Глава 160

Малфои были благородной семьей, которая имела тенденцию скорей к стремительному вымиранию, нежели к процветанию. Слухи о том, что чета вчерашних мертвецов бесплодна, давно были предметом злорадных обсуждений как у соседей, чьи участки разделял штакетник, так и в коридорах министерства магии. Количество живых Малфоев можно было пересчитать по пальцам одной руки, древний род грозился прерваться, а оставшиеся его члены должны были как-никогда чувствовать важность крепких связей, однако это было не так. Скорпиус Малфой имел все причины считать, что чем ближе родня — тем страшнее жить, а потому с тоской вспоминал те времена, когда дедушка Люциус преспокойно доживал свой век далеко в Австрии, а общение ограничивалось редкими открытками.

Сейчас же Люциус, определенно передумав умирать, настойчиво хотел знать, что происходит. Скорпиус Малфой же напротив, думая о смерти, как о недосягаемой амнистии, хотел провалиться сквозь землю. Это был просчет стратега номер семь: не брать в расчет числа тех, кто может быть опасен, старого безумного Люциуса.

— Пока ты не начал делать вид, как сильно рад дедушке, а на письма не отвечал, потому что был очень занят, — голос Люциуса походил на карканье. — Перестань мямлить и поясни, что это была за девчонка.

Он даже не дал пять минут на приветствия и чай с дороги. Уж за пять минут времени Скорпиус Малфой в стрессовой ситуации был способен придумать ложь, в которую поверит сам и заставит поверить всех.

Казалось, не успели разжаться руки и прерваться объятия, не успела Доминик отпрянуть, как шанс на примирение разбил вдребезги старый брызжущий желчью Люциус. Прошло будто мгновение, одно моргание, и вот милый образ медноволосой красавицы остался за захлопнувшейся дверью каминного зала, а напротив, не сводя ясного взора, сидел требующий ответов глава древнейшего семейства. Отправив Доминик на кухню, чтоб та немедленно, прямо сейчас, из того, что было, сварила простывшему и утомленному долгой дорогой Люциусу горячий суп, пока он не умер прямо сейчас, в этом кресле и на ее совести, дедушка начал расспрос. Вернее допрос.

— Кому ты веришь? — недоверчиво протянул Скорпиус. — Своему старому портрету или родному внуку?

Ведь портрет молодого Люциуса — статного молодого охотника, окруженного стройными сеттерами, был тем еще пронырой. Все знали, что на нем изображен хитрый, как змея, лжец.

— Что за глупости, Скорпиус, — одернул Люциус. — Конечно портрету.

Взыграть на оскорбленных чувствах и безусловной любви родственника не получилось — никогда прежде Скорпиус не чувствовал, что тонет так безнадежно. Сложно было юлить и лгать тому, от кого унаследовал воистину слизеринскую хитрость и изворотливость. Но Люциус вдруг в корне изменил тактику. От беспощадного нападения он, дождавшись от внука полной парализованности и отсутствия внятного ответа, перешел во внезапное понимание:

— Если девочка — твоя дочь, скажи, как оно есть, — произнес он тихо, будто опасаясь, что их подслушают. — Пока не стало поздно.

— Портрет заставил тебя сделать такой вывод? Может, надо слушать не картины, а целителей, которые говорят пить пилюли? — огрызнулся Скорпиус.

— Ты долго вдовствовал.

Скорпиус осекся. И, напряженный, как струна, не смог откинуться в кресло, чтоб принять более расслабленную позу.

— Мы договорились никогда не обсуждать это и философский камень, но тебе не было и двадцати, когда твоей красавицы не стало. Ничтожно юный возраст, самое время для слабостей. Сколько лет девочке? — жадно спросил Люциус. — Двадцать три-двадцать пять?

— Ты думаешь, я заделал бастарда, а потом заскучал, и заделал философский камень?!

— Наша порода в кустах не валяется, и ты об этом знаешь. Девчонка Уизли ничего не узнает. Если это единственное, что тебя беспокоит.

Не в силах держать спину прямой и слушать весь этот бред, который, надо признать, очень ложился на истинный порядок вещей, Скорпиус сгорбился и закрыл лицо руками.

— Ты выслушал свой портрет, сделал какие-то глупые выводы и требуешь от меня признаний, чтобы что?!

— Возьми себя в руки, — прошипел Люциус ледяным тоном. — Не верю, что ты в свои сорок глупее, чем твой отец в свои двадцать, поэтому перестань вести себя, как идиот. Один бастард уже раскрыл рот на наше имущество, и уже держит всех нас за шкирку. Не подумал о том, что два бастарда, если сговорятся, пустят нас с позором по миру и поделят наследство?

— Этого не случится.

— Почему нет? Ты договорился в свои двадцать с матерью девчонки? Или может с самой девчонки взял слово молчать? Нет?

Насмешливый взгляд Люциуса сиял.

— Портрет, конечно, мог и ошибиться, но девочка умчалась из этого дома не в лучшем настроении, правда?

Скорпиус стиснул зубы.

— Обиженный мужчина часто ведет себя, как дурак, но обиженная женщина — это дьявол, и что ты будешь делать, когда дурак и дьявол пожмут друг другу руки и сотрут нашу семью в порошок? А, Скорпиус, что ты будешь делать? Натравишь Розу Грейнджер-Уизли, искать компромат еще и на девчонку?

Потирая лоб, Скорпиус слышал, как пульсирует кровь во вздувшейся на виске вене. Будто в такт этому тикали громоздкие напольные часы.

— И твои предложения? — сдался Скорпиус, впрочем, не растеряв в голосе раздражения. — Ты приехал сюда, чтоб отчитать меня, погрозить пальцем?

Люциус, кажется, выглядел разочарованным — на истинного стратега единственный внука пока что не тянул.

— Пока не стало слишком поздно... если еще не слишком поздно, с девчонкой надо договариваться, — вразумил он. — Пока с ней не договорился Лейси против нас. И я был бы очень признателен, если ты организуешь нам с ней личную встречу, и пригласишь девчонку ко мне в Австрию.

— Что?

— Скажем, к Рождеству. Пускай приедет проведать старенького дедушку, как все дети. Уедет с подарком и будет молчать, — заверил Люциус тоном, не терпящим торгов и возражений.

И, сжав набалдашник в форме раскрывшей пасть змеи, оперся на трость и тяжело поднялся на ноги. Скорпиус проводил его бесстрастным взглядом.

— Я не в тех годах, чтоб так далеко путешествовать ради пятнадцати минут разговора, — сказал Люциус. — Если не возражаешь, я пойду и выберу себе комнату в собственном доме...

— Конечно, я помогу тебе устроиться.

— Не нужно, утром я планирую проснуться живым.

Скорпиус откинулся в кресло. И бросил через плечо:

— Не в моем доме...

Люциус скользнул прохладным взглядом.

— ... ты будешь меня в чем-то подозревать, дедушка, — закончил Скорпиус и взмахом руки заставил двери комнаты распахнуться.

И только за стариком, медленно покинувшим комнату, двери с протяжным скрипом закрылись, съехал в кресле, закрыв руками лицо. Разговор вышел короткий, напряженный и обернувшийся проигрышем на первых же нотах своего звучания.

В каком бы сомнительно ясном уме не оставался старший Малфой и как бы убедительно не звучали его предупреждения, старость брала свое. Одной из старческих привычек был ранний отход ко сну. Темнело поздней осенью в горах рано, и лишь опустились сумерки, как Люциус Малфой закрылся в комнате, щелкнул всеми замками и отправился спать. Когда щелкнули замки, закрылась дверь и старый змей улегся отдыхать, облегченно вздохнули, казалось, все. И портреты на стенах (Люциус успел обменяться парой дежурных гадостей с каждым), и Скорпиус, которому будто воздуха в огромной резиденции было мало, и Доминик, лучше всех знавшая, как бывал невыносим и капризен, будто ребенок, старый больной глава рода.

— Он невыносим.

— Это точно. — Доминик не стала спорить, уверяя в обратном.

Она сидел в кресле, вычищенная от вековой пыли обивка которого оказалась красивого темно-вишневого цвета. В руках Доминик держала, грея пальцы, горячую кружку с чаем, в котором плавал кружок лимона. Изящные чашечки из фамильных сервизов, которые нетерпеливо подпрыгивали на полках, когда лишь зашуршала в руках упаковка крупнолистового чая, были бесспорно красивы своими золочеными ручками, ободками и нежными цветочными узорами, но кружки были удобней и вместительней. Так, не осушив порцию чая в два глотка, Доминик оставалась в столовой.

— Но с ним вполне можно уживаться, — заверила она. — Если пропускать половину того, что он говорит, через уши, а не через мозг.

Скорпиус, сжимая кружку, хмыкнул.

— Да, он действительно не в своем уме.

— Более чем в своем уме. Просто непростой и одинокий. — Доминик пожала плечами. — Вы с отцом то и делаете, что фыркаете и отмахиваетесь, поразительно не задумываясь о том, что вам самим однажды тоже будет сотка лет.

— Не понимаю, как ты терпишь Люциуса.

— Не ради строчки в его завещании, если ты об этом.

— Моя мать выходила с тобой на связь? — Скорпиус с первой ноты узнал меркантильный посыл Астории.

Астория с большим удовольствием заняла бы место невестки и была бы куда как более расчетливой сиделкой для старика, не брезгуй она помыть хотя бы одну чашку. И не презирай белокурую семейку всеми фибрами своей оскорбленной души.

— Не только она. Не все Уизли понимают, что я делаю, но многие считают своим долгом фыркнуть и дать совет, — призналась Доминик.

Скорпиус нахмурился. Прежде Доминик никогда не говорила о напряжении между ней и многочисленными родственниками.

— Почему?

Доминик легко пожала плечами.

— Слишком много вопросов было всегда. Слишком со многим пришлось смириться. Мало кто помнит, что мне сорок четыре. Никто не слышит женщину, которой я стала, но все видят школьницу, которая творит со своей жизнью глупость.

