Глава 161

Шелли Вейн была хорошей, но очень тревожной девочкой. Выросшая в самом неблагополучном районе города, но в безусловном обожании и принятии, на которые только могла была быть способна ее чудная бабулечка, Шелли с раннего детство выучила простую истину. Звучала она как-то так: в жизни все может быть прекрасно, но не следует забывать о бдительном ожидании грядущего ужаса.

Так Шелли Вейн получила путевку в школу магии, но несколько насторожено относилась к тому, кто взялся ее туда сопроводить. Так она восхищенно глядела по сторонам в Большом зале Хогвартса, до последнего не веря, что история о школе магии была не шуткой, но весь первый свой праздничный вечер заикалась и отпаивалась успокоительным у школьного целителя, после того, как Распределяющая Шляпа на ее голове резко рявкнула на весь зал: «АГА!». 

И так же Шелли Вейн побаивалась огромного старого полувеликана (размером он был как два великана), которому не менее подозрительным новоявленным опекуном девочки было вверено приглядывать за ней согласно краткому описанию «объекта наблюдения» в письме (розовые волосы, зеленые ногти, телескоп в руках, душная и нудная). Шелли обходила великана десятой дорогой, и особенно когда этот здоровяк вылавливал ее по вечерам у замка и зазывал к себе в хижину, кушать кексы. Но стоило великану показать жеребят единорожков и вытянуть занозу из лапки у ее совы, бдительная Шелли Вейн пересмотрела приоритеты и перестала равнять всех под документальные фильмы о серийных убийцах, которые смотрела накануне.

Шелли Вейн не была наивной — скорей наоборот. Наученная готовиться к худшему, она мужественно принимала удары судьбы, несмотря на то, что внешне при этом выглядела так, будто сейчас упадет в оборок. Тем зимним утром градус, с которым в Шелли кипело напряжение, был таким, что если в руки ей дать кастрюлю с водой, вода вскипит за десять секунд.

Обычное утро Шелли, выпускницы Салемского университета, начиналось обычно или с рассеянного глядения в окно и заключения «о, утро», или с длинной очереди у ванной комнаты в общежитии. То утро, зимнее, началось с обыска, и Шелли, периодически ловя себя на том, что жить ей осталось минут десять, не больше, мужественно ждала всего худшего, куда только могла влипнуть.

Она стояла в дверях комнаты и ждала своего приговора. В комнате, за прикрытой дверью, грохотал сдвигаемой мебелью обыск. За спиной шептались соседи, так и норовя заглянуть в комнату.

— Не на что смотреть, — одергивал всех то и дело декан.

Но смотрели все на Шелли Вейн — зубрила доигралась. Всем известно, что та какую-то нелегальщину в своей комнатке делала. Шелли же не было известно, кто именно первым залез в ее комнату своим любопытным носом — в атмосфере ненависти и насмешек она жила уже четвертый год. Клич мракоборцам мог бросить дворецкий Крейн, который под видом уборки мог залезть в комнату к кому угодно. А могла и соседка Сью — прежде сохранявшая нейтралитет, она в этом семестре заметно сдружилась с альфа-элитой Салема, которая розововолосую стипендиатку, раз за разом выигрывающую грант, уже не впервые выживала из университета.

Обыск длился уже двадцать минут. Мракоборцы что-то искали. Первым из комнаты вышел их директор — высокий, дверной косяк пучком на затылке подпирающий, мрачный и строгий Роквелл. В жизни он выглядел куда как более неприветливей, чем в газетах. Никакая камера не могла передать того, какие у него были страшные полупрозрачные глаза. Роквелл вышел из комнаты первым, ничего не сказал никому и, оставив двоих мракоборцев перерывать вещи дальше, обошел Шелли, встал у нее за спиной и принялся сверлить взглядом макушку. Шелли, чувствуя взгляд, как сверло черепом, тихо съезжала в обморок от напряжения.

И не только она. Роквелла боялся даже декан — аж в сторонку отодвинулся. В гнетущем молчании обыск продолжался. Шелли знала, чем он закончиться, не знала, что с ней после этого будет, но уже думала о том, что прежде, чем ее выволокут из Салема в правительственную тюрьму, она «случайно» распылит по общежитию эссенцию ядовитой тентакулы. Та вступит в реакцию с теплом из каминов, и к вечеру в этом сраном общежитии если не вымрут, то кровью будут срать все.

Обыск продолжался. Шелли, чувствуя, как от зашкаливающего стресса ее желудок разъедает язва, уже устала бояться — мысленно была готова понести любое наказание, вплоть до казни на месте, лишь бы эта медленная пытка неизвестностью закончилась. Напряжение лишь усиливалось, но даже не от того, что рядом пыхтел декан, вокруг сновали любопытствующие студенты, а комнату перерывали вверх дном. Стоявший за Шелли грозным надзирателем директор Роквелл подозрительно к ней... принюхивался. Синяя от ужаса Шелли не смела обернуться, но готова была поспорить — самый главный мракоборец МАКУСА чуть наклонил голову, чтоб втянуть носом запах ее розовых волос.

«Боже, ебнутый какой, что делать?», — лихорадочно думала Шелли, нервно теребя выбившуюся из хвостика на затылке прядь.

Хоть разворачивайся и подсказывай Роквеллу, что волосы ее пахнут персиковым дымом электронной сигареты, яблочным шампунем для окрашенных волос и немного горелым (это вследствие неудачного эксперимента, рванула селитра). Не утерпев, когда почувствовала нос мракоборца практически у своего уха, Шелли резко обернулась.

— Что?

Мистер Роквелл, отклонившись назад, помотал головой. И прищурил страшные прозрачные глаза — Шелли, пискнув испуганно, отвернулась и уставилась в стену, дрожа под свитером, как осиновый лист.

Шелли скосила взгляд, скрывая перепуганные глаза за рваной челкой. Исидора с алхимии что-то шептала дворецкому Крейну, дворецкий тут же повернулся к декану, декан, ахнув, поспешил доложить мистеру Роквеллу. Мистер Роквелл понимающе кивнул.

— Разберемся.

Шелли тихо умирала. Казалось, что прошло семь вечностей прежде, чем из ее комнаты, перерытой до состояния руин, вышли два мракоборца, немногим старше самой студентки-дебоширки. Мракоборцы ничего не сказали, лишь, глянув на Роквелла, один из них пожал плечами.

— Что? — ахнул дворецкий.

— Что? — удивился декан.

«Что?» — чуть было не выпалила сама Шелли. К тому, что обыск закончится ничем, она готова не была.

— Ясно. — Роквелл кивнул подчиненным и коротко указал головой в сторону лестницы. — Что ж, когда меня и моих людей немедленно и срочно выдернули с миссии, я ожидал здесь как минимум ритуальное убийство... Хорошо, что вызов был ложным, впредь надеюсь, что ничьи и никакие связи в администрации в Вулворт-билдинг не помешают работе моего ведомства.

Декан, скосив на дворецкого уничтожающий взгляд, пятился к лестнице едва ли не быстрее покидающих общежитие мракоборцев.

— Конечно, мистер Роквелл. Это... — декан снова скосил взгляд. — Чудовищная ошибка.

— Тем не менее, спасибо за бдительность. Мисс Вейн будет подавать жалобу?

— Жалобу?

— Ну разумеется, — кивнул мистер Роквелл. — Необоснованные подозрения, ничем не оправданный обыск личных вещей, уже не говоря о том, что по нашей вине мисс Вейн пропустила свои занятия. У юной леди есть полное право подать жалобу на администрацию университета, и если на то будет ее воля, мои люди, раз уж все равно уже здесь, будут рады помочь в ее документальном оформлении...

Шелли поймала на себе тяжелые взгляды.

— Никакой жалобы, — пообещала она, лишь бы декан перестал так пучить глаза.

— Вот и прекрасно, инцидент полностью исчерпан, мисс Вейн, приношу свои самые искренние...

— Да, сэр.

Декан коротко улыбнулся и глянул на массивные наручные часы.

— Совсем потерял счет времени. Прошу меня простить, очень много дел. Мистер Роквелл...

— Всего доброго, — кивнул на прощание тот.

Декан спешно унесся прочь, шипя на столпившихся у лестницы студентов. Дворецкий Крейн, до извинений не снисходя, направился в общую комнату, зажигая на ходу свечи волшебной палочкой. Коридор опустел, а Шелли, оставаясь стоять на пороге своей перерытой комнаты, продолжала чувствовать затылком сверлящий взгляд. Сжата в кулак рука мистера Роквелла вдруг вытянулась над ее головой и, разжав пальцы, выпустила из твердой хватки шнурок, на котором колыхались крохотные, посаженные на ось, песочные часы.

Шелли подавилась выдохом, тупо глядя на то, как качается перед ее лицом маховик времени.

«Я погибла», — пронеслось в голове рано успокоившейся студентки.

Мистер Роквелл молчал. Рискнув и медленно обернувшись, Шелли поймала его прохладный взгляд. И еще более медленно потянулась рукой к висящему маховику.

— Да быстрее забирай, — прошипел мистер Роквелл, заставив Шелли вздрогнуть и быстро сцапать свой маховик.

Надев шнурок на шею, Шелли поспешно спрятала маховик под теплый свитер и снова обернулась.

— А-а...

— В первый и последний раз, — прорычал мистер Роквелл.

— А...

— В следующий раз уйдешь отсюда в наручниках.

Шелли благоговейно закивала. Мистер Роквелл одернул рукав пиджака и направился к лестнице.

— А я за вас голосовала! — воскликнула Шелли ему в спину.

