Глава 158

По обе стороны дороги растянулся дорожный затор. Вереница сигналящих друг другу автомобилей, увязших в пробке ожидаемо надолго, тянулась от горизонта до горизонта, и, несмотря на то, что место это находилось далеко от оживленных дорог, казалось, дорожное движение было намертво парализовано до самой столицы, что в часе езды по шоссе.

Что стало причиной, по которой огромный туристический автобус буквально подпрыгнул и, перевернувшись, пролетел по дороге несколько десятков метров — неизвестно. Автобус перегородил дорогу, автомобили, попытавшиеся увернуться от него, летящего навстречу, резко свернули и столкнулись: кто друг с другом, а кто с ограждением у обочины. Где-то пиликала сирена спасательных служб, непонятно, доехавших до места или тоже увязших в пробке. Побросали свой транспорт те, кто встряли у эпицентра аварии, и бросились вытягивать из автобуса пострадавших. В секунду взорвался роликами с места события интернет: каждый второй водитель посчитал своим долгом достать телефон и, шокировано охая за кадром, сделать репортаж.

Ужасная жара, распекаемая высоким тропическим солнцем, будто плавила и людей, и машины, и асфальт. Вдобавок чем-то омерзительно воняло: то ли что-то где-то сдохло, и, судя по запаху, пролежало на солнышке не меньше недели, то ли где-то поблизости прорвало канализацию. Разжаренные солнцем, потные, усталые люди ждали любой возможности продвинуться вперед хотя бы на метр, а те, кто встряли совсем близко к автобусу и могли осмотреться, недоумевали.

Что стало причиной такой чудовищной аварии? Участок хорошо просматривался: впереди тянулось шоссе, к нему примыкала дорога, ведущая вверх на невысокий холм, куда тянулась практически безлюдная местность с редкими домами и дикими пляжами. Примыкающая дорога была не просто пуста — она была давным-давно закрыта на ремонт. Ремонта до сих пор не случилось из-за... непонятно почему, и хоть уже убрали с места покинутую строительную технику, съезд на шоссе был все так же перекрыт ярко-красными барьерами (не заметить которые было невозможно), а так же пестрил предупреждающими знаками. Совершенно точно в автобус никто, съезжающий на шоссе, не врезался, но что-то с этим участком, где шоссе и закрытая на ремонт дорога пересекались, было не так.

Что было не так — было очевидно.

— Что это такое? — шептались люди, но внятного ответа не было ни у кого. — Труба?

Со стороны холма с той дорогой, что была закрыта на ремонт, было определенно что-то не то. На ней бугрился и трескался асфальт, вниз к шоссе тянулась борозда, а у съезда, будто холмик, дорога была приподнята. Из трещины же был заметен темный и плотный.

— Кажется, это корень...

И это действительно был корень. Он петлей торчал из трещины в асфальте и явно стал причиной, сбившей автобус с пути. Но, другой вопрос, как при этом сам корень остался невредим...

Стиратели памяти прибыли на место до того, как очевидцы успели выстроить теории и поделиться ими с подписчиками в сети. С их появлением не-маги рассеянно разошлись по машинам и принялись ждать, когда все это закончится. К тому времени, как корень снова пополз вперед, поднимая и треская асфальт, на это уже внимания не обращал, кроме соответствующих служб, никто.

Закрытая дорога, которую то ли ремонтировали, то ли нет, и которую разбил немыслимо проросший куда-то вдаль корень, вела к ужасу на побережье — полуразрушенному и закрытому десятком щитовых чар месту, называемым «Могильником Сан-Хосе». Могильник находился в туристическом раю, тропической жемчужине и часе от гудящей столицы, и, как показало время, скрывать его ото всех снова стало едва ли возможно.

Мистер Роквелл пригнулся, когда одна из лоз, немыслимо разросшихся вокруг могильника, со свистом рассекла воздух над его головой. И, едва успев отклониться назад, когда другая тонкая лоза явно намеревалась ударить его по лицу, прошептал в сторону:

— Не дайте ему до себя дотронуться.

«А то что?» — Эл напряженно глядела по сторонам, вспоминая, сколько раз она, путаясь в этом винограде, лазала в дом на побережье искать треклятую запонку.

Мистер Роквелл не разъяснил, что будет, но в его предупреждении сомневаться не хотелось никому. Парализованные чарами лозы лениво рассекали горячий воздух — мистер Роквелл поглядывал и на них с опаской, и с не меньшей тревогой на мракоборцев.

Когда история могильника началась все эти ребята еще учились на младших курсах в Ильверморни. Когда эта история достигла пика своего ужаса, многие из них еще даже в своих буйных головах не взрастили желание стать мракоборцем. А к тому времени, как ребята подучились и окрепли, мистер Роквелл успел потерять на этой земле два состава своей штаб-квартиры, а потому, поглядывая на третий состав, самый младший и неопытный, думал о том, что будет лучше, если молодежь сейчас сбежит с места, чем если полезет за ворота.

Над малолетками в форме можно было бесконечно подшучивать, но стоило отдать должное — они были спокойны, по крайней мере, такими казались и глупостей в панике не делали. На раскаленном солнце, под бушующим растением, которое разрослось вокруг так, что вокруг могильник напоминал гигантское гнездо, в вони и пыли, они не шумели, не болтали и не геройствовали, что немаловажно. Мракоборцы, тихо пригнувшись, наблюдали за обстановкой в щели между лозами, которые сплелись ужасающей и воистину живой изгородью б вокруг территории могильника, и ждали приказа.

От места, где раньше были чиненные-перечиненные ворота, землю приподнимали тянущиеся, как вены, корни. Место издавало протяжный скрип — лозы пытались высвободиться из парализующих чар. Не приближаясь, мракоборцы глядели в щели изгороди, наблюдая за тем, как в руинах, слабо напоминающих некогда роскошную белую виллу, расхаживал, волоча ногу, мертвец.

Мертвец был не один. Одинокие фигуры, вяло передвигающиеся и будто кипящие на солнце своими сочащимися влагой телами, виднелись в разных концах обширной территории.

— Вот куда он идет? — одними губами вопрошал мракоборец рядом с Эл, кивком указывая вдаль.

Там, за калиткой, ведущей на пляж, виднелся инфернал, которого занесло прямо в воду. Покачиваясь и пытаясь устоять, инфернал слабо двигался куда-то против волн. Издалека мертвец вполне еще напоминал человека, который, спасаясь от жары, залез в воду, чтоб охладиться.

Вдруг раздался тихий хруст, заставивший всех вздрогнуть. Это мистер Роквелл, невесть как перемахнув через высокую живую изгородь из переплетающихся лоз, приземлился по ту сторону. И, бесшумно придвинувшись ближе, остановился у побитых плиток, которыми некогда была вымощена тропа к дому. Не задевая их, способных тихо, но различимо для мертвецов стукнуть, он вытянул палочку и, не раскрывая рта, отправил в сторону тропинки к пляжу заклинание. Желтые искры, угодив в неопознанные обломки на земле, мигом собрали рухлядь обратно в крепенький забор и калитку. Калитка тихо скрипнула и мигом закрылась на засов, перегородив одному из инферналов путь с пляжа обратно на территорию виллы. Инфернал, будто включившись, с немыслимой скоростью понесся из воды прочь, но ударился телом о починенный забор и отлетел обратно на песок. Мистер Роквелл, не сводя с него взгляда, молча поманил мракоборцев рукой. Мракоборцы, послушно не трогая виноградные лозы, трансгрессировали за ворота.