Доминик не была похожа на школьницу, несмотря на то, что смерть оставила на ней свой след незадолго после выпускного. Молодая, тонкая, красивая, так похожая на лисицу своими чуть острыми чертами лица и обрамляющими его рыжими волнами волос, выбившимися из высокого небрежного пучка. Даже в столовой величественной родовой резиденции, куда не принято было заходить «неодетым к ужину», она сидела совсем как в общей гостиной Когтеврана. И пусть с тех пор ее свитера утратили пестрость узоров, зеленые глаза не украшала аккуратная подводка, делавшая школьницу старше, речи стали тише и спокойней, а экзамены закончились давным-давно, не изменилось почти тридцать лет спустя одно. Шутливый, полный тепла и обожания взгляд, который она не сводила с человека, не заслуживающего ее любви и милосердия.

— Это сложно понять, но я уже и не пытаюсь объяснять, — вздохнула Доминик. — Люциус — ужасный человек и совершал жуткие вещи, никто не спорит. Но он очень стар, и заслуживает покоя так же, как и наказания. И сейчас его покой зависит от Уизли — это ли не самое коварное наказание на старости лет?

Скорпиус расхохотался. Доминик, сжав кружку обеими руками, тоже улыбнулась и согнула ноги в коленях на подлокотнике кресла. Помпоны на ее теплых тапочках, похожих на мягкие бесформенные сапожки, заколыхались.

— Ты знаешь, что заставило Люциуса приехать сюда? — спросил Скорпиус, устав угадывать об осведомленности красавицы в кресле.

— Не знаю, — призналась Доминик. — Не то чтоб мы откровенничали в карете по пути сюда. Люциус вообще не хотел, чтоб я его сопровождала, пришлось уболтать. Знаю, что он сам не свой был после каких-то новостей.

Скорпиус понимающе кивнул. Доминик удостоила его долгим оценивающим взглядом.

— Не думай, что я под дверью буду подслушивать. Хочу спать по ночам спокойно.

Она потянулась вперед и стянула с блюда на столе покрытый глазурью имбирный пряник.

— Но может, расскажешь, что между вами произошло? Не сейчас, а еще давно. Почему вы друг на друга волком смотрите?

— А дедушка разве не поделился своими безумными теориями, стоило тебе только переступить порог дома в Австрии? — усмехнулся Скорпиус.

— Может быть, но я была в наушниках и не слушала.

Это была ложь, Доминик слушала безумные теории старого змея — необходимо было найти кого-то еще более сумасшедшего, чтоб не считать чокнутой себя саму. Но не солгала в следующем своем заверении:

— Люциус всегда любил тебя. Он тебе не враг.

Скорпиус вздохнул.

— Любить ребенка легче, чем единственного наследника, который, к тому же, вырос.

— В чем же разница?

— В спросе и давлении. Мои школьные выходки казались ему очаровательными, но любое, что посчитается проступком во взрослой жизни, будет порицаться.

Доминик опустила пустую кружку на столик.

— Тем не менее, он будет рад, если ты приедешь в гости на Рождество.

Скорпиус фыркнул.

— На Рождество?

— Угу.

— Он не приглашал меня.

— Он никого не приглашал, оставляю это право за собой — кому сутки стоять у плиты и готовить праздничный ужин, тот имеет право пригласить к столу, кого посчитает нужным, — заверила Доминик. — К тому же, за столом нужен кто-то более спокойный. Твой дед и отец поубивают друг друга, если разговор зайдет чуть дальше разрешенных тем.

— Ты подговоришь Люциуса пригласить и моего отца? Почему?

— Потому что он старик, которому не так много осталось, чтоб о нем забывать. Вас осталось всего трое, и вы готовы проводить Рождество за сотни километров друг от друга в одиночестве, — буркнула Доминик. — Лучше бы вам троим согласиться протерпеть друг друга за столом один-единственным вечер в году, пока я не пригласила к столу еще и Асторию.

Скорпиус рассмеялся.

— Угроза услышана. — Но тут же посерьезнел, думая о том, как может оставить без присмотра и мстительного гостя, и блудную Элизабет, и исследования в подземелье. Гремучая смесь обещала взорваться на зимних праздниках.

— Ты должен мне полторы тысячи пропущенных вечеров и четыре Рождества, — напомнила Доминик. — Отказы не принимаются в этом году.

— Но я больше тебе не муж.

— Именно поэтому больше нет. Я не прошу ни компенсаций, ни объяснений, только один праздничный вечер в году. Неужели не в твоей власти исполнить мой единственный каприз?

Скорпиус мирно и обезоружено поднял ладони.

— Обещаю.

Нырнув острым подбородком в высокий ворот свитера, Доминик благодарно склонила голову и прикрыла глаза. И довольно вытянулась в кресле, будто пытаясь дотянуться кончиками пальцев и носками теплых тапочек-сапожек до камина. В холодной, обдуваемой всеми ветрами резиденции, принадлежавшей людям, которые в разной степени и разными способами обесценивали ее усилия, Доминик наслаждалась тем, как отогревалась от холода у камина. Не проклиная, не причитая, не дуя губы и не рыдая в сырую подушку, она грела руки, улыбалась взглядом и ничем не выдавала обиду на всех этих людей и на всю эту жизнь.

Она была гораздо прекрасней, чем школьница, в которую слепо и на всю оставшуюся жизнь влюбился непутевый наследник благороднейшего семейства. Гораздо умнее, чем требовалось, чтоб Распределяющая Шляпа учуяла настоящего когтевранца. От того мысли о фатальной глупости, с которой они перестали быть родными людьми, заскреблись внутри, все больнее напоминая о себе.

От того тихо постучать в запертую на ночь дверь было сложнее. Но замок щелкнул и Доминик, чуть растрепанная и кутавшаяся в пуховое одеяло, вышла в темный коридор.

— Я тебя разбудил?

Доминик, закутавшись плотнее, покачала головой.

— Что-то случилось?

Скорпиус опустил канделябр на столик у окна и неуверенно глянул перед собой.

— С Рождеством решено, но я все еще должен тебе полторы тысячи вечеров. Не против, если я начну отдавать долг прямо сегодня, и приглашу тебя прогуляться?

Доминик сонно моргнула.

— Ночью? В горах, у обрыва?

Скорпиус перевел взгляд в окно. Этого он не продумал.

— Дай мне пару минут, — улыбнулась Доминик, и, прикрыв за собой дверь, поспешила достать из шкафа пальто.

Засыпанные снегом и краснощекие от мороза они вернулись в резиденцию до рассвета. Доминик, расстегивая на ходу пальто, обернулась. В ее волосах блестел талый снег.

— Смотри. — Вдруг она остановилась на парадной лестнице у портрета, следовавшего за ними по соседним картинам.

Скорпиус, одной рукой расстегнув мантию, поднялся и тоже глянул на картину, из которой за ними наблюдал уродливый калека Брутус. Доминик помнила, как этот портрет пугал ее в поместье Малфоев завываниями и плачем, а потому глядела на Брутуса пристально, и даже строго. Но Брутус, смущенно выглядывая из-за рамы, не кривлялся и не рыдал, просто подглядывал.

— Никто не знает, почему он родился таким, — пояснил Скорпиус, когда они поднялись на второй этаж. — Догадываются, конечно, с тех пор кровосмешивали потомков осторожней. Но ни в одних мемуарах прямо не писал никто. Кроме Розы Грейнджер-Уизли, конечно.

— В поместье твоего отца он всегда выл. Когда я ночевала там последний раз. А сейчас он спокоен, заметил?

— Брутус вообще спокойный. Воет только когда ему страшно.

Они коротко переглянулись, когда сели за длинный стол в теплой, нагретой огромным камином столовой. Скорпиус поспешил прикусить язык. Понятно, чего боялся увечный Брутус в поместье Малфоев, понятного, чего он боялся и здесь, в горной резиденции — гостя. Лишь вспомнив о нем, Скорпиус вытянулся струной и напрягся, инстинктивно в любой миг ожидая если не иллюзорных ужасов, то пожара.

Доминик опустилась на стул. Скорпиус, сидя напротив, через весь длинный стол, отвел взгляд и тут же выцепил им на стене темный подпаленный след на стене. Рыжие волосы Доминик на фоне черного неровного пятна, портящего гобелен, походили на языки пламени.

На ночной прогулке, не разглядывая лиц друг друга, они едва соприкасались рукавами, но не озябшими пальцами, и даже места за столом выбрали бессознательно на расстоянии друг от друга. Расстояние не мешало говорить обо всем, жадно обсуждая старые новости, но помешал увечный Брутус. Скорпиус знал, кого он боялся, и почему был спокоен сейчас, Доминик же вспомнила и пугающие завывания в поместье, и то, чем закончилась одна из проведенных в нем ночей.

За недолгую прогулку они обсудили всех знакомых, все новости, писанину Розы, принесшую той целое состояние, чудачества старого брюзги Люциуса. Все, кроме того, что поставило в истории их любви окончательно жирную точку.

— Кто это был? — спросила Доминик, понизив голос до шепота. — Кого ты держал в подвале поместья?

Ответ нужен был ей — ни портретам, ни тем более Люциусу знать было незачем.

— Он заслужил это, — ответил Скорпиус. — Я не хотел ему навредить. Только спрятать.

— Иначе бы ты не запер его. Но я спрашиваю «кто это был», а не «что он сделал».

Скорпиус сжал тонкие пальцы в кулак.

— Прости. Я не могу этого объяснить.

Лицо Доминик обрамила маска разочарования.

— Ты даже не попытаешься что-то соврать?

— Нет. Но говорю тебе правду — я не хотел никому навредить. Поместье должно было пустовать не меньше недели, защитные чары на нем были такой силы, что Хогвартс позавидовал бы. Но...

