Глава 159

Зима в Дурмстранге в тот год началась поздно — аж в середине ноября. Началась она традиционно с выпавшего внезапно снега, который валил с неба пушистыми хлопьями, когда сонный я на рассвете выглянул в окно.

— О. — С минуту я тупо, просыпаясь на ходу, наблюдал за вальсом снежинок.

Когда уснул разозленный древний бог, здесь многое изменилось. Не сказать, что как только успокоилось капище, так сразу над островом повисла радуга и пролился на каменные стены цитадели благословенный свет с небес. Нет, север оставался севером: в Дурмстранге было холодно, часто непогодно и, бесспорно, опасно, но даже я, навеки оставшийся здесь новеньким, чувствовал разницу.

Чувствовал времена года — прошла уже лютая шестимесячная зима, которая заканчивалась в мае и открывала сезон комаров и клещей. В том учебном году я застал позднюю весну. И тогда впервые увидел, как это далекое от цивилизации место красиво. Обширная территория вокруг замка оживала и расцветала, до самого подножья гор покрывалась высокой душистой травой. Искрилась бликами солнца вода в озере, свежий ветер качал ветви деревьев, только начавших зеленеть, а прибой шумел так приглушенно тихо и лениво, что обманчиво казалось, будто это холодное море зазывает купаться. Я смотрел на все это из высокой башни, видел, как на ладони узоры природы, очнувшейся от долгой зимней спячки, и думал о том, что если умело это все нафотографирую и сделаю открытки, то заработаю на их продаже уж точно больше, чем на преподавании.

Осень была промозглой и в два счета засыпавшей весь остров разноцветной опавшей листвой. Все вокруг будто было устлано ярким лоскутным ковром: желтые листья, красные листья, сухие и хрустящие, еще зеленые, но уже опавшие, покрыли землю, но этой красотой любоваться пришлось недолго. Уже скоро листва под ливнями размокла и стала частью грязи, в которой тонул замок по самое крыльцо. И вот наступила знаменитая ранняя зима, и подмерзшую грязь покрыло полотно первых сугробов. С первой снежинкой во мне обычно просыпалось ироничное рождественское настроение (ироничное потому что мы в Дурмстранге, у нас по коридорам даже в сочельник витал не дух Рождества, а дух плакальщицы Тамары). Но не в этом году. Единственное, что во мне проснулось с первым снегом в этом году — зверь.

С ноги распахнув дверь класса истории, я влетел за учительский стол и плюхнул стопку контрольных работ на стол. От этого звука сидевшие за первыми партами шестикурсники отпрянули назад, а в классе повисла звенящая тишина. Оглядывая класс исподлобья, я вцепился в край стола.

— Вы че наделали?

Короче говоря, вчера начался министерский марафон «ни на что не влияющих аттестаций». Сегодня же Дурмстранг пожинал первые плоды. Гнилые плоды.

— За весь мой преподавательский стаж, — прошептал я, дрожа от злости. — Худшего класса у меня еще не было! Вы что сделали, шестой курс? Вы меня под трибунал подвести хотите? На меня вся учительская пальцами показывает, это че такое?!

Я снова хлопнул контрольными по столу.

— Два месяца учились списывать, каждую пятницу оттачивали навыки, и что вы сделали? Вы какого черта всем классом на «Превосходно» без единой ошибки списали? Что с вами, такими умными, делать теперь?

Повернувшись к доске, я схватил кусочек мела и принялся чертить на доске всем известную и, как казалось, на зубок выученную схему.

— Правило списывания, главное — всегда делай ошибку. «Превосходники» за семестр — одна-две ошибки, «Выше Ожидаемого» — три-четыре, «Удовлетворительно» — две-три ошибки с расчетом на то, что подтянул знания за лето и готовился, а вы-ы-ы! — прорычал я, обернувшись. — Вы же просто учебник переписали!

Отряхивая руки от мела, я качал головой.

— Что не так, шестой курс, что не так? И списывать учил, и учебник под партой так прятать, чтоб ногу судорогой не хватало, тоже тренировались, и проверяющих на пятой минуте аттестации увел — да мы чая за этот час выпили больше, чем во всей Турции за месяц выпивают, а вы! Не могли нормально списать?! Хочешь наебать — умей наебать, это не я придумал, это правило жизни номер...

— Тридцать один, — послышало из класса.

Я всплеснул в ладоши.

— Ну конечно, это вы запомнили. А то, что в гоблинских восстаниях Западной Европы не участвовал Винтерфелл — это хрен кто запомнил. Экзамен. Июнь прошлого года. Шестой курс, — прогремел я, напоминая. — И это еще хорошо, что этот бред кроме меня никто не проверяет, а то где бы мы с вами были...

Взмахом палочки, больше похожим на удар подкравшегося невидимки по макушке, я заставил стопку изумительно правильных контрольных работ разлететься по классу.

— Быстро делаем ошибки, пока директор не отправил работы в министерство. И соберитесь, шестой курс, вам теорию еще предстоит по артефакторике писать — наделаете там все правильно, так вас с вещами и в министерство на следующее утро таких умников заберут...

Уже позже, в учительской, в компании занятых до третьего круга чаепития коллег, я предупредил «теоретиков»: Сусанну, которой предстояло экзаменовать травництво, и Сигрид, убивающую детей сложностями артефакторики, что студенты списывать не умеют.

— Значит, надо бы еще потренироваться и сдать эти чертовы проверки, — буркнул Харфанг, оторвавшись от многочисленных писем. — С шестнадцатого декабря стартует съезд конфедерации в Копенгагене, надо бы явиться туда с хорошими результатами.

Я чуть чай в окно не выплюнул от избытка чувств. И встретил взгляд Сусаны, поднявшей голову над кипой тетрадей. Я понял ее, она поняла меня, я обернулся на Харфанга:

— Съезд конфедерации?

— Да, в декабре. Поэтому не чаи гоняем, а бегом учить детей нормально списывать, раз у них зубрить мозгов не хватает.

— Я с вами. — Я аж на ноги вскочил, уже готовый ехать в Копенгаген. — Когда выезжаем? Надо заранее. Может, м-м-м, завтра?

Харфанг оглядел меня сверху вниз.

— Спасибо, Поттер, я вполне справлюсь на съезде один. — И вернулся к почте.

— Не-не-не, — но я не сдавался и подсел к директору за стол. — Нельзя вам одному. А как же ваше...

А хрен знает, что у него в том году болело.

— Организм. А вдруг что-то случится, а я там всех уже знаю. Я считаю, и Сусана со мной согласна...

— Да-да-да, — закивала травница.

— ... что вы и так много делаете для школы, — заверил я. — И не обязаны со всеми ее проблемами на съезде конфедерации магов ебаться в одиночку. Я тоже хочу. То есть, могу.

Я закивал.

— То есть, это мне не чужая школа, я к тому, что нельзя на ваши плечи всю ответственность перекладывать, я могу помочь, опыт у меня в этом деле ого-го-го нихрена себе. В смысле выступать перед публикой с трибун. А нет — я тихонько в номере посижу. Все короче, я пошел собирать вещи.

Харфанг аж в кресло вжался, будто боясь, что я напоследок выкашляю ему в лицо какую-то бактерию.

— Молодец какой, — протянул он, когда я захлопнул за собой двери учительской. — Неравнодушный к плачевному положению Дурмстранга.

Дурмстранг плохо, но держался на плаву, раз за разом отсрочивая министерское решение быть закрытым в силу своей неэффективности. Комиссии приходили, отчеты писались, проверки состоялись, а приговор был понятен всем, но никем из министерства до сих пор озвучен не был.

Погрязший в долгах неплатежеспособный Дурмстранг был на карте Северного Содружества темным пятном: гоблины в банках ожидали платежей за чужие долги, политики ожидали чуда, родители же многих учащихся — новой опасности. Недаром в газетах, которые приходили в Дурмстранг с опозданием, появлялось все больше объявлений об услугах частных учителей и даже целых пансионатов, набирающих классы.

Удобное местоположение, полное обеспечение, лучшие учителя, свободная учебная программа и никаких ни чертей, ни призраков, ни капищ на территории — впервые рекламу о таком месте я увидел в газете еще прошлой весной. К середине ноября газета рекламировала уже три таких заведения: в Швеции, Дании и Норвегии. Восточная Европа пока такими новшествами не блистала, но тоже в своей прессе предлагала услуги частных преподавателей.

Я предательски видел во всем этом смысл. Дурмстранг учил десять лет, растягивая немногочисленные дисциплины на время, вряд ли требующее того. О качестве образования можно было говорить раньше — хотя бы когда на шармбатонском турнире я впервые увидел дурмстрангских студентов и подметил, что те на голову сильнее ровесников из Хогвартса. Нынче же Дурмстранг учил не так магии, как угождать комиссиям и сдавать экзамены. Впрочем, хотевшие учиться магии, учились.

Против Дурмстранга говорило многое, но «за» — лишь одно: за три года из сквиба это страшное место сделало претендента на золотой аттестат. Матиас двигался к нему просто семимильными шагами — как я и предполагал летом, провал на тренировочных вступительных в Брауновский корпус стал для него вызовом. Этой осенью на защите от темных искусств Матиас стал единственным учеником за многие годы, кто сумел в поединке выбить из рук Ингара волшебный посох. И это был ничего себе какой повод для гордости, но чем ближе зима, тем больше во мне просыпалось тревог. После Рождества Матиаса здесь уже не будет: выпускники сдавали последние экзамены в конце декабря, и дальше мир им — открытая дорога.

По этой дороге держать за руку сына, который уже плачами в дверные проемы не проходил, я не собирался. Но свыкнуться с тем, что после Рождества Матиас сюда уже не вернется, не мог. Я не представлял, как он справится там, в Штатах, совсем один, без моих пинков и наставлений, и не знал, что буду делать в Дурмстранге дальше, без него.

Матиасу было уже двадцать, но он был совсем еще ребенком. По крайней мере, в свои двадцать я был куда более зрелым и ответственным (ведь да?). Представить себе Матиаса, выживающего в Штатах одного, послушно посещающего занятия, библиотеку и практику — невозможно. Ну, одним он, конечно, не будет: в Детройте жил дед Диего — куда как более надежный тыл, чем я. А в Нью-Йорке, обиженная, одинокая и в бриллиантах, обитала редкой ядовитости рептилия. Которая хоть и клялась в том, что мои дети ей поперек горла и до одного места, а глазом своим, уверен, всегда будет поглядывать в сторону Брауновского корпуса, так, на всякий случай. Но, зная Матиаса, я примерно себе представлял, как будет проходить его учеба: этот кадр придет в первый день учебы и смоется пораньше домой, а в следующий раз придет на семестровый экзамен с вопросом, где здесь ставят «Превосходно» студентам с рекомендацией.

Короче говоря, уже и капище затихло, и природа вокруг не пыталась убить, и стены замка справлялись с холодом, а я не изменял своей тревожности. Все чаще вспоминая наставления старика Диего о том, что Матиаса надо держать подальше от МАКУСА, я обдумывал все новые ужасы.

«Как он будет питаться?» — вот в чем вопрос.

И вопрос не в том, что добывать себе кровь Матиас не умел — умел, еще и как, в том-то и проблема. На печени, перемолотой в блендере, и зайцах из леса он не проживет, и пытаться не станет. Распробовав кровь человека, зайцами сыт не будешь. В Дурмстранге проблему пропитания решала повариха за щедрую доплату, и добывала кровь. Я настоятельно рекомендовал, а позже и заставлял считать, что стакана пару раз в месяц вполне достаточно. Летом же мы с Матиасом добывали кровь вместе — я учил, а позже и требовал, не раскидывать трупы и надкушенных выживших по городу, не плодить вампиров за собой, а оглушать, сцеживать немного крови, залечивать ранку, и уходить прежде, чем на месте кормежки застанет случайный свидетель. Будет следовать моей науке всегда голодный Матиас, когда останется один? Никогда. Семестр не успеет отучиться, как след его гастрономических предпочтений попадет в криминальные сводки. Чего правительству волшебников и связующего их с маглами звену, если верить Диего, только и нужно было: дать вампирам вольную, понаблюдать, а затем объявить напуганному жертвами населению о решении тотального истребления плотоядной нечисти.