Не успела Эл вскинуть палочку, когда первое, что она увидела, трансгрессировав, был несущийся навстречу из руин дома мертвец, а мистер Роквелл обернуться, как инфернал запнулся и повис, как игрушка. Лишь рот раскрывался в немом хрипе, обнажая зловонную мягкую полость. Ноги мертвеца подкосились и разъехались, а огромный и мощный ликвидатор Сойер стряхнул голову, мгновенно проткнул в затылке, с острого стального когтя, который носил на указательном пальце на манер... до этого момента думалось, что перстня. Коготь, на котором остались омерзительные следы налипшего содержимого головы мертвецы, оказался вдруг сантиметров на десять длиннее над пальцем, прежде.

— Ух ты, — шепотом восхитилась Эл, и не подозревая прежде, насколько обычный перстень мог быть функционален. — А мне можно такой?

Мистер Сойер критически оглядел ее руку, опустившую волшебную палочку.

— Не надо, у тебя пальцы тонкие. — И, присев рядом с инферналом, вдруг отсек ему... ухо.

Мистер Сойер был самым добрым человеком в Вулворт-билдинг. Но это было неочевидно — ликвидатора проклятий побаивались все, порой даже попривыкшие к нему.

— Совсем свежий.

Мистер Роквелл, присев рядом с инферналом, который был бы уже окончательно мертвым, не раскрывайся у него то и дело рот, напряженно кивнул. Мертвец на земле и близко не походил на своих сородичей, некогда обитавших и загадочно исчезнувших в этом проклятом месте. Прежние инферналы походили на труху. Будто высохшие под палящим солнцем, с остатками на костях тугих жил, в обрывках тряпья, они напоминали древние останки, волей некроманта служащие охраной могильника. Эти же, взявшиеся спустя год из неоткуда, представляли собой опухшие гниющие тела. Еще не до конца утратившие человеческий облик, но порядком изъеденные разложением, они очень медленно передвигались (по крайней мере, не обеспокоенные шумом), и заляпывали почву шлейфом противной влаги. Их плоть плавилась, обнажая белые кости, и над могильником, словно подтверждая данное ему прозвище, стоял немыслимый смрад.

Ликвидаторы проклятий с тихими хлопками трансгрессировали за ворота. Над могильником растягивался похожий на мерцающее желтоватое желе защитный купол. Тишину разбавляли ленивый шум прибрежных волн и тихое густое жужжание, с которым на все происходящее реагировали заговоренные амулеты.

Эл, дыша через рот, оглядывалась по сторонам и щурилась от солнца. Все произошло так быстро: сигнал, сборы, портал через шесть тысяч километров, жара и вонь, окатившие в первый миг после появления близ могильник. Слишком быстро — Эл не знала, ни что им делать сейчас, ни что им делать потом.

Эл исполняла приказ — не зная, что делать, мракоборцы делали это. Она, как и остальные, расставленные по периметру и одновременно поодаль, растягивали мощнейший защитный купол, который походил уже не на желе, а на плотное желтое стекло. Ликвидаторы проклятий, бесшумно передвигаясь по территории, сверялись с картами и размещали по территории какие-то крохотные, похожие на обломки металлических трубочек, штуки. Штуки вибрировали в сжатой ладони, как пойманная пчела.

Единственное заклинание, способное хоть как-то остановить инферналов, находилось в списке «разрешено к применению только в чрезвычайных ситуациях, угрожающих жизни». Это заклинание было способно стереть в пыль человека за короткий миг после взмаха палочкой, инфернала же оно обездвиживало секунд на десять, не больше. Искры заклинаний, любых, даже самых безотказных и проверенных, просто проходили сквозь мертвую плоть, ни на мгновение не замедляя мертвеца, почуявшего сигнал — звук и запах. Эл не нужно было это проверять еще раз — за все попытки отыскать запонку в этом месте, она сыпала в сонных мертвецов заклятий больше, чем знал любой мракоборец-недоучка ее квалификации. К слову о недоучках — если бы не ладонь Селесты, всякий раз резко опускающаяся на пол, отчего могильник, казалось, подпрыгивал от подземного толчка, и не останавливала инферналов, самоуверенной Бет так и не суждено было стать капитаном Арден.

Эл не знала, сколько людей погибло в этом месте. И не представляла, какими усилиями и чарами могильник мог долгие годы, скрытый под щитами, находиться буквально в сотне метрах от лазурного и самого популярного в стране пляжа. В этой провинции жили люди, сюда приезжали туристы, здесь курсировал автобус, а еще рядом был яхт-клуб. Не-маги не представляли, с чем соседствуют их райские тропики.

Мистер Роквелл был единственным, кто проследил эту историю от самого ее начала. Он единственный видел это место, когда оно еще было роскошной виллой из белого камня, с огромными панорамными окнами и аккуратными клумбами у дорожек. Это воспоминание хранилось в архиве — Омут памяти сохранил его для истории. Нынче могильник и близко не напоминал место, где когда-то жили люди. От дома, разрушенного проклятьем, осталось две стены, которые не падали только из-за того, что их подпирали обломки всего остального. Висел, чудом держась, балкон, нависала над отбитым крыльцом сломанная и оплетенная виноградом колонна. Виднелась ведущая в никуда лестница — торчала из развалин, примыкая к уцелевшей стене. Под ногами было месиво — камни, пыль, сухая трава, проросшие колючки, давно утратившая узор и целостность плитка. Гнила машина в гараже, двери которого были смяты так, будто по ним с силой ударила чья-то гигантская рука. Не осталось ни мебели, ни цвета, ни образа — проклятье уничтожило все, кроме живого, чудовищно разросшегося вокруг винограда.

Виноград гнил. Тяжелые налитые грозди на солнце превращались день ото дня в мякиш, капающий вниз. Пахло кислым вином, удушливо и так сильно, что стоя у ворот, Эл даже почти не чуяла вонь мертвечины — настолько вонял то ли сгнивший, то ли прокисший на жаре виноград. Вдобавок вокруг пюреобразных гроздей, капающих мякотью и соком, жужжали осы. Опасность от них, конечно, мизерная, в сравнении с плотоядными мертвецами, но это напрягало — мракоборцы то и дело поглядывали в сторону жужжащего роя, который клубился наверху и практически везде.

Это на практике Эл была самая сложная миссия — всякое бывало, но такого еще не случалось! Задача была более чем ясна и на словах элементарна: держать защитный купол. Эл явно недооценивала этого прежде, насмешливо думая, в чем вообще все эти годы была проблема поддерживать этот купол и не иметь беды. Но это оказалось далеко не так просто. Это оказалось мучительно сложно. Стоять под палящим солнцем без движения, вытянув руку с волшебной палочкой вверх и поддерживать, будто раз за разом чуть толкая вверх так и норовящий опасть купол — мракоборцы быстро выдохлись. Купол был тяжелым, рука будто не волшебную палочку, а тяжелую штангу пыталась удержать и выравнивать над головой. Болели плечи, болела спина, болели ноги, градом катился по спине пот, щурились усталые глаза, дрожали колени под весом такого на первый взгляд невесомого заклинания, вонял скисший виноград, жужжали над головой осы... Даже опасность инферналов отошла на второй план — настолько ноги уже не держали от тяжести. Оставалось лишь поражаться легендарному Ли Лун Вонгу, погибшему на этом месте несколько лет назад — говорили, и это чистая правда, что ему одному было под силу растянуть и сутки держать защитный купол, способный накрыть весь остров Манхэттен.

Эл была слабее — как бы не кричали о равноправии, но в штаб-квартире она была единственной девушкой, и выносливостью могла хвастаться скорей моральной, чем физической. Но, глядя по сторонам, она понимала, что тяжело не ей одной, доходяге. Даже на расстоянии было видно, как дрожали напряженные руки.