Но Драко Малфой, утомленный тем, что эти защитные чары не дают спокойно жить, пригласил нелюбимую невестку, встретить ликвидатора проклятий в свое отсутствие. Ликвидатор проклятий на минуту снял щиты, чего было достаточно, чтоб дракон вырвался на свободу. И вместе с обманом рухнуло все. Не найдя слов, чтоб коротко все это выразить, Скорпиус опустил ладонь на стол так, будто пальцы весили тонну.

Доминик, коротко улыбнувшись, встала из-за стола и медленно задвинула за собой стул.

— Я никогда бы не причинил тебе зла, — опустив взгляд, признался Скорпиус. — Всему миру — да. Тебе — никогда, тебе бояться нечего.

— Я знаю. Но порой мне страшно за весь мир.

Она пожелала спокойной ночи и отправилась, не оглядываясь, прочь. Тихо захлопнулись двери столовой, и Скорпиус остался за длинным столом один.

Даже когда гостя в этих стенах не было, даже когда огонь угрожающе не вспыхивал, заставляя вздрагивать, а в ухо не шептал хитрый голос, Скорпиус ждал беды. И даже в полной тишине пустой комнаты, кажется, слышал тихий хриплый смех. Рука дернулась к подсвечнику, как заведенная, и сжав его на миг, швырнула слепо в стену, откуда над Скорпиусом, казалось, насмехался бес.

Ударившись в стену, подсвечник отлетел, а дрогнувший огонек свечи подпалил край пыльной шторы. Смех, который сводил с ума, зазвучал громче — даже сняв намордник и покинув резиденцию, гость оставался здесь: следил, изводил, насмехался.

Скорпиус ненавидел его больше, чем любил женщину, которая снова ушла, не получив объяснений. И желал ему мучительной смерти больше, чем счастливой жизни Бет, которая в этот дом не вернется больше никогда.

«Я убью его в этом году. После Рождества», — пообещал Скорпиус себе, закрыв лицо руками. — «Никто не узнает. И все закончится, все будет как раньше»

В этом году этим обещанием исполнялось ровно пятнадцать лет.

***

Здание, снаружи напоминающее длинный рыночный павильон, внутри было гораздо более зловещим. В длинных темных коридорах горел, подсвечивая высокие витрины, теплый свет. По этим коридорам, пустым, как и положено в ночное время суток, ходил пожилой мужчина в поношенной форме охранника. В одной руке он держал фонарик, а в другой, вместо оставленной на посту дубинки, сжимал телефон, от которого лишь изредка отвлекался. В телефоне было интересно — там была развязка детектива, который мужчина читал на посту взахлеб. А в музее, где все это происходило той ночью, было пусто и тихо.

Мужчина не был безответственным охранником, плевавшим на свой долг. Он просто проработал здесь уже почти двадцать лет, и как никто другой знал, что никто в этот музей не залезет и ничего красть не будет. Экспонаты были не, чтоб стоить целое состояние, и воров за древностями не привлекали. Именно поэтому охранник честно обходил дозором музей трижды: в начале смены, в середине, чтоб размять затекшие ноги, и в самом конце, если проснется до звонка будильника.

На часах было за полночь, и охранник совершал свой второй обход. Вынудило его к этому не чувство долга, а странный звук, похожий на шаги — вот это новшество. Растерявшись от него так, что мигом позабыл и свою инструкцию, и дубинку на столе, охранник гнал глупые мысли — никакой чертовщины, никакой паранормальщины, потому что верить в это все в этом музее, значило подписать себе билет в один конец до психушки.

Но очень быстро охранник успокоился — в музее было пусто и все тихо. И, уже заканчивая вынужденный обход, он снова смотрел в телефон, изредка глядел по сторонам и водил фонариком, вспоминал про недоеденный бутерброд и уже направлялся обратно к себе на пост, как вдруг услышал звук. Охранник оторвался от телефона, в котором читал на ходу интересный детектив, и медленно повернул голову. У стены стоял один из экспонатов — старый занозистый гроб из темного дерева. В гробу что-то скрипнуло снова.

Сунув телефон в карман, охранник не очень уверенно, но заверяя себя в том, что это шумели застрявшие там крысы, сдвинул оказавшуюся незапертой крышку и...

— Петрификус Тоталус! — прозвучало из гроба прежде, чем охранник успел сделать вздох.

Мужчина на миг вытянувшись, камнем рухнул на пол, а из гроба, сунув палочку в карман, выбралась Эл Арден. Брезгливо стряхнув с волос паутину, Эл переступила через парализованного охранника и расправила ноющие плечи. Гроб был очень узким — о комфорте покойника мастер явно не задумывался. Напарник Эл, Даггер, и вовсе едва ли вдвое в этом гробу сложился, когда они спешно прятались от совершавшего обход магла.

— Точно сквиб, — заключил Даггер, разминая шею. — С третьего заклинания вырубился.

— И то, потому что в упор, — согласилась Эл.

— Сколько в Мексике сквибов вообще?

— По последнему отчету бюро статистики Международной Конфедерации Магов — каждый сто третий житель.

— А?

— Это много.

— А-а-а.

Напарники, стряхивая паутину и труху, оглядели коридор музея. И замерли у одной из витрин, внимательно разглядывая выставленные в один ряд экспонаты. Экспонатами были ссохшиеся человеческие тела с застывшими на иссушенных лицах гримасами мучений и ужаса.

Новая миссия привела мракоборцев в Музей мумий мексиканского города Гуанахуато.

Эл глядела через прозрачное стекло на скрюченную мумию, которая, казалось, кричала — именно в таком виде застыло навек лицо неизвестного мужчины. Его плоть напоминала сухую крошащуюся бумагу, а черепушку покрывали похожие на клочья нитей, остатки волос. Мумии, похожие на него, как братья и сестры, окружали этот коридор, этот музей, и были повсюду.

— Обычно мне нравится некроэстетика, философия нетленной вечности и таксидермия, но это чересчур, — произнесла Эл, еле сумев отвести взгляд от скрюченной мумии младенца за одной из витрин.

— Это пиздец. — Ее напарник был менее эрудирован и одухотворен, но изъяснялся порой понятнее.

Обстановка была напряженной. Не впервые они залезли в этот музей — накануне приходили сюда вместе с маглами, под видами туристов, чтоб разведать обстановку и спрятать маятники ликвидаторов проклятий. Но под покровом ночи пустой музей с этими жуткими подсвеченными витринами казался еще более страшным местом. Безглазые лица за стеклами, застывшие в гримасах боли и крика, казалось, глядели прямо на ночных посетителей музея. Вдобавок, запах. Пахло не мерзким разложением, как в могильнике, но смрад затхлости и пыли так забился глубоко в нос, что Эл долго пыталась безуспешно чихнуть и лишний раз здесь более не дышать.

— Какие планы на Рождество?

Они, подсвечивая волшебными палочками, путь, медленно двигались по коридору.

— Поменялась дежурить. А у тебя?

— Взяли билеты в Аспен.

— Ты катаешься на лыжах?

— Кататься будет жена, я буду бухать в номере и спать. Мы за отпуск с личными границами, — сообщил Даггер, подсветив палочкой одну из длинных витрин, за которой в ряд корчились мумии. — Думал, Роквелл скорей удавится, чем отпустит меня на неделю, но в итоге спустя полчаса «гарем опустеет без Гюльнихаль», он мне подписал отпуск.

Эл фыркнула.

— Почему Роквелл над тобой измывается?

— Да он меня с Брауна еще ненавидит, — отмахнулся Даггер. — Я как раз выпускался, когда он пришел преподавать. Ну и прогулял пару лекций, а когда в следующем семестре пришел спросить, что надо для зачета, Роквелл говорит типа: «Учи стих, приходи, рассказывай».

— Какой стих? — не поняла Эл.

— Типа любой стих для зачета, я про одуванчики выучил, у племянницы в книжке нашел, думаю, как раз норм, он короткий. Ну я пошел учить, пришел через неделю, утром Роквелла подкараулил у кабинета, говорю: «Драсьте», он мне тоже «Хуясьте отсюда, восемь утра, че ты пришел, ты кто?». Я говорю, типа, я Даггер, пришел рассказать стих для зачета по праву. Роквелл знатно прихуел, но такой: «Ну ок, рассказывай». Я рассказал, нормально, я считаю, рассказал. Роквелл молчал минут пятнадцать, потом спрашивает: «Ты кто?». Я говорю, что я Даггер, будущий мракоборец, пришел за зачетом по праву, и рассказал стих. Роквелл хрен что поставил — отправил домой, «искать в этой логической цепочке сбой». Я нихрена не понял, вернулся через неделю, а он опять ничего не ставит, и короче я к нему еще месяц ходил и его послал в итоге, а он запомнил. — Даггер почесал волшебной палочкой ухо. — Но я же не знал, что он будет моим начальником. Ну и что он так-то нормальный, а не как в Брауне...

Пазл складывался. Даггер был самым старшим в штаб-квартире и попал туда «за исключительное умение следовать приказам», что мистер Роквелл считал уже половиной успеха карьеры мракоборца.

— Да ладно, Даг, — протянула Эл. — Я его тоже нахуй дважды посылала, он совсем не злопамятный...

Задев кожу теплым, будто подогретым в этом холодном музее воздухом, напарников разделил возникший из ниоткуда Патронус, который, приняв форму крупной пумы, повернул голову и прорычал знакомым голосом недовольного начальства:

— Трижды вслух и пять раз мысленно, Арден.

Эл вытянулась, как по струнке. Телесные Патронусы могли лишь передавать сообщения, и уж точно не подслушивать и не участвовать в беседах, но мистер Роквелл будто с каждым годом изобретал все более изощренные способы держать подчиненных в стрессе.

В тишине они шагали по коридору, куда как в более пристальном надзоре за мумиями, чем охранник-магл. Серебристая пума двигалась между мракоборцами и внимательно оглядывалась вокруг — из Вувлорт-билдинг Роквелла не отпустил президентский указ, но привычка директора штаб-квартиры не отпускать без своего контроля ни одного мракоборца дальше, чем за сто шагов от границ государства, была неизменна.