Мистер Роквелл поежился и обернулся, вновь щуря страшные глаза. Шелли, поняв намек, шагнула в комнату и закрыла за собой дверь. Так, как этим зимним утром, Шелли Вейн в жизни не везло еще никогда.

— Конченая семейка, Господи, откуда вы все взялись на мою голову, — причитал мистер Роквелл, спешно спускаясь по лестнице. — Зачем вы это делаете, как? У одного галлюцинации, у другого — грибы, у третьей — маховик времени в носке под кроватью, откуда вы такие беретесь в моей жиз...

На лестнице перегнал серебристый Патронус, который, приняв форму енота, проговорил задумчивым голосом одного из подчиненных:

— Сэр, там, короче, в ходе задания на болоте Эл... то есть капитан Арден, подралась с цаплей...

Мистер Роквелл глубоко вздохнул и зажмурился.

— Это можно оформлять как сопротивление при задержании?

Трансгрессировав из Салема на месте, мистер Роквелл исчез, а по коридору университетского общежития еще долго витало эхо его последнего комментария.

Шелли Вейн, слушая, как матерится в коридоре эхо голосом самого главного мракоборца страны, водила волшебной палочкой. Беспорядок в комнате быстро менялся на привычное обустройство. Переворачивались стулья, чинились отбитые ножки, с хрустом, как вывихнутый сустав, встала на место повисшая дверца шкафа. Над кроватью парили перья, плавно забиваясь обратно в распотрошенное одеяло, а матрас, почему-то оказавшийся сплюснутым, расправился вмиг, как губка.

Проводив взглядом платье на плечиках, которое взмыло обратно в починенный шкаф, Шелли обернулась на стоявшую в дверях соседку. Соседка, полыхая пунцовыми от стыда щеками, сомкнула губы и тут же умчалась в общую комнату.

В общей комнате вечером праздновали сдачу последнего перед рождественскими каникулами экзамена. Слухи об обыске в комнате заучки менее чем за сутки переросли красочный спектр многочисленных теорий о том, что же там, по ночам, творилось в импровизированной лаборатории, и Шелли на правах главного виновника, стала как никогда популярна.

— Я думаю, — сквозь смех и музыку звучал чей-то серьезный голос. — Она варит там розовый опиуим... Нет, а что? Чем из ее комнаты постоянно воняет?

Шелли даже передумала заходить, чтоб оставить в раковине грязную чашку. Хотелось вразумить идиотов в том, что нарколаборатории нужны как минимум пространство, респираторы и хорошие вытяжки (из цикла рассказов Ала о важности всех профессий). А воняет из комнаты не наркотиками, а горелой пластмассой (многострадальный чиненный-перечиненный переходник, от которого тянулся к музею ведьм провод, всякий раз рисковал сгореть, когда к нему что-то подключали) и удобрениями, которые соседка Сью, изучающая ботанику, регулярно использует в своих домашних заданиях. Соседка Сью, что интересно, сидела в общей комнате тихо, цедила коктейль из виски и колы, и помалкивала.

Давать отпор толпе Шелли не умела и не хотела — она хотела только доучиться и забыть этих людей, как страшный сон. Книги научили ее заглушать одиночество, а бабушка — оглушать недоброжелателей кирпичами, поэтому Шелли имела достаточно навыков, чтоб разобраться с соседкой по комнате, но достаточно терпения, чтоб этого не делать. Соседка Сью никогда не вольется в стаю альфа-самок Салема. Она лишь повеселила Исидору с факультета алхимии. Удел соседки Сью — смеяться с ее шуток, стоять за спиной, третьей во втором ряду, глотать каждое слово и ненавидеть всех, на кого указывает наманикюренный пальчик. Шелли даже жалела соседку — Сью была незаметной, и как только бомонд Салема повернется к ней с оскалом, та удар не выдержит.

Дурацкий день заканчивался, а Шелли, напряженно ковыряя вместе с синим лаком засохший на ногтях полимерный клей, думала о том, какая же она глупая. Маховик времени, попавший к ней украшением на антикварной люстре, был воистину подарком судьбы. Который она снова умудрилась профукать!

Песочные часы на оси были тяжелыми, но решение принято — пока баночке из-под йогурта дозревала мазь невидимости, Шелли Вейн будет денно и нощно прятать маховик времени под одеждой.

В комнату, робко постучав, заглянули. Шелли нахмурилась, встретив взгляд звездного вратаря Арчи из «Вермонтских Волков» вопросительным кивком.

— Привет. Можно?

— Заходи, пока не видят.

Арчи Коста быстро вошел в комнату, закрыв за собой дверь. В прошлом году Арчи торжественно закончил Салемский университет по загадочной специальности «госуправление». Зачем квиддичной звезде был диплом госуправленца — та еще загадка, под стать самой специальности. В силу постоянных тренировок, спортивных сборов и состязаний, Арчи практически никогда не присутствовал на занятиях. Учитывая, что на одну профильную дисциплину в Салеме приходилось три факультативных, странно что вратарь «Волков» вообще не забросил обучение после первого же семестра, трезво оценив свои шансы и поняв, что не тянет. И хотя «тянуть» Арчи доблестно помогал сам Салем, гордясь звездой спорта в своих лавах, академические успехи звездного вратаря были скорей отсутствующими, чем посредственными. Но в то, что выпустившийся в прошлом году Арчи посетит торжество в зале церемоний и студенческую вечеринку — сомнений не было. Неизвестно, от кого Арчи Коста получил приглашение прежде: от ректора или от до последнего на что-то надеющейся Исидоры с факультета алхимии.

Арчи Коста сел на кровать рядом.

— Ты как? — поинтересовался он.

— Да нормально, — пожала плечами Шелли. — А ты?

— Неплохо, через неделю улетаю на сборы в Аризону, готовиться к финалу лиги. Слушай. — Арчи недолго мялся. — Я так и не поблагодарил за то, что ты мне помогала все время...

Шелли отмахнулась.

— Нет, серьезно, спасибо за дипломную, ну и что сдала за меня политологию...

— Спасибо, что профессор Эбберштайн не различает лица, голоса и людей вообще.

Арчи похлопал себя по карманам джинсов и, смущенно, как для звезды-сердцееда, протянул Шелли золотую карточку.

— Держи.

Карточка была больше всего похожа на кредитку. Шелли снова нахмурилась.

— Что это?

Она не против была брать деньги за свои старания, но в ее комнате не было терминала для безналичной оплаты.

— Пропуск в Терновник.

— Что-о-о?

Терновником в Салемском университете называли запретную секцию библиотеки. Она, огражденная решетчатой дверью в виде переплетенных ветвей терновника, не открывалась абы кому. Вообще никому, так будет точнее: в Терновник имели доступ лишь ученые и самые выдающиеся студенты, а книги, которые хранились в том отсеке, в реестре национального хранилища значились, как «ценность-1».

Шелли не верила ни своим ушам, ни глазам, глядевшим на золотую карточку. Точно, от Терновника — карточка по бокам была колючей, повторяя очертания решетки запретного отсека.

— Откуда он у тебя?

— Да с первого курса валяется.

Если бы в нервной системе Шелли после сегодняшнего обыска осталась хоть одна здоровая клетка, Шелли бы упала в обморок от избытка чувств и отсутствия внятных комментариев.

Терновник. Туда не попасть без письменных разрешений, согласований и демонстрации научному сообществу своих исключительных знаний. Ни у кого не было этого пропуска, кроме магистров Салема — ни у кого на курсе Шелли так точно. По книгам из Терновника можно было создать вечный двигатель. Бесценные книги из Терновника: труды Фламеля, Парацельса, а может и самого Альбуса Дамблдора лежали там, на пыльных полках, и открывались только избранным. Избранным! И вратарю «Вермонтских Волков», по имени Арчи Коста, потому что Арчи Коста был звездой, которую Салем тянул на вершину Олимпа!

Нонсенс. В этом весь Салем — привилегированный, строгий, несправедливый.

Пальцы сжались на карточке, но Шелли вдруг насторожено глянула перед собой.

«А не очередная ли это шутка?» — спохватилась она.

Смешная была бы шутка — отправить ее в запрещенный простым смертным Терновник, и вызвать ректора, деканов, магистров, охрану, домовиков с кухни и мракоборцев, пока они не забыли в кампус дорогу. У Шелли не было ни одной причины доверять в Салеме хоть кому-либо, но была тысяча причин сомневаться.

— Сам придумал или коллективный разум? — устало спросила она.

— Что? — Арчи нахмурился. — А-а... Шелли, да ладно тебе. Я никогда над тобой не издевался.

И в этом была правда. Самая яркая звезда салемского бомонда был безучастным наблюдателем, но не заводилой и не рядовым шутом.

— Забей на них всех.

А еще Арчи Коста был чужим среди своих: у него не было ни отца-сенатора, ни матери-светской львицы, зато был талант играть в квиддич. Что Арчи и делал всю жизнь и, задержавшись на пике своей карьеры, выживал в Салеме за счет таланта, горящих глаз и симпатичной мордашки. Шелли Вейн могла бы выживать так же, зайди она в свой первый день, в двери Салемского университета с другим настроем и чуть смелее.

Шелли сжала пропуск.

— Спасибо.

— Счастливого Рождества.

Арчи улыбнулся. Его улыбка, не раз отрихтованная после удара бладжером, блеснула всеми жемчужными зубами.

— Иди, — легко вздохнула Шелли, заметив, как он косится на дверь.

Сложно было винить в том, что компания раскованных подвыпивших выпускниц для звездного вратаря была если не приятней, то уж точно проще, чем угрюмая салемская заучка.