«Если бы не духота», — думала Эл. — «Еще бы было терпимо»

Мракоборцы, кипевшие в медленной обездвиженной пытке, кажется, уже едва ли были в ясном сознании. Потому что на происходящее в самом могильнике реагировали будто с опозданием.

Обездвижили инферналов и трансгрессировали быстро прочь. Мистер Роквелл забил мертвеца обломком плиты («Пиздец», — побледнели мракоборцы. «Он прекрасен», — восхитилась едва живая, перегретая на солнце Эл). Ходил и шептал что-то мистер Сойер, заставляя почву местами искриться. И вдруг в поле зрения появился один из группы ликвидаторов, с респиратором на лице и в руках, обтянутых широкими защитными перчатками, он держал...

— Да, это голова, — заключил мистер Сойер, когда чья-то отрезанная голова пыталась остатками редких зубов прогрызть перстень-коготь, защищающий его указательный палец.

Голова была сухой, совершенно лишенной черт лица, безглазой и с остатками длинных клочковатых грязно-серых волос. А еще голова ужасающе и пронзительно хрипела, будто от боли, привлекая этим мерзким звуком мертвецов из развалин и со стороны виноградников.

Но даже это было относительным «ничто». Мракоборцы, казалось, думали об одном — если сейчас кто-то из них, державших защиту могильника, потеряет сознание, то купол прогнется и рухнет. Поэтому что там с головой и чьей она была мало кто разобрал. Это происходило будто в фильме, который крутили на фоне.

А что-то происходило. Мистер Сойер глянул в карту, затем на маятник. Затем медленно поднес маятник к рычащей голове.

— Ого. — Сойер удивился не на шутку. И медленно отвел маятник.

Затем поднес его снова. Маятник крутился так, что дымилось крепление к нити.

— Где ты ее нашел?

Ликвидатор с головой в руках обернулся и указал неопределенно куда-то за развалины.

— Что мы делаем, что происходит? — мистер Роквелл мало что понимал, но «включился».

Мистер Сойер был человеком, жизненный путь которого иначе как матерным словом не описать. Старый ликвидатор проклятий повидал очень многое и очень страшное, но неизвестно чем была на самом деле голова инфернала, если Сойер в один миг сказал:

— Ну нахер. — И перевел взгляд на волшебника, державшего голову. — Оставь, только бережно, там, где нашел.

Ликвидаторы снова трансгрессировали с места. Мракоборцы снова подняли усталые взгляды на защитный купол.

И вдруг все резко закончилось. Никто не обозначил, сколько предстоит держать этот купол в максимальной своей силе, и хлопок, с которым вдруг снова появился мистер Роквелл, и двумя скрещенными над головой руками дал команду все прекращать.

Эл аж проснулась, нагретая солнцем.

— В смысле?

Это был странный приказ. Бросить держать купол значило открыть проклятью путь из защищенного могильника навстречу к ничего не подозревающим не-магам.

Мистер Роквелл, сам подхватив эстафету и направив в чуть прогнувшийся купол волшебную палочку, пятился прочь, попутно и уже не шепотом, подгоняя мракоборцев.

— Бегом, бегом! Вон отсюда!

Мракоборцы, пошатываясь после долго обездвиженного положения, пробегали в сторону ворот и трансгрессировали прежде, чем навстречу устремлялись лозы. Хлопки трансгрессии звучали за воротами — территорию спешно покидали все. Последним трансгрессировал мистер Роквелл и, ни на секунду не застыв без движение, крикнул, чтоб все разбежались еще дальше.

Ближе всех, то на расстоянии не меньше тридцати метров, остался стоять лишь мистер Сойер, который ткнул волшебной палочкой в какую-то метку на карте.

— Сэр, что происходит? Их больше?

Эл, подгоняемая в спину, обернулась и в ужасе ахнула — защитный купол покрывали путанные узоры, похожие на кроваво-красную сеть. Сеть сжималась, будто затягиваясь на могильником, и вдруг прогремел оглушительный взрыв, с которым кусок земли, огражденный куполом, просто взмыл вверх, ударился о красную сеть и пылью, трухой и глыбами рухнул обратно вниз.

Взрывной волной, нагнавшей убегающих, сбило с ног и кубарем покатило вниз со съезда. Позади так долго грохотало, что, казалось, глубоко в почве могильника детонирует взрывчатка. Сверху сыпалась пыль и земля, вперед летели ошметки виноградных лоз, грохотали по дороги снесенные остатки металлической изгороди. Эл, закрыв голову руками, дрожала на земле всем телом — рядом как раз приземлился огромный кусок забора. И когда взрывы стихли, и ничего больше на голову не падало, не меньше полуминуты вокруг стояла звенящая тишина — голову не поднимал никто.

В ушах звенело. Отряхиваясь от земли, мракоборцы оглядывались назад — могильника уже не было, осталась лишь гудящая вспаханная земля, стряхнувшая с себя развалины.

— Все целы?!

Слабые подтверждения раздались вокруг. Эл глядела в сторону виднеющейся совсем неподалеку дороги — там, на шоссе, до сих пор встряли в пробке автомобили.

— А нельзя было дождаться, когда мы все уберемся, а потом подрывать могильник к хренам? — отряхиваясь, прорычал мистер Роквелл.

— Ага, щас. Если бы не сработало, кто бы вновь растянул купол? — буркнул в ответ мистер Сойер и свернул карту вдвое.

На этом мракоборцы и ликвидаторы проклятий покинули могильник. На месте, вернее неподалеку, осталась лишь многочисленная бригада стирателей памяти — в ближайшие сутки им предстояла крайне кропотливая работа.

То, что произошло тем сентябрьским утром и что навеки войдет в историю как дата «двадцать второе сентября — тот самый день», открылось Эл в полной мере позже. Стоило вернуться в штаб-квартиру, сходить в душ и выпить целый флакон укрепляющего зелья, чтоб прийти в себя после усталости, жары и гула в ушах, а затем немного понаблюдать и послушать, как все встало на свои места. Мистер Роквелл, получив сигнал об очередной вспышке проклятья с зашкаливающим значением шкалы Тертиуса, взял на себя ответственность немедленно уничтожить могильник, недавно отметивший тринадцатый юбилей своего существования. Минуя при этом череду согласований, обсуждений, съездов конфедераций и прочих бюрократических цепочек, предпочитая один раз разобраться и десять раз потом извиняться.

С одной стороны, новость была отличной — могильник уничтожен. С другой же — мистера Роквелла за принятие никем не согласованного решения за это вряд ли премируют. Эл и вовсе в этой всей ситуации немного потерялась: будучи главным свидетелем того, как ломается время, она никогда прежде не ощущала этого так сильно. В ее старой памяти могильник Коста-Рики продолжал свое существование, растянувшись далеко за пределы защитного купола.

Мистер Роквелл подошел к ситуации... радикально, ничего не сказать.

«Это еще повезло, что ликвидаторами руководит чернушник-Сойер», — думала Эл. — «Пошла бы на эту аферу Октавия?».

То недолгое время, что Эл знала Октавию Монро, позволило заключить — вряд ли. Октавия была бесспорно профессионалом, и разумно дорожила своим местом: она бы предпочла сначала собрать пару письменных разрешений, а потом уже заговаривать талисманы на самоуничтожение.

Наивное ожидание, что все обойдется, не сбылось. Полетели письма. Мистер Роквелл же, не потрудившись распечатать хоть один конверт, засел за подробный отчет. И, все еще рассеянный не то от адреналина, не то от легкой контузии, заручился поддержкой двух главных гигантов канцелярской мысли на этаже.

— ... с целью уменьшения исходящей угрозы, было принято решение о ликвидации, — бубнил Даггер.