Так, с первым снегом — предвестником зимы, я снова думал о том, что все пропало. Хоть бери и проси Харфанга оставлять Матиаса на второй год, до придумывания мною лучшего решения проблемы. Матиас же о плохом не думал, вообще ни о чем не думал, вплоть до того, как вклиниться в ряды студентов Брауновского корпуса зимой. И тем вечером встретил меня, подкравшегося на заснеженную крышу с нравоучениями всем видом человека, уверенного в эффективности способа достижения выбранной цели:

— Ни хао, отец, — процедил Матиас, подняв на меня взгляд поверх библиотечного румынско-китайского словаря редакции тысяча девятьсот третьего года.

Я чуть не развернулся и не ушел обратно. Совсем забыл, что Матиас у нас, помимо того, что лесной чернокнижник и гордый выпускник, был еще и мстителем.

— Когда же ты успокоишься? — пробурчал я, тяжело вздохнув.

Ничто не вечно в этом мире. Кроме ненависти члена семьи Сантана к кому-нибудь, кого он выбрал для себя ненавидеть до конца своих дней. У старика Диего это были протестанты, у Сильвии это был я, Матиас же ненавидел две вещи: расизм и Делию Вонг. И этот самородок уже триста раз бы передумал учиться в Брауне и жить в МАКУСА, но увидев случайно в коридоре учебного заведения маленькую миловидную Делию, заступающую на должность профессора защиты от темных сил, твердо решил — он вернется сюда, он поступит в этот корпус, и жизни профессору Вонг в этой стране не даст.

— Оставь ее в покое, — посоветовал я в очередной раз. — Ты на ликвидатора собрался учиться или профессоршу на прочность испытывать?

А Делия Вонг, напоминаю, не просто мадам Пикачу с тоненьким голосом и лицом двенадцатилетней школьницы. Она была мракоборцем, первой ученицей Джона Роквелла, а потом и директором штаб-квартиры — ее бы как раз на прочность испытывать!

— А может ей еще денег отправить и мешок картошки на зиму? — буркнул Матиас. — Эта мелкая сучка была готова меня арестовать, и за что? За мою тягу к микологии!

— За что? — уточнил я.

— За грибы.

— За какие грибы?

— За индейские.

Я вскинул бровь.

— За священные, — уточнил Матиас.

Я вскинул бровь выше.

— Ладно, за галлюциногенные, но сорт есть сорт, не я их придумал, это Божий промысел! Кто эта язычница такая, чтоб обвинять Бога в том, что он создал такие грибы?

Матиас — преступление против него все равно, что преступление против Бога.

— И вообще, напоминаю, — Матиас захлопнул словарь. — Это она тебя отправила в лабиринт, забыл?

Такое забудешь. Но, честно говоря, было за что. Я здесь главный герой, и вы обязаны всегда мне сопереживать (ну пожалуйста), но в лабиринте Мохаве я не был без вины виноватым. Зла на Делию Вонг я никакого не держал ни за себя, ни за Матиаса — директор Вонг, тогда еще директор, была справедливой. Роквелл на это был способен не всегда, потому-то и считал ученицу Делию лучшим директором мракоборцев. При его собственном нарциссизме это было наивысшей степенью признания чего-либо.

— Мстители всегда в проигрыше, — сказал я в ответ на очередное юношеское помешательство сына. — Подумай. Как на твоей блистательной карьере слуги закона и порядка скажется конфликт с преподавателем Брауна... И как на твоей любой карьере в Штатах скажется конфликт с семьей Вонг.

Для тех, выпускников, кто не читал «Новейшую историю. Расширенное издание»: Фа Чжан Вонг был счастливым дедушкой миловидного профессора и главой Международной Конфедерации Магов с две тысячи третьего года по двадцать шестой годы. У нас, конечно, тоже дедушка мощный, оба (но в случае конфликта я знал, какой конкретно впряжется за внука), но столкновения лбами нам, не самым благонадежным волшебникам, хотелось бы избежать.

В своих самых светлых побуждениях я и не заметил, как случайно произнес сразу три (три!) слова-табу в одной фразе: закон, порядок и Штаты. Тема, которую мы условились не поднимать более никогда, так и повисла между нами напряженным комом, топившим даже метель.

— Как ты мог? — прошептал Матиас голосом, в котором звучала тихая скорбь всех угнетенных существ вселенной. — Ал, как ты мог?

Я мог по всякому, но от подробностей воздержался. А Матиас, кажется, легче пережил то, что я его когда-то оставил под дождем в Коста-Рике одного и исчез на десять лет, чем то, что меня обнял на прощание чужой мужчина. И черт знает, как на это реагировать. — в прошлый раз хватило одного моего слова в пояснение, чтоб последние сутки перед отбытием в Дурмстранг мы умудрились поругаться и обоюдно сделать вывод, что в больнице Сан-Хосе произошла ошибка, и мы никоем образом не можем быть родственниками.

Конечно, я должен быть мудрее и спокойней, но так и подмывало вразумить, что моя личная жизнь, по крайней мере никакую языческую хероту лесную не пробудила, и вообще чтоб на Раду Илич полезть, да простит меня покойница, надо было или зрение «минус пять» иметь, или коэффициент интеллекта «минус десять».

— Матиас, молчи, — посоветовал я. — И я промолчу.

— Я молчу, — глубоко кивнул Матиас. — Ты знаешь, я зла не помню...

Сказал тот, кто во всех смачных красках мне летом рассказывал, как поплакал за мной целых сорок секунд, когда я исчез из Сан-Хосе.

— Но как же повариха? — В глазах Матиас отражалось священное негодование. — Как можно было ее променять на...

Матиаса аж скривило.

— Пиздец, — он сгорбился на крыше и запахнул куртку. — Теперь мало того, что пирожков в доме не появится, так еще и всей семьей будем прокляты из-за тебя.

Мое протяжное цоканье растворилось в завывании ветра.

— А как же я? — с вызовом и взглядом котенка, брошенного под грузовик, запричитал Матиас. — Что будет со мной?

— Север, каторга, детдом. Как обычно. Малой, я не собираюсь торговаться и вообще это обсуждать.

«И вообще нехер в аэропорту было головой вертеть, в билет лучше бы смотрел, может место бы свое с первого раза нашел», — почти буркнул я.

— И вообще, — но буркнул другое, напоминая. — Ты сам говорил, что тебе все равно, за что я очень, очень тебя ценю еще больше.

— Все равно на женщину! Ал, у тебя была полная свобода выбора, я принял бы любой твой выбор. Женщины. Чернокожей католички или хотя бы мексиканки, но это детали. А ты че в дом привел?

— Да не привел я никого.

— Правильно, разворачивай, он тебе не нужен. Никакой «он» тебе не нужен вообще, я понял твою ошибку и никогда о ней вспоминать не буду, если ты покаешься святому отцу...

Я зарыл лицо руками. Не зря придумали все же правило жизни номер тысяча двести два: иногда то, что считается большой тайной, просто обязано навсегда остаться большой тайной. Матиас был открыт к диалогу о понимании и принятии примерно так же, как дверь, из которой в гостей летели топоры, поэтому этот диалог надо было срочно заканчивать.

Если в мои шестнадцать я молился, чтоб видом не подать чего дурного и самому не поддаться, в тридцать не кричал о принятии, но чувствовал неловкость молчания, то в мои «за сорок» уже было плевать на благословление и терпимость, лишь бы меня оставили в покое. Я не продавал билеты в свою спальню, устраивая показательные представления, и не просил рецензий на свою личную жизнь. Меня было за что осуждать и было за что хвалить, и моя история не о том, что кто-то кому-то присунул — ребята, я аферист, который пытался вылезти со дна на поверхность, и вопрос мое й личной жизни не более чем веточка петрушки на основном блюде. Я жил в то время и в том мире, где самым толерантным в моем окружении был старик Диего. Вдумайтесь. Старик Диего. Для него я был в первую очередь мразь, лентяй, нахлебник, родной человек, дебил, придурок, позор семьи, а потом уже только пидор.

Не должен был Матиас обо всем узнать. Неправильно это: мне — оправдываться, а ему — причитать.

— ... он мне не нравится.

— Я не буду вас знакомить.

— Он мне уже не нравится. Всегда не нравился.

— Он защищал тебя от Эландеров, на минуточку, — напомнил я.

— Ничего не изменит моих принципов, — заявил Матиас. — Но если Роквелл подпишет мне рекомендации в Браун на мракоборца...

«Нет, ну точно подкидыш», — подумал я.

Вот сучок. Все прикинул, все посчитал уже.

— ... то возможно я как-то смягчусь и не прокляну его, его Бог и так накажет, а мы должны быть милосердны...

— Не подпишет, — отрезал я.

— Почему? — Матиас нахмурился. — Мы почти родственники.

Вы поняли, да, разлет суждений? Пять секунд назад Джон Роквелл был потенциальной жертвой преследования всех мигрантов республики Эль Сальвадор, и вот он уже «почти родственник». Я так и почувствовал, как где-то в Бостоне скрутило в изжоге одного мракоборца, причем не до конца понятно отчего: от перспективы стать «почти родственником», или от того, что кто-то всерьез рассчитывал получить от него рекомендацию.

Потому что это Джон! Он может быть трижды безукоризненным джентльменом, пятизвездочным любовником и шеф-поваром банановых блинчиков, но работа есть работа, и на ней он бог, который не бывает милостив. Он не раздавал рекомендации студентам, потому что все они для него на одно лицо — ноющие недоучки, не понимающие, куда лезут, в какое болото. Он строг и требователен, скуп на похвалу и беспощаден, когда дело касалось обломать чьи-то розовые надежды. Приди к нему такой обиженный умник, как Матиас, с пустым листочком и требованием подтолкнуть на карьерной лестнице — подтолкнул бы. Носом вниз по винтовой лестнице Вулворт-билдинг.

— Ну, что сказать, — протянул я, думая, как бы это все подытожить. — Вряд ли он подпишется под чьей-либо рекомендацией.

— То есть под тем, чтоб отца из семьи увести, он подписался, — вскипел Матиас. — А под рекомендацией — хуй там плавал! Удобно, удобно.

Мораль: не должны дети знать о личной жизни родителей ничего, кроме единственной правды — родитель счастлив. Это был тупик: я не хотел оправдываться и пояснять, а Матиас не хотел слушать. От того, есть ли кто-то в моем сердце и постели, никак не изменится тот факт, что я буду вечно переживать за своих детей и вечно думать о том, что делаю недостаточно — это было очевидно, но для Матиаса — недосягаемо.

За советом в этой непростой жизненной ситуации я отправился на самый Олимп авторитетных мнений этого мира.

— Ну, что сказать. — Травница подожгла спичкой табачок в трубке.- Перебесится.

Да, я пошел на курилку за теплицы. Нет, ну а что? Не с зарплатой дурмстрангского учителя оплачивать себе психологов. А Сусана — женщина с опытом, мудрая, открытая к дискуссиям двадцать четыре часа в сутки.

— Да не скажи, — я задумчиво выдохнул дым.

В то, что Матиас смириться, я верил не более, чем в повышение зарплаты.

— Он тебя любит, — заверила Сусана. — Но парнишка хитрый, крови попьет, это точно. Подыграй ему, он сам и устанет.

Я был плохим отцом, ведь о том, чтоб Матиас успешно сдал экзамены и устроился в Брауне переживал куда больше, нежели о том, простит ли он когда-нибудь меня-дурака. А потому опять тревожился за пребывание Матиаса вдали от моего поля зрения — совсем скоро это обещало случиться.

Ждать дня, когда Матиас отправится в полные неочевидных опасностей Соединенные Штаты, и при этом читать американскую прессу в поисках ужасов было равносильно поиску в интернете симптомов рака перед сном, когда вдруг внезапно зачесалась голова. У волшебных газет, коих существовало на любой вкус и цвет великое множество, было одно положительное качество. Они все приходили в Дурмстранг с опозданием на три недели-месяц. Получай я прессу регулярно, честное слово, уже бы свихнулся и отпустил бы сына не Америку покорять, а в Годрикову Впадину, к деду-мракоборцу под крыло.

Газет в Дурмстранг приходило уйма, но читателем американских «Золотого Рупора» и «Нью-Йоркского Призрака», в конкуренции которых часто просматривался реальный порядок вещей, был только я. Так, в середине ноября получив утренней почтой запоздало-старый выпуск «Рупора», ночь я провел не в проверке горы домашних заданий, а за изучением последних (на тот момент) новостей.