Пока общежитие гудело, празднуя окончание семестра, Шелли Вейн шепнула Дезиллюминационное заклинание, выскользнула из комнаты и под покровом ночи кралась в библиотеку. Приведение Лорелия, заведующая библиотекой, как раз проплывала надзором мимо дальних рядов. Огромная двухэтажная библиотека Салема была пуста и тускло освещена медленно гаснущими свечами. Сливаясь то с книжными полками, то с роскошными золоченными панелями на стенах, Шелли медленно, боясь скрипнуть по полу массивной подошвой ботинок, двигалась вперед. Уж где, а в библиотеке она ориентировалась лучше, чем в самом университете, во всех его закоулках и коридорах. Библиотека — ее пристанище, ее территория, и Шелли, машинально шепча себе под нос названия секций, мимо которых двигалась, петляла мимо полок, как по лабиринту, минуя всякий раз призрак Лорелии.

Дверь в Терновник находилась в самом конце библиотеки, за рядом столов и кресел читального зала. Это была изящная решетка в виде колючих ветвей, на которых блестели ониксом грозди мелких черных ягодок. Сбоку от решетки была неглубокая выемка, и Шелли, оглянувшись на покинувший библиотеку сквозь стену призрак, недолго думала, прежде чем прижала золотую карточку к указанному месту. Карточка, лишь соприкоснувшись со стеной, мигом обратилась в налипший, как на магнит, золотой ключик, который Шелли тут же сцапала и бесшумно повернула в замке. С тихим скрипом решетки Терновник открылся.

Святая святых в понимании Шелли выглядела именно так. Она пахла пылью и старыми книгами — запах ничем не припудренной вековой мудрости. Эта часть библиотеки была бесконечной — она тянулась куда-то далеко-далеко, вглубь, отчего узкая комната теряла очертания и казалась сплошным коридором. Вокруг потолок подпирали высокие книжные шкафы. Посреди, маленьким островком, стоял стол, глубокие кресла и керосиновая лампа, приветливо зажегшаяся, встречая Шелли.

Подняв лампу, Шелли принялась расхаживать между рядами книг. И очень скоро поняла, что отыщет здесь нужные книги лишь к концу летнего семестра — книг было великое множество, а Терновник тянулся бесконечным, темнеющим вдали коридором...

Дрогнув от звука, с которым сыпалась штукатурка, Шелли подсветила лампой волшебный барельеф. На нем расхаживал, при этом распуская по стене трещины, сфинкс — чудище с телом льва, лицом прекрасной девы и крыльями птицы. Сфинкс расправил крылья, отчего по стене до самого потолка пробежала глубокая трещина и склонил перед Шелли голову.

— Ты поможешь отыскать книги? — поинтересовалась Шелли.

— Какую пожелаешь, дитя, — улыбнулся сфинкс.

— И никому не расскажешь?

— Я — страж библиотеки, а не болтливый язык. Но сперва отгадай мою загадку — Сфинкс лукаво склонил голову. — Отгадаешь — помогу отыскать книгу. А нет — и эти двери закроются навсегда.

Шелли задумалась.

— Годится.

«Навсегда двери не закроются точно. У меня с собой заколочка», — Шелли снова задумалась, невзначай, но на всякий случай оценивая замок на решетке в Терновник.

Лампа потухла. Остались гореть лишь глаза сфинкса. Тот принялся расхаживать по стене, походя при этом на странную и чуть «тормозящую» анимацию.

— Человек, зверь и птица — ему все покорится, — мурлыкал он. — И железо и прочный меч — ничего от него не сберечь. Что это?

Шелли крепко задумалась.

— Сколько у меня времени?

— Пускай будет минута.

— Минута? Пять.

— Почему же пять, дитя?

— Потому что правила не были обозначены сразу. Десять, и мне нужны перо и бумажка.

— Да будет тебе твои пять минут, — смилостивился сфинкс. — Но будешь все эти пять минут ходить по темной библиотеке.

— Мой народ сорок лет ходил по Синайской пустыне, я справлюсь.

Шелли поставила бесполезную лампу на стол и принялась крутить край подлетевшего к ней пергамента. И попросила сфинкса повторить загадку.

Сфинкс подчинился. Шелли, нашарив в темноте стол, уселась и принялась слепо записывать в пергамент детали, проговаривая про себя:

— Человек, зверь и птица... железо и меч. Все ему покорится...

Рука съехала и писать начала, кажется, уже на столе.

— Железо — это ковкий метал с валентностью...

— Не в том русле думаешь, дитя, — сжалился сфинкс.

Но Шелли уже поплыла по не тому руслу.

— Меч — это сталь, сталь — сплав железа с углеродом, железо там, железо тут, лишний — углерод...

— Э-э, дитя, подумай еще...

Шелли перевернула исписанный пергамент и макнула перо в подлетевшую чернильницу.

— Человек, зверь и птица. Человек и зверь — млекопитающие, птица — крылышкосодержащие, но все они — живые организмы. А живые организмы состоят из воды и органических соединений, а органические соединения! — Шелли торжествовала, чуя, что разгадка близко. — Это все химические соединения, в состав которых входят атомы углерода! Опять углерод!

— Ответ — углерод? — простонал сфинкс.

— Нет, конечно, — вразумила Шелли. — Ответ — электрический ток, потому что и человек, и зверь, и птица, и железо, и меч могут быть в разной степени хорошими проводниками электрического тока. Мой ответ — электрический ток.

И впилась взглядом в сфинкса. Сфинкс вздохнул:

— Ладно, годится.

Лампа возле Шелли

— Годится? — Шелли удивилась. — В смысле «годится»? А есть еще какой-то правильный ответ.

Сфинкс закрыл лицо лапой, утомившись за это короткое время от любознательной нарушительницы порядка.

— Время. Ответ — время.

— Отлично, мне как раз нужна такая книга.

Шелли закивала.

— Книга про время? — уточнил сфинкс.

— Хронометрия, науки времени и пространства, теории временных отрезков Вселенной.

Сфинкс коротко кивнул и снова расправил крылья. Из барельефа вылетела золотая нить, которая потянулась указателем по коридору и где-то далеко завернула к нужному ряду.

«Время», — думала Шелли. — «Какой нелогичный ответ. Филологи...»

Золотая нить тянулась не просто к нужному ряду. Она, подпрыгнув натянутой струной у шкафа, указывала на конкретную, подсвеченную парящими искрами книгу на предпоследней полке. Поднявшись по лесенке наверх, Шелли бережно вытянула толстый фолиант, который, судя по слою пыли, не снимали с полки по меньше мере лет тридцать. Утерев ладонью пыль и паутину, Шелли прочитала на обложке слово, которое читала до этого сотню раз — «Хронометрия». Ни авторов, ни предисловий — лишь сухие страницы, схемы, чертежи и рукописный текст на старом шуршащем пергаменте.

Свято веря, что именно в этой книге, спрятанной в самую даль Терновника, найдет ответы, Шелли осторожно спустилась с лестницы и зашагала обратно к сфинксу.

— Извините, это опять я.

Сфинкс повернул голову на своем барельефе.

— Дитя с углеродом?

— Да. Я могу забрать книгу? На время.

— Обычно книги не выносят из этой святыни.

— Я могу разгадать еще одну загадку.

— Ладно, забирай. Только верни прежде, чем на твою пунцовую голову обрушилось страшное проклятье.

— Обещаю! Спасибо, — Шелли поспешила к выходу. — Счастливого Рождества!

«Прикольный страж, добрый», — радостная Шелли, прижимая к груди тяжелый пыльный фолиант, покинула Терновник (золотая решетка тут же лязгнула и закрылась) и поспешила прочь из библиотеки.

Из стены высунулась голова бдительного приведения библиотекаря Лорелии. Шелли, застыв на месте, в ужасе вспомнила, что на радостях забыла снова использовать Дезиллюминационное заклинание. Лорелия, несомненно что-то подметив в своих владениях, наполовину высунулась из стены, и вдруг резко повернулась в противоположную сторону, на звук, напоминающий больше всего стук мелкого камешка по полу. Призрак понесся проверять, что там, цокает ночью в закрытой библиотеке, а крепкая рука, сияющая в темноте живыми увечьями, похожими на раскаленные угли, зажала облегченно выдохнувшей Шелли рот.

Испугавшись на миг, но лишь от неожиданного рывка назад, Шелли, скосив взгляд, узнала зажавшую ей рот руку. Словно в подтверждение очевидных догадок, на макушку опустился мягкий, тщательно не царапающий острыми зубами поцелуй.

—...и железо и прочный меч — ничего от него не сберечь. — Шелли задрала голову. — Что это, а?

Гость нахмурился.

— Время?

— Ну почему? Почему «время»? — сокрушалась Шелли. — Это неправильно.

Пиная ногами примятый снег, она крепче обхватила книгу и опустилась на скрипнувшую качель. Гость пригнул голову, подпирая поперечную балку.

— Холодно, — заметил он. — И поздно.

По крайней мере тихо и безлюдно на этой магловской площадке. Шелли задрала голову, глядя на сияющие вдали витражи Салемского университета.

— К полуночи общага напьется настолько, что или смоется гулять в город, или уснет прямо в общей комнате друг на друге.

— Снова достают?

— Как обычно, — отмахнулась Шелли. — Когда ты вернулся?

Гость, проводив взглядом позднего прохожего вдали, стянул капюшон.

— Сегодня.

— Снова не расскажешь, чем занимался?

— Почему же, — протянул гость. — Я работал.

Шелли удивилась.

— Что? У тебя есть работа?