— Ли-кви-да-ции, — записывая дословно на пергамент, бормотал себе под нос мистер Роквелл. — Есть.

— ... что было произведено посредством детонации...

— Просто к хуям, — добавила Эл, дабы подчеркнуть степень разрушения на объекте «Могильник».

Мистер Роквелл, задержав перо над пергаментом, поднял взгляд и глянул на обоих поверх стекол очков.

— Вы интересно друг на друга влияете, — проговорил он задумчиво. — Все еще не знаю, это была хорошая или плохая идея сделать вас напарниками.

Напарники переглянулись, недоумевая.

— «К хуям», наверное, нельзя для Конгресса писать. Хотя бы «к херам».

— «К херам» это если так-то взорвали, но стенка осталась, — протянула Эл серьезно. — Хорошо, тогда может «посредством детонации с роковым исходом, стремящимся к отрицательному существованию объекта»?

— Элизабет, попей водички.

В кабинет робко постучали. Мистер Роквелл вытянул шею и оглядел мелькнувшего в проеме мракоборца.

— Я просил меня двадцать минут не трогать даже в случае конца света, что там уже случилось, Броуди?

— Сэр, — мракоборец запнулся. — Простите, сэр, но там это... Там Мориарти головой поймал сигнал номерной радиостанции...

— Чего-чего? — Мистер Роквелл, опешив, стащил с переносицы очки.

На столе гудел древний волшебный радиоприемник, деревянный и массивный, похожий на брусок. Из щели в корпусе, сточенной временем и жучками, торчал штекер старых проводных наушников. А длинноволосый неформал Мориарти, сидевший возле приемника с одним наушником в ухе, задумчиво смотрел на мистера Роквелла, в ухе которого торчал второй наушник. И крутил татуированными пальцами бегунок на приемнике — туда-сюда, плавно, будто настраивая четкость.

— Слышите? — прошептал Мориарти. — Шифровка пошла...

Мистер Роквелл, приоткрыв рот, что-то слушал около минуты, отчего в штаб-квартире зависла звенящая тишина.

— Вообще черт его знает, — шептал мистер Сойер, поглаживая рассеченный шрамом подбородок. — Волшебники после травмы головы... непредсказуемо. Я, после того, как лопатой лобную долю задело, в двадцать втором году, мобильный интернет раздавал. Да, головой, да, сигнал был. 4G, конечно, не всегда, но 3G — летал...

Мистер Роквелл, наконец вытянув наушник, опустил руку на плечо «радиоэфирного взломщика» и пару раз похлопал.

— Коллеги, у меня один вопрос. — Он оглядел присутствующих в общем зале. — Вы откуда такие странные все взялись на этом этаже?

Не получив внятного ответа, Роквелл тяжело вздохнул и опустил взгляд.

— Мориарти, сынок, иди домой, у тебя еще четыре дня больничного. Сомневаюсь, конечно, за четыре дня что-то изменится...

Мистер Роквелл снова покачал головой. Виной тому номерная радиостанция, сигнал которой был якобы взломан молодым мракоборцем посредством ковыряния штекером наушника в приемнике, или объяснительный отчет — его написание не клеилось, или утренняя ситуация в целом. Мистер Роквелл и близко не походил на триумфатора. Напротив, положив конец могильнику, он был не в лучшем расположении духа, уже, видимо, ожидая, чем самовольное решение обернется для его штаб-квартиры.

— ... если через пятнадцать минут заявления на отпуск не будут у меня в кабинете, то в следующий отпуск вы уйдете в восемьдесят девять лет и хромыми.

Эл хотела было уточнить, насколько корректно будет уйти в отпуск четверым мракоборцам сейчас, когда могильник разрушен, впереди разбирательство, а ежедневные хлопоты никто не отменял, но вовремя вспомнила, что она не бессмертна — настолько мистер Роквелл к полудню был в плохом настроении.

«Глупая система», — бурчала Эл, заполняя бланк.

И выражала негодование непонятно чему. То ли строгому графику отпусков, который заполняли зимой без малейшего понятия, как вообще дожить до конца месяца, то ли факту того, что за исполнение своего долга и спасение всех придется долго оправдываться перед теми, кто не дал на это письменного разрешения.

Апогеем того, что все закончится плохо, стал внезапный визит в штаб-квартиру (без пропуска — тут уж и Эл начала рычать на всех) невысокого и обманчиво-приятного молодого человека с тонкой лаковой тростью.

— Почему он сюда приходит, почему охрана не спускает на него собак? — удивлялась Эл.

Плохим знаком было то, что обычно спокойный и приятный агент Свонсон, об истинных полномочиях и мотивах которого по зданию ходили легенды, был также не в лучшем расположении духа.

— Первое. — Свонсон тяжело оперся на трость и скользнул строгим, чужим на юношеском лице взглядом. — Кто и как посмел перехватить сигнал правительственной номерной радиостанции?

Выражение лица, с которым мистер Роквелл выронил стопку писем, было достойно новой фотографии на паспорт.

— Так это точно кто-то из департамента инфраструктуры. — Мистер Роквелл даже в состоянии паралича и кататонии оставался самим собой. — Только что заходил их начальник и хвастался, мол, вон как они умеют...

Второе, зачем приходил Свонсон, узнать не удалось — далее разговор происходил за дверью закрытого кабинета и один на один.

«Общество потребляет и критикует, и оно никогда не будет довольно действиями власти. Заявить об уничтожении могильника — это отлично. Но всем причастным потребуется объяснить, почему это не было сделано сразу же», — слова Свонсона, единственные, которые удалось подслушать, долго не выходили из головы.

До того, как Эл зашла в Вулворт-билдинг и вышла оттуда почетной служащей штаб-квартиры мракоборцев, она и сама ломала голову, чего эти люди тянут и ждут на верхушке своего небоскреба. Потребовалось проработать месяц, чтоб понять — без стопки бумаг с печатями и подписями сложно порой отправиться на задание в приграничный штат.

Ощущение было странным. На памяти Эл могильник существовал всегда. Далекий, пугающий, как страшилка из иностранных газет, он был и пляжным оазисом, и живым кладбищем, и секретной правительственной базой, и, когда все, казалось бы, уже закончилось, достопримечательностью, и снова стал, замыкая круг своего существования, могильником. И вдруг он оказался уничтожен — сломалось, казалось, не только время, но и Вселенная.

В своих мыслях Эл не сразу заметила, как изменились вокруг улицы. Район был таким себе: Нью-Йорк сиял и развивался, а это место, обособленное в пять улиц, казалось, нет. Вокруг были тесно ютящиеся у узких дорог дома с фасадами, давно не видавшими ремонта, позади виднелось старое недостроенное здание с пустыми незастекленными окнами. Уже вечерело, что было не лучшим временем для прогулок по этому месту, но узкая улица оказалась внезапно полна людей. У старого здания, изрисованного граффити, сгрудилась толпа — с первого взгляда Эл узнала в них волшебников прежде, чем увидела хоть одну мантию.

Мелькали большие дымящиеся камеры, перекрикивали друг друга голоса, махали руки и топтали ноги — собравшиеся были чем-то очень недовольны. Жужжали оглушительно вредноскопы.

— Вот! Вот! — орал волшебник тычущий бешено вертевшийся над его ладонью детектор дежурящему у двери мракоборца.

Мракоборца Эл узнала и очень его пожалела — бедняга мало того, что караулил здесь каждые вторые сутки, так еще и в который раз стал виновником народного гнева.

— Это пиздец, — сообщил мракоборец, оттесняя толпу от крыльца.