— Сойер наблюдает снаружи, — бросила Эл, не зная, ответит ей пума или нет.

— Давайте быстрее. У нас нет разрешения на дела в Мексике.

— Да как он это делает, — прошептал Даггер сокрушенно.

Компания пумы-надзирателя Эл не смущала нисколько. Куда больше ее смущало мелкое, но очень настойчивое дрожание распиханных за витрины маятников.

— Даг.

Эл не сводила взгляда с трещины, которая пробежала по одной из стеклянных витрин. Сухая мумия женщины в тряпье сделала причмокивающее движение, на миг закрыв и открыв снова беззубый рот.

Как по чьему-то неслышному свистку, мумии отряхивались и медленно, очень медленно, будто разминая застывшие на многие десятилетия тела, оживали в инферналов. Крутились сухие шеи, скрипели суставы, трухой осыпались вниз лоскуты сухой кожи. Эти инферналы, зачарованные злом в музее, были не такими, как их гниющие сородичи в могильники. Эти были сухими.

Эл отпрянула от витрины, в которую ударилась ладонь мертвеца. Рука пыталась сцапать живую плоть через стекло, и билась в него, оставляя трещины. Эл прижала ладонь к стеклу, затягивая его плотной ледяной коркой, и в ту же секунду вздрогнула от пролетевшего за спиной заклинания. Красный луч из палочки ее напарника сбил с ног и отшвырнул в другой конец коридора оживший экспонат, представленный публике не за витриной, а около собственного узкого гроба.

Бросившись чинить и замораживать следом очередную витрину, Эл прижала ладони к стеклу, за которым наружу рвались еще три мумии. Отпрянув брезгливо, когда сухая головешка ударилась в стекло, широко раскрывая беззубый рот, Эл застыла — взгляд отыскал рядом мумию одетого в шляпку и ботиночки младенца, который барахтался в своем стеклянном гробу, как гусеница.

Мелькнул еще один красный луч, и инфернал, мчавшийся на Эл, отлетел обратно за свое стекло. Повернув голову, Эл рассеянно продемонстрировала большой палец коротко кивнувшему Даггеру.

Скрежетало разбитое и вновь восстанавливающееся чарами стекло. Скрипела, намертво сковывая его, ледяная корка, похожая на горный хрусталь. Бились в стекло с силой сухие тела мертвецов, искрились вспышки заклинаний, и бешено дрыгались на своих прозрачных нитях похожие на серебряные сикли маятники.

— Магл, — вспомнила Эл, когда вновь явившаяся серебристая пума отдала приказ немедленно покидать музей мумий.

Скованный чарами по рукам и ногам обездвиженный магл лежал в конце коридора на полу и в ужасе, не в силах сдвинуться с места, глядел на то, как к нему рвутся, разбивая витрины, экспонаты музея мумий. Мчась к нему, засыпаемая стеклами из трещащих вокруг витрин, Эл сжала пальцы на мокрой от пота форме охранника и уже приготовилась трансгрессировать, но вокруг Даггера, окруженного витринами, с обеих сторон вдруг лопнуло вместе стекло, вместе с удерживающей мумий коркой льда.

Пальцы на одежде магла разжались — Эл бросилась на помощь, не оборачиваясь на треск витрин позади.

— Gracias, — шептал, глядя с носилок на бледную незнакомку, охранник музея мумий. — Oh Dios, gracias.

Эл бесстрастно глядела в лицо благодарившего ее за спасение человека, сжимающего обеими руками ее напряженную руку. Магл несомненно был хорошим человеком — в его примитивный мир не укладывалось происшествие с ожившими мумиями, но он от всего сердца благодарил за спасение от них незнакомку в драных джинсах и синем пиджаке. Носилки пролетели мимо, и Эл выдернула ладонь из рук охранника и проводила его взглядом. Простыня, накрывавшая укусы инферналов на его ногах, пропиталась кровью. Сегодня этот магл умрет — сегодня мистер Роквелл отдаст приказ, о котором не скажет никому, и аморальный наемник Сойер его исполнит, чтоб не позволить проклятью распространяться дальше.

«Можно было использовать простое «Конфундо» и заставить магла покинуть пост», — думала Эл.

С тех пор, как портал вернул их обратно в Вулворт-билдинг, это был пятнадцатый вариант того, как можно было закончить эту провальную миссию иначе.

— Мы... — Эл провела по лицу ладонями, будто пытаясь стереть с кожи невидимый тяжелый налет. — Мы можем сделать что-то, чтоб музей мумий закрыли?

Черт возьми, он был окружен защитными куполами, наслаиваемыми друг на дружку, а еще по нему, в закрытых коридорах, ходили инферналы. Бились в стены, будто на чей-то зов, и следующий наплыв посетителей, который случится в девять утра, уже через несколько часов, будет обречен.

Мистер Роквелл в этот поздний час был еще в штаб-квартире, и покидать ее явно не собирался. Уставший не менее чем сбежавшие из музея мумий, он ответил:

— Жду бумажку из департамента по связям с не-магами. Как только она у нас, ликвидаторы закрывают музей.

Завтра кто-нибудь откроет двери музея. Вырвутся инферналы в город или нет — решала бумажка из Вулворт-билдинг. Отвечающие за нее люди уходили с рабочего места строго по регламенту, в шесть вечера, и не страдали приступами ночного трудоголизма. Связанные по рукам и ногой бюрократией мракоборцы ждали, когда в опасной близости от территории МАКУСА вспыхнет новый могильник.

— Пунтаренас, Коста Рика, — раненый в голову, но не в рассудок Мориарти додумался первым, и засел за карту. — Джунгли Юкатана, где пропала семья пророка...

От его волшебной палочки, соединяя точки на карте, тянулись дрожащие красные ленты.

— Музей мумий, Гуанахуато. Скажите, что нагнетаю, но проклятье жрицы движется вверх по карте, к Штатам. От Гуанахуато десять часов до Техаса.

Мистер Роквелл долго смотрел в карту, мрачнея с каждой секундой.

— Сфоткай мне свое художество, и перешли.

— Есть, сэр.

Выпрямившись, мистер Роквелл оглядел оставшихся допоздна мракоборцев.

— По домам все.

В лифте, соприкасаясь друг с другом куртками, мракоборцы послушно спускались на подземную парковку — трансгрессировать по-прежнему было возможно лишь оттуда.

— Как сыграли?

— Сто шестьдесят-сто пятьдесят. «Рейнджеры» поймали снитч, но «Волки» все равно их отъебали. Вратарь «Волков» затащил снова — ни одного пропущенного гола.

Эл не слушала новостей про квиддич, ввинтив в уши наушники. В бесконечно долго ехавшем вниз лифте, она едва не уснула, измотанная и безразличная.

«Это круто, что ситуация контролируемая, но только культ от нас в десяти часах медленным шагом», — звучал в голове голос крестного, протрезвевшего как раз для того, чтоб сказать это. За восемь часов до объявления эвакуации.

Эл рассеянно моргнула тяжелыми, будто отекшими веками, и осторожно прикусила длинную трубку. Рот наполнила горечь, защипала в носу, и плавно, обволакивающе, спускалась в горло. Чужие руки, поглаживающие впалые щеки, бережно задрали ее голову, уложив на мягкую спинку дивана. Раскрыв рот и выпусти густой розоватый дым, Эл закашляла бы, не будь ее горло таким... желейным — даже шея не держалась, прямо, как должна была.

По стене плясали тени. Гипнотизировала, плавно водила руками, держа в раскрытых ладонях горящие свечи мумия. Не настоящая, не та сухая трухлявая развалина, которая беззубо скалилась и билась за стеклом в музее. Мумией была одета темноволосая танцовщица, обмотанная полотняными повязками по интимным частям тела — она держала свечи и работала сегодня светильником. И танцевала только руками. Тонкие, гибкие, они походили на двух гибких змей в медленном сплетении и мягких жестах, в которых не гасли свечи на раскрытых ладонях.

Человек, сидевший рядом с Эл, мог решить проблему огромной беды и купить музей мумий в Гуанахуато и даже не поинтересоваться, сколько это будет стоить. Но Эл, хоть и облаченная в исполняющее желания платье-кольчугу, не попросила — желейное горло не могло сделать вдох, а обмякший язык во рту — произнести хоть звук. Вдобавок, сидящий рядом человек был сегодня не тем, кто способен решать проблемы. Он был глуп и обдолбан просто до парада розовых слонов перед глазами.

Это был очень тяжелый день, тяжелый месяц тяжелое все. Этой ночью, плавно перетекающей в рассвет, Эл смертельно устала. Настолько, что ватными руками предприняла лишь одну попытку отогнать от себя «мумию». Та плавно крутила руками у ее лица, водила свечами в ладонях и нависала все ниже и ниже, уже щекоча длинными волосами щеки Эл. Мелькали свечи с негаснущими огоньками, одна из них, вдруг мастерски подпрыгнув, мягко приземлилась на тыльную сторону ладони танцовщицы, которая, выгибая тело, склонялась все ниже и ниже. Эл дрогнула и привстала, когда под платье нырнул, оцарапав кожу, кусочек пергамента, скомканный в крохотный твердый шарик. Танцовщица задержала взгляд на миг, и плавно отпрянула, как ни в чем не бывало продолжив свой неспешный танец подсвечника.

Эл повернула голову вслед за рукой, направляющей ее. Пальцы богача Лейси, тонкие, как у пианиста, с глянцево-черными аккуратными ногтями, заправили ей за ухо прядь волос. Эл отодвинулась назад — ее пугали нарисованные на веках Лейси ненастоящие глаза, и не нравилось его длинное, до омерзения расслабленное лицо. Вдруг оно оказалось совсем близко, и влажные губы накрыли раскрывшийся в слабом недоумении рот усталой Эл, которая начала догадываться, что что-то не так.