Дальше первой полосы можно было не листать. Страницу занимал колдография, на которой ясными очами скорбно, но с бесконечным терпением к окружающим, глядел на толпу Пророк Гарза. Он выглядел слабым и очень постаревшим, осунувшимся, никак не триумфатором, но бесконечно верящим в справедливость, а заголовок статьи над колдографией сообщал, что пророк выиграл апелляцию. Тогда, читая эту статью, в которой прямым текстом не говорилось, но жирно намекалось на то, как часто в последнее время невиновные люди оказываются на скамье подсудимых, я чувствовал... даже не злость, это было липкое омерзение. Будто буквы растекались по странице гноем, а сама газета влажно липла к пальцам — противно было дочитывать. Это была статья не совсем о без вины виноватом Гарзе, который в один миг из чепухи в джунглях Юкатана вдруг стал в МАКУСА то ли звездой, то ли героем, то ли вонючим преступником. Статья была с посылом о том, как кое-кому, имя которого, не называлось, уже давно пора на пенсию, потому что на своей должности он засиделся уже лет двадцать как, не делал ничего, кроме того, что бросал за решетку на неспособных себя защитить.

Никогда правительство не отпустит Роквелла на покой. Он — бренд, гарант стойкости и силы МАКУСА даже в самые темные страницы истории. Вот только свобода сло ва из года в год спускала на него всех собак. Чтобы что?

Газета была старой, с тех событий из статьи прошло больше месяца, и ахать-охать, особенно неспособным ни на что повлиять, уже поздно, но я все равно глядел на человека из газеты, как на ошибку. Это все: этот взгляд побитой собаки, выигравшей апелляцию, этот снимок, эта статья — это была ошибка.

Омерзение, которое я чувствовал к человеку на снимке, было не моим. Оно передалось мне от Роквелла за прошлое лето, за это лето. Мы не обсуждали ни Гарзу, ни правда ли то, что он пророк, вообще не вспоминали о его существовании. Но с тем, как Роквелл читал газеты, как листал многочисленные записи и упоминал о доме в джунглях, не называя ничьих имен, я чувствовал — как же он ненавидел этого человека. Роквелл хотел его закрыть, уничтожить, что угодно, вплоть до подкинуть в карман нунду, если присяжные будут к пророку благосклонны. Прежде казалось, что я был единственным подсудимым, к которому Джон Роквелл испытывал личные чувства. Но нет — личная ненависть, сильное чувство, было тем, что определяло его отношение к Гарзе. Я мог лишь представить, как летали в стену вещи, и мог лишь понадеяться, что к проигравшему Роквеллу в те ближайшие пару недель близко никто не подходил.

«Пока сидел за решеткой, невинно осужденный, с его семьей в джунглях случилась большая беда», — думал я. — «Все предпосылки, чтоб сделать на ближайшие пару выпусков репортаж о страдальце».

И почти угадал. В углу первой же полосы всплывающей рекламкой загадочно хмурился Август Бланшар — звездный, «несогласный» публицист, обещающий в скором времени вывалить в мир «СПЕЦВЫПУСК!». Стильный ехидный псевдоинтеллектуал еще ни строчки не написал, а рекламкой читателей уже нагреб. Меня в том числе — почитаю, что там высрет этот сучок.

Я его знал лично. Это недоразумение первое прорвалось ко мне в палату и интресовалось не так моим выживанием в лабиринте Мохаве, как тем, драл ли меня президент Роквелл на своем рабочем столе. Тогда Бланшар сыграл мне на руку, но я все равно его презирал: в палату-то проник, но близко не подходил, боялся, вдруг у меня нож. А с ним проникла целая толпа: и его помощники, и редакторы, и осветители, и фотограф, и мальчик с кофе, и телохранитель. Трус, управляющий мнениями, с непонятной позицией и неспособный без штата помощников четко записать мысль — просто интересно, с чем он будет несогласен в своем «СПЕЦВЫПУСКЕ!» на этот раз.

За окном бушевала метель и привычно дрожал от ветра внешний карниз — я надеялся, что этот противный звук, а не тревоги, мешали мне уснуть той ночью. Заснуть удалось моментально, стоило взять в руки первый пергамент с домашним заданием третьекурсников — сразу вырубило в беспробудный сон, не успел и абзаца каракуль под свечой расшифровать.

Наутро я решил взять себя в руки и протоптать дорожку к доверию Матиаса снова — так на меня за завтраком глазел этот кудрявый паразит, с такой болью, будто я предал его и привел в Дурмстранг другого, запасного сына. Разговоры Матиас не разговаривал, оправданий не слушал, а от советов отмахивался, а потому я решил подобраться к нему с помощью проверенного средства коммуникации.

— Короче, — протянул я, выдохнув дым. — Притча.

— Не надо.

— Сядь на место. — Я дернул Матиаса за руку и усадил обратно на трибуну.

Матиас цокнул языком. Как у квиддичного тренера он имел на этом стадионе власть, но только не когда на трибуны, утопая по колено в снегу, прокрался я.

— Я не хочу притчу про педиков.

— Не про педиков, про Бельчонка.

— Не трожь Бельочнка! — прорычал Матиас.

Он снова дернулся в попытке побега, но я опять усадил его на место и начал вдохновенно рассказывать сочиненную накануне притчу.

— ... и все умерли. Во-о-от.

Матиас вскинул бровь.

— И в чем мораль?

Странный ребенок, мне казалось, мораль очевидна.

— Ну, в чем, — протянул я, выкинув окурок под трибуну. — Звери живут мало. А лес дикий и опасный. Не надо ругаться, надо держаться друг за друга...

— Ага, за хуй.

— Да не за хуй, Матиас! За хвостики, лапки — единство. Понимаешь?

Матиас поднялся на ноги.

— Ал, мне кажется, на тебе порча.

Я пожал плечами. Матиас, оседлав метлу, взмыл высоко в небо и головой отбил бладжер, запущенный в сторону вратаря. Бладжер со свистом полетел куда-то в сторону леса, просвистев опасно низко над головой тянувшего в сторожку дрова Саво Илича.

Следующий урок был тихим — первокурсники писали тренировочный тест. Я, несмотря на то, что каждые десять минут вставал из-за стола, чтоб тыкнуть то одному, то другому ученику куда писать ответ, можно ли карандашом и можно ли в разном порядке, снова читал запоздалую газету — на сей раз это был выпуск «Призрака» за первое октября, который еле-еле добрался до Дурмстранга с опозданием на два месяца. Влажный, с потекшими местами чернилами, изорванный у краев — путь газетки явно выдался на север непростым.

В газете не мелькали ни блаженная физиономия Гарзы, ни улыбка президента Локвуда, ни мрачный лик Джона Роквелла. Газета за первое октября — не до Гарзы и его страданий за решеткой было МАКУСА, ведь в газете, которую я получил утром, писали о том, что знаменитый могильник инферналов в Коста-Рике был уничтожен.

Потребовалось дважды перечитать статью, жадно вчитываясь в каждое слово, чтоб смысл написанного дошел до подкорки мозга. Пропал вокруг звук, пропало вообще все — я не сразу спохватился, когда увидел в классе поднятую руку терпеливо ожидающего моего внимания первоклашки.

— Можно, можно, — рассеянно кивал я, провожая мальчика, выходящего из класса, невидящим взглядом.

И снова вернулся к газете — в те пару секунд, что отвлекся на ученика, голову посетила идиотская мысль о том, что я как-то не так понял прочитанное. Прочитал еще раз.

Возможно я был излишне эмоционален, даже когда сдерживал лицом непроницаемую маску учителя на уроке, но то место, которое навеки останется в памяти не как роскошный дом на побережье, а могильником, вдруг перестало существовать. В один день, в один миг, в одно принятое решение — вспышка, и его не стало. Я не понимал, как это возможно. Возможно ли было вообще? Это место было всегда. Тихо рушилось, коптило воздух, служило напоминанием того, что в богов можешь не верить, но гнева их бойся. И вдруг все закончилось. Это было так странно.

Это не просто какое-то место, слишком далекое от Вулворт-билдинг, чтоб начальники всерьез беспокоились об угрозе. Это целая эпоха, свидетелем которой я стал. Там, в могильнике, закончилась одна история, и началась другая. В голове, заглушая реальность, запестрили старые образы. Горящие светом окна виллы, к которой ковыляли обветшалые мертвецы. Маглы-охранники, не понимающие, что это, и оказавшиеся погребенные под потоком инферналов прежде, чем успели понять — стрелять бесполезно. Лицо Джона Роквелла, такого на себя еще не похожего, с неописуемым на нем выражением: де-юре он был главным, а де-факто не знал, что делать. Как по щелчку померкшая красная точка на карте ликвидатора проклятий. Президент Эландер, делавшая вид, что ничего не происходит, и готовящаяся Турниру Четырех Волшебников. Рев мертвецов, хлопки трансгрессии, запустение и разруха, суха голова Сони Сантана, за волосы сжимаемая темным магом. Место, превратившееся в могильник — навсегда.

То, что все закончилось, в голове не укладывалось. От того все казалось еще нелепей — оказывается, можно было уничтожить это место и раньше. Прошло почти пятнадцать лет прежде, чем нашлось решение. Пройдет еще лет двадцать, тридцать, это место снова оживет, природа очнется, и уже мало кто вспомнит, что это райское место на самом деле могильник.

Я подумал о том, что теперь с инферналами. Наверняка их частички, смолотые в пыль, смешались с землей. Лет через пятьдесят никто не будет знать, что ходит по чьим-то телам.

О том, что случилось с телом Финном, я старался не думать тогда, и сделал немыслимое усилие, чтоб не думать сейчас.

«Это была достойная смерть, — прозвучал в памяти знакомый голос. — Похоронен рядом с женой старика — кто еще бы удостоился такой чести»

Это сказала Сильвия, почти пятнадцать лет назад. Тогда ее слова показались мне такими же, как она сама — сучьими, насмешливыми, сверлящими оголенную плоть. Похоронен рядом с женой старика... ага, как же. Памятник на могиле Сони стоил дороже нашего дома — ее каменная фигура не позволяла никому, кто к нему приходил, забыть лицо этой женщины. От нее остались могила, память, месть и виноградники. От Финна осталась рука, заспиртованная в банке исследователями Натаниэля Эландера.

Почти пятнадцать лет спустя, вдруг вспомнив, я понял, о чем звучали слова Сильвии на самом деле. Теперь-то Финн действительно был похоронен рядом с женой старика. И, если проклятье над могильником рассеялось, наконец-то обрел покой.

Думая и будто потеряв доступ к своему телу, я ходил меж рядами парт и собирал исписанные детьми пергаментные листы.

«Флэтчер, Камила», — думал я. — «От вашей памяти тоже ничего не осталось».

Они тоже погибли на том месте. Вместе с проклятьем взрыв уничтожил и яму, в которой закопали моего учителя, и могилу матери моего сына. Не моргая, я представлял, как вниз, будто снег в тропиках, медленно опадает кружащий в горячем воздухе пепел. Прах. Костная мука.

Прокатился бой колокола, оповещая об окончании урока. Ученики в теплых алых мантиях, шумя, направились прочь из класса, обходя меня, застывшего в проходе со стопкой пергаментов.

«Что я здесь делаю?» — пронеслась в голове мысль.

Вокруг дети, покидающие классную комнату. Холодное помещение со старыми занозистыми партами, грифельной доской, исписанной и частично завешенной клееными-переклеенными контурными картами, в ушах гудит гул колокола, а я стоял и держал чьи-то контрольные работы.

Как это было странно. Это не моя жизнь — кто-то сломал мир.

Эту газету с неожиданными и невозможными новостями я должен был если и прочитать, то не здесь, а далеко за океаном, в компании Диего и Сильвии. Это было бы примирение двух титанов — мы выбрались, а этот кошмар закончился. Но титаны оставались непримиримы и порознь — это точно неправильный мир.

На каком-то чуде, находясь вообще за чертогами реальности, я провел еще два урока. Время пролетело незаметно: я помнил, как застыл с пергаментом в руках, провожая первоклашек, а очнулся уже в обеднем зале за ужином. Отрезвил сам зал: Ласло так натопил в этом полутемном помещении, раскочегарив все камины, что после холодного класса и ледяного коридора, со всех сторон продуваемого сквозняками, я аж проснулся, когда в лицо с порога пыхнуло жаром и запахом еды.

— ... на рождественские праздники Дурмстранг планирует принять гостей, — безо всякого восторга огласил в ходе новостей ученикам директор Харфанг. — Не то чтоб это была моя идея, может еще передумают... но прошу вас, гордые сыны и дочери Института Дурмстранг, быть готовыми встретить шармбатонских друзей в духе наших нетленных традиций...

Опа-опа, в ожидании приезжих напряглась за столом учеников Сборная Суетологов Севера — вот эти знаменитые дурмстрангские подростки-старшекурсники, похожие на отряд морской пехоты. Матиас с хрустом размял шею, кивая словам директора и уже переглядываясь со своей свитой через стол.