Вмиг стало понятно, почему после гибели могильника Вулворт-билдинг не штурмовали репортеры — все были здесь. В недовольной толпе неравнодушных волшебников, щелкали камеры, бубнили, заглушая друг друга комментарии очевидцев, а виноваты были парень, дежурящий у покинутой церкви в тот день, и, разумеется, этот Роквелл, который сидит там наверху небоскреба в кресле, пьет кофе и ни черта не делает!

— Страшно, очень страшно, — аж захлебываясь волнением не то от того, что происходило, не то от того, что у нее брали интервью, делилась впечатлениями немолодая колдунья, обвешенная амулетами. — Они не понимают, что творят...

Эл как чувствовала, что после работы надо идти не домой, как обычно, а сюда. Не сказать, что она ожидала чего-то подобного от толпы... хотя, по правде говоря, почему нет? Люди боялись, люди не понимали и были решительно против.

В МАКУСА не было человека, который бы не читал газеты, не боялся и не ненавидел бы Селесту. Сегодня МАКУСА выпускал Селесту из-под своего полугодового надзора.

Чем больше Эл служила на страже порядка, тем больше ненавидела человечество. Это была далеко не первая акция протеста против единственной пойманной за руку культистки, которую глупое правительство до сих пор не отправило гнить под землю, в пылающие развалины лабиринта Мохаве. Не первый раз волшебники пытались взять правосудие в свои руки — что ж, на этот раз хотя бы обошлось без попытки поджечь церковь.

Этих людей не хотелось спасать. Им хотелось накупить побольше газет и закрыть в одном помещении, окна которого будут выходить на могильник с инферналами — Эл даже не обернулась, чтоб извиниться, когда, пробираясь к церкви, сбила кого-то с ног. Эта толпа не знала Селесту, не говорила с ней и даже не видела никогда до того, как появились газеты с ужастиками. Но в своем мнении все были единогласны и лучше всех знали — эту черномагическую тварь надо травить, как драную крысу.

— Они закрыли ее на замок, чтоб сейчас выпустить! Как можно выпускать их на свободу? После того, как эти демоницы угрожали каждой семье в этой стране?

— Нам мало было жертв и руин? И сейчас ее просто отпускают на все четыре стороны, то-то все удивятся в Вулворт-билдинг, когда тот кошмар снова повторится!

— ... туда, в могильник, и обнести стеной. Пусть живет себе спокойно, но только в недосягаемости от моего дома.

— ... и это после того, что она сделала с невинным ребенком, ее даже за это не притянули ни к какой ответственности. Всем известно, но только не правоохранительным органам...

Возгласы знатоков, за которыми едва поспевали записывать и кивать журналисты «Золотого Рупора» вдруг сменились криками — темная грозовая туча оглушительно загрохотала раскатом грома, и посыпался крупный, с голубиное яйцо, град. Люди заметались, закрывая головы, раскрывались наколдованные зонты, и в тот миг, когда, Эл проскочила в церковь и закрыла дверь, позади вспыхнула, пронзив грозовое небо, слепящая молния.

К зданию старой заколоченной церкви, в которой некогда случилось нечто нехорошее, примыкал не менее старый спортивный зал. От спортивного зала остались лишь разметка баскетбольного поля на полу и странные нависшие под потолком конструкции, с которых сняли корзины для мячей. Зато пространство заставили металлическими столами и лавками — так спортивный зал стал столовой для бездомных.

Столовая пустовала и была такой чистой, будто ее специально только что отполировали к началу народных протестов, чтоб на снимках в газете смотрелось чисто и приятно. Металлические поверхности сияли, пол блестел, высыхая от влаги. Лишь пахло чем-то неприятно — переваренным перченым супом. Эл шагала по тихо скрипящему полу, навстречу сидящей за пустым столом спиной ко входу одинокой фигурке.

Селеста сидела на чемоданах, в ожидании, когда разойдется недовольная толпа, успокоятся репортеры, и позволят ей уйти. «На чемоданах», впрочем, было громко сказано. Рядом с металлической лавкой стоял одинокий набитый рюкзак.

Эл обошла стол и села напротив, сложив руки в замок. Сидевшая напротив Селеста молчала, не выразив на лице ни презрения, ни удивления. Даже наушники не вытянула, заглушающие шум толпы снаружи. Селеста ответно молчала, встретив взгляд Эл своими большими покрасневшими глазами, всем видом своего расслабленного тела демонстрируя, насколько ей не было дела до ненависти за стенами своей тюрьмы.

В это, несмотря на непроницаемое едва знакомое лицо верилось с трудом. Селесте нравилось нравиться людям. Она успешно инвестировала в первое впечатление: яркая, знойная, холеная от кончиков ногтей до взмаха ресниц, Селеста умела очаровывать. Те, кто не оборачивались на плавную походку и блестящие волосы, были покорены легким нравом и звонким смехом. Селеста умела приспосабливаться ко всему. Глядя в глаза, отнюдь не такие огромные, когда их не очерчивали по верхнему веку искусные черные стрелки, Эл была уверена — Селеста приспособится и к ненависти.

Она уже это делала — за окном снова прогремел раскат грома. Стекло треснуло от тяжелого града. Селеста, ответно не сводя взгляда с бледного лица напротив, медленно стянула наушники. Большие серьги-кольца в ее ушах колыхнулись.

Эл знала, зачем пришла, но не знала, что говорить. По последней информации со встречи на этом самом месте три месяца назад, Селеста ее ненавидела. Она вообще всех ненавидела, заключенная под тремя защитными куполами в заброшенной церкви в слепом ожидании неизвестности и приговора. Все попадали под раздачу и гнев: мракоборцы, нередко покидающие пост с лихорадкой, жители района, страдающие от перебоев в электроснабжении и непогоды, отвергнутая и оскорбленная Рената и Эл, проклятая презрением и предательством. Впрочем, отвергнутая и оскорбленная Рената не прекращала бороться: Селеста была несчастна, но сыта, одета, здорова и вовремя остановлена, когда афера с бездомными чуть было не пересекла дорогу действующей преступной группировке Браунсвилла.

— Могильника Коста-Рики больше нет, — произнесла Эл.

Далеко не лучшее приветственное слово старому другу в тяжелый час, но о какой дружбе вообще шла речь, если единственное, что объединяло молчавших друг напротив друга — проклятое кладбище живых мертвецов?

Глаза Селесты округлились. Она поразилась настолько, что, кажется, даже забыла о том, как презренна ей была капитан Арден.

— Ты шутишь.

Эл медленно качала головой.

— Сегодня утром его просто на пыль разворотило взрывом.

— А так можно было?

— Оказывается, можно было.

Селеста запустила пальцы в пышный пучок волос на макушке.

— Там были «свежие» мертвецы, — сообщила Эл. — Понятия не имею, откуда они взялись там спустя последний год.

— Виноград тягает на виллу людей. Случайных, которые оказываются поблизости. Я сама видела.

— Тягал. Виноград, дом, инферналы — ничего не осталось.

В это не верила Селеста. В это не до конца верила сама Эл. Она, говоря спокойным уверенным тоном очевидца уничтожения, на самом деле легче бы поверила в газетные слухи о том, что все это вранье, чем в то, что видела на месте.

Снова воцарилось молчание. За мутным треснутым окном шумели приглушенные протесты.

— Знаешь, о чем я думаю? — Эл подняла взгляд.

— Да.

— А. — Эл вздохнула и отвернулась. — Ну да.

— Мы просрали запонку.

— Мы просрали запонку.

— На этот раз точно.

— Какой отстой. — Селеста цокнула языком и опустила телефон экраном вниз на стол.