Желейное тело, бездыханное и лишенное последних сил, напряглось, как по щелчку. Щелкнули зубы, и на лицо Лейси обрушился сжатый кулак. Взметнулись роскошные платиновые волосы, когда голова богача дернулась в сторону. Лейси едва не отлетел на пол — в его теле силы было не больше, чем в диванной подушке. На пол закапала густая кровь и с коротким стуком, как просыпавшая из дырявого кошелька мелочь, в лужицу крови один упала горсточка зубов.

Лейси, трезвея в секунду, обернулся. Тонкие волосы вздымались от тяжелого дыхания, а судорожно хватающий воздух рот, полный крови, был лишен зубов с правой стороны. Лишь обломок торчал из десны, похожий на короткий пенек. Эл, бесстрастно дернув уголком рта, сплюнула на пол кусок губы человека, с которым разделила свой первый поцелуй.

Богач вскинул руку — рубиновый перстень на его пальце больно задел губу. Ослепивший на миг удар, с которым голова Эл мотнулась, как у тряпичной куклы, имел звук. В голове Эл, в темноте, ослепившей ее, мелькали звуки, заглушая друг друга.

Удар по набитому песком мешку. Глухой стук, с которым ее тело безвольно отлетело в оббитую матами стену и рухнуло на колени, сокрушенно ударив перевязанным кулаком по полу. Высокий вопль Селесты, из глаза которой торчали глубоко воткнутые ножницы, и густой звук пульсирования черной жижи. Хруст, с которым голова инфернала раскололась ударом ноги. Вой Могильщика Морроу на свежую культю вместо руки. Короткое шипение гостя от полоснувшего его бедро стилета. Хриплая благодарность охранника музея мумий за то, что не позволили экспонатам обглодать его ноги до конца.

Голова Лейси лежала на журнальном столике, как на плахе. Нога, обвитая крупными кольцами чернильной змеи, упиралась в его длинную вытянутую шею — на том Эл и очнулась, от дрожи тела под собой и захлестывающей эйфории, граничащей со страхом. От смерти отделял шажок. Чуть надавить ногой, будто поднимаясь на ступеньку, и шея легендарного богача сломается, как соломинка.

Эл, моргнув, опустила затекшую ногу на пол. Лейси, повернув голову, глянул на нее снизу вверх и приподнялся, с тихим свистом выдыхая и шмыгая носом.

— Об этом узнают, — тонкие губы, залитые кровью, скривились. — Я все расскажу!

Но тут же ойкнули, когда пальцы Эл сжались на его длинных волосах. Треснув голову богача о стол прежде, чем тот заголосил, она отбросила его на пол. Переступив тело в мягком бархатном костюме, Эл зашлепала по крови на полу и упала, как подкошенная, обратно на диван. Откинувшись на его спинку, она расслабленно вздохнула. Затем сунула руку в звякнувший металлическими чешуйками лиф платья и достала щекочущий кожу шарик из пергамента, Повозившись, чтоб распрямить его, Эл с полминуты глядела на крохотный кусочек смятого пергамента и послание на нем: «Помоги мне сбежать».

Эл подняла взгляд поверх пергамента. Танцовщица-мумия, застывшая в плавном па, продолжала удерживать в ладонях горящие свечи.

— Беги, — бросила Эл.

И мумия, в один выдох задув свечи, даже не глянула под ноги, где лежал всемогущий дурак Лейси. Она бросилась к двери, но, будто на секунду передумав, вернулась, перегнулась через спинку дивана и чмокнула Эл в щеку. Быстро отпрянув, когда пальцы больно ударили ее по ладони, мумия снова поспешила в бега.

До рассвета промучившаяся слабостью и головной болью,  Эл не раз заключила, что лучше бы утро не наступало вообще. 

В лифте Вулворт-билдинг Эл поднималась наверх вместе с человеком, чья внешность не имела ни одной приметной черты. Он был одет по-магловски, в джинсы с повседневным темно-коричневым пиджаком, на лацкане которого был вышит белоглавый орел МАКУСА — единственное, что выдавало принадлежность мужчины к работе на государство. Нашивка-орел была отличительным знаком волшебников в Вулворт-билдинг, однако была она у всех, даже те служащие, которые не были обязаны придерживаться строгой униформы, часто добавляли своему образу важности, цепляя нашивку на одежду. Определить, к какому департаменту принадлежал мужчина, было невозможно — слишком много было в небоскребе начальников и второстепенных клерков, но Эл узнала неприметное лицо. В лифт с ней тем утром зашел Максвелл — служащий разведки, подрабатывающий разрешителем конфликтных ситуаций богача Лейси.

Чувствуя затылком, как Максвелл дышал и покрываясь мурашками под одеждой, Эл низко натянула рукав пиджака, пряча в нем сжатый кулак. Лифт ехал медленно, в тишине и напряжении, пока вдруг с неожиданным звяканьем не остановился на двадцать седьмом этаже.

— Извините, — галантно потеснив Эл в сторону, произнес Максвелл и вышел из лифта на этаже, где заседали дипломаты и «международники».

За Максвеллом закрылся лифт, и Эл доехала до штаб-квартиры мракоборцев в недоумевающем полу-коматозе.

«С другой стороны», — думала она, уже опустив рюкзак на стул у своего рабочего места. — «Я ничего не сделала. Ну выбила четыре зуба, но он сам нарвался. Не убила же. Когда я оставила его под мостом, он вполне себе дышал»

Конечно то, что по небоскребу ходил Максвелл, было тревожно. Любая попытка покинуть штаб-квартиру мракоборцев могла обернуться путешествием в какой-нибудь темный подвал. Пропускать работу по причине убийства спецслужбами Эл не планировала — в должностной инструкции такого пункта в разделе «Дозволенные причины неявки и опозданий» не было.

Пальцы повернули ее голову за подбородок.

— На тренировке, — отмахнулась Эл и отвернулась, не желая, чтоб к ее припухшей разбитой губе присматривались так пристально.

Мистер Роквелл вскинул брови и на пару секунд задержал взгляд прежде, чем, не задавая вопросов, пройти в свой кабинет. Эл распаковывая конверты с утренней почтой, старалась не думать ни о чем, в том числе о сокрушительной мысли — Роквелл, говорили, умел читал мысли.

До конца дня Эл не мучилась неведением и страхом возвращаться домой — она снова допоздна задержалась в Гуанахуато, где загоняла вырвавшихся из заточения инферналов обратно в музей. История могильника повторялась: и снова огражденная территория, на сей раз в самом центре магловского города, и снова дежурные группы ликвидаторов проклятий, прыгающие значения шкалы Тертиуса и похожие на мерцающее желе щиты, накрывающие опасную местность. Бумажка из департамента по связям с не-магами, которая должна была дать разрешение на закрытие музея мумий, пришла лишь к одиннадцати утра. Едва не случилась трагедия, ведь у хлипких, выгнутых ударами изнутри дверей, в ожидании открытия музея собралась толпа посетителей.

Настроение, в котором мракоборцы вернулись в Вулворт-билдинг, было понятным. Настроение, в котором мистер Роквелл разбирался с виновниками потенциальной трагедии, было более чем понятным.

— Советую взять отпуск и пропасть без вести, потому что первое, с чего я начну доклад на съезде конфедерации — с твоей фамилии. Тебе очень повезло, что из моих подчиненных сегодня никто не пострадал в Гуанахуато, иначе следующей приманкой для инферналов было бы твое подвешенное на крюки тело, — шепотом пообещал мистер Роквелл, закрыв за начальником департамента по связям с не-магами дверь общего зала штаб-квартиры. — Доброй ночи.

Этот длинный день парадоксально быстро закончился. Казалось, не успела Эл еще разобраться с утренней почтой, как в очередной раз за неделю заступила на ночное дежурство. От написания отчета о миссии отвлек звук, с которым на стол опустились ключи. Эл удивленно подняла взгляд.

— Это не мои.

— Это мои, — сказал мистер Роквелл. — Пусть будут у тебя.

Эл нахмурилась.

— Мне есть где жить, сэр.

— Прекрасное достижение, это уже половина успеха. Попрошу тебя кормить филина, пока я буду в Копенгагене.

— О, — Эл рассеянно, но обрадовалась причине не возвращаться домой в пару ближайших тревожных вечеров. — Конечно, сэр.

— Спокойной ночи.

— До завтра.

— Завтра меня здесь уже не будет.

— Я буду скучать, — ляпнула Эл, не подумав.

Мистер Роквелл обернулся, с силой маскируя насмешливую мину непроницаемой маской.

— Только не вслух. Не надо, чтоб кто-то в этом здании думал, что вы на этом этаже живете не в страхе перед начальством.

Дверь за ним закрылась, и Эл, оставшись в штаб-квартире одна, откинулась на спинку стула. Повертев в руке ключи, блеснувшие плоским брелоком, она впервые за последние несколько дней облегченно вздохнула.

***

Чем ближе ежегодный съезд Международной Конфедерации Магов, тем сильнее, казалось, министерство Северного Содружества включило режима комара, чтоб пить из Дурмстранга кровь еще беспощадней. В последний перед отъездом день состоялась последняя в этом году проверка, и под раздачу попала травница Сусана.

— По учебному плану у вас пятикурсники должны изучать... вот, пожалуйста, — инспектор заглянул в пергамент, уточнился и снова вернулся с претензиями. — Комбре... комре...

— Комбребониум колючий, — подсказала Сусана, кивнув.

— Да, но не кабачки! Вы зачем рассказывали три урока пятикурсникам про сорта кабачков и рецепты из них?

Докопались, короче говоря, на ровном месте. Мы всей учительской негодовали.

— Потому что комбребониум колючий в нашем климате не выживает, он растет только в саваннах Восточной Африки, — парировала Сусана.

— А кабачки, значит, выживают?

— А кабачки выживают везде, и на кабачках, в отличие от комбребониума, можно выжить. Я не понимаю, а чем кабачки — не травництво? — Сусана уперла руки в бока, и с вызовом покачнулась, отчего зазвякали на ее пышной груди многочисленные обереги и цепочки.

Проверяющий, не в силах больше вразумлять, обернулся на молчаливого директора Харфанга. Тот оторвался от письма и нахмурился:

— Что-то опять не так?