— Конечно, черт возьми, у меня есть работа, мне нужен достаточный стаж для нормальной пенсии. Правда, — снова замялся гость. — Такой работой не гордятся, но я всегда хорошо умел доставать всякие редкие штуки на заказ.

— Какие штуки?

— Любые.

И вдруг он спохватился, вспомнив, зачем вернулся!

— Стой...

Прошептав так, будто Шелли сейчас спрыгнет с качели у умчится в темноту, он принялся хлопать себя по карманам. Шелли, тоже встрепенувшись, быстро расстегнула на куртке застежку.

— У меня кое что есть.

— У меня тоже, сейчас...

Шелли нетерпеливо мотнула головой.

— Ты не представляешь, что у меня, — торжественно заявила она, суетливо шаря рукой за теплым свитером.

— Это ты не представляешь, — заверил гость.

— Давай вместе.

— Ладно.

— Один... — Шелли сжала длинный шнурок под свитером.

— Два.

— Три!

Оттянулся ворот свитера, тихо скрипнула подкладка куртки, и в темноте зимней полуночи блеснули друг перед дружкой практически одинаковых, как родные братья, маховика времени. Выражение лица, с которым гость глядел на маховик, блестевший на шнурке в руке Шелли, было близким к симптоматике кататонического ступора. В безмолвной тишине протяжно скрипели качели.

Маховики времени покручивались: на тонкой цепочке тот, что был в руке гостя, и на толстом шнурке тот что держала Шелли.

— Где ты его достал? — недоумевала Шелли, когда они шагали в сторону университета.

— Я хорошо достаю всякие вещи, — уклончиво ответил гость, не став уточнять личность похитителя маховика и последствия трех попыток выкрасть недоработанный артефакт.

Из корпуса студенческого общежития, с верхнего этажа, косо вылетали метлы. Как и предполагала выученная не первой вечеринкой соседей Шелли, сокурсники быстро заскучали и отправились искать приключений дальше.

Общежитие казалось совсем пустым. По крайней мере, этаж, на котором находилась комната Шелли — казалось, там случилось стихийное бедствие. Мусор, остатки тающего снега на коврах, недопитые коктейли, объедки и целые горы конфетти — завтра рано утром дворецкий Крейн будет очень недоволен. На диване в общей комнате спал, слабо подавая признаки жизни, студент с факультета инженерии — подающее надежды дарование умело понимать магические механизмы, но не умело смешивать коктейли. Шелли, тихо приоткрыв дверь, заглянула в свою комнату. Кровать соседки была застеленной — Сью то ли отправилась продолжать праздничное гульбище, то ли попросту боялась засыпать в одной комнате с Шелли после инцидента с ложным обыском. Поманив рукой, Шелли опустила тяжелую древнюю «Хронометрию» на стол. Подпалив и тут же задув огонь на маленьком свертке из сухих трав, стянутых веревочкой, гость сунул сверток за дверную раму. Сверток издавал ненавязчивый запах каких-то непонятных благовоний, даже приятно перебивающий смрад засохшего на полу в коридоре пива.

— А ты где достала свой? — Гость провел рукой по свечам в подсвечнике, и те тут же ярко вспыхнули лихим дрожащим огоньком.

— Ты просил рассказать все Алу, — напомнила Шелли. — Я и рассказала.

Судя по тому, как гость удивился, совет рассказать все Алу, произнесенный им на прощание, был скорее машинальным, нежели обдуманным.

— А он где его достал? Если бы маховики были в продаже, хоть даже и сломанные, я бы давно отыскал прототипы.

Шелли пожала плечами и принялась разматывать на шее старый пуффендуйский шарф с вышитым у длинных кистей барсуком.

— Не знаю, но он был припаян к люстре эпохи рококо. Ал попросил не задавать вопросов и спрятать люстру.

Гость фыркнул.

— И где люстра?

— Вэлма повесила ее в ванной. Там теперь нельзя пройти, но выглядит роскошно. А те элементы, что мешали закрыть дверь, она собиралась разобрать на бусы, и так этим увлеклась, что забыла грустить, когда мне пришлось снова уехать.

Шелли вдруг крепко задумалась.

— У нас теперь есть пропуск в Терновник, запрещенная книга о времени и целых два маховика. В смысле, не совсем целых, но это поправимо...

В кой-то веки судьба благоволила пытливым фанатикам. В один случайный день перед Рождеством у Шелли Вейн на руках оказалось все: короткое покровительство самого главного мракоборца МАКУСА, пропуск в запретную секцию библиотеки, древняя книга о хронометрии, наверняка содержащая много таинств, раз попала под замок в Терновник. А еще два маховика времени, из которых можно было сделать как минимум один рабочий — можно украсть у Шелли маховик, но нельзя украсть из ее головы идею разработки. И уж тем более расшифровать почерк, которым были нацарапаны заметки в толстой тетради.

В открывшихся перспективах мрачный гость не видел ничего хорошего.

«Я не могу сбежать и спастись благодаря маховику» — в этом не было приказа хозяина, но было ясное понимание обещанных последствий. — «А она сумеет создать маховик, как никогда сумеет, но не сможет представить его миру — тоже знает последствия для себя»

Рассматривая блестящие в темноте серебристые песчинки, парящие в крохотной колбе песочных часов, гость перевел взгляд на Шелли, задремавшую над тяжелой «Хронометрией».

«Она собирает гениальное изобретение, способное изменить мир, просто в стол»

Время было чудным и оно точно изменилось, но у Шелли Вейн снова были все шансы помешаться на своих никем не оцененных по достоинству трудах.

В тишине и размышлениях это казалось худшей возможной ситуацией, но по-настоящему худшая ситуация случилась, когда гость, чуть придвинувшись к стене, осторожно попытался вытянуть руку из-под головы задремавшей Шелли, чем ненароком разбудил. Шелли вздрогнула, уставилась на большую книгу у своих согнутых коленей, стянула съехавшие очки не то сварщика, не то летчика, и спросила так, будто случайно задремала посреди обсуждения:

— Так... ты будешь ко мне приставать или нет?

Гость вжался в стену и покачал головой. Недоумения и ужаса на его лица было больше, чем у простых смертных, обычно глядевших на него самого, покрытого живыми следами клятвы.

— «Нет» сейчас или вообще? — уточнила Шелли.

— Рошель, я буду с тобой честен.

— Давай.

— Я не могу. Я евнух.

Сонная Шелли моргнула.

— То есть, — протянула она. — Там ничего нет?

— Нет.

— А если найду?

Гость придвинулся к стене еще ближе и прикрыл низ живота тяжелой «Хронометрией».

— Ладно, вариант второй. Мне религия не позволяет чувствовать похоть по отношению к людям в лосинах с «Русалочкой».

Шелли сдернула одеяло и внимательно рассмотрела свои ноги.

— Нормальные лосины.

— Флаундер в душу смотрит, я так не могу.

— Я могу их снять.

— Не смей.

Шелли поджала губы.

— Я же тебе нравлюсь. По шкале от одного до десяти, я думаю, на твердую шесть. Кстати о твердом, учитывая, сколько раз мы прятались рядом в библиотеке, у меня есть еще одно доказательство, того, что ты не евнух...

— Рошель, — коротко процедил гость сквозь зубы.

— Извини.

«Господи, Господи, так я еще не вляпывался», — почти вслух шипел гость, давя растущее раздражение.

— Нам нельзя, — вразумил он.

— Да почему?

— Я старше.

— И че?

— Сильно старше.

Шелли вздохнула.

— Ладно.

Гость повернул голову и осторожней придвинулся на кровати чуть ближе. Ситуация требовала что-то сказать, потому что Шелли была больше ранима, чем похотлива, но говорить правду гость умел хуже, чем что либо в жизни, поэтому получилось по-своему:

— Я не гожусь на первую любовь и первое... все. Я — это последний вагон, понимаешь?

— Нет.

— «Хронометрию» она понимает, а жизнь — нет, — гость вздохнул. — Короче...

Он почесал висок.

— Ты заслуживаешь лучшего. Гораздо лучше. Я не могу заботиться о тебе так, как это нужно, а тебе еще совсем мало лет, чтоб понимать это все головой. За Салемом, книжками и телескопом есть жизнь, и она может быть по-своему прекрасна, и у тебя она будет прекрасна, но только если меня в ней не будет. Может еще нескоро, но однажды я просто исчезну.

Гость пожал плечами.

— Лучше я буду ублюдком, который тебе отказал, чем ублюдком, который дал надежду и исчез без объяснений.

— Ты и так даешь надежду нам обоим, когда возвращаешься ко мне.

— Я и не говорил, что я сильный.

Не уверенный, что Шелли поняла его и не приняла отказ на свой счет, гость раскрыл тяжелую «Хронометрию» на закладке, наскоро сделанной из обертки от шоколадного батончика. Шелли сползла на подушке и, уткнувшись лбом в твердое плечо, недолго наблюдала за тем, как скрючиваются на натянутой коже черные шрамы, прежде чем снова уснула.

Ранним утром на этаже уже слышались признаки возвращения хмельных студентов. Гость спохватился, как только услышал за окном скрип снега — он той ночью не спал, читал старую книгу и инстинктивно слушал все ноты тишины. Студенты зашевелились прежде, чем по коридору, причитая и ахая, начал расхаживать дворецкий. Гость слышал, как молодые люди поднимались по лестнице (тяжело и долго, явно едва удерживаясь на ногах от усталости). Осторожно выбравшись из скрипнувшей кровати, отчего голова Шелли плюхнулась с его плеча на подушку, гость спешно спрятал запрещенную книгу из Терновника в шкаф, под стопку одежды, и выскользнул из комнаты.