— Теперь к экзаменам...

Харфанг говорил, а я почти не слышал. На столе было много еды: горячее перченое жаркое, больше похожее на густой суп, переваренная картошка с травами и пряностями, вино и жидкий медовый напиток, сыры и свежеиспеченный хлеб и печеное мясо, все это пахло и дымило, будто вместо стола была жаровня. Я, вяло ковыряя ложкой, отыскал взглядом Матиаса за столом учеников. Матиас был очень голоден, но по-своему — от резких запахов со стола его заметно подташнивало. Сегодня мы должны были заглянуть к Магде на кухню за кровью.

Матиас. То ли сонный, то ли усталый, я взглянул на него, за столом, иначе — все в том же рассеянном сознании, до сих пор переваривающем статью из «Призрака». Что-то рядом сказал Харфанг, я даже не обернулся. Потому что вдруг меня озарила такая мысль, что будь во рту кусок той разваренной картошки — подавился бы и сдох за столом.

Это не хорошая была новость, про могильник. Совсем не хорошая.

У жрицы забрали рынок Сонора, который был ей домом. Она испугалась. У жрицы забрали город Хидден-Гров, которому ее боги даровали счастье в забвении — она обозлилась. А сейчас у жрицы забрали ее игрушку, ее убежище, ее могильник — она вас уничтожит.

«Что же ты наделал, Джон?», — Я, вдыхая запах нетронутого жаркого, закрыл рот рукой.

То, что должен был. И это уничтожит МАКУСА. Идиотское умозаключение диванного эксперта, но я готов был прямо сейчас встать из-за стола и опустить голову на плаху, если за тысячи километров Сильвия, прочитав газету за первое октября, не думала о том же.

Хлюп. Я вздрогнул, когда травница, о чем-то болтая, опустила на мою тарелку полную ложку разваренных овощей, но снова глянул на стол учеников, где Матиас старался не дышать и давился хлебом.

После Рождества Матиас отправится в страну, которая обречена стать могильником.

Впервые за очень долгое время мне приснилась Селеста.

Селеста. Ее имя звучало, как точка отсчета. Я не мог до конца понять, она существовала или я ее выдумал, истощенный лабиринтом Мохаве.

Во сне я следовал за ней к белой вилле. Она, ладная, солнечная, летняя, то и дело одергивала руку, за которую я пытался ее ухватить. Ее фигурка в коротеньком до бесстыдства светлом платье толкнула кованые ворота, открывая мне проход навстречу роскошному дому. Я шагнул следом и обернулся, когда услышал лязг металлических прутьев ограды, сжимаемой живыми лозами разросшегося винограда. Селеста не оборачивалась. Я видел затылок: ее гладкие ореховые волосы сияли, будто пропитанные медом, а она ни разу не обернулась ни на виноград, сминающий ворота, ни на меня. Во сне я любил эту девочку — когда она запнулась на высокой подошве своих босоножек, я весь похолодел и впервые смог ухватить ее за руку, прежде чем она упала на торчавшую из вспаханной земли кость.

Вилла трещала. Мы наблюдали, пригнув головы, за тем, как под своим весом она рушится. Восемь длинных мечей торчали из крыши, как свечи из именинного торта. На тонкой ветви стройной магнолии, некогда росшей там, на участке, качался подвешенный за ногу инфернал. Его беззубый рот клацал, хватая воздух и наш запах.

Я вздрогнул от того, как пальцы сжали запястье. Селеста впервые глянула на меня. Она не боялась мертвых, но я боялся за нее. Висельник качался и хрипел, а мы глядели друг на друга.

— Ты помнишь меня?

Я не знал, что ей ответить. Не знал, была ли она реальна. Но ее глаза были мне знакомы — черные, блестящие, как оникс, раскосые, как у моего сына. Как у старика. Этого было достаточно, чтоб я был готов за нее умереть, и я кивнул.

— Тогда делай, что должен, и никого не слушай. — Блеснуло жемчужиной колечко, рука толкнула меня прочь за секунду до того, как раскачался висельник, и клацнули челюсти инфернала.

В этом учебном году кошмаров еще не было. Не капище, значит, было их причиной. Я проснулся, тяжело дыша в кровати, как от долгого бега. На часах, циферблат которых подсветил свечой в стакане, было чуть за полночь. В тонкой щели между дверью и полом горел свет.

Я проснулся ни в панике, ни в параличе. Проснулся с четким пониманием того, что я должен был сделать сейчас, ночью, немедленно, пока не стало поздно. И я вылез из постели, оделся и вышел из комнаты.

Той ночью я должен был сделать что угодно, чтоб Матиас не вернулся в МАКУСА.

Союзника я отыскал такого себе — он даже не был мне другом и не обязан был оказывать услугу. Той ночью я пришел за помощью к Сигрид.

Сигрид была тяжелой женщиной и самым недружелюбным обитателем замка. Она была будто на что-то вечно обиженной, высокомерной и никогда ни к кому не проявляющая интереса, который бы хоть на чуточку высился над ее профессиональной деятельностью. Она не общалась ни с кем, даже Сусана, болтуха та еще, не сумела найти к ней подход и просто посоветовала в мой первый месяц работы: «Не трогай ее». Даже с Ингаром было проще в общении. Да, он все время молчал, но Ингар был по-своему «нормальным»: молчун-молчуном, темный маг и вообще одержимый, но он учил моего сына по ночам, и, спойлер, выучил. Ингар был своеобразным, но добрым, Сигрид же... тяжелая женщина, иначе не сказать. Личных услуг она не оказывала никому.

— Поттер? — она немало удивилась, когда я, постучав, заглянул в ее комнату.

Несмотря на поздний час Сигрид не спала. Ее спальня оказалась совершенно иной, не такой, как моя, хотя в той же планировке и тесноте восточной башни. Множество свечей делали комнату светлее, кровать застилало светлое покрывало, стол украшало маленькое зеленое растение в горшочке, а единственное окно было увешано, словно причудливой шторой, тончайшей сеткой сплетенных маятников. Каминная печь была настолько чистой, что без налета сажи оказалась, внезапно, темно-красного цвета. На печи кипел, брязгая крышкой кофейника, кофе. Сигрид, одетая в простой серый свитер, сидела в глубоком кресле и проверяла домашние задания. И она была действительно поражена видеть меня в своих покоях — никто прежде не рисковал ее тревожить.

Я закрыл за собой дверь.

— Мне нужна помощь.

Сигрид опустила ногу, которой упиралась в край кресла, на пол.

— Если пришел просить «Выше ожидаемого» для сына на экзамене — иди спать, не поставлю, если сам не заработает.

— Нет, не за тем.

Я поднял взгляд. Сигрид, внимательно глядя в ответ, указала на стул, мигом появившийся у стены.

— Насколько реально пристроить Матиаса в ваш Университет? — сразу спросил я.

«Или куда угодно, не руша его стремления, но лишь бы подальше от МАКУСА», — пронеслось в голове.

Сигрид нахмурилась и, отложив свиток пергамента, скрестила руки на груди.

— Университет Ульстейнвика?

— Да

— Х-м.

Сигрид служила в министерстве Северного Содружества мракоборцем — пока не поперли за темную магию. Потом учила мракоборцев в главном университете Содружества — пока опять не поперли за темную магию. Сигрид вряд ли хотела это обсуждать, тем более со мной.

— Реально, — ответила она, кивнув. — У него обещают быть хорошие баллы. Но.

Сигрид легонько пожала плечами.

— Вампиров в Содружестве нет. И первого запускать не станут.

— Матиас не опасен, — заверил я так, будто темная ведьма, пинком отправленная в сторону Дурмстранга за свои убеждения, реально могла на что-то повлиять.

Сигрид недоверчиво вскинула брови.

— А что же Брауновский корпус? Только глухой не слышал на этом острове, что твоего сына уже ждут там.

Как я и предполагал, первый урок артефакторики в этом году у Матиаса начался с фразы преподавателю, не одарившей его высоким баллом: «Поняла, да?»

— План изменились, — скованно пояснил я.

Пояснил плохо. Сигрид вряд ли поняла, но не стала допытывать. Мне показалось, или она совершенно не удивилась, настолько легко и даже пренебрежительно хмыкнула.

— Брауновский корпус... Ожидаемо.

Я вскинул бровь.

— А что с ним не так?

— Ликвидатор проклятий — это специалист, который занимается устранением последствий темномагической активности, это если очень и очень коротко описать суть профессии. Ликвидатор проклятий может не уметь превращать чашки в лягушек, но обязан знать такую материю, как темная магия. Уметь распознавать зло, видеть его, заглядывать в самые темные глубины его сущности и не поддаваться ему. — Холодные глаза Сигрид ехидно блеснули. — Иначе он теоретик, и на первой же миссии он бесполезен. Или мертв. Чаще мертв.

Профориентации от госпожи Сигрид: ты или мертв, или бесполезен. Выбирай профессию с умом, юный волшебник. Я попытался не показывать то, насколько был с ней согласен.

— Исторически МАКУСА богат на нечисть, но темная магия его миновала. Американцы не ощутили на себе ни первую войну, ни вторую, не защищались от Темного Лорда и не видели того, что пришлось на юность наших отцов. Те, кто защищались от Грин-де-Вальда, не дожили до тех времен, когда вторая война задала новый курс и темные искусства стали запретны даже для изучения. Ликвидаторов проклятий Брауновский корпус не готовил никогда — попросту не нужно было, — сообщила Сигрид. — Север готовил, Япония, кажется, Франция. Но не МАКУСА. Их ликвидаторы проклятий, которые сейчас считаются старейшими, учились или за границей, или сами по запретным книжкам. А когда начался бум, и профессия ликвидатора вдруг стала самой востребованной и опасной, Браун открыл набор. Но учит ликвидаторов по книжкам. По тем, которые одобрены правительством.

Сигрид скривилась.

— В Университете Ульстейнвика сейчас ничем не лучше. Они готовят специалистов, но не учат их тому, с чем им предстоит сражаться. Поэтому я никому не советую выбирать профессию ликвидатора проклятий.

Я сцепил руки в замок.

— Если у тебя остались связи в университете, прошу тебя, помоги пристроить Матиаса туда. На мракоборца, на бесполезного ликвидатора, да хоть на русалковеда — все равно он первый семестр будет думать, что учится на мракоборца. С меня — что угодно. — Я поднял взгляд.

Что-угодно. Меня поэтому сюда и взяли — я мог достать что угодно.

— Хочешь — деньги, хочешь — любая темномагическая поебень.

— Очень заманчиво, — ледяным тоном ответила Сигрид. — Но даже если бы я могла помочь, не стала бы. Не хочу быть той, кто откроет в Содружество двери для эпидемии вампиров.

Она поднялась с кресла и, шаркая мягкой подошвой домашних туфель, направилась к двери.

— Если есть причина, по которой ты хочешь уберечь сына от возвращения в МАКУСА, так ему скажи. Честно, — произнесла темная ведьма и, открыв дверь, недвусмысленно намекнула мне покинуть ее комнату.

Не знаю, на что я надеялся, если честно. Это изначально было обречено на провал.Так, в критический момент, во мне просыпались Уизли-Поттеры, у которых были связи везде: там крестный работает профессором, там дядя-целитель, там пять кузенов в министерских заместителях, а все мы родственники Гарри Поттера, а потому все решалось, любые проблемы.

Матиас хотел в эту профессию, слабо себе представляя, чем предстоит заниматься. Он не будет слушать мой перепуганный клекот — он все себе уже решил. С Матиасом не работали запреты, только альтернативы. Если я не хотел, чтоб он поступал в Брауновский корпус, мне нужно было предложить что-то другое. Матиас не поймет, чего я боюсь.

Я ждал богов и проклятья, которое захлестнет МАКУСА — жрица не подарит ему свой могильник. Кого бросит государство на защиту в подмогу немногочисленному и вечно дефицитному штату штаб-квартиры мракоборцев? Студентов Брауновского корпуса — дай Бог им закончить первый курс по книжкам, прежде чем их окунут с головой в роковую практику. Вот чего я боялся, и вот чего не смог объяснить ни Сигрид, к которой пришел за помощью, ни Матиасу.

И раньше, когда упирался и всячески отговаривал сына, я понимал, насколько опасна выбранная им профессия. И вот, когда уже смирился и махнул рукой вслед вольной дороги сына, я понял это снова — это было похоже на озарение.

— Это похоже на паранойю.

Матиас мыслил немного в иной плоскости.