Я уже ждал и дождаться не мог этого съезда конфедерации, чтоб послушать, как пред странами-участницами Дурмстрангу будут предъявлять за кабачки. Съезд начинался через два дня, и я уже был настроен сидеть с чемоданами на пристани, чтоб не опоздать, но Харфанг все тянул и отмахивался. Бесит меня до сих пор эта человеческая беспечность — я, как и все нормальные люди, даже в аэропорт за пять часов до регистрации на рейс приезжал, а тут, на важнейший международный съезд мы вообще не спешили. Ага, умник какой. Вот опоздаем, и нам не достанется ни блокнотиков, ни шоколадок подарочных, и нахер тогда приезжали вообще?

Только я думал о Дурмстранге, как всегда. Харфанг же, такое ощущение, что брать меня с собой не хотел вообще.

— В смысле «не готов к съезду»? — опешил я. — Да я вещи уже месяц как собрал! Да на какое «как на базар»? Только самое необходимое, пожалуйста... сабля!

На пристани Харфанг решил устроить мне досмотр.

— Классные журналы с две тысячи восьмого года. — Подтолкнул к директору туго набитый и трещавший от чар рюкзак. — А остальное — банки с закрутками.

Обвел сумки вокруг.

— И все.

Харфанг до последнего не подпускал меня к порталу, отпихивая посохом в море, но я настойчиво рвался в дипломатическое поприще во имя чести Института Дурмстранг. А когда я куда-то рвусь, рвутся обычно и рты мне мешающих, а потому после третьего угрожающего рыка Харфанг сдался и позволил себя сопровождать.

На съезде конфедерации в Копенгагене, в этом роскошном отеле, где служащие специального департамента министерства магии Северного Содружества развлекали делегации, я был в прошлом году — впервые в жизни. Тогда я ходил и трясся, паниковал и почти умирал от волнения, никого здесь из всех этих серьезных взрослых не зная, и на руках не имея подробной инструкции дальнейших действий. И вот я приехал на съезд во второй раз, но с таким ощущением, будто этим съездам посвятил последние двадцать лет своей жизни.

— О-о-о-о!

Я еще не огляделся в холле, как меня уже узнали. Глава делегации из Уагаду узнал меня по зову сердца и цоканью банок в сумках, и уже несся приветствовать. Харфанг чуть не сел на пол, когда огромный чернокожий колдун с бусами из зубов и волшебным посохом, бряцающим подвесками, стиснул меня в крепких объятиях — не знаю, кем этот колдун был, но его, помню, на прошлом съезде побаивались все.

— Да ладно, да хоро-о-ош...

Но мне уже подарили колючую зеленую дыню, бусы на шею надели, руки по пятнадцать раз всей делегацией пожали. Мы обменялись с коллегами из солнечной Уагаду дежурными фразами на незнакомых языках: они не поняли меня, я не понял их, но международный контакт произошел. Расцеловались в обе щеки, попрощались, и когда я, с дыней и бусами обернулся, бледный Харфанг спросил:

— Ты как это сделал?

Я пожал плечами и вручил ему дыню. В руках темного мага Тодора Харфанга этот диковинная фрукто-ягода походила на страшный артефакт.

Не знаю, как я все это сделал. Как-то так получилось, что в том году я провел здесь меньше недели, но меня при этом здесь запомнили все: и корейские заклинатели, почтительные и вежливые, и «братство имени Тото Кутуньо» (делегация из Италии), и премьер-министр Бельгии пожал руку, вряд ли поняв, кто я. И даже старый морж, маразматик и чудом еще живой Гораций Слизнорт — хогвартский зельевар, подошел и долго тряс мою руку в бесконечном бормотании приветствия.

— Мистер Поттер, снова без паспорта? — улыбнулась ведьмочка за стойкой администратора, размещавшая гостей по комнатам.

Но не одними лишь друзьями полнился холл отеля, в котором появлялось все больше и больше участников съезда. Прищурив взгляд в ответ на прищуренный взгляд, я смотрел на волшебницу, с которой в прошлом году поругался, когда доказывал во всеуслышание, что Дурмстранг — нормальная школа. Конечно, это были рабочие мелочи, которые не следовало принимать близко к сердцу и переводить но личный уровень, но...

— Ах ты потаскуха. — Я всучил Харфангу еще и рюкзак, и бросился поздороваться, чтоб напомнить вежливо, кто из нас год назад был не прав.

— ... мои дети? Мои дети — все при мне, и не мои дети — тоже при мне, а твои дети где, бессовестная? Ты думаешь, я не знаю, все знают! Да, я учитель. Я учитель истории. Да, в Дурмстранге, давай, расскажи мне, как твоя методика недополучает финансирования, открой свой рот, хоть раз в жизни для чего-то нормального, ты, негативщица зажранная... здравствуй, папа. — Спохватившись, я пожал протянутую руку.

И повернулся. Как это странно, я помнил биографию практически каждого члена делегации, но не вспомнил о том, что Гарри Поттер вот уже лет тридцать бессменно участвует в съезде конфедерации от Магической Британии. И он был удивлен видеть меня здесь снова. Отца можно было понять — я никогда, даже в лучшие периоды своей жизни, не выглядел как тот, кто незаметно бы затесался в рядах волшебников, решающих, как простому миру жить из года в год.

Я целых три минуты заверял о серьезности своих намерений с пьедестала докладчика засчитать Дурмстранг пред трибунами, но истинная причина моего здесь пребывания уже вскоре появилась в холле гостиницы.

— Поттер, на время съезда, ты уволен и не имеешь к Дурмстрангу никакого отношения, — предупредил директор Харфанг.

— Боже, Ал, ну хотя бы не здесь, — взмолился отец то ли моему рассудку, то ли желанию провалиться сквозь землю.

Но я уже был достаточно далеко, чтоб не слышать, и без приветственных слов притянул к себе голову мистера Роквелла для приветствия иного рода. А в холле такой хаос был — всех размещали по комнатам, путался багаж, звучали разные голоса, говорящие на разных языках, вспыхивали камины, хлопали двери, топали делегации, боясь потерять друг дружку, камеры щелкали — ну как же без репортажей об очередном съезде Международной Конфедерации на первых полосах волшебных газет! И в этом хаосе важнейшего события года царила своя богиня, под стать мероприятию — нервнобольная Лора Дюрнхольм, глава комитета премирования и церемоний при министерстве магии Северного Содружества.

С каждым годом этой бедной женщине было все хуже. Я помнил ее, тягающей меня по церемонии награждения Орденом Мерлина, потом встретил ее в Копенгагене, отвечающей за размещение и комфорт участников съезда. В этом году Лора снова была на посту, и выглядела еще более пугающе-тревожной: гримаса панического помешательства на ее длинном лице то и дело пыталась улыбаться отработанной улыбочкой, отчего казалось, что внутренние демоны сейчас просто эту бедную тревожную женщину просто на части разорвут.

— В этом году просто прекрасная погода. Просто прекрасная. — Лора снова обернулась, растянув губы в быстрой улыбке, совсем не вязавшейся с дергающимся глазом. — Очень мягкая зима, лучшее время для культурной программы, записать вас на прогулку в Дирехавсбаккен?

Нет, нас довести до комнаты и оставить в покое, Лора, Господи! Нервная трещотка не умолкала. Она цокала каблуками, резво-резво переставляя ноги в своей узкой юбке, спешила по коридорам и каждые десять слов, вылетающих изо рта, оборачивалась на нас с улыбкой лучшего пациента года национальной психиатрической больницы. Комната была на четвертом этаже, и хоть Лора неслась и спешила, ничего не успевая и опаздывая по графику, мы добирались туда бесконечно. И, не слушая про культурную программу, предлагаемую Содружеством, заметно отстали.

— Сюда, пожалуйста! — Лора дернула мистера Роквелла за рукав пиджака, оттаскивая в направлении очередного коридора, а я, уже не прижатый к стене, снова почувствовал подошвой кроссовок пол. — Вам понравится комната, прелестная, просто прелестная...

Надо отдать должное — у нервной Лоры была просто стальная профессиональная выдержка на всякого рода чудаков. Полный хаос, снова все не по графику, а ей надо было довести нас до выделенной комнаты, и она это делала несмотря на то, что горела сама, от нервотрепки, и горели позади мы, изнемогая. Мы раза три отстали за весь длинный путь, сдавшись и поддавшись, так сказать, а Лора всякий раз без раздражения возвращалась, расцепляла своими клешнями слияние после разлуки, и вела в комнату:

— Сюда, пожалуйста.

Сюда, пожалуйста, прекрасная погода, прекрасная публика, экскурсия с оленями, вас записать, нет? Записываю, мои хорошие, сюда, пожалуйста, кофе? Нет? Пожалуйста, кокосовое молоко, у меня с собой. Аллергия? Вот таблетки, все по плану. Сюда, пожалуйста, новые панели на стенах, прекрасные, просто прекрасные, мы очень опаздываем, но все прекрасно! Не смолкала ведьма даже для того, чтоб вдохнуть воздух. Даже было неловко захлопнуть перед Лорой дверь открывшейся комнаты, в которую мы, наконец-то, дошли.

Но в дверь постучали.

— Блокноты, пожалуйста.

— О-о! — Я аж извернулся в руках Роквелла и потянулся за подарками, просунутыми в тонкую щель приоткрывшейся дверь.

Дверь захлопнулась, но лишь на секунду. Снова постучали.

— Календарь и чашка, от Северного Содружества, пожалуйста.

Вытянув шею, на которой лопнула верхняя пуговица рубашки, я снова выкрутился, чтоб забрать два пакета. Дверь закрылась, но я открыл ее сам, чтоб крикнуть:

— А шоколадка?

— Да блядь! — Мистер Роквелл треснул ладонью по стене, отбив кусок лепнины.

Забрав через щелочку в двери две плитки шоколада в красивой пергаментной обертке, точно такие же, как десять тех ничейных из запечатанной коробки, что распихал за пояс джинсов в холле, я закрыл дверь снова.