Чем закончилось для салемской элиты ночное празднование, а вернее его масштабы, оставалось лишь гадать. С покатой крыши похожего на собор главного корпуса университета наблюдая за тем, как в открытое окно возвращаются метлы, явно растерянные подвыпившими выпускниками по всему городу, гость откинул с лица растрепанные волосы и повернул голову, отворачиваясь от морозного ветра. И застыл, чуть отшатнувшись на высокой крыши, глядя на то, что все это время было так близко, но упорно оставалось незамеченным.

За припорошенными снегом лужайками сквера виднелся четко очерченный на фоне белого покрова зимы своими темными контурами каменный круг. Двенадцать каменных столбиков вокруг него были украшены к празднику рождественским остролистом. В остролисте мерцали крохотные огоньки.

Гость моргал, не веря своим глазам. Черная клятва на его коже беспокойно завертелась всеми своими живыми завитками. Раскосые глаза беспокойно метались, а рот, беспомощно выдыхающий пар, клацнул отвисшей от изумления челюстью.

Шелли не поняла, от чего проснулась: то ли от холода, то ли от того, что нос щекотали ее собственные волосы, спадавшие на лицо розовой шторкой. С головы чуть не упала криво нацепленная шапка, и Шелли едва успела подхватить ее за помпон.

— Что...

На шее болтался черно-желтый шарф с барсуком, на ноге тяжелел ботинок, а тело, завернутое в одеяло, безвольной гусеницей висело на плече гостя, спешно шагавшего прочь за университетские ворота. Одной рукой удерживая наскоро собранный чемодан, телескоп и стопку книг, перевязанных веревкой, а второй — брыкающуюся Шелли за ноги, гость спешил из Салема и не оглядывался.

— Остановись, подожди! — Шелли отчаянно пыталась стряхнуть себя с широкого плеча.

Прохожие маглы, видевшие вместо величественного Салемского университета заброшенную стройку, провожали крайне тревожным взглядом вышедшую оттуда высокую фигуру с брыкающейся на плече девушкой в одеяле.

— Не хотел тебя будить, — бросил гость.

Шелли глядела на удаляющийся позади университет.

— Что ты делаешь? Что случилось?

— Надо уходить отсюда.

— Что? Почему? — Шелли недоумевала. — Куда уходить?

И это лишь малая часть вопросов, возникающих друг за дружкой в голове.

— К бабушке, — пояснил гость свой нехитрый, наскоро слепленный план. — Каникулы проведешь у Вэлмы, а я пока найду тебе дом.

Шелли, должно быть, еще не до конца проснулась — она ничего не понимала. Нет, понятное дело, что с обидчиками и токсичной, как синильная кислота, атмосферой общежития надо было что-то решать, но не так же радикально, как побег на рассвете в одеяле!

— Да объясни ты! — воскликнула Шелли требовательно, для большей уверенности дернув ногами.

— Я не могу объяснить до конца...

— Объясни, как можешь.

Гость, крепко придержав ее ноги, ответил коротко:

— В Салеме опасно.

— П-ф-ф, еще бы. После того, как у меня рванула ртуть в зелье, я вообще не знаю, как нас не закрыли на карантин...

Одеяло сползало. Шелли и сама, висевшая головой вниз, сползала вниз. Сдувая с лица волосы и шаря по широкой спине руками, чтоб удержаться, она повернула голову, как могла:

— Серьезно, что там?

— Каменный круг возле университета.

— Солнечные часы в смысле?

— Это не солнечные часы, — отрезал гость. — Я видел это раньше, в джунглях Боливии, возле развалин одного из затерянных поселений инков. Это не солнечные часы, это жертвенник.

— Че?

Шелли, опешив, сжала пальцы на напряженной спине гостя, и едва успел увернуться, когда из позвоночника, едва не проткнув ей лоб, прорвал плотную ткань и вытянулся острый шип.

— Че это, че это? — пискнула Шелли.

Гость завертел головой.

— Черт, ты цела?

— Ага. У тебя из спины... я что-то не то тронула, да?

— Нет, все нормально, — заверил гость, замедлив шаг в безлюдной подворотне. — Иногда бывает, когда я волнуюсь, реакция организма такая, просто икать я не умею и... короче, жертвенник.

Он снова ускорился, будто их что-то преследовало.

— У всех народов свой пантеон, каменные круги существуют в самых разных культурах, и это мощнейшие места природной древней магии, которую не сотворить волшебной палочкой. Да, мы живем в эпоху, когда легче поверить в то, что это солнечные часы, а не языческий алтарь. Но богу, заточенному под камнем, плевать на наши предрассудки и религию — он спит в ожидании новой жертвы, и лучше бы нам не видеть, что будет, когда он проснется...

— Что? — в ужасе шептала Шелли. — Ты не умеешь икать?

Гостя замер истуканом и опустил Шелли на ноги.

— Рошель, я распинаюсь о том, что под солнечными часами Салема дремлет кровожадное языческое божество, а ты удивляешься тому, что я не умею икать?

Шелли, кутаясь в одеяло, моргнула.

— Ну... серьезно, не умеешь?

Гость цокнул языком и закрыл лицо рукой.

— У меня язык на три метра вытягивается, если я икну, то задохнусь.

— Круто, — Шелли просияла.

Гость закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Ладно, давай, трансгрессируй к бабушке.

— Нет, давай вернемся в Салем.

— Ты вообще все прослушала, Рошель?

Шелли нетерпеливо мотнула головой.

— Солнечные часы, жертвенник, неважно — он находится возле Салема не меньше четыре веков, и если бы была какая-то угроза, хоть что-то, здесь бы уже в три ряда все оцепили мракоборцы. Салемский университет считают средоточием магии всей Северной Америки, и он защищен едва ли не лучше, чем Вулворт-билдинг!

Гость с сомнением закатил глаза.

— Давай останемся хотя бы еще на сутки, — уперлась Шелли. — В Салеме богатейшая библиотека, а у меня — ключ в Терновник. Уж где-нибудь можно поискать не только что-то про маховики времени, но и про истинное назначение солнечных часов.

Идея, построенная не на горячке, а на рациональном мышлении, гостю не нравилась вплоть до ее осуществления. Неизвестно, как именно Шелли разгадала вторую загадку стража Терновника, но усталый сфинкс проводил ее тяжелым взглядом и мольбой больше сюда, по возможности, не приходить. Тихонько прокравшись из Терновника в общую секцию огромной библиотеки, Шелли вынесла, спрятав в груде книг об инженерии и металлах, старую, и явно запрещенную книгу под названием «История МАКУСА. Кровь и ложь». Приведение-библиотекарь проводила Шелли бдительным взглядом, но в посещении закрытого Терновника, и уж тем более в наглой попытке вынести оттуда драгоценные книги, подозревать не стала.

— Я училась в Хогвартсе, и об истории МАКУСА много не знаю...только то, что требовалось для вступительных в университет, — призналась Шелли, расхаживая по комнате. — Но из общего — МАКУСА был основан после процесса над салемскими ведьмами. А университет построен на месте то ли бывшей церкви, то ли...

— Церкви, да, — протянул гость, листая книгу из Терновника. — Как я мог не заметить жертвенник раньше? Он все время был здесь, буквально под окнами...

— Мы не знаем, жертвенник это или нет, — мягко напомнила Шелли.

— Я знаю. Это жертвенник.

— Ну, я знаю только официальную версию. Солнечные часы — это памятник жертвам салемской охоты на ведьм. Было осуждено что-то около двухсот невинных маглов, и двенадцать настоящих волшебников. Салемская дюжина: Титуба, Сара, Ребекка и... ну ты понял, кто там еще.

— Палома.

— Я всех не помню, — призналась Шелли. — В экзамене по истории достаточно упомянуть Титубу, чтоб профессор понял, что ты шаришь. Та вот, в честь каждого из салемской дюжины было возведено деление на солнечных часах. Вот и вся история. Ни слова о жертвенниках и языческих божествах.

— Только вот до конца никто не дал ответ, что свело с ума дочь и племянниц пастора, с дома которого началась охота на ведьм, — протянул гость. — И в доме которого жила рабыня Титуба. В каждом третьем доме этого пуританского города была такая заокеанская рабыня, невесть какому пантеону поклоняющаяся, и к хозяевам любви не испытывающая.

Гость вдруг закрыл книгу, не дочитав и половину главы.

— Может быть это жертвенник, может и нет. Ты можешь верить, можешь не верить, но подумай о другом. Тебя выживают из общежития.

Шелли скрестила руки на груди. Гость поднялся с кровати.

— Ты все сама понимаешь, Рошель, не дуй губы. Шуточки уже не безобидные — на тебя всем общежитием натравили мракоборцев, и это чудо Господне, что Роквелл был, наверное, не в себе, раз прикрыл такое! — гость на миг выпучил глаза. — В покое тебя не оставят, завтра-послезавтра придут с обыском снова. А у тебя два маховика времени, запрещенные книги и ключ в Терновник. Подумай об этом.

Он, легким нажимом на руки, усадил Шелли, глядевшую снизу вверх, на тумбу.

— Побудь у бабушки до начала семестра. Я найду тебе дом. Подумай, сама себе хозяйка, никаких комендантских часов, дворецкого, лазающего по тумбочкам, соседей-ублюдков, срача вокруг. Нормальный интернет, электричество — нет, ну серьезно, когда твой удлинитель сгорит, тебя, без вариантов, выгонят из кампуса.

Шелли нахмурилась:

— Я буду тебя навещать при любой возможности, — пообещал гость. — И не придется прятаться от соседки. Все же хорошо, ну что ты уперлась?

— Я не уперлась.