— Ради чего вообще все это было тогда? — спросил он с вызовом, будто не веря, что я опять на полпути его триумфа заставляю обернуться назад. — Корячиться здесь лишних три года, учиться с нуля ради этого гребаного аттестата? Чтоб когда мне дали рекомендацию, бросить все?

Разговора не получилось, чего следовало и ожидать. Я не смог ничего сказать в качестве достойного аргумента — все, что обещало сбыться, и было таким линейным неутешительным сюжетом, существовало только в моей голове. Провожая Матиаса, шагающего обратно в общежитие, тяжелым взглядом, я сжал массивные перила старой хлипкой лестницы.

Я не мог защитить его снова. После Рождества его здесь уже не будет. Все, кого я любил, находились в МАКУСА, который скоро станет могильником. А я, скованный по рукам и ногам своими страхами и умозаключениями, оставался далеко на севере.

***

Далекая горная резиденция редко собирала под своей крышей гостей. Не потому что хозяин был недружелюбен, а на вороты наложены сильнейшие чары от незваных гостей — совсем не так Хозяин был спокоен и по-своему добродушен, чары на воротах же отпугивали магловскую детвору, что лезла из деревни высоко в горы, поглазеть на «Дом Ужасов». До резиденции был неблизкий и непростой путь. Сначала по туристическим маршрутам, кишащим маглами, потом по узким тропам вверх, в самую глушь. Потом подъемник — тоже магловский, но иначе дорога в горы выдастся не только долгой, но и опасной. И наконец, долгий, похожий на подъем по спирали, путь до места, где фамильная резиденция северным крылом нависала так низко над скалистым ущельем, что, казалось, медленно съезжала в пропасть.

Человек, который прибыл в эту глушь, в пути не устал. Когда на подъездную дорожку, разбив корку льда и едва не сломав колеса, с грохотом опустился старинный, ну просто музейного вида дилижанс, распахнувший его скрипучую дверцу волшебник был не просто не усталым. Он будто в пути хорошо отдохнул и выспался, так бодро вышел из дилижанса и потянулся, скрипя под роскошной зимней мантией затекшими суставами. Тут же придержав на голове шляпу, которую едва не унес в ущелье порыв ветра, волшебник взглянул на ворота. Гостей не ждали, видимо, письмо с предупреждением не дошло — ворота были закрыты. Волшебник прошагал вперед и растерянно задрал голову и, щурясь от мелкого снега, колющего лицо, оглядывал окна резиденции. Взгляд снова скользнул в сторону ворот, и волшебник вздрогнул — за воротами, едва различимая на фоне снежного пейзажа, стояла и в упор смотрела высокая и тонкая, как тростина, девочка. Ее ноги, обтянутые длинными жокейскими сапогами, не сделали шаг вперед. Девочка не шелохнулась, не спеша приветствовать дороого гостя.

Волшебник приблизился к воротам и только машинально поднес к ним руку, как с тонких прутьев ограждения закапала в снег горячая смола.

— Ну конечно, — буркнул волшебник и неловко сунул руку в карман.

И тут же, чуть поклонившись, поздоровался с глядевшей на него девочкой.

— Леди Бет.

— Это я, — произнесла девочка.

И опять повисла тишина. Девочка продолжала смотреть. Волшебник обернулся на свой дилижанс и беспокойных, похожих на горбатых ящеров фестралов.

— Не пустите нас? — улыбнулся волшебник. — Здесь морозно...

Мягко сказано — нос его уже был помидорного цвета, а обветренные щеки чесались о пышный мех воротника.

— Мне не разрешено впускать незнакомцев, — отрезала леди Бет. — Вам придется подождать отца.

— И... как долго?

— К полуночи он обычно заканчивает свои дела.

Это уже было не смешно. Волшебник скрыл за приторным смешком нарастающее раздражение.

— Мистер Малфой слишком занят для старого друга?

— Даже для меня, — ответила Бет тем же бесстрастно-холодным в тоном. — Я передам, что к нам прибыл издалека мистер...

Бет вскинула брови.

— Лорд Селвин, — кивнул волшебник.

— Ясно.

«Мерзкая девчонка», — стучал зубами замерзший Селвин, приплясывая за закрытыми воротами от холода.

Девчонка ушла пятнадцать минут назад. Малфои не спешили впускать его в дом. Когда же ворота, наконец, с лязгом отворились, в поле зрения снова показалась мерзкая девчонка — она стояла поодаль, ожидая.

— А кто вы думали, я такой? — не сдержался продрогший Селвин. — Вряд ли коммивояжеры забираюится в вашу глушь, не находите?

— Забираются. Не находят потом обычно их, — ответила леди Бет.

Ее рука сжала узду фыркнувшего фестрала. К уродливым тварям девчонка проявила интереса и почтения больше, чем к лорду Селвину — тот так и чувствовал, как нарастает неприязнь к девчонке.

«Такая же, как ее папаша. Копия», — думал Селвин, и это был отнюдь не комплимент. — «Ноо не хватало, чтоб твари оттяпали ей руки!»

— Осторожней с фестралами, юная леди, — бросил Селвин подобострастно. — Они прокляты и, поговаривают, несут смерть.

— Тогда мы точно найдем общий язык, — улыбнулась леди Бет, поглаживая тощую горбатую спину довольно заурчавшего чудища.

Селвин направился в резиденцию, не оборачиваясь. Блеклые глаза девчонки ему были противны — веки тонкие, почти прозрачные, с сеточкой лиловых сосудов, ресницы белые, отчего глаза казались нарисованными на бледном лице. Удивляться не приходилось — все знали, что дочь Малфоя была чем-то больна, и Селвин, отбросив мысли о схожести девчонки с лабораторным кроликом, уверенно шагал в резиденцию.

Скорпиус Малфой был учтив, но напряжен — Меркуцио Селвин, который приветствовал его крепкими объятиями и возгласом, не был ему ни другом, ни союзником. Селвин был министерским прошлым — вынужденным коллегой, казнокрадом и должником. И должен был быть сейчас если не в Азкабане, то на дне и в позоре с тех пор, как последние две характеристики всплыли наружу, и для Селвинов настали непростые времена.

Одна из четырех семей, традиционно и неофициально диктующая министерству магии правила игры, была опозорена жадностью и глупостью своего наследника. Селвинам не доставало ни богатства Валентайнов, ни хитрости Малфоев, ни спокойствия Тервиллигеров, но у этого семейства был свой великий дар — они из поколения в поколение позорились, но, имея множество нужных и важных связей, умудрялись удерживать свои позиции даже в самые беспощадные для чести их рода времена. Недаром фамильным гербом Селвины выбрали себе дуб — широкая ветвистая крона и мощные, глубоко засевшие корни держали мощное многовековое древо.

Сейчас Селвины банкроты и насмешка министерства — слишком мелкая, чтоб ко мнению Меркуцио прислушивался министр, но слишком весомая, чтоб игнорировать количество связей повсюду... кажется, супруга Меркуцио была четвертой из сестер Верховного Судьи Визенгамота. А потому Селвин, крепкий, как дуб, и довольный, как слон, ни разу не выглядел оскорбленным и униженным клеймом обнищавшего лорда и вора казны.

— Ну и забрался же ты, — покачал головой Селвин. — Глушь. Но...

Он, отдав домовику, не глядя, мантию, вертел головой и оглядывал монументальный холл. Высокие стены, портреты в дорогих рамах, гигантская многоярусная люстра, дуга парадной лестницы, устланная ковровой дорожкой.

— Роскошная глушь. — Селвин хмыкнул.

Под теплой мантией он оказался одет вычурно. На лорде был шоколадного костюм с длинным одеянием, похожим на легкий пиджак до середины бедра и плотным жаккардовым жилетом, утягивающим солидное брюшко. Костюм был расшит узорами из золотых нитей, а на жилетке поблескивали пуговицы из камней, отчаянно пытавшихся казаться изумрудами. Опустившись в кресло, Селвин закинул ногу на ногу — остроносые начищенные ботинки блеснули пряжками в свете свечей.

— Давно думал навестить тебя. Ты совсем пропал.

Протянув стакан, наполненный до половины янтарным напитком, Скорпиус сел напротив.

— Пропустил что-то интересное?

Селвин присвистнул.

— Еще бы. — Он отхлебнул виски и причмокнул губами. — Выборы очередного недоумка-министра. А так все по-старому.

Скорпиус со слабым интересом к последним новостям кивнул.

«Будь моя старуха хотя бы в треть так красива, как твоя покойная жена, я бы тоже после ее утраты сбежал от всего мира, скорбеть без обязательств перед страной», — думал Селвин, попивая греющий горло виски.

Малфои были украшением Магической Британии. На приемах и торжествах весь бомонд смотрел только на них, они же — только друг на друга. Вечно молодые, вечно влюбленные и таинственные. Меркуцио Селвину было четырнадцать, когда он впервые увидел чету Малфоев такой неизменной, какой они и блистали в обществе еще долгие годы. В свои уже пятьдесят три он видел чету Малфоев в последний раз, когда Скорпиус Малфой опустил на крышку гроба белую лилию и, более не оставаясь ни секунды на похоронах пустого гроба, покинул кладбище.

Время шло, Малфой не менялся. Меркуцио напряженно втянул живот — не так из зависти, как от мысли, что змеиные глаза лорда сейчас невзначай просверлят ему череп.

— Слышал последнюю новость? — протянул Селвин. — Кто нынче возглавляет Отдел магического порядка?

— Внук Гарри Поттера? — усмехнулся Скорпиус. — Нет?

Селвин оскорбленно нахмурился, раскинул руки и склонил голову.

— Обижаете, милорд.

— Да ладно? — Скорпиус даже не сделал вид, что удивился. Он был поражен.

«Селвина? Меркуцио Селвина сделали главой магического правопорядка? Они что, конченые?» — Скорпиус, чтоб скрыть гримасу на лице, пил виски. — «После того, как он проворовался в своем транспортном?»

Вот уж Селвин, крепкий, как дуб. Своими связями не только избежал наказания за позорнейшее должностное преступление, но и, переждав пару лет в тени, стремительно взлетел наверх.

— И сколько тебе это стоило? — улыбнулся Скорпиус.

— Ох, — Селвина аж передернуло. — Лучше тебе не знать.

«Вот и причина банкротства. Меркуцио, друг мой, ты очень предсказуем», — подумал Скорпиус беззлобно.

Официальной причиной банкротства главы древнейшего семейства были недетские аппетиты его домочадцев: Меркуцио был мужем капризной леди и отцом шести детей, и даже в спокойные времена жаловался, что эти пиявки тянут из него золотые жилы.

— Но меньше, чем ты, когда купил у министерства поджигателя своего поместья.

— Что? — удивился Скорпиус.

— Слухи. — Селвин развел руками. — Говорят, он стоил тебе целое состояние.

— На самом деле, нет.

Селвин обвел светлую гостиную взглядом, будто надеясь за лоском старинной мебели разглядеть спрятанные следы пыток. Слухи всякое говорили...

— Надеюсь, он мучился.

— Ты даже не представляешь, насколько.

Взгляды встретились.

— Перестань верить коридорным сплетням. Это погубит тебя, — посоветовал Скорпиус. — Твою карьеру так точно. Кстати, а что с прежним главой правопорядка? Неужели Эллиша отправили на покой?

— Лучше смерть, чем то, что с ним случилось, — сообщил Селвин мрачно. — Слышал, что он в долгие годы был под мощнейшим Империусом?

— Да ты что, — поразился Скорпиус. — Под чьим?

— Кто уже выловит. Нет, от меня, конечно, потребуют сделать вид, что расследование проводиться, но я сомневаюсь, что найдем виновника. — Селвин сделал глоток и вытянул руку со стаканом навстречу подлетевшей бутылки. — Даже легилименция бессильна, так поврежден его рассудок. Эллиш сейчас в Мунго, мнит себя грудным ребенком... Со всеми вытекающими: не говорит, не ходит. Только под себя...

— Ужасно, — Скорпиус зажмурился.

— Целитель говорит, что шансов ноль — его мозг, как пудинг. Бедняга Эллиш.

Стаканы дернулись друг навстречу другу, но не соприкоснулись. Волшебники сделали по большому глотку виски.

— Так, — протянул Скорпиус. — Ты прибыл в такую глушь, чтоб похвастаться новой должностью?

Селвин вздохнул.

— Честно говоря, я надеялся зазвать тебя обратно в министерство.

— Тебя прислала Марго Тервиллигер?

— Упаси Господи. — Селвин поежился. — Ты бы видел, что эта страхолюдина с собой сделала...