— Ну все, все, шоколадки же, надо брать, — смутился я под тяжелым взглядом.

И вот мы остались, наконец-то, одни, но в дверь снова постучали. Беги, Лора, потому что мистер Роквелл был в секунде от того, чтоб в знак протеста бить эрекцией окна во всем отеле.

— Да, — гаркнул он, и я бы на месте Лоры, от одного только этого голоса бежал бы уже в другой город.

Но Лора была истинным профессионалом.

— Если вам что-нибудь понадобится, — произнесла она, прижав к обтянутому широким поясом юбки животу планшет. — Что угодно. Все, что угодно. Дайте знать.

У нее дернулся глаз, а губы растянулись в фирменной вежливой улыбке. Ладони хлопнули раз, погрузив комнату в полумрак и оставив гореть лишь пару парящих свечей, и тревожная Лора помчалась по своему графику дальше.

Я медленно обернулся.

— А че это она тебе подмигивает?

Я понимал, что это был нервный тик, но не спросить не мог. И выдержал серьезное выпытывающее лицо не менее минуты, прежде чем не сдержался и громко рассмеялся.

Смеялся недолго.

— Я не знаю, почему чувствую это.

Мистер Роквелл повернулся в кровати на бок. И, не сводя с меня взгляда, спросил:

— Что это за чувство? Страх?

— Нет. — Я тоже повернулся на бок. — Страх это другое. А это...

Можно сколько угодно кичиться своим словарным запасом, но попробуйте с первого раза в секунду назвать словом то, собирательный образ чего расползался внутри на составляющие крупицы. Я не знал, как назвать это тяжелое смирение, которое сковывало меня с тех пор, как в руки, одна за другой попали запоздалый номера «Призрака» и «Рупора» с нехорошими, но не настолько, чтоб потерять покой, новостями. Смирение? Это не было смирением до конца — я предпринимал жалкие попытки сделать что-то. Настолько жалкие, что они проваливались еще на моменте планирования. Я не видел того, что происходит, и понимал лишь из запоздалых старых газет, и часть меня отчаянно желала что-то придумать, изменить, повлиять, двигаться, но я, связанный своими отсутствующими возможностями, мог лишь раскачиваться туда-сюда, от приступа паники к смиренному спокойствию, и обратно.

— Это как башня в Дженге. Она по кусочкам рушится, ты не предугадаешь, какая деталь выпадет следующей, и не можешь ее починить — правила игры в том, чтоб башня все же в итоге рухнула, — протянул я путано. — Я постоянно жду газеты, чтоб узнать, какая деталь выпадет. Да, уничтожение могильника — это хорошая новость, это было правильно, но...

Как просто себя накручивать, обдумывая все по ночам и в тишине классных комнат, и как сложно бывает говорить вслух.

— Я с тех пор не получал газет из МАКУСА, но уже готовлюсь читать плохие новости на первой полосе. Потому что знаю, что культ не простит вам могильник. Жрица не испугается и не затаится в свою нору на следующие полвека — от страха тоже устают. Умом я понимаю, что в газетах никогда не напишут, что все пропало, но как бы не оказалось так, что ситуация контролируемая, но новый могильник в десяти часах, фонит проклятьем на ближайшую местность.

Даже в полутьме, которую озаряла одинокая свеча на выступе у изголовья кровати, я увидел, как изменился в лице самый главный мракоборец МАКУСА.

— Знаю, что это бред, — поспешил успокоить я, чтоб не пояснять о том, что не сомневаюсь в правильности его действий. — Но не могу избавиться от этих мыслей. Это проклятье Дурмстранга — всегда ждать худшего, и мое тоже.

— Что если это не проклятье? — проговорил мистер Роквелл негромко, будто сомневаясь в своих словах. — Что если это дар?

— Что? — я вскинул бровь недоуменно.

Заключи подобное моя подружка Сусана — о, это даже без вариантов истина. Но Роквелл! Чтоб вы понимали, насколько он был скептиком — он кофе с гущей пил, чтоб я потом не вертел грязную чашку в руках и не выискивал на ее дне зловещего Грима или иные какие символы. Серьезно, с ним ни гороскопы не почитать, ни «Битву экстрасенсов Америки» не посмотреть. Мне даже казалось, что уникальный дар детской магии — чтение мыслей, у него исчез лет в двенадцать от взрослого осознания и установки в голове: «Это хуйня».

— Ты думаешь, я — Избранный?

Роквелл закатил глаза.

— Нет, ты не Избранный.

— А чего? — А я обиделся. — Ладно, не в масштабах целого мира, ну хотя бы среди твоих шлюх я Избранный?

— Без всяких сомнений.

— Ну слава Богу. Нет, ну правда?

Роквелл почесал висок.

— Скажем так, Избранный — это понятие растяжимое.

— Это я знаю, мы почти пятнадцать лет знакомы.

— Я не о том.

— А-а. — Поверх Роквелла я начал глядеть в зашторенное окно. — Тогда в смысле?

— Скажем так, ты не Нео из «Матрицы», — протянул Роквелл. — Если бы к тебе однажды подошел темнокожий парень Морфеус и предложил две таблетки на выбор, ты бы отнял обе и украл у него кошелек...

— К Скорпиусу Малфою летом перед седьмым курсом подошел однажды темнокожий парень и предложил две таблетки на выбор. Его потом до самого первого сентября не отпускало. Это было на Ибице.

— Это очень многое объясняет.

Я фыркнул и, нашарив в кармане джинсов на полу пачку сигарет, поднялся с кровати.

— Ладно, если серьезно.

— Забудь, — отмахнулся Роквелл, провожая меня взглядом. — Мысли вслух. Просто я уже не впервые замечаю, что ты знаешь вещи, которые знать не можешь.

— А как ты думаешь, я преподаю историю магии уже который год? Только так.

У больших окон я открыл балконную дверь, тут же впустив в комнату холод. И, сунув сигарету в рот, чиркнул зажигалкой.

— Забуду, — и бросил в запоздалый ответ. — Джон, я не прошу откровений о том, что не попадет в газеты, просто какое дело...

Я выдохнул в открытую балконную дверь дым.

— Через неделю в Дурмстранге стартуют экзамены. Выпускники сдают все и отчаливают. После Рождества Матиас решительно возвращается в МАКУСА и использует рекомендацию, чтоб попасть в Брауновский корпус.

— Рекомендацию? Кто ему дал рекомендацию?

— Кто-то максимально отбитый и дикий...

— А-а-а, Сойер.

— Так вот, все, что я хочу знать. Есть ли мне смысл реально переживать о том, что может случится с моим сыном в Брауне, в условиях всего происходящего, или это все у меня в голове?

Роквелл сел в кровати и задумчиво вздохнул. Я наблюдал за каждо й мышцей его напряженного тела.

— Конечно, ты будешь за него переживать, — ответил он. — Хотя бы от того, что потеряешь его из поля зрения.

— Это единственное, чего мне стоит бояться?

— Смотря, чего ты уже боишься.

Я задумался. Чего я боюсь? С Матиасом проще сказать, за что я был спокоен. Ни за что. Потому что это Матиас.

Что мне скажет Роквелл? Мог ли я знать что-то до того, как протокол разрешит мракоборцам разглашать информацию. До того, как истинный порядок вещей обсудят со всех сторон на сверхсекретном собрании, посвященному международной безопасности, что случится послезавтра?

— Не случится ли вдруг так, гипотетически, что когда придет состояние неизбежной жопы, ресурсов в Вулворт-билдинг останется настолько мало, что в противостояние культу и инферналам с лекций заберут студентов Брауновского корпуса?

Наши взгляды встретились.

— Я не знаю, — ответил мне Роквелл неопределенно, честно.

Я не был Избранным, но в своих тревогах и мрачных ожиданиях казался себе более вменяемым, чем остальные многочисленные члены делегаций. То, что я слышал в коридорах, на ужинах, на самом собрании — мы не то обсуждали.

— ... что касается будущего турнира, школа Махотокоро заинтересована принять участие...

Я сунул в ухо наушник, на том заседании даже не слушая никого и ничего.

Обсуждению безопасности посвятили трое суток. Я наблюдал, но не за ходом заседания, на которое никто не пустил бы учителя истории из Дурмстранга. А за тем, каким возвращался в комнату вечером мистер Роквелл. МАКУСА настойчиво требовал его присутствия на месте, а потому для нас двоих съезд конфедерации не затянулся до самого конца, на всю следующую неделю.

— Ты же будешь писать мне письма? — спрашивал я всякий раз, когда надо было прощаться.

Они приходят с опозданием, и в них нет ничего, что писать было недозволенно, но я ждал и хранил каждое — не так много людей все еще тратили время на то, чтоб писать мне.

Как всегда удостоившись кивка, я протянул Роквеллу запечатанное письмо, адресованное, впрочем, не ему.

— Из Дурмстранга сова доставит его к концу лета. Сможешь передать его Ренате?

Озадаченно нахмурившись, но, не выясняя, что я задумал, Роквелл спрятал письмо во внутренний карман пиджака и снова кивнул. Я ничего не задумал, на самом деле. В моем письме не было скрытого смысла и подтекста невидимых чернил. Я писал Сильвии — одной из немногих, кому мог доверить самое ценное, что у меня осталось, но единственной, кто вспомнит об этом не сегодня, не завтра, ни мне при встречи, а только в нужный час, если он вдруг наступит. Я писал о том, что когда начнется буря, то прошу ее забрать моих детей и бежать с ними в Паучий Тупик (ключи — в горшке).

И, снова в полном холле отеля, снова безмолвно и притянув к себе голову, попрощался с мистером Роквеллом до еще одного лета.

В Дурмстранг мы с Харфангом вернулись к первому экзамену. Когда мы шли по пустым коридорам замка, выпускники на третьем этаже, тихо скрепя перьями, писали артефакторику. Я провел на идиотском съезде, пять дней — на пятый день закончилось обсуждение «сверхважного, образовательного» в зале заседаний.