— Тогда в чем дело?

— Ты боишься.

Гость выпрямился.

— Скорей осторожничаю.

— Что может случиться, если ты прав?

— Может, и ничего. Утром я, да, дернулся резковато...

Шелли насмешливо хмыкнула.

— Но как минимум надо заканчивать собирать артефакт, за который можно присесть лет на двадцать в подвалы Вулворт-билдинг, в общежитии на глазах у десятков недоброжелателей. Правда?

Нехотя, но все так же рационально, Шелли кивнула. Гость хлопнул ее по плечу.

— Тогда собирайся. Глянь, что я там накидал в чемодан, а то греб все, что видел, по ходу, и вещи соседки тоже.

В первый день начавшихся каникул университет был пуст. В похожем на собор главном корпусе слышалось эхо. Тяжелые двери, не закрытые изнутри на замки, громко хлопали с каждым порывом ветра. Гость, не оборачиваясь ни на приглушенные издали хлопки, ни на слышавшиеся голоса шагающих к воротам студентов, покидающих общежитие на каникулы, расхаживал вокруг засыпанного снегом каменного круга.

Осторожно, не поднимаясь на невысокую платформу солнечных часов, он обводил взглядом двенадцать столбиков, украшенных к Рождеству остролистом и парящими светляками. И гадал, как мог не заметить жертвенник прежде. Солнечные часы находились за сквером, на ухоженной лужайке, украшенной фигурами из живой изгороди. Высокие аккуратно подстриженные кусты окружали солнечные часы по кругу цветущей зеленой стеной — поэтому ли жертвенник стал заметен лишь зимой, когда вместо пышных кустов остались утлые замерзшие веточки, и обзор на каменный круг стал в разы лучше?

Не менее минуты просидев на корточках с вытянутой ладонью, застывшей в нескольких сантиметрах от мерзлой земли, гость слушал тишину и шелест ветра. Выпрямившись, наконец, он оглядел солнечные часы, действительно безопасные с виду и по ощущениям, и уцепил взглядом блеск на зимнем солнце тончайшей натянутой нити. Задумчиво проследив за нею, гость увидел, прищурившись, как в заснеженной кроне ближайшего дерева, в ветви которого тянулась нить, блеснул похожий на маленькую монетку серебряный маятник.

— Интересно.

Действительно, интересно. Или МАКУСА действительно гордился памятником и защитил его растянутой сеткой маятников, помогающей вмиг отследить и определить уровень угрозы, или же кто-то распознал в безобидных солнечных часах жертвенник древнего бога прежде, чем до этого с ужасом додумался гость.

***

Под диваном Эл нашла зуб.

Наклонившись в поисках закатившегося куда-то галлеона, выпавшего из кармана джинсов, которые как раз стягивала, Эл недолго шарила ладонью под диваном, прежде чем пальцы наткнулись на что-то мелкое. Этим мелким и твердым оказался человеческий зуб — ослепительно белый, будто покрытый глянцевым лаком. Эл не считала, сколько таких маленьких находок отыскала с тех пор, как последняя встреча с Лейси закончилась не так, как ожидалось, но, по ощущением, своей обманчиво хрупкой рукой скорей пианистки, чем боксера, обеззубила богача на половину зубного запаса.

Бросив зуб в раковину, Эл опустилась на диван и закрыла лицо руками. В ситуации и атмосфере, в которых она жила последнюю неделю, грязно ругаться этикетом не запрещалось. В первую с Лейси встречу на корабле-самоубийце Эл подметила, что улыбка богача, воистину стоматологический шедевр, стоит явно дороже человеческой жизни. Тогда еще Эл не подозревала, насколько окажется права.

Эл жила в бдительном ожидании своей неминуемой кончины. Но возмездие от беззубого богача никак не наступало, и Эл была одновременно в напряженном недоумении и глупом разочаровании. Часть ее ожидала, что домой она не вернется на следующий же день после инцидента с розовым опиумом, первым поцелуем и кровавыми слюнями загадочного Лейси. Но Лейси медлил — то ли не в силах внятно вымолвить приказ (еще бы, столько зубов растерял в квартире племянницы), то ли злодейски и хитроумно выжидая.

Его не то помощник, не то покровитель по имени Максвелл появлялся в Вулворт-билдинг каждый день. Эл научилась распознавать этого неприметного мужчину с первого взгляда — уж слишком часто им выпадало вместе спускаться в лифте и пересекаться на винтовой лестнице. Максвелл виду не подавал, что знает девчонку из штаб-квартиры мракоборцев, девчонка же виду не подавала, как ей было на самом деле тревожно. Тревоги лишь усилились, когда однажды в лифте Эл ехала с еще одним сотрудником загадочного и пугающего Лэнгли, который, не обозначая ситуацию, просто тихо проговорил в ухо:

— По-профессиональному — ты дура. Но, по-человечески, мое почтение. — На этом Иен Свонсон коротко пожал Эл руку и покинул лифт на шестом этаже.

Возмездия Эл решила не дожидаться, а потому снова планировала переезд. Это вряд ли усложнило спецслужбам поиски ее буйной натуры, но ощущение возможности хоть как-то повлиять на патовую ситуацию было ценнее рассудительности.

Над Эл тучей повисло напряжение, а мир вокруг, казалось, издевался. Все ярче пестрили лампочками гирлянды на витринах — скоро было Рождество. Поглощенный праздничной лихорадкой Вулворт-билдинг из штаб-квартиры правительства МАКУСА превратился в какой-то пряничный дом. Голос из громкоговорителя, раз за разом напоминающий о запрете трансгрессии и каминных перемещений в небоскреб и обратно из соображений безопасности, звучал фоном негромких рождественских мелодий. Вместо огромного фонтана, бьющего струями вверх, холл украшала гигантская пушистая и украшенная к празднику ель, тянувшаяся невообразимо высоко и, окруженная спиралью винтовой лестницы, доходила своей верхушкой ровно до балкона президентского этажа. Пахло в Вулворт-билдинг праздничным меню из кафетерия: пряным какао, имбирными пряниками в глазури и кожурой свежеочищенных для глинтвейна (безалкогольного, это все-таки здание правительства!) апельсинов. Дух праздника витал в коридорах и на этажах. Отовсюду звучал смех, обсуждение праздничного меню и планов, подарков и новостей — волшебники в последние пару дней будто забывали, что приходили сюда на работу.

В это омерзительно счастливое время Эл как никогда чувствовала духовное родство с мистером Роквеллом.

— Фу, — скривился мистер Роквелл, наблюдая с пролета лестницы за стайкой шумящих детишек, которых родители-сотрудники привели фотографировать у гигантской ели. — Хоть бы подпил кто эту елку...

Мистер Роквелл не был злым человеком. Он был человеком, который решал, что делать с инферналами в Гуанахуато, последствия уничтожения могильника в Коста-Рике (в прибрежные поселения волнами прибивало на берег гниющие, но вполне «живые» части тел инферналов), и еще с сотней дел, тревожащих МАКУСА. Усталость, вездесущая праздничная лихорадка и принуждение служащих делать свою работу в эти беспечные рождественские дни были истинной причиной его плохого настроения. Этот тип ненавидел праздники и ненавидел людей, не выполняющих свою работу тогда, когда это необходимо. Но марку терять нельзя было, отрываться от общества — тем более, и мистер Роквелл, мужественно стараясь поддерживать дух Рождества, попивал безалкогольный глинтвейн, в который добавлял, в знак протеста, бурбон, и ходил по совещаниям, полный праздничного настроения.

Апогеем последнего перед Рождеством дня стало вечернее собрание всех подразделений в огромном зале, где приглашенный профессор читал лекцию о важности межличностных коммуникаций для повышения показателей эффективности работы в государственных учреждениях. Директор мракоборцев подошел к мероприятию со всей присущей ему ответственностью.

— Можно, пожалуйста, на полтона тише обсуждать все не относящиеся к лекции дела, проблемы, или что там у вас, Уивер, опять случилось, — обернувшись на сидящих позади начальника департамента инфраструктуры и его подчиненных, едко прошипел мистер Роквелл. — В этом зале сейчас звучит ценнейшая информация, которую просто так нигде не вычитать больше, и если департамент инфраструктуры не заинтересован в просвещении, то не мешайте, пожалуйста, другим. И проявите, Бога ради, уважение к докладчику.

— Извините, Роквелл, все время забываю, что в вашем возрасте слух уже не тот, чтоб слышать «Сонорус» с десятого ряда, — бросил Уивер и вытянул шею. — Да ты вообще сериал смотришь в телефоне.

Мистер Роквелл глянул на телефон в своей руке.

— Да. Знаешь, как называется?

— Как?

— «Мост», — чуть громче и с нажимом процедил мистер Роквелл.

Начальник департамента инфраструктуры стиснул зубы и, испепеляемый тяжелым взглядом, откинулся на спинку стула и замолчал.

Эл, прежде в числе первых бегущая на подобные мероприятия, еле высидела два часа на месте. Голова, не загруженная действительно важным и рутинным, раз за разом прокручивала сценарии исхода, которым обещала обернуться непростая ситуация с Лейси и его покровителями на верхушке правительства. И, уныло возвращаясь домой с ненужным печеньем и маленьким фиалом с подарочным Эйфорийным эликсиром, Эл никуда не спешила, нарочно обходя улицы и теряясь в потоке людей. Служащим Вулворт-билдинг подарили к празднику традиционное масляное печенье в жестяной коробке с оленями и Эйфорийный эликсир — краткодействующее зелье, гарантирующее хорошее настроение. По самым скромным подсчетам, Эл нужно было ведро этого эликсира, чтоб справиться со скребущим ожиданием неизбежного

Неизбежное подкрадывалось все ближе с каждым днем, но Эл все равно была поражена, когда оно подкралось окончательно. Рядом с ее новым, но временным жилищем, прямо на парковке, теснясь с автомобилями, стоял старый дилижанс самого музейного вида, запряженный двумя фестралами. Фестралы недовольно фырчали друг на дружку со звуками, похожими на хриплый вой гигантских ящеров. Напротив дилижанса и фестралов преспокойно ходили и не оборачивались маглы, а ряженный Санта Клаус, раздающий листовки около кондитерской, совершенно не замечал, что один из фестралов настойчиво пытался сцапать пастью красный колпак с его головы.