Он аж снова глотнул виски, чтоб алкоголем вытеснить всплывший в голове образ первого заместителя министра магии.

— Скажу честно, — произнес Селвин. — Я был бы рад твоему возвращению. Мне в министерстве нужны друзья, особенно сейчас, когда не все согласны с тем, что я потяну новую должность.

Скорпиус понимающе кивнул. Но тут же покачал головой.

— Я не хочу снова заниматься политикой.

— А чем ты занимаешься здесь? — полюбопытствовал Селвин. — Слухи правдивы?

— Слухи? — Скорпиус вскинул брови.

— Малфой ударился в алхимию, как доктор Франкенштейн собирает по частям себе же...

Селвин умолк, прикусив развязанный алкоголем язык. На бледном лице Скорпиуса дернулась у виска жилка — и более раздражения он не проявил никак.

— Мол, ты ушел в науку, — проговорил Селвин.

— Глупости, — отмахнулся Скорпиус.

И опустил согнутую в локте руку на подлокотник кресла.

— Единственная сфера моих интересов сейчас — это Бет.

— Конечно, — кивнул Селвин, понимающе.

— Так и передай это тем, кто распускает слухи.

К отказу Малфоя можно было отнестись с пониманием — трагедия утомляла, затягивала, как в болото. Его дочь тяжело переживала потерю матери, одиночество и жизнь вдали. Блестящий политик, который никогда официально не занимал высоких должностей, но запускал карусель министерства, решил посвятить жизнь единственной дочери. Лучшее образование, лучшие условия, любой каприз — все, лишь бы леди Бет «ожила» и смирилась со смертью матери. Лорд Селвин понимал это и категоричность одинокого отца, но за прощальным ужином, после которого планировал покинуть резиденцию, вновь поднял тему слухов:

— МАКУСА поймал одну из дурочек культа. Слышал?

Лучшей темы за ужином, который уже и без того непозволительно растянулся, было не сыскать. Скорпиус кивнул.

— Говорят, от них даже дементоры воротят носы... или что у них там, под капюшоном, — протянул Селвин, поморщившись. — А когда ей посмертно вскрыли черепушку, ничего там не было. Все ссохлось, только мухи вылетели.

Скорпиус фыркнул в бокал.

— Какие глупости. Меркуцио, перестань читать газеты.

— Глупости, не глупости, а кроме целителей этим безумным девкам никто не вскрывал черепушки, чтоб проверить, что там внутри.

— Ну да, — легко согласился Скорпиус.

Разговор о вскрытиях и черепах, который завел Селвин, был ему неприятен — он даже чуть отодвинул тарелку.

— Знал бы ты, сколько сейчас слухов в газетах и коридорах. Одна история невероятней другой, — произнес он.

Скорпиус пожал плечами.

— Как и всегда.

— Не скажи. Мир катится к чертям, всем нужны ответы, а когда их на блюдечке не подают, начинается додумывание газетчиков. История с Империусом Эллиша должна была остаться в министерстве, но вышла в «Пророке» прежде, чем беднягу вообще успели забрать в Мунго.

— Придумывая себе скандалы, люди отвлекаются от истинного порядка вещей. Иногда это хорошо.

— Но чаще летят головы, — буркнул Селвин. — Не успел я еще вступить в должность, как уже каждая псина заявляет, что Отдел магического порядка ни черта не делает.

— И как я могу тебе помочь с этим? — поинтересовался Скорпиус, не отрывая от Селвина прохладного взгляда.

Селвин задержал бокал у рта.

— Не то чтоб я пришел клянчить поддержку....

«Нет, ты пришел поужинать. Близкий свет», — едва не закатил глаза Скорпиус. — «На что ты рассчитывал, когда, проворовавшись и оплошав на одном месте, прыгнул на другое? Посмешище»

Лорд Селвин отчаянно пытался не казаться посмешищем. Все в нем: от новой должности и до новенького, явно купленный на последние деньги обнищалого семейства костюм, кричало о том, что величие Селвинов не сломить слухами.

— Времена непростые, — сказал Селвин, опустив бокал. — Министерство полнится грязнокровками и пронырами, которым интересней, что происходит за закрытыми дверями, чем то, как уберечь страну от надвигающейся угрозы. Градус недоверия растет...

«Интересно, почему»

— Я считаю, что нам важно быть союзниками.

Скорпиус нахмурился.

— Наши семьи всегда были союзниками, задолго до нашего рождения.

— Союзы хрупки. Видишь ли, какое дело, — произнес Селвин напряженно, опустив взгляд в тарелку. — Твоя репутация тоже может пострадать еще больше, чем когда ты во время того турнира нанес Дурмстрангу сумасшедшее оскорбление, ворвавшись на их священное капище. Например история с Книгой Сойга, м-м?

Лорд сложил руки и чуть наклонился вперед.

— Или с поджигателем... купить у министерства единственную лазейку к культу, не очень хорошее дело, Скорпиус, могут полететь головы. Уже не говоря о том, что ты здесь творишь на самом деле, в своей глуши, и о том, что десять лет прикрывал под Империусом несчастный Эллиш.

— Снова слухи?

— Да, но теперь в моей власти их проверить, именно поэтому я предлагаю тебе заключить союз. Надеюсь, не отравлено? — Селвин сделал глоток из бокала. — Не будет как с инквизиторами?

Скорпиус не шелохнулся, ожидая. Меркуцио Селвин утер рот салфеткой и опустил бокал, оставив на скатерти багряный след от вина.

— Твоя Элизабет и мой Кассиус составят отличную партию, — произнес он тише, поймав ледяной взор бледноликой ведьмы — малфоевской прабабки, наблюдающей за трапезой с портрета. — Это взаимовыгодно.

— Ей пятнадцать, — ледяным тоном проскрипел Скорпиус.

— Никто не говорит о свадьбе прямо завтра. Нет, не будем спешить, заключим контракт. К лету устроим помолвку, роскошную, чтоб в каждую газету, — Селвин преспокойно отрезал кусок от тушеного мяса. — И никуда не торопимся. Как только Элизабет исполнится семнадцать, будем думать о свадьбе. Восемь лет — отличная разница в возрасте, наши дети поладят. И наши семьи поладят отныне и навеки: расширим родовые древа, сольем наши капиталы и будем хранить тайны друг друга уже не как старые друзья, а как семья.

— Хочешь, чтоб я продал тебе дочь и еще доплатил за это?

— Перестань, Скорпиус. Все в выигрыше. Чистота крови Селвинов — не повод для сомнений, а о чистоте совести у Малфоев вопросов возникать не должно и вовсе. Станем большой семьей и министерскими коллегами — с моими связями и твоими талантами я могу напророчить тебе отличную должность. Элизабет родит наследника, лучше нескольких, как завещали предки. Древний род продолжит существование, а ты занимайся чернокнижництвом и некромантией сколько влезет — Селвины не ябедничают на родню в Визенгамот.

— А ты покрываешь свои долги и пользуешься моей поддержкой на политической арене.

— И счастье сына.

— Ну конечно, как без этого, — процедил Скорпиус. — Что ж, если ты наелся, давай скорей прощаться и делать вид, что этого разговора никогда не было.

Селвин усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Боюсь, ты не понял, что отказ не принимается. Книга Сойга — меньшая из твоих проблем, которую я в большом желании обнародовать. За десять лет мучений Эллиша и сотню спущенных в трубу преступлений, о которых он молчал, тебе грозит Азкабан. Если я начну расследование и отдам тебя дементорам, леди Бет останется совсем одна и так же попадет в семью Селвинов невестой, но уже совсем на других условиях. Зачем нам все усложнять и обнажать клинки? Давай дружить.

В повисшей тишине Скорпиус вдруг тихо рассмеялся. Селвин вскинул брови — он ожидал торгов, но не смеха, будто за столом рассказал свежий анекдот из «Вечернего Пророка».

— Мое предложение кажется тебе смешным?

Скорпиус медленно разровнял салфетку, улыбаясь.

— Нет, предложение кажется мне ужасным. Но то, как ты угрожаешь мне в моем доме, и всерьез надеешься выйти из него живым и невредимым — вот это действительно смешно.

Селвин, покачав головой, хлопнул в ладоши, саркастично аплодируя. Хлопок пронесся вдруг эхом и зазвучал отрывисто за окнами, на улице. Тихую зимнюю ночь в глуши заглушили эти хлопки — трансгрессии. Скорпиус нахмурил брови.

— Так ты явился не один?

— Нет, сэр, — кивнул Селвин. — И сейчас мои мракоборцы ждут не дождутся команды обыскать здесь каждый угол и найти, что ты прячешь в своих подземельях. Поэтому чем быстрее мы подпишем контракт и определим будущее наших детей, тем меньше запрещенной чертовщины успеют здесь найти мои люди.

Скорпиус одернул белые манжеты на рукавах рубашки и коротко сжал ладони.

— То есть, — протянул он. — Я обречен и в опасности?

— Да, милорд.

— О, черт. Что же делать...

— Соглашаться на предложение старого друга, — посоветовал Селвин. — Пока мои ребята не вошли в дом и ждут приказа. Не надо пугать Бет этими никому не нужными обысками.

Скорпиус сокрушенно вздохнул и наполнил свой бокал.

— Признаюсь, не ожидал, что ты меня обставишь.

— А чего ты ожидал? — самодовольно улыбнулся лорд Селвин. — У меня есть пять томов компромата, половина министерской власти и куча мракоборцев, а что есть у тебя, в этой глуши?

— Дракон.

— Что? — Недоуменный смешок Селвина заглушил громовой рев, от которого лопнули и осыпались осколками стекла в высоких окнах.

Окна озарили мощные вспышки — вокруг резиденции вспыхнул огонь. В столовой стало вдруг светло, как днем. Сдавленные крики оборвались. Вдруг стихло все, кроме треска пламени за стенами и дрожанием крыши. Так и чувствуя, как стальные когти скрежещут по черепице, лорд Селвин смог пошевелиться, лишь чтоб глянуть в сторону камина и вскочить на ноги.

— Не советую. — Скорпиус наложил себе в тарелку еще салата и даже не обернулся ни на выбитые окна, ни на пожар вокруг. — Каминная сеть не работает без разрешения хозяина. А хозяин пока не разрешает покидать его вечеринку. Мы не закончили ужин.

Вилкой с наткнутым на зубцы помидором, указала Селвину обратно на стул.

— Прошу.

Селвин опустился обратно, но к столу придвинуться не рискнул. Скорпиус же поднялся на ноги и, взяв в руки бутылку вина, наполнил лорду бокал. Лорд, не сводя с него взгляда, дрожал под своими вычурными одеждами, и отнюдь не от стужи, проникающей через выбитые окна.

— Ты бледен, — заметил Скорпиус. — Что случилось? Минуту назад все было отлично.

Над Селвином нависла тень. Скорпиус, подняв со стола тяжелое блюдо, на котором румянился большой окорок, обернулся и сделал пару шагов к окну. Под подошвой его обуви трещало мелкое битое стекло. Не без усилий, Скорпиус подбросил окорок с блюда вверх, и огромная пасть огнедышащего дракона, которая сунулась в окно, поймала угощение и в один присест заглотила. Клыки лязгнули в дюйме от синюшно-белого Селвин — торчавшая из окна пасть дракона нависла над ним угрожающе низким козырьком. Ноздри выдыхали горячий дым, подпаливая волосы на макушке лорда. Селвин боялся шелохнуться и глянуть вверх.

— Он вряд ли наелся, — опустив пустое блюдо обратно, произнес Скорпиус. — Ну что ж...

И, встав перед лордом, облокотился на край засыпанного стеклом стола.

— А теперь давай подумаем, какую пользу семья Селвинов может мне принести.

Постучав коротко в дверь спальни, Скорпиус открыл дверь. В спальне было бы темно, не гори за окном неутихающий пожар. Бет глядела в окно. Не похоже, чтоб ей было страшно.

— Ты отклонил его предложение? — Она обернулась.

Скорпиус протянул ей тарелку, нагруженную едой. Бет, отыскав любимую цветную капусту, тут же наколола ее на вилку.

— Нехорошо подслушивать, — заметил Скорпиус. И скосил взгляд. — Будь спокойна.

Бет без аппетита поковыряла в тарелке снова.

— Он первый, но не последний, кто придет с подобным предложением. Я действительно выгодная партия.

— Самая выгодная.

— И что будет? — спросила Бет. — Когда следующий предложит обменять молчание брачный контракт?

Скорпиус опустил руки на ее хрупкие плечи. И чуть повернул к окну.