Миссия провалилась уже окончательно и бесповоротно, но эта сокрушительная новость не вызывала у обеих ничего, кроме нервных усмешек, в которые так и норовили дрогнуть сжатые губы.

Эл вдруг задумалась, сконкретизировав все сегодняшнее непонятное чувство, оставшееся от могильника. Это был не страх и даже не запах разлагающейся на жаре плоти. Это был итог, граничащий в своем звучании с безумием:

— Как мы вообще умудрились там выжить? Столько раз?

Вот где было недоумение. Могильник Коста-Рики забрал слишком много жизней — одних только мракоборцев там осталось не менее сорока человек. Сколько погибло наемников вроде, мистера Сойера, любопытных зевак, отчаянных журналистов и случайных маглов уже никогда до конца не подсчитать. Мистер Роквелл потерял там множество коллег — не от хорошей жизни и сердобольного характера он взялся обучать малолеток. В могильнике едва не погибла Делия Вонг — куда как более опытный профессионал, чем Эл, проработавшая от силы месяц стажером. Там же погиб и отец Дели — тот самый легендарный Ли Лун Вонг, мастер защитных чар, для которого растянуть купол над могильником в одиночку было делом утренней разминки. Там погиб мистер Роквелл — но в другой памяти и в другой истории.

«Мы столько раз туда лазили», — думала Эл, сомневаясь в том, что это ей не приснилось. — «Как идиотки»

Они не знали, что нельзя шуметь — а как можно знать, что инферналы умеют слышать, если их уши давно сгнили? Не знали, что виноград ядовит — его нельзя было задевать и лишний раз мелькать рядом. Не знали такого, сейчас уже кажущего элементарным — ничего на проклятом месте не трогать! Две малолетние дурочки, не имея и сотой части опыта тех, кто погиб на том месте, думали, что спасают мир в промежутках между работой и оплатой счетов. И раз за разом лазали в могильник, копались в его закоулках, гремели беспорядком и камнями, спорили и ругались, и даже не думали о том, что могли погибнуть в любой момент этой глупой неосторожности.

Поэтому мистер Роквелл, первым услышав историю от начала и до конца, не поверил сначала. Как он мог поверить в то, что две дурочки, Фортуной поцелованные, столько раз туда забирались мимо охраны и выбирались невредимыми — гораздо вероятней было, что эта белобрысая девка, только ее ключица срослась, на ходу отбрехивалась и уже думала, как бы снова сбежать.

Селеста, казалось, следила за каждой мелькающей в голове Эл мыслью. И выглядела так, будто была согласна — шансов выжить у них было ноль из десяти, но вдруг что-то пошло не так.

— Я не знаю, — тихо призналась она.

Эл на миг устало зажмурилась, вскинув бледные брови.

Миссия на этот раз была точно провалена, но никто не говорил, что делать в ситуации, если все вдруг закончится. Промелькнула детская наивная мысль, что сейчас в разбитое окно залетит сова и сбросит на стол между ними целый и рабочий маховик времени вместе с короткой запиской: «Возвращайтесь домой». Но достаточно было моргнуть, чтоб вернуться в реальность. Не осталось ни маховика, ни дома, Эл выгнали в отпуск на неделю, а не навсегда, а Селеста, судя по рюкзаку наготове, уже собиралась в путь, и совсем не домой.

МАКУСА отпустил ее. Когда жрица снова сбежала, когда исчезла семья пророка Гарзы, когда на могильнике снова появились инферналы — МАКУСА решил отпустить Селесту на свободу.

«На что вы надеетесь? Поймать жрицу на горячем, когда она снова придет за ней? Как хотели это провернуть с Ренатой? Что, получилось в тот раз?» — думала Эл сокрушенно.

Но тут же спохватилась, поймав ничего не выражающий взгляд Селесты. Селеста чуть усмехнулась уголком рта.

— Куда ты отправишься? — спросила Эл, не в силах отделаться от ощущения, что ее мысли просматриваются и листаются, как содержимое картотечного шкафа.

— Подальше отсюда.

И ничего конкретней Селеста не сказала. Лишь добавила, снова косо и невесело усмехнувшись:

— Ты и так будешь знать, дверь какого дома выбивать, когда жрица придет за мной снова.

— И что ты будешь делать?

Селеста когда-то была ликвидатором проклятий. Недолго, но знала азы — она точно могла защитить свое жилище, используя многочисленный ассортимент талисманов, который пестрил рекламой в каждой газете.

— Работать, — но ответ Селесты одновременно был и очевидным, и нет. — Спасибо бездомным за некоторые сбережения, но я проем их за месяц. Поэтому буду искать работу. У меня всегда это неплохо получалось.

У легкой вертлявой Селесты это получалось действительно в два счета. С резюме, длинною с рулон обоев, и умением располагать к себе даже самых негативно-настроенных, ей, недоучке, были открыты все двери. Какие двери были открыты усталой измученной Селесте, кроме дверей тюрьмы, у которых ее ждала разъяренная толпа, Эл не представляла.

Остановив мысль, Эл встала из-за стола и, замешкав миг, протянула узкую длиннопалую ладонь.

— Удачи.

Селеста, тоже поднявшись, внимательно глядела на протянутую в прощальном примирении руку. Ладонь Эл, запоздало понявшей, что рукопожатия не удостоится, опустилась, а пальцы сжались, но не сокрушенно в кулак, а на спине, комкая футболку крепко обнявшей ее Селесты.

— Увидимся, — пообещала Селеста тихо на ухо.

Дружба, которой Эл никогда не дорожила, снова закончилась, и снова от этого было не по себе. Селеста снова отправилась в неизвестность — когда она жила в том же городе по известному адресу, не общаться и не думать о ней было куда проще.

Ночью Эл спала плохо. То и дело ворочаясь и просыпаясь, она раз за разом переводила взгляд на ожидающий своего часа чемодан. Так же, как и Селеста, она покидала город, с той лишь разницей, что планировала возвращение.

Чемодан обманчиво казался большим, но был на деле полупустым. Все вещи Эл помещались в одно отделение: немногочисленная одежда, одна пара обуви — зимне-осенние ботинки, наличные сбережения, зубная щетка и пачка антибактериальных салфеток на случай рукопожатий с грязнокровками. Кажется, за время заточения в церкви, Селеста скопила вещей в разы больше — ее рюкзак казался полным настолько, что чудом отделения удерживали застегнутые молнии.

Не имея много вещей, Эл всегда переезжала легко — на сборы обычно требовалось меньше получаса. В этот раз переезд усложнялся тем, что еще не было нового места жительства, но это не казалось проблемой. Эл была плохим другом, но отличным квартиросъемщиком: к условиям непривередливая, платежеспособная, одинокая и неприятностей не создающая. Она не сомневалась, что отыщет новое жилье легко, а потому не считала это проблемой, способной изменить ее планы на неделю отпуска.

Эл собой гордилась — она впервые так далеко путешествовала одна и даже почти не заблудилась. Лишь поймала панику в аэропорту Гренобля. На ее памяти он выглядел не так. Впрочем, как и город за его стенами. Не узнавая вокруг ничего, лишь слыша обрывки чужих разговоров, Эл с трудом поборола желание купить обратный билет, тихонько дождаться своего рейса и улететь обратно в Нью-Йорк, к которому привыкла.

Опасно было и трансгрессировать на место — кто знает это дурное время, может оно сломалось так, что исчезли и горы там, где они раньше подпирали заснеженными пиками небосвод.

Медленно, но верно, с опаской оглядывая незнакомые места, с самолета на поезд, с поезда на такси, а с такси на горный подъемник, и лишь потом, вот тут-то узнавая местность, трансгрессировала по старой памяти.