Дверца с лязганьем распахнулась, сбив у стоявшего рядом автомобиля боковое зеркало. Эл, коротко глянув на дилижанс, прошла мимо и направилась в сторону высотки, на мансардном этаже которой снимала жилье. Незнакомый голос окликнул ее по имени, обернуться не заставив. Но металлическая дверь, которую Эл открыла ключом, вдруг звонко захлопнулась, едва не отбив той пальцы. Хлопок входной двери прогудел так, что задребезжала витрина кофейни на первом этаже, замки щелкнули, и Эл уставилась в глухое металлическое полотно — у двери исчезли, как ластиком стертые, и магнитный замок, и дверная ручка. Раздраженно слушая фырчание фестралов за спиной, и чьи-то негромкие приближающиеся шаги, Эл обернулась прежде, чем незнакомец сжал ее локоть. Попахивало неприятностями на работе — на улице, полной маглов, она резко выхватила из кармана и уже целила волшебную палочку в лицо незнакомому мужчине в котелке и старомодном сером пальто.

— Бдительность похвальна, но исполнение идиотское, юная леди, особенно как для капитана мракоборцев МАКУСА, — протянул скрипучий голос из дилижанса. — Джона Роквелла с его Гриффиндором на всю голову никто не заподозрит во взвешенности решений, не сомневаюсь, что ты оказалась в его штаб-квартире случайно. А на моей повозке достаточно маглоотталкивающих чар, так что отдуваться и объясняться будешь сама. Давай-ка, опусти палочку и оставь мистера Вернера в покое, пока сюда не набежали стиратели памяти. Не надо бросаться на людей, Элизабет, эта дурная привычка ни к чему хорошему обычно не приводит.

Из дилижанса на дорогу опустилась, цокнув по асфальту, тонкая трость. Высокий старик, ссутулившись на миг, чтоб не задеть головой проем, высунулся из дилижанса, не рискуя вылезать в одиночку на скользкий от изморози тротуар. Эл видела его прежде, но вживую — никогда. Рука, сжимающая палочку, опустилась.

Люциуса Малфоя она видела только на портретах, и ни на одном из них он не выглядел в старости так, как на самом деле. Он был очень бледен, до оттенка едва ли не серого, нездорового. Не выглядел крепким и пышущим здоровьем — художники очень льстили ему, это точно. Рука, сжимающая трость, мелко подрагивала, была очень жилистой и будто скрюченной. На худом лице черты и морщины казались резкими, нос — длинным, похожим на клюв, подбородок — острым, а глаза, в красноватой поволоке сосудов под тонкой кожей век, были живыми, сияющими, бесспорно старческими, но лишенными туманной поволоки во взгляде. Эл помнила, что отец периодически, будучи ею и недовольным, и, наоборот, гордым, по ситуации, признавал, что юная леди не унаследовала его умения справляться с трудностями, ни чуткой натуры матери, зато была точной копией своего давно почившего прадеда. И это редко было комплиментом.

Эл не знала, почему так говорилось. И этот старик, заставивший опустить волшебную палочку, был куда приятней, когда представал в памяти безмолвным портретом предка, а не развалиной, считающей, что от его былого величия еще хоть что-то осталось. А смотрел как!

«Я еще ничего тебе не сделала, а он меня уже взглядом унижает, как это бесстыдно и невежливо, в отношении леди, а еще аристократ», — Эл, не сводя глаз с прадеда, презрительно скривила губы. — Нахуй сдриснул в дилижанс и потерялся с моей улицы, хам ебаный»

Люциус толкнул дверцу дилижанса, открывая шире.

— Окажи любезность, девочка, составь старику компанию. Я добирался издалека и устал в дороге. Не сомневаюсь, что и ты устала, если добиралась из Вулворт-билдинг сюда пешком.- Серые глаза блеснули. — На улице прохладно, а мистер Вернер раздобыл довольно недурственный кофе в том заведении за углом... удивительно недурственный, ведь его варили маглы, но в кой-то веки эти забавные существа способны на что-то годное. Позволь тебя угостить, или в следующий раз мы будем говорить в другом тоне.

— Расцениваю как угрозу.

— Подойди ближе и повтори, я тебя совсем не слышу.

Забравшись в дилижанс, но волшебную палочку не опустив, Эл опустилась на оббитое бархатом сидение напротив старого волшебника. Дверца дилижанса с лязгом захлопнулась. Люциус, подняв ладони и продемонстрировав свою полную обезоруженность, насмешливо фыркнул. На маленьком столике, разделяющем стоявшие друг напротив друга сидения, действительно был кофе. Десять больших картонных стаканов.

— Десять? — нахмурилась Эл.

— Я очень давно не пил кофе, — пояснил Люциус. — Уже целых две недели с тех пор, как наступила восьмая годовщина запрета целителем мне этого напитка. Здесь все разное, чтоб в причине пищевого отравления была нотка детективной интриги... Что ты будешь?

— Кофе, пожалуйста.

— Какой конкретно?

— Жидкий, пожалуйста.

— Хороший выбор, мой любимый. По правде сказать, я не очень разбираюсь во всех этих названиях. Вот этот, кажется, на овсяном молоке. Я бы посмотрел, как эти глупые маглы доят овсянку, ну да ладно, грешно смеяться над убогими. — Люциус брезгливо отодвинул один из стаканов. И критически оглядел следующий. — Кажется, этот неплох. Выбирай и себе что-нибудь. Например это... вот это. Знаешь, что такое фраппучино?

— Да, это извращенная форма мракобесия, — протянула Эл, с сомнением глядя на густую шапку политых карамелью взбитых сливок. — Кофе — напиток безысходности. Он должен быть крепким и горьким, приносить страдания с каждым глотком, чтоб в итоге обернуться неизлечимой зависимостью для потребляющего. Никаких сахаров и сиропов быть не должно. Некоторые считают мои вкусы несколько старомодными...

— Не может быть, — удивился Люциус, осторожно переливая горячий американо из картонного стаканчика в изящную фарфоровую чашечку на золоченном блюдце.

— Я тоже так думаю. Можно вопрос?

— Пожалуйста.

— Вы возите с собой в дорогу сервиз?

— Ну разумеется, я не ем из пластиковых контейнеров.

— На сколько персон? — поинтересовалась Эл.

— Двенадцать.

— Фаянс?

— Я похож на нищее животное? Фарфор.

— Китайский или немецкий?

— Разумеется немецкий.

— Приемлемо, — Эл сжала губы.

Люциус, перелив кофе в чашку, переплел длинные пальцы. Перед Эл тоже появилась чашка с блюдцем, и Эл наконец-то за все время в этом нелепом времени представилась возможность выпить кофе, как нормальному человеку.

— Значит, — проговорил Люциус буднично. — Тебя зовут Элизабет?

Эл, переливая кофе, кивнула.

— Прекрасное имя, очень нежное и величественное, — кивнул Люциус.

— Да.

— Тебе оно не идет.

Эл, оторвавшись от чашки, вскинула брови.

— А знаете, что не идет вам? Кроме этой шапки.

— Что, Элизабет?

— Жизнь. Спасибо за кофе.

— Наслаждайся, девочка.

Медленно и бесшумно они молча пили кофе и сверлили друг друга ледяными взглядами. Люциус едва успел открыть рот, чтоб заговорить, как Эл перебила его на вдохе:

— Что вам от меня нужно? Кроме моей компании, я знаю, что она бывает неприятна.

Люциус сомкнул губы.

— Ты пришла в мою фамильную резиденцию, навела там немалого шороху, и удивленно пучишь глаза, не понимая, что мне нужно?

— Именно

Чашка тихо опустилась на блюдце. Люциус устроился на бархатном сидении свободней и произнес спокойно:

— У меня информация, что ты девчонка неглупая. Давай коротко пообщаемся, без этих всех светских прелюдий, как два неглупых человека. Скажи мне, кто твоя мать, и кто знает о твоем отце?

Эл фыркнула.

— Моя мать умерла, когда я была ребенком. О своем отце я не знаю ничего. Это то, ради чего вы проделали такой долгий путь?

— Видимо не зря я его проделал, раз ты, бедное дитя, совершенно не удивлена нашему разговору.

— Плохо интригуете, сэр.

Люциус сделал глоток из чашки.

— Да, неплохой кофе. Почти верю, что стопроцентная арабика. Итак, — он снова отхлебнул. — Что ты делала в моей фамильной резиденции в Альпах?

— Это касается только ее нынешнего владельца, мистера Скорпиуса Малфоя и МАКУСА.Мистер Малфой долгое время служил здесь дипломатом, и наворотил немало. Мой визит был визитом мракоборца, а не гостьи, если же вам нужны подробности — прошу, обращайтесь в Вулворт-билдинг. Если вам не нужно скрывать причину своего любопытства, вам обязательно поможет мое начальство. — Эл жеманно улыбнулась.

Люциус вдруг ударил ладонью по столу, едва не перекинув картонные стаканчики.

