле не спеша, как в Салеме. Скорпиуса удержали на месте и усыпили тревожную бдительность не вечеринка и не связи Слизнорта, а красавица Доминик, наконец, выбравшаяся в люди, и не понимающий, что происходит Луи — Луи всегда общался с ним лучше, чем я, уравновешивая.

Каменный круг у деревянного моста. Его спокойные вибрации и тихий шелест травы на ветру — будто колыбельная для крепко спящего божества. Слова разделяющего мои догадки — не психа психу, другое, действительно согласное. И книги, которые будут ждать меня на видном месте в гостиной на Шафтсбери-авеню. Я заберу и прочитаю их не один раз, и они будут полезны.

Жизнь насмехалась, все шире растягивая улыбку. На вечеринке в «Клубе Слизней», где знакомились важные с важными, установилась нужная связь — моя с некогда лучшим другом. Это был совершенно точно не тот человек, которого я помнил, но в каких-то мелочах, словах и решениях я узнавал его. Что сказать... больше, чем по Хогвартсу, который уже совсем не тот, больше, чем по беспечным моментам юности, в которой ни за что не надо было отвечать и ничего можно было не бояться, я скучал только по нашей дружбе. Жизнь дала нам шанс всегда оставаться молодыми и беспечными, бесстрашными дураками и вечными старшекурсниками, как же мы так все проворонили и превратились в тех, кем встретились на унылой вечеринке Слизнорта двадцать пять лет спустя?

Вытягивая пятый мешок с мусором на улицу, я продолжал думать. Мне было о чем думать и было что делать той ночью — я, в кой-то веки, убирал из своего дома мусор. Мыслями же, далеко за пределами утлого Паучьего тупика, я думал о том, как эти несколько часов до рассвета проводил Скорпиус Малфой. О его жизни я не знал давно уже ничего, мог лишь догадываться по тому, что подметил за время наших коротких последних встреч.

Больше всего на свете он любил свою работу в министерстве и власть — он лишился этого. Сколько прежних связей, в том числе и на сегодняшней вечеринке, напомнили ему об этом?

Больше работы и власти Скорпиус любил, до умопомрачения, только свою жену — он потерял и ее. Сколько таких вечеров было до этого, апрельского, когда на расстоянии вытянутой руки, так близко, до возможности разглядеть в зеленых глазах каждый блик, он смотрел на свою любимую женщину и видел, что улыбается она уже не ему, а без него?

Скорпиус был одинок, закрыт от всего и ото всех за воротами своей фамильной резиденции, где нет интернета и связи, и куда, точно как и в Дурмстранг ко мне, с опозданием дошло письмо с приглашением на вечеринку «Клуба Слизней». Это был идиотский бессмысленный вечер, на который мы оба за каким-то чертом прибыли издалека, с той лишь разницей, что когда этот вечер закончился, мне было куда и к кому возвращаться.

Отмывая руки от чего-то, протекшего из мешка, похожего на карамельного цвета вязкий клей, я слушал гудки в телефоне, который прижимал к уху плечом. Не знаю, верным ли был старый номер, который остался у меня с прежних времен, но я, шкрябая застывшую на руках субстанцию под струей воды, терпеливо ждал.

— Не говори, что мы должны вернуться к каменному кругу, потому что ты забыл там паспорт, — после девятого гудка послышался усталый голос.

— Если бы я только помнил, где на самом деле забыл свой паспорт, — признался я. И, перехватив телефон мокрой рукой, выключил воду.

— Малфой...

— Что?

Я поджал губы.

— Прозвучит тупо, но...

— М-м, — протянул Скорпиус в томительном ожидании интриги.

— Поедем со мной в Дурмстранг.

Повисла тишина.

— Да, херня случается, перерастает в пиздец кромешный, — поспешил уверить я. — Но если пиздец случился, то дальше хуже уже не будет, это точно. Поедем со мной, у нас вакансий — как до Луны и обратно. Денег, конечно, не будет, перспектив и соцпакета — тоже, но этот остров спас меня четыре года назад.

В телефоне послышался тяжелый вздох.

— Ни прессы, ни знакомых из прошлого, ни слухов и сплетен, — уверил я. — Всем плевать, кто ты и чего натворил, главное делать свою работу, ну и акулу у берега с руки не кормить.

Сев на стул, я продолжил быстро, боясь не успеть, прежде, чем Скорпиус меня перебьет или отключит вызов.

— Что тебя держит? Что ты боишься здесь оставить? В воскресенье утром я отчаливаю. Поехали вместе, просто доверься мне, за остальное я договорюсь.

Я слушал тихий смешок.

— Спасибо, Ал.

— Обещай подумать.

— У меня сутки на размышление — не так много.

— Для того чтоб принять тупое, но правильное решение, больше и не нужно, — заверил я. — Поверь. Поехали. Не понравится — разорвешь контракт и уедешь, куда хочешь, но вдруг тебе станет легче.

Он не ответил мне отказом, не ответил и насмешкой, как умел. Не ответил ничем — я не помнил, чем закончился разговор, потому что ощущение незавершенности, как от оборвавшегося звонка, осталось в памяти поставленной точкой. Ничего не надумывая и не надеясь, я не вспоминал сутки, но утром в воскресенье, когда по пятому кругу тревожно проверял розетки и выключенную плиту, услышал тихий стук в дверь.

На пороге был Скорпиус. Я ждал его, но не верил, что он придет.

— Ты едешь со мной?

Он чуть улыбнулся.

— Я провожу тебя. — Скорпиус был без вещей.

Его решение, как и мое предложение мы не обсуждали. Как и то, что тяжелее, чем мне знать, что он отдаляется, было лишь ему в редкие моменты находиться рядом.

В Дурмстранг я отправился один. Летом я заберу из квартиры на Шафтсбери-авеню четыре толстых книги. В течение года я не получу ответа ни на одно, отправленное другу письмо.

Мы выросли и разошлись по разным углам, наблюдать со стороны, как сходил с ума этот и без того безумный мир.