Была знакома скалистая тропа, будто ступеньками ведущая по склону вверх. Были знакомы и высокие кованые ворота с каменными горгульями по обе стороны — Эл никогда не пыталась прежде за них улизнуть, и впервые глядела на свой дома вот так, по ту сторону защищенного не менее чем десятком чар входа. Рука, сжав один из прутьев ворот, ощутила, как на ладонь налипли хлопья старой ржавчины. Ворота, подчинившись хозяйке резиденции, скрипнули, приглашающе открывшись. Но Эл, лишь крепче сжав ручку чемодана, не шелохнулась. Глядела сквозь прутья на дом впереди.

Она узнала гребень горных вершин, видневшийся вдали, узнала скалистую тропу, по которой поднималась, казалось, к самому небу, узнавала даже ощущение от подъема — заложенный нос и нехватку воздуха, головокружение и резкое желание смотреть вниз. Но дом, в котором выросла, узнавала с трудом.

Прежде казалось, что здесь всегда зима — Эл помнила снег и витые сосульки, тяжелеющие на карнизах и тянущие толкающие крытый мост между библиотекой и западным крылом в пропасть. Льдом была покрыта ведущая к резиденции широкая дорога, льдом был скован фонтан. Зато в окнах всегда ярко горел свет: свечи, камины, лампы, все освещало и грело холодные комнаты. Никогда прежде Эл не помнила это место таким пустым и холодным, несмотря на то, что до зимы было еще далеко.

Резиденция выглядела так, будто потихоньку сыпалась пылью с горного обрыва. Вся в трещинах и сколах, поросшая мхом и каким-то сухим сорным растением, больше всего напоминающим блеклую сухую паутину. Острые крыши башен казались лысыми — местами не было черепицы. Голые, шелестящие тяжелыми скрюченными ветвями деревья сыпали на поросшую сорняками меж каменных плит дорожку куски коры и мелкие прутики. Свет в окнах не горел — резиденция казалась безликой и слепой. И вообще она казалась заброшенной не на один десяток лет. Казалось бы, не гляди на Эл с полукруглого балкона второго этажа далекая фигура хозяина дома, оцепеневшего и не до конца верящего, что гостья за воротами ему не снится.

— Как ты сюда добралась?

В голосе Скорпиуса Малфоя растерянности прозвучало больше, чем децибелов. Вера в то, что Эл способна сама заказать билет, не упасть с самолетного трапа и добраться, в целом, без происшествий, было не то чтоб мало, просто не очень много.

— Самолетом, — коротко ответила Эл, провожая взглядом парящий перед ней чемодан.

Эл пришла сюда с миром — ей было одиноко, она скучала, несмотря на то, что каменное лицо и близко ничего из этого не выражало. Но напряжение, которое гнетущим барьером повисло между двумя светловолосыми фигурами, направляющимися в дом, чувствовалось каждой клеточкой тела, каждой твердой мышцей. Казалось, правую ногу, как в тиски, сжала своими чернильными кольцами татуировка извивающейся змеи, и чем ближе ноги, шаркая, приближались к крыльцу резиденции, тем громче звучал внутренний голос:

«Беги отсюда, не оборачивайся, возвращайся в Нью-Йорк!» — Голос был в панике.

Скорпиус был напряжен не меньше. Насторожен. Все его попытки ухищрениями и мольбами вернуть Бет домой вдруг сломались, когда Бет вдруг подумала, и вернулась сама.

— Что-то случилось? — спросил он не без тревоги.

Эл моргнула.

«Я застряла в чужом времени без денег и документов, едва не сдохла за эти полгода раз пятнадцать, я выдирала из ноги ядовитый шип нунду в больничном туалете, а потом чуть не сгорела под лампочками, как бы тебе в двух словах рассказать, случилось ли у меня что-то?» — Ей хотелось кричать.

Но голос смог лишь сипло выдавить:

— Нет. У меня просто неделя отпуска.

Эл узнавала крыльцо — каменные ступеньки и подпирающие балкон каменные колонны. Узнала тяжелые двери: тот же скрип, тот же резной узор в виде вставшего на дыбы льва, разве что не блестели, налакированные, так, как прежде. Но стоило шагнуть в просторный холодный холл, такой темный, будто за окном давно стемнело, как эти высокие стены показались чужими. На памяти Эл увешанные портретами благородных предков, шепчущихся меж собой и высказывающих свое не то презрение, не то гордость последнему поколению, стены были плотно зашторены длинным темно-алым бархатом. Бархат не пропускал ни света из окон, ни свежего запаха приближающейся за окном грозы, пропускал лишь приглушенный и малоразличимый шепот скрытых своим пыльным стягов портретов.

Рука мягко, но настойчиво подтолкнула Эл в спину, к огибающей холл плавной дугой лестнице.

— Прости, — произнесла Эл. — Мне следовало предупредить.

Скорпиус улыбнулся.

— Нет.

«Я ведь успел зашторить волшебные портреты, чтоб они тебя не увидели», — закончила Эл за него мысленно и снова направилась вслед за багажом.

Чемодан пролетел, цепляя стоптанную ковровую дорожку колесиками, мимо прежней спальни леди Бет. Комната была закрыта, а багаж, свернув по коридору, остановился у другой двери.

В этой кровати в последний раз спали в прошлом веке — Эл предпочла не заметить ни этого, ни того, как подпрыгнули с каркаса и отряхнулись от древней пыли толстый матрас, подушки и покрывало. Приветливо раздвинулись на скрипнувшем карнизе шторы, впуская в комнату солнечный свет, а в старой вазе на столике распустились пышной шапкой синие гортензии. Сняв толстовку у зеркала, Эл глядела в свое отражение. Вот уж что точно не менялось ни временем, ни памятью — выражение ее лица: болезненно-бледного, смиренного и напряженного.

На стене в столовой висела картина — морской пейзаж в пыльной бронзовой раме. Море бушевало, раскачивая на темных волнах бриг с белыми парусами. В столовой проходил ужин и звучали голоса, а в картину до сих пор не влез никакой белокурый любопытный предок из своего портрета в холле. Кто-то заколдовал картины, чтоб предкам не о чем было шептаться под стягом из алого бархата на стене. А потому Эл, все детство учившаяся не кривляться портретам за едой, смотрела на картину с кораблем.

— В каком смысле, тебе негде жить? — И пока она смотрела на картину, Скорпиус был в ужасе.

Эл повернула голову и вскинула брови, искренне не понимая, почему ее честный ответ на формальный вопрос о последних новостях встретил такую реакцию.

— Я просто ищу новую квартиру. Нет никаких причин для беспокойства, я делаю это не впервые.

— Я могу...

— Пожалуйста, — взмолилась Эл. — Мне не нужна помощь.

«Еще не хватало, чтоб это стало уважительной причиной для того, чтоб остаться жить здесь навсегда», — думала она, всем видом демонстрируя спокойствие. — «Не хочу жаловаться, но до работы будет добираться далеко».

Эл собой, вообще-то, гордилась. Вопреки опасениям отца, причитаниям домовой эльфихи и пророчеству жрицы, она не погибла в молодые годы, не оказалась прикована к постели, не истекла кровью из носа и даже умудрилась наладить жизнь. Ей было уже двадцать шесть, и она действительно неплохо справлялась: работала и получала очень достойный оклад, обеспечивала свой быт, умела справляться с проблемами, прежде вводившую ее в ступор, и недавно сама починила кран. Правда, не научилась готовить, но без этого можно было жить: магазины предлагали богатый выбор полуфабрикатов, а мистер Сойер часто подкармливал ее шоколадками и домашними булочками (почему-то мрачный ликвидатор думал, что капитан Арден чем-то тяжело болела). Эл смогла, Эл сумела — Эл хотела хвастаться.

— Я уже не один раз сама успешно находила себе жилье, — произнесла Эл, отпиливая ножом кусок индейки. — Мою первую квартиру я нашла еще когда сама поступила в Браун, и сама ее оплатила.

Эл Арден была не только гордой, но еще и честной. А потому призналась до конца:

— Правда, это оказалась ловушка, и в той квартире обитала уже поехавшая всем рассудком от культа Селеста под личиной старухи-арендодательницы...

Скорпиус побледнел.

— Но все закончилось хорошо. В пиковый момент опасности я успела выпрыгнуть в окно, — заверила Эл, кивая. — Правда, упала на чью-то машину и сломала ключицу, но все закончилось в итоге действительно хорошо: меня к себе забрал мистер Роквелл, ночь я провела у него, и мы познакомились ближе, а наутро он устроил меня работать в Вулворт-билдинг.

С противным тонким скрипом по оконному стеклу позади Скорпиуса пробежала кривая трещина.

— Моя вторая квартира была неплохой, но раздражали наркоманы и насильники по соседству, а последнее жилье устраивало бы полностью, если бы мой адрес не узнал маньяк — после третьей посылки, которая попыталась меня убить, я подумала, что надо найти новое жилье. И это не проблема, — Эл пожала плечами. — Тебе не о чем волноваться.

Скорпиус поднял бокал.

— Ты можешь остаться здесь, дома, — произнес он голосом спокойным, едва ли выражающим скрытую напряженную мольбу.

— Нет, не могу, — отрезала Эл жестче, чем хотела.

На холл, который пришлось миновать в спешке и не оглядываясь, она, уже после ужина, глядела с высоты парадной лестницы. Высокие стены все так же покрывали стяги из алого бархата, за которыми, завешенные и парализованные, шептались портреты предков. Слушая приглушенный разноголосый шепот предков, от взора которых скрывали наследницу, Эл оперлась на ограждение.

«Ты есть и существуешь, но тебе нет места на родовом древе твоей семьи. Прими это, капитан Арден», — прозвучало в голове, почему-то ленивым голосом дяди Лейси.

Сжав ограждение на балконе парадной лестницы, Эл отвернулась и зашагала прочь. Давно стемнело, а в столовой все еще горел свет — Скорпиус не сдвинулся с места. Так и сидел за уже убранным после ужина столом, листая газету и каждые несколько минут поглядывая на часы.

«Для чего ты ждешь, чтоб я уснула, в этот раз?» — Эл, проходя мимо, скользнула взглядом. — «Опять какие-то дела в подвале?»

Дверь своей спальни Эл закрыла нарочито громко, дав понять — она уснула.

Дом, в котором она родилась, в который вернулась после смерти матери, и в котором прожила, без малого, всю жизнь, тянул силы. Несмотря на то, что легла спать рано, не так от желания уснуть, как в стремлении не смущать своим присутствием, Эл проснулась на рассвете с ощущением, будто всю ночь тягала тяжелые грузы. Тело не желало шевелиться — даже приподнять руку, чтоб сбросить с себя одеяло, оказалось проблемой. В воздухе витало что-то тяжелое, будто высасывающее силы, и Эл очень тяжело села на матрасе. Спустив на холодный пол тяжелые дрожащие ноги, она просидела на краю кровати не менее десяти минут, настойчиво заставляя себя проснуться.

Она не помнила, было ли так здесь всегда, в силу коварного климата, или всему виной напряжение, в котором прошли весь день и вся ночь. В коридоре было тихо — портреты, бледноликих предков, все еще скрытых в холле за тяжелым бархатам, не путешествовали по другим картинам в резиденции, чтоб подглянуть, кого нынешний хозяин приютил в дальней спальне западного крыла.

За окном было очень рано и свежо — ночью явно пролился дождь. Лицо обдало холодной свежестью, а глаза, наблюдающие за розовым небом рассвета, отгоняли сонливость частым морганием. Эл не помнила, куда выходили окна ее прежней спальни — но точно помнила, что там, где сейчас она видела поваленные ветви и разросшиеся сорняки, когда-то было маленькое кладбище.

Вокруг не было ничего — лишь розовое безоблачное небо и тянущийся гребень далеких заснеженных вершин. Раньше здесь все было высажено высокими елями, и леди Бет, юная и не понимающая тогда и десятой части того, что понимала капитан Арден, выглядывала из окон и не видела горизонта. Видела лишь густую колючую хвою, широкие ветви которой мягкими иголками кололи пальцы и шелестели от ветра.

Холл был тихим, и шаги, с которыми Эл приближалась по коридору к парадной лестницы, звучали бы в старых стенах резиденции громко, не будь узкие проходы устланы заглушающими шум коврами. Завешенные длинным алым бархатом портреты на стенах едва слышно перешептывались, и было видно, как кружит в солнечных лучах пыль — ею бархатные стяги были, казалось, пропитаны. Эл, негромко барабаня пальцами по перилам, глядела не на завешенные портреты, а вниз. Туда, где вниз вел проход с нависшей аркой, и где ступени были совсем не такими высокими и широкими, как на парадной лестнице — в подвалы.

Запретная зона, святая святых, первое правило в доме — леди Бет нарушила его лишь единожды, и так сильно опалила себе в ту проклятую ночь лицо, что намерений нарушать правила снова в ее голове больше не возникало. Правила с тех пор не менялись, но изменилась их нарушительница — за свой ничтожно малый опыт службы мракоборцем в МАКУСА, Эл Арден боялась скорей разочаровать начальника, чем лишиться головы. Спускаясь в подвал и пригнув голову, чтоб не задеть макушкой нависшую арку, Эл сжала пальцы на дверном кольце. Запертые решетчатые двери, стоило руке хозяйки прикоснуться к прутьям, щелкнули тремя тяжелыми замками и со скрипом отворились.

«Все это время они были открыты?» — недоумевала Эл. — «Я могла открыть любую дверь в этом доме, но...»

Даже не попыталась нарушать правила. И даже в этот раз, когда секрет открылся, открыв вместе с собой и запертые двери, Эл выглянула вверх, прежде чем шагнуть в темный спуск в подвалы. Сверху, с балкона парадной лестницы, за ней внимательно наблюдал Скорпиус Малфой.

— Что в подвалах?

Эл вытянула длинные ноги, закинув их на свободный стул, что был задвинут за широкий стол прямо напротив нее. И, ножом отрезав от яблока ломтик, отправила в рот.

— Они пусты.

— Значит, я могу по ним прогуляться?

— По подвалам?

— Да.

— А у юной леди есть ордер? — улыбнулся Скорпиус.

— У юной леди есть мнительность, жажда к авантюризму и наивное желание верить в честное слово отца. Советую уповать на последнее, — Эл склонила голову. — Или в следующий раз я приеду в гости с ордером.

Нож снова срезал от яблока дольку.

— И буду думать о том, что меня обманули, в случае, если не найду в подвалах ничего.

Скорпиус опустил чашку на стол. И, с пару секунд оценивающе глядя на Эл, отвел взгляд.

— Что ты хочешь знать?

Эл задумалась — не ожидала, что ей расскажут. Она думала блефовать и насторожить, но не ждала откровений о том, что было там, за закрытыми дверями подвалов, в которых отец пропадал чаще, чем в разъездах.

Отец изучал темную магию — это она знала. Но уже не относилась так узколобо, как в юности. Ликвидаторы проклятий владеют темной магией, иначе они просто теоретики. Тот же мистер Сойер — фантазии не хватит, чтоб додумать, чем он занимался до того, как МАКУСА предложил ему работу и контракт. Все детство Бет в подвалах что