— Перестань нести вашу заготовленную чушь. Ты похожа на мистера Скорпиуса Малфоя.

Эл помрачнела.

— Представляете, как мне сложно бывает ходить по Вулворт-билдинг? — протянула она, шутовством выигрывая себе время на просчет следующего хода.

Следующего хода у Эл не было. У нее не было и предыдущего — миссия провалилась, и мистер Роквелл был тем единственным, кто знал всю историю. Это провал, но так бы тому и остаться, потому что как объясняться людям диаметрально противоположной категории, да еще и знающих, казалось, правду, Эл не знала.

— Кто вы думаете, я такая? — спросила она прямо. — Такая же, как Лейси?

— Что ты знаешь, о Лейси? — теперь уже жилка забилась на виске Люциуса.

— Больше, чем вы хотели бы скрыть. Так что же, — произнесла Эл с вызовом. — Стаканчик кофе и ваша компания — единственное, чем вы надумали купить мое молчание о бастардах?

Люциус промолчал не меньше минуты.

— А чем купить твое молчание, раз уж здесь собрались два неглупых человека?

Эл пожала плечами.

— Не знаю, сэр. Мне не нужны деньги.

— Нет? — вскинул брови Люциус.

— Абсолютно.

— Странно, потому что выглядишь ты так, будто тебе не хватает на еду и нюхательный табак.

— Дурная наследственность.

Эл опустила чашечку на столик.

— Мне ничего не нужно. Просто оставьте меня всей семьей в покое.

Люциус Малфой сделал усилие, чтоб не расхохотаться в голос.

— Звучит так высокопарно, что я уже жду, когда ты объявишь нам войну за каждый кнат в хранилище.

Эл даже не улыбнулась. Люциус, вздохнув, сунул жилистую руку в саквояж рядом с собой.

— Дам тебе время все обдумать. А пока ты думаешь, позволь сделать тебе к Рождеству небольшой подарок.

Рука вытащила плоскую коробку, обшитую черным бархатом, приторно пахнувшим старым парфюмом. И придвинула подарок к насторожившейся Эл.

— Что это?

— Взгляни, тебе пойдет. Смелее, юная леди, если бы коробка была проклята или хотя бы застежка сдобрена ядом, я бы начал знакомство с подарка.

Эл расстегнула замок на коробке и открыла, откинув назад крышку. В коробке на невысокой подушке блестел браслет, искусно сотворенный в виде сплетенных друг с другом змеи и розы, лепестки которой были усыпаны крошкой драгоценного камня темно-алого цвета.

— Что это? — повторила Эл, не рискуя прикоснуться к подарку.

— Это принадлежало моей покойной жене. У нее была богатая коллекция. Тебе пойдет этот браслет, он достаточно молодежный, как мне кажется. Примерь, — кивнул Люциус.

Эл, даже не попытавшись сгладить каменное лицо смущенной или хотя бы благодарной улыбкой, молча закрыла коробку.

— Это не попытка тебя купить, девочка, — фыркнул Люциус. — Это подарок на Рождество и, уж прости, пожалуйста, величайшая честь для бастарда, носить рубины Нарциссы.

— Вы видите меня впервые и дарите драгоценности своей покойной жены. Рубины Нарциссы —реликвии величайшей чистокровной семьи, вы отдаете незнакомке с улицы. На вашем месте я бы считала это не подарком и даже не вложением в молчание бастарда, а оскорблением памяти о супруге и не меньшим предательством крови, чем этот дерьмовый магловский кофе. — Эл поправила на плече шлейку рюкзака и придвинулась на сидении ближе к двери дилижанса. — Но раз уж вы заговорили о чести, то я обычно предпочитаю говорить с теми, у кого она есть. Прощайте.

Дернув ручку, Эл вылезла из дилижанса.

— Погоди! — спохватился Люциус, озадачено моргнув.

Но Эл уже спрыгнула со ступеньки на скользкий от гололеда асфальт и, захлопнув за собой дверцу, зашагала прочь.

«Старый идиот», — ее потряхивало от гнева.

Фестралы гневно фыркали позади ей в такт. Нашарив ключи снова, Эл повернула голову, чтоб убедиться в отсутствии на улице стирателей памяти. Маглы были спокойны, привычно спешили по своим делам, все так же не обращая на дилижанс, фестралов и Эл никакого внимания. Но одна фигура, неподвижная, которую Эл углядела на полной народу улице, все же не сводила взгляда — она несомненно видела все: и дилижанс, и фестралов, и Эл. Хоть и стояла поодаль, у кофейни за углом.

Эл застыла у двери, выронив ключи себе под ноги. А у кофейни за углом, опустив картонный стаканчик в урну, на нее глядела рыжая и лохматая Роза Грейнджер-Уизли, одетая в ярко-голубую куртку и шапку, чудовищно топорщившуюся на пышных волосах. Сунув блокнот в тряпичную сумку, Роза, не здороваясь и не прощаясь, зашагала прочь и вскоре исчезла в толпе.

— Сука!

Дверь не была ни в чем виновата, но Эл так ударила по ней кулаком, будто все проблемы в ее жизни были из-за этого чертового куска дерева.

Всю неделю Эл не находила себе места и боялась, но кто мог знать, что бояться нужно было совсем не того! Вернее, того тоже, но не только. Вернее... Эл так устала бояться, что уже сама запуталась, что пугало ее в первую очередь: спецслужбы или раскрытый секрет. Пнув рюкзак, тоже ни в чем не виноватый, но мешающий, Эл слышала, как с тихим хрустом треснул фиал с бестолковым Эйфорийным эликсиром. На плотной серой ткани тут же растянулось маслянистое пятно.

Это был очень тяжелый день, очень тяжелая неделя, тяжелый разговор и тяжелые последствия обещали согнуть спину Эл до скрипа под весом невидимого глазу груза. Словно чувствуя каждую ниточку души, дрожащую от напряжения и детского желания разрыдаться в голос, на столе дожидался настоящий Рождественский подарок — точно отправленный тем, кто не раз напоминал Эл о том, что он ее единственный и самый понимающий друг. Перевязанная белой лентой на столе лежала длинная трубка, а рядом с ней дожидался маленький подарочный коробок.

Не желая соображать ничего, обессиленная и пустая Эл села за стол и закрыла лицо руками. Просидев так долго, рассматривая темноту, Эл стянула идиотский бант с коробочки. Внутри было пусто, зато на трубке была открыточка с пояснением:

«Готов к извинениям. А ты?»

Обессиленная и пустая, уставшая оглядываться и предполагать, Эл не помнила, как закончились эти праздники. Ночная смена в рождественскую ночь была бесконечно длинной и издевательской — в пустом темном небоскребе Вулворт-билдинг сияла праздничными огоньками и звякала стеклянными игрушками гигантская ель.

Эл не помнила, как прошло еще одно Рождество, но помнила, что праздничная благодать продлилась недолго — казалось, еще не успели холодильники опустеть от объедков с праздничного ужина, как волшебный макет в штаб-квартире мракоборцев окрасило огромное черное пятно, закрывшее своими масштабами треть Мексики. Края пятна, расплывавшиеся дымкой, опасно подрагивали недалеко от линии границы.

— Они сломали двери музея. — Все знали, откуда вернулся ликвидатор Сойер и о чем говорил.

Мистер Роквелл выпрямился у макета.

— Сколько выдержит щит?

— Уже трещит.

Как было ожидаемо и как упорно отрицалось вышестоящим начальством, история с могильником повторялась четко как по инструкции. Эл слушала наблюдения и прогнозы, сидя за своим рабочим столом. Голоса звучали одинаково, а речь — едва различимо и глухо, но самая суть отпечаталась в голове бегущей строкой. Лейси, няньки из Лэнгли, Малфои и Роза Грейнджер-Уизли, вопросы и допросы, подарки через запертую на все замки дверь, угрозы и ожидания худшего вдруг возымели реальный шанс исчезнуть на неопределенное время.

И Эл, не проронив за утро ни слова, высоко подняла руку.

Мистер Роквелл сверлил ее немигающим взглядом и едва заметно качал головой — в полном подчиненных и свидетелей общем зале мракоборцев предпринять иную попытку отговорить добровольца на должность долгосрочного наблюдателя за могильником в Гуанахуато, он не мог. И только когда суета в общем зале обернулась тишиной после того, как мракоборцы разбрелись по миссиям, а Эл собиралась после очередной ночной смены медленным шагом и через весь Нью-Йорк уйти домой, на ее предплечье сжалась рука. И настойчиво потянула в кабинет директора штаб-квартиры, чтоб ненавязчиво отговорить от благородной затеи.

— Дурное создание. — Мистер Роквелл, успеха не возымев, был зол.

Впервые за всю зиму Эл шла домой, улыбаясь прохожим и своим мыслям — сегодня она ночевала в этом городе последний день. Если мистер Роквелл, не имея других вариантов, сподобится одобрить ее кандидатуру в ситуации, не терпящей ожиданий, уже завтра Эл окажется далеко-далеко, там, где никто не рискнет до нее добраться. Завтра она отправлялась в неопределенно-долгую миссию по удерживанию инферналов в пределах защищенного щитами радиуса — в потихоньку рушащийся под натиском рвущихся наружу мертвецов музей мумий в Гуанахуато. Возможно она отправлялась туда действительно надолго — судьбу могильника Коста-Рики решали, для сравнения, дольше десяти лет. А возможно — на верную смерть, но в эйфории того, как все, что мучило и пугало ее столько времени, вдруг решилось само собой, счастливая Эл Арден предпочитала о таких глупостях не думать.