— То же самое, — шепнул он ей на ухо.

— То есть, я не выйду замуж?

— Когда-нибудь, когда повзрослеешь — пожалуйста, но лучше, если это случится нескоро.

— Я не хочу замуж.

— Я тоже этого не хочу, — вздохнул Скорпиус. — Но об этом еще слишком рано переживать.

Бет снова стянула с тарелку кусочек и отправила в рот.

— А что Селвин? — нахмурилась она. — Что с ним будет?

Скорпиус развел руками.

— А что бы ты мне посоветовала?

Бет задумалась.

— Я могу посоветовать все, что угодно?

— В пределах этики и разума.

— Он приходил, чтоб сосватать меня за своего грязномордого долбосвина. О Боже, он всерьез ожидал, что однажды я возьму фамилию Селвин. — Бет скривилась и опустила вилку. — Я скорей возьму оголенный провод, обмотаю им всю их семейку и столкну в море со скалы.

— Бет, еще ничего не произошло, а ты уже изощренно мстишь.

— Разве это месть? Это просто прелюдия к дальнейшему общению с этими людьми. Я довольно дипломатична как для подростка, знаешь ли.

Скорпиус усмехнулся и легонько сжал пальцы на ее плече.

— Его фестралы теперь твои фестралы. В качестве извинений.

— Чудно, — произнесла Бет. — Если у него хватило смелости подняться к нам с предложением, посмотрим, хватит ли сил спуститься.

Юная Бет все понимала. Дорога назад, пешком, да на ночь глядя, да в непогоду — самоубийственно.

— А по пути пусть подумает, — произнес Скорпиус. — Чем сможет отплатить нашей семье за это вопиющее оскорбление. Приемлемо?

И встретил взгляд Бет. Она задумалась.

— И еще, — сказала Бет. — Одна просьба.

— Что угодно.

— Целитель.

Скорпиус удивился.

— Зачем тебе нужен целитель?

— Не мне. Ему. — Бет повернулась к окну, которое чуть не задел длинный шипастый хвост дракона. — Он говорил, что это больно.

И не поняла, почему отец так изменился в лице — будто ее просьба была чем-то оскорбительным и невозможно странным.

Скорпиус Малфой сидел за столом, низко склонившись над латунным прибором, напоминающим несколько разноразмерных увеличительных стекол, соединенных тонкой треногой. Сквозь два стекла он, покручивая осторожно в длинных пальцах, внимательно разглядывал крохотные, посаженные на ось песочные часы. Янтарные глаза, забывая моргать, глядели на маховик времени, собранный в общежитии университета безызвестной студенткой-астрономом, а тонкие губы раз за разом шептали:

— Поразительно.

Скорпиус будто не верил тому, что держал в руках. Палец прошелся по оси, чувствуя выгравированную вязь мелких рун.

— Да как она это делает? — сокрушался Скорпиус не то с завистью, не то в восхищении.

Он помнил, что маховик не работал. Но как грязнокровка, не имеющая ни доступа к древним знаниям, не мудрейших наставников, ни даже пропуска в определенные секции библиотеки Салема, смогла воспроизвести такой крохотный, и такой четкий механизм? Пальцы бережно перевернули песочные часы — в пустую стеклянную, но очень крепкую колбочку посыпалась мерцающая серебристая пыль. А средняя из трех осей вдруг медленно сделала поворот, сияя вспыхнувшими белым рунами.

Скорпиус в который раз пытался вычислить логику, которой руководствовалась грязнокровка, собирая маховик времени. Но снова отвлекся, вздрогнув, когда сбоку послышался глухой взрыв.

— Я же сказал, ничего не трогать! — рявкнул Скорпиус.

Гость обернулся и поднял руки вверх. За его спиной на столе для зелий, уставленном разномастными колбами, держателями для пробирок, горелками и хитрым сплетеньем каких-то трубок, дымилась в одном из сосудов пенистая жидкость, бесцветная, но сияющая, вязкая. Взмахом палочки сдвинув лязгнувшую заслонку с крохотного подвального окошка, Скорпиус натянул рубашку по самые глаза. И, не дыша едким дымом, принялся водить волшебной палочкой над столом, на котором опасно дрожали, грозясь друг за дружкой взорваться, колбы.

— Я тебя поздравляю, — раздраженно прошипел Скорпиус. — Ты в секунду сорвал то, что готовилось полгода!

— Прости, — подняв со стола очередную колбу и внимательно рассматривая ее содержимое, протянул гость. — Что это был за процесс? Стадия либидо?

— Альбедо, тупица.

Гость закатил глаза.

— Сложно.

Скорпиус, потушив горелку, забрал у него из рук колбу и вернул на место, обратно на подставку. Гость, не зная, чем занять руки, облокотился на стену — когда хозяин сидел безвылазно в своих подвалах и бормотал что-то себе под длинный нос, он обычно скучал.

— Это, — гость кивнул в сторону свертка, который торжественно преподнес по приказу. — Очень редкая вещь.

— Я в курсе. — Скорпиус даже не глянул на сверток, снова сев за увеличительные стекла.

— Очень редкая вещь. — Черные глаза моргнули. — Индийскую амриту не достать просто так. По легендам — раз в двенадцать лет. По факту — думаю, что это фальшивка.

— Я проверю и дам обратную связь, спасибо.

— А где искать эйтр я понятия не имею. А это все к чему — ты помешался еще больше, чем раньше. Напоминаю, самый первый философский камень был создан на кухне квартиры из говна и палок, и он работал.

— Вон, — бросил Скорпиус.

Но гость опять что-то крутил в руках, с любопытством рассматривая очередной раствор. Косо глянув на Скорпиуса, снова нависшего над маховиком, он тихо фыркнул. Скорпиус, вдруг выпрямившись, повернул голову.

— Ты знаешь, как она его собрала?

Гость покачал головой.

— Не лги, это приказ.

— Я не знаю, — гость пожал плечами. — Рошель Вейн необычная волшебница, и склад ее ума особенный — она может за ночь придумать чертеж механизма, собрать его за сутки из того, что есть под рукой, и весь следующий месяц думать, что это и зачем.

Опустив баночку с раствором обратно на полку, гость склонился над столом и тоже заглянул в увеличительное стекло.

— С ней можно было договориться, это было бы легко, — произнес он. — Предложи ты ей пару лет назад пару золотых монет и достать любую штуку для ее опытов, любую книжку — она собрала бы маховик, чтоб вытянуть Бет отсюда, уже давно. Совершаешь те же ошибки — не пытаешься договориться, берешь измором. Вот и гадай, как она собрала маховик, и что должна была сделать, чтоб он заработал.

Скорпиус это понимал. Оттого хриплый голос за спиной звучал еще более издевательски.

— А сейчас поздно, — смаковал гость. — Она не пойдет на сделку с тем, кто украл ее изобретение. Конфундус, Империо, пытки и шантаж — бесполезно, тебе нужен ее ясный ум. Мышеловка опять захлопнулась.

«Откуда я мог знать?! Откуда я мог знать, что недоучка из Салема, которая дальше учебников мира не видела, способна собрать маховик времени?» — сокрушался Скорпиус. — «Она ведь совсем юная, у нее нет ни успехов, ни научных работ, ни признания, ни даже слухов — ничего нет, откуда я мог знать?!»

Студентка не знала ни истинной важности, ни цены своего изобретения. Можно было просто ей заплатить — и Бет была бы уже дома, с отцом, здесь, как прежде. А сейчас Скорпиус Малфой, создатель философского камня по старинным рецептам, усовершенствовавший его не раз, знающий тонкости алхимии, которым не обучат в Салеме, корпел над недоделанным маховиком времени и не понимал, как сделать так, чтоб он работал.

Путаясь во времени, в себе и окружающем его безумии, Скорпиус Малфой совершал непростительные ошибки.

Это абсурд.

Как последний удар под дых звучали тихие смешки гостя за спиной.

— На случай, если выдавишь из себя еще одну гениальную многоходовку, — гость обошел стол и беспардонно выдернул из пальцев Скорпиуса маховик за тонкую цепочку. — Убедись, что хотя бы за сутки до этого ничего не принимал...

Скорпиус встрепенулся и дернул цепочку на себя. Гость навис над столом и, обнажив острые зубы, лязгнул нечеловечески раскрывшейся челюстью. И вдруг сверху что-то противно зарябило с едва слышным, но невыносимо нестихающим гудением. Гость сомкнул челюсти и глянул вверх — в ту же секунду, будто ожидая встретить его настороженный взгляд, сквозь швы и мелкие дыры тяжелых потолочных плит пролился едкий белый свет.

Скорпиус отодвинулся назад, внимательно наблюдая за неподвижно замершей фигурой, будто приготовившейся к бегу, но вмиг оцепеневшей. Клыкастая нижняя челюсть, отвисла, будто от тяжести длинных острых зубов. С губ срывалось хриплое прерывистое дыхание. Единственное, что не было парализовано «Обличителем» — дикие черные глаза, мечущиеся в глазницах. Густой воздух пах озоном, в залитом белым светом помещении горящие свечи походили на бесформенные кляксы, разноцветные зелья в колбах окрасились в единый прозрачный цвет. И вдруг гость резко подался вперед и скрючился, выгнув спину колесом. Живые следы клятвы, черные, как смоль, бешено извивались, будто норовя скрыться от лучей под кожей. Напряженная шея, на которой проступили вены, дернулась: гость приподнял голову и, не выпрямляясь из сковавшего его поклона, глянул на Скорпиуса. Волосы, нависшие на лицо, вздымались от хриплых выдохов.

— Выключи, — прозвучало тихое, похожее на шелест пергамента.

И утонуло в звуке, с которым треснула согнутая спина. Кровь брызнула на стены и стол, Скорпиус отклонился еще дальше, не менее оцепенело глядя перед собой. Из спины гостя, перекосившегося от боли, с левой ее части, будто тяжелевшей книзу, что-то торчало и рвало наружу. Это было похоже на темный склизкий валун из непонятного вещества: то ли грубая кожа, то ли сгустки крови, то ли плоть. Оно теснилось в теле обезумевшего от боли гостя, тянулось вверх и рвало мышцы, как бумагу — по лопнувшей коже пробежала вниз глубокая рана.

— Выключи! Выключи его! — орал гость.

Он метался, как в клетке, не видя ничего, кроме едкой белой пелены, бился в стены и крушил вокруг полки и бесценные склянки. Бился спиной о каменные стены, пытаясь счесать то, что лезло из спины, и, углядев блеснувший на столе ножик, потянулся к нему, как заведенный. Оттолкнув Скорпиуса, ринувшегося перехватить его руку, в стену, гость схватил нож и завел за спину. Рваными неточными движениями он пытался не то поддеть, не то срезать темный бугор в спине, но лезвие было слишком коротким — им нарезали ингредиенты для зелий, и им невозможно было порезаться.

Скорпиус поймал умоляющий взгляд и, не глядя, прижал ладонь к кирпичной кладке на стене. Кладка сдвинулась назад, открывая нишу, в которой виднелась медная ручка рычага. Пальцы дернулись к рычагу, но застыли, не коснувшись его — Скорпиус задержал взгляд, не сводя глаз с рухнувшей на колени фигуры.

Гость упер руки в пол и тяжело дышал. Бугор лез из спины все настойчивей, превращая ее в сплошную рану. По сгорбленному позвоночнику пробежала сверху вниз, дырявя спину, вереница разноразмерных острых шипов. Дернувшись вперед, не видя сквозь белый свет ничего, кроме рычага в стене, он вытянул руку, но пальцы прошли сквозь рычаг, как сквозь мираж. Скорпиус не сводил глаз. Уголок его губ коротко дрогнул.

Раздался хруст и противный чавкающий звук, с которым распрямилось, подпирая низкий потолок, рвавшееся из спины кожистое крыло. Гость осел на пол, цепляясь дрожащими руками за край стола.

Взгляд снова встретились.

— Пожалуйста, — прошептал гость, сгорбив тяжелую спину, которую снова разрывала боль — наружу рвалось правое крыло.

Превращение долгое. Они бы провели здесь сутки. Рука Скорпиуса дернула рычаг, и едкий белый свет потух, погрузив подземелье в полутьму. Влажное от крови кожистое крыло рассыпалось и темными хлопьями пепла медленно оседало на пол.

— Ненавижу тебя.

Бадьян пощипывал рваную рану на спине. Спина казалась разбитой, сломанной, воспаленной и тяжелой. Сгорбившись в большой каменной ванной, гость чувствовал, что был близок к падению носом в воду.