Я хотел остановить время. Отменить зиму, снять чертовы гирлянды и отсрочить Рождество. Мне нужно было время, совсем немного, и я бы обязательно что-то придумал. Хоть спускайся в подвал и ломай старые трубы — учебный процесс вместе с экзаменами остановит потоп. Я должен был сделать что-то, но мог лишь наблюдать за тем, как мой сын приближался к неизбежной победе в нелегкой схватке за аттестат и светлое будущее.

Бойтесь своих желаний.

С высоты второго этажа я наблюдал за экзаменом по защите от темных искусств. Матиас уворачивался от атакующих его лучей заклинаний так, будто ему этого учил не Ингар два семестра, а дед со времен детского сада. Быстрый и ловкий, умело обращающийся с посохом Матиас был не просто хорош. Противник упал на спину и привстал, когда посох уткнулся ему в шею, спустя четыре минуты после объявления фамилий экзаменующихся. Ингар поднял руку вверх, молча обозначая конец дуэли.

Если Матиас повторит свой успех в Брауне, его заберут сражаться с проклятьем в числе первых. С этой мыслью, сокрушенно дождавшись высшего балла для своего сына, я отпрянул от ограждения и ушел прочь.

Практическая магия и зелья тоже остались позади. Еще один день приближал Рождество.

На экзамене по истории магии, в такой звенящей тишине, что был слышен лишь скрип перьев, я наблюдал за кудрявой головой, склонившейся над заданием за предпоследней партой. Словно предзнаменуя неизбежность, на стене громко тикали часы. Слушая тиканье, я уже ни о чем не думал — у меня осталось двое суток.

Матиас был третьим, кто закончил задание раньше отведенного времени. Я поднял взгляд на него, протягивающего мне исписанный пергамент. И, молча кивнув, взял протянутые листы. Матиас, подхватив посох, направился из класса прочь, и когда за ним хлопнула дверь, я не сдержался и ударил кулаком по столу.

— Пишем, не отвлекаемся, — И, прикрыв собой сколотый край, поспешил поднять взгляд на класс.

Это был самый тяжелый декабрь в моей жизни. Мне хватило его последних десяти дней, чтоб медленно сходить с ума.

— Это была отличная работа, Матиас, — произнес я, хлопнув его по плечу, когда в обеднем зале направлялся к учительском столу.

Уже накрытому празднично в честь Рождества.

Какая удобная все же причина ничего не делать — верить в то, что не можешь ни на что повлиять. Я был в этом чемпионом. Зная и чувствуя, читая газеты и видя своими глазами, как на МАКУСА надвигалась буря, я мог лишь сожалеть. И шипеть раздраженно на глупость, которой были подвержены мои дети: такие разные, но такие, где не надо, одинаковые.

Шелли Вейн. Одной ногой — нобелевский лауреат, другой — потенциальная пленница спецслужб. В полном завистников и врагов Салеме, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, она собирала опасный артефакт. Он уничтожит или ее, или вселенную, сломает или время, или жизнь одной тщеславной девчонки, и что сделал я, голос разума и надежная стена?

Вот тебе люстра с новым маховиком времени, девочка моя, не теряй больше свои изобретения, пока дяди из Лэнгли не закрыли тебя в подвале, моя радость. Делай, твори, создавай, а я спасу, когда-нибудь, если не будет совсем поздно.

Матиас. Я вдолбил в его черепушку мысль о важности образования и магических знаний, я создал это чудовище, привез его в далекий недружелюбный Дурмстранг, учить темную магию и будить древних богов. Он ведомый и упертый до смешного — и вот слова гадалки с рогами на голове стали для него установкой. Он не борец со злом и не защитник, он — хитрый мошенник, прекрасный мерзавец, гриботорговец и совсем еще ребенок. Куда поворачивает его дорога? В мрачный МАКУСА, который сыпался, как башенка в Дженге. Езжай, учись, колдуй, спасай, а я буду верить в то, что у тебя все получится и не спать ночами, понимая реальность.

Почему они такие? Почему я такой же? МАКУСА сыпался, как башенка в Дженге, проклятье тянуло путы, вспыхивали очагами могильники, а я собирался в это страшное место летом на каникулы. Почему бы и нет, все под контролем, отличный план.

Я ругал их, злился, но, разгоряченный безысходностью, снова впадал в смирение. Что я сделаю? Кого воспитывать, кто? Им по двадцать лет, оба упрямые и жизни прожили без моих мудрых наставлений. Они выросли в того, за кого предстояло волноваться, не благодаря, а вопреки моим попыткам все испортить. Они, по щелчку загораясь, видели цель и делали невозможное: и Шелли, и Матиас, как день и ночь разные, были невероятно смелыми. Они ныряли в неизвестность, готовясь по тридцать раз падать и подниматься, ошибались и проваливались, но снова уперто, как сборная баранов, лбами сносили баррикады. Шелли не боялась создавать невиданное без инструкции и наставничества, не боялась последствий и неудач. Матиас вообще ничего не боялся, кроме расстроить дедушку — этот парень сначала делал, потом орал, что все вокруг делают не так, потом пугался, а потом думал. Я в свои двадцать отпустил папину руку, взялся за руку Наземникуса Флэтчера и кружите меня, кружите по этой жизни кто-нибудь, только не бросайте.

Я должен был гордиться, но страшно было куда больше, чем гордо. В недавнем сне Селеста, которая не факт, что не была галлюцинацией, но была милой, и этого достаточно, говорила делать то, что я должен был. Я знал, что нужно делать, но не знал, как это сделать. Верить, что позволить Шелли закончить маховик времени и отпустить Матиаса служить ликвидатором проклятий — как раз то, что я должен был сделать, значило не сделать ничего и позволить судьбе выиграть эту игру.

Ночью я ждал знак. Сумасшедшие времена требовали сумасшедших решений. Не пролился ни свет сквозь ночную тьму, ни солнце не взошло в полночь, не разверзлись небеса, и не вылез из своего каменного круга древний бог. Не приснилась Селеста, не потревожили сон красные колпаки, не дрогнула земля, разбудив просящего подать знак. Напротив, давно я, измученный сомнениями и страхами, не спал так спокойно, как в первый после Рождества день.

Что если то, что я должен был сделать — смириться и отступить?

Страшная мысль, воистину парализующая, пронзила меня на пристани, когда выпускников увозил из ставшего родным острова корабль-призрак «Бэйчимо» в по-настоящему взрослую жизнь. Обдуваемый холодным ветром со всех сторон, я стоял на пристани в ряду коллег, с вытянутой ладонью, традиционно пожимая руки проходящих мимо учеников, которые в Дурмстранг уже не вернутся. Каждый год, правда, раньше это происходило летом, этих детей мне было по-своему жаль. Перед ними теперь открывался новый, и довольно жестокий мир, не ограниченный цитаделью, островом и расписанием уроков. Но экзамены сдали, школу закончили, самое сложное позади, осталось только дальше не сдохнуть.

Грустно было провожать. Но это нормально — Сусана вообще каждый год рыдала так, будто выпускников рукопожатием на казнь отправляла.

В этом году я был как Сусана. Не рыдал только потому что глаза замерзли, ресницы иней склеил, холодно было. И я провожал выпускников на пристани, вглядываясь напоследок в их лица. Пальцы раз за разом стискивались, пожимая ладони. Даже не глядя, хотя я глядел, я узнал бы Матиаса по рукопожатию: крепкое, будто нацеленное сломать руку по самый локоть, и кольнувшее меня чуть острым перстнем в форме покрывающего указательный палец когтя.

Наши ладони сжались. Я глядел Матиасу в лицо, запоздало сокрушаясь, слепо сожалея. Но мы дожили до этого момента, кровью, потом и скандалами закончили эту сраную школу, получили этот гребаный аттестат, а потому сокрушаться буду вечером и до конца жизни, а сейчас я сдался и просто гордился. Наши руки сжались крепче, но еще крепче я обнял Матиаса, зажмурившись на миг.

Бедный мальчик, ты хорошо окончил школу, но жизнь толкает тебя в такое дерьмо, что спохватишься лет через десять. Папин сынок, что сказать. Гены — не прыщи, пальцем не выдавить.

— Не бойся, — шепнул я сыну в ухо. — Нормально все будет.

Мне бы кто шепнул то же самое, был бы благодарен.

— Ал, — тихо сказал Матиас. — Помни, это важно...

— Что?

— Повариха еще свобода.

— Так, иди уже, — буркнул я, и Матиас коротко хрустнул моим хребтом, обняв напоследок. — Увозите его и не пускайте сюда больше.

Обосрав трогательный момент, как чайки пристань, довольный Матиас пошел по трапу на корабль, подгоняя свои вещи, парящие впереди, посохом.

— Это хорошо, что дети уезжают, — философски заметил директор Харфанг, под аккомпанемент шмыганья травницы носом в платок.

— Потому что двигаются вперед и идут дальше по жизни? — Я аж проникся глубиной его мысли.

— Нет. Теперь запаса картошки точно до весны хватит. — Но директор был жадной сукой, на глубокие мысли неспособной. — А особенно хорошо, что уезжает твой пацан. Он жрет за семерых.

Я цокнул языком.

— Это вы еще не знаете, сколько он с собой увез.

— Что?!

— «В»-Вендетта, «Г»-Гены, «М»-Матиас. Вы, по ходу, до последнего экзамена не поняли, с кем связались.

— А ты сам никуда не хочешь уехать?

— Не, не хочу, — прогнусавил я в ответ.

Харфанг тяжело вздохнул. И, не зная, к кому бы еще прицепиться, цокнул на Сусану:

— Ну что ты опять рыдаешь? Никто не умер, а она уже в два ручья...

«Бэйчимо», утробно загудев трубой, отчаливал, сельмы в море будто расступились, пропуская корабль вперед, а я долго, продрогнув до самых жил от мороза, смотрел ему вслед и снова, как никогда, мечтал о лете.