— Взаимно, — произнес Скорпиус, опустив мокрое полотенце ему на голову.

Горячую, как в лихорадке кожу приятно холодили холодные капли, стекающие вниз.

Вода в ванной была кипятком — раскаленное тело нагрело ее так, что в помещении нечем было дышать, кроме пара.

— Фу, — гость дернулся от резкого запаха из пробирки, которую ему сунули под нос. — Что это за гадость?

— Рябиновый отвар.

Гость насмешливо отмахнулся.

— Думаешь, это мне поможет?

— Не знаю, что тебе поможет, выпей и заткнись. Это приказ.

Черные путы клятвы сковали руку, заставив ее вытянуться и забрать пробирку. В один глоток выпив отвар, гость поморщился и отбросил пробирку, тут же расколовшуюся на части.

— Дерьмо. Ну что там, как моя спина? Все зажило?

Скорпиус, едва дыша в душной комнате, отклонился от сгорбленной в ванне спине и не без тревоги оглядел — выглядело плохо. С зияющей раны в горячую воду, казалось, стекала плоть. Скорпиус поморщился и снова закрыл рану пропитанным бадьяном мокрым полотенцем.

Он столько раз лелеял в себе мысль о его мучительной смерти, но почему-то боялся, что гад действительно умрет, и их игра закончится долгожданной победой.

«Нет», — Скорпиус мотнул головой. — «Конечно, он не умрет»

Кто ему, в самом-то деле, позволит?

Что умел делать гость лучше, чем исполнять приказы, так это мучить в ответ.

— Посмотри, — проговорил он сквозь зубы, сгорбившись в ванне сильнее. — До чего ты меня доводишь.

Скорпиус так сильно прижал полотенце к его ране, будто понадеявшись стереть им остатки плоти на каркасе скелета.

— Я веду себя послушно, исполняю все твои приказы, достаю тебе всякие штуки и рискую своей шкурой всякий раз, как покидаю эту развалину, — шипел гость, качая головой и брызгая в лицо Скорпиуса каплями воды с мокрых волос. — А взамен попросил только выключить луч, и ты это сделал с пятой просьбы!

Гость повернул голову.

— Мне больно.

Скорпиус ослабил нажим на полотенце.

— Что будет с тобой, когда клятва или твои выходки убьют меня? Останешься здесь один, гнить под шепот портретов. И доставать себе ингредиенты и артефакты сам.

— Что сделать, чтоб ты заткнулся? Принести тебе намордник?

Гость закатил глаза и стих. Но ненадолго. Обернувшись в ванной настолько, насколько смог заглянуть назад, на рану в спине, он язвительно фыркнул, когда ее снова накрыло пропитанное бадьяном теплое полотенце.

— Сколько канистр бадьяна ты собираешься перевести еще? — поинтересовался гость. — Бадьян продают флаконами, аптекарю будет интересно, почему от лорда Малофоя за последний месяц приходит уже седьмой запрос на дюжину. Постоянная бдительность.

— Ты совершенно прав, — проговорил Скорпиус. — Я могу перестать переводить на тебя бесценную настойку.

Он поднялся на ноги, комкая полотенце.

— Свистни, когда в ране заведутся черви.

— Подожди, — бросил гость, когда приоткрылась дверь, впуская в напаренную комнату холод. И, кривясь от неприятного стягивающего ощущения в спине, с которым бадьян наивно пытался заживить глубокую влажную рану, обернулся в ванне.

Скорпиус, цокая пальцами по двери, вскинул брови.

— Что?

— Я к тому, что бадьян можно сэкономить, если ты выпустишь меня на охоту в деревню.

— О, нет.

Тем более, что гость сам, выбирая между привилегией спускаться в деревню за кровью, и чтением, выбрал чтение. И кто после этого играет не по правилам?

— Я решаю, когда ты голоден, — напомнил Скорпиус. — Не пытайся.

Гость опустил руки на горячие каменные бортики ванны. И, шипя, откинулся назад, повернув голову в сторону двери.

— Тогда я умру.

— Ну замечательно, можешь выбрать любую канаву для кремации.

— Я защищаю тебя, этот дом, выполняю твои хотелки и ты знаешь, насколько я могу быть полезен. А особенно в такое время, когда твоя голова неизбежно полетит. Много будет от меня пользы, если я останусь калекой или буду умирать здесь в агонии долго? Громко, чтоб те портреты, которые еще не слышали, точно услышали. Ты сам это сделал, — напомнил гость. — Я просил выключить луч. Ты виноват в том, что останешься один.

Чтоб он заткнулся, Скорпиус готов был отдать ему резиденцию.

— И сколько крови тебе нужно?

Гость задумался и подергал плечом, будто проверяя, насколько больно.

— Литров шестьдесят.

— Шестьдесят? — опешил Скорпиус. — Это двенадцать человек!

— Где-то так.

— И ты думаешь, что исчезновение двенадцати человек маглы в своей деревне не заметят?

Гость отмахнулся.

— Может и заметят, но это пусть у тебя голова болит. От себя постараюсь не тянуть кровавый след до ворот.

— Нет, — снова отрезал Скорпиус.

— Тогда я умру.

Дверь в ванную громко хлопнула, заставив задрожать на стене пустое, ничего не отражающее зеркало. Гость съехал в ванне и, лениво загибая чернеющие следами клятвы пальцы, терпеливо ждал разрешения.

Если бы существовал прибор, способный измерять уровень тревожности, то рядом со Скорпиусом Малфоем он бы уже взорвался. Сжимая в руке чашку и не чувствуя ее жара, Скорпиус был близок к нервному помешательству. Перед глазами пестрили картины случившегося ночью в деревне маглов — из окон резиденции, конечно, не видно, но образы в голове всплывали так ярко, что сомнений не оставалось. Нет уже деревни, только мессиво из останков живших там маглов.

Мракоборцы Франции придут на след сюда, хотя бы чтоб спросить, не видел ли хозяин резиденции ничего с высоты своего величественного дома.

— Сколько человек тебе понадобилось? — глухо спросил Скорпиус.

Гость, закинув нога подлокотник соседнего кресла, ответил:

— Чуть больше, чем планировалось. — И звонко откусил кусок от яблока.

— Чуть больше?!

На сколько десятков больше? Скорпиус боялся представить себе масштабы охоты, которую сам же и разрешил. Масштабы, казалось, были немыслимыми — настолько изменился ехидный дьявол в кресле за одну лишь ночь.

Даже следы клятвы, черные и похожие на пиявок, двигались по коже медленно, робко. Сквозь них проглядывалась не только смуглая, чуть красноватая в свете каминного пламени, кожа, но и черты расслабленного, помолодевшего лица. Блестящие черные волосы были влажными и закручивались в небрежные кудри — их гость лениво вытягивал пальцами. Довольный собой и сытый, он выглядел не просто хорошо, а так, будто никогда не спускался ни в лабиринт Мохаве, ни на дно своего существования.

— Сколько?

— После десяти я уже не считал, — отмахнулся гость.

Скорпиус стиснул зубы.

— Будто бы ты считал, кто умер из-за тебя. Перестань.

Гость поднялся на ноги и, бросив в камин яблочный огрызок, направился прочь. И, отвернувшись, уже не сдерживал широкую улыбку, как результат того, что шалость удалась.

Достаточно было очень горячей ванны, большого стакана крови и хорошо выспаться — а Малфой пусть считает трупы и бледнеет еще больше. Пусть готовится. Сегодня ему приснится первый за месяц кошмар.

Кошмар случился раньше, чем наступила ночь — тут уж виноват был не гость, а случай. Скорпиус Малфой стоял у окна, сжимал дрожащими пальцами дымящую сигарету и молил о том, чтоб штора, за которой он скрывался, глядя в окно, ожила и задушила его на месте.

Словно вырезанная из прошлого сцена — на заледенелую дорогу, грохоча и лязгая колесами, опустился старый музейный дилижанс. Два запряженных фестрала шипели и загребали тонкими ногами раздробленный лед.

— Кажется, — прошептал гость на ухо. — Французы из министерства ждут объяснений.

Скорпиус ударил бы его по лицу, не будь так скован оцепенением.

— Они не войдут за ворота, — усмехнулся он вдруг. — Не смогут их открыть. Я — глава рода.

Из дилижанса, уперев трость в побитую дорогу, вылез высокий волшебник в темно-серой мантии. Не оборачиваясь на повозку и фестралов, он прошагал к высоким воротам и, ни на миг не замедлившись, вскинул руку. Ворота с громким лязгом распахнулись, и Люциус Малфой, задрав голову, увенчанную роскошной меховой шапкой, казалось, заглянул издалека именно в то окна, у которого за ним сокрушенно наблюдал бледный Скорпиус.

От тяжелого дыхания дрожала штора, цепляя своими складками кончик длинного носа. Глаза расширились, когда увидели, кому подал руку галантный кучер, помогая выбраться из дилижанса следом за Люциусом. Встретив взгляд лихих черных глаз, Скорпиус похолодел.

Позади вспыхнул камин — так ярко сильно, будто в один миг не удержал в себе пламя. Скорпиус резко обернулся.

— Вон отсюда, — прошептал он.

Гость широко улыбнулся и покачал головой. С минуту оба молчали, слушая, как гремит, распахнувшись, дверь. В холле звучали тихие шаги и шепот портретов.

— Леди Малфой приехала в гости, — прошептал гость. — И вдруг главным в доме стал я.

— Вон, это приказ!

Ноги, как путами, стянули черные следы клятвы, и гость сделал несколько тяжелых шагов к двери. Но, вытянув руку, дотронулся до дрожащего пламени свечи в канделябре. Пламя вспыхнуло на кончиках пальцев, но и вытянутую руку сжала клятва. Гость повернул голову.

Шаги звучали на парадной лестнице. Гость, глядя на свои объятые огнем пальцы, произнес:

— Я убью твою жену в твоем доме снова. Тоже думаешь об этом?

Объятые огнем пальцы задрожали, стряхивая искры и пепел на ковер. Взгляды жадно впились друг в друга, шаги в коридоре звучали все громче, острозубый рот приоткрылся.

— Инф...

Брошенная Скорпиусом маска из плотной коричневой кожи, взмыла вперед быстро и плотно прижалась ко рту гостя, стиснув челюсти, как в тиски. Черные глаза скользнули взглядом в сторону, а огонь, объявший руку, вдруг вздыбился вверх, и, прожигая черные дыры на потолке, пополз вперед. Комнату будто накрыло огненным щитом. Вспыхнули пыльные шторы, чернел стоптанный ковер. Скованные клятвой ноги зашагали навстречу. Когтистая рука, обугленная до красноты, содрала с лица намордник.

— Отпусти меня в Салем, — прошептал гость, уткнувшись лбом в лоб Скорпиуса. — С маховиком.

— Нет.

— Она войдет в эту комнату и сгорит прежде, чем увидит в ней тебя. Это будет твоя вина, ты мог спасти ее. — Безумные черные глаза пригвоздили взглядом к горячей стене.

Сквозь треск пламени шагов слышно не было. Дверь могла открыться в любую секунду.

— Но если ты попытаешься бежать, — прошептал Скорпиус. — Я убью...

— Да-да, найдешь и убьешь меня.

— Девчонку-астронома. А ты останешься со мной.

Гость, не моргнув и глазом, вдруг исчез во вспышке едва не опалившего Скорпиусу лицо огня, и пламя, накрывшее комнату, как густой сироп, вдруг потухло. Дымило обугленное убранство, сквозняк гонял пепел. Скорпиус вылетел из сгоревшей комнаты и закрыл дверь на замок прежде, чем обернулся на приближающихся к закрытому на ключ пепелищу.

«Его портрет видел Бет», — промелькнуло в голове. — «Это не визит вежливости спустя месяц. Он пришел за ответами»

Ответов у Скорпиуса не было. Скорпиус тонул.

Взгляд остановился на фигуре Доминик в темно-синем пальто, шагающей по коридору навстречу. Она глядела по сторонам и едва поспевала за Люциусом, который шагал настолько резво и широко, что трость в его руке казалась ненужным аксессуаром.

Скорпиус улыбнулся ей, через плечо шагающего впереди Люциуса.

Она переживет эту ночь.

Она обняла его прежде, чем в Люциус навис с вопросами и вообще успел раскрыть рот. Прижимаясь щекой к прохладным медно-рыжим волосам, вдыхая так близко знакомый запах пионов и черной смородины, ее парфюма, пропитавшего плотное пальто, чувствуя руки, обвившие его предательски дрожащую спину, Скорпиус закрыл глаза и на миг провалился в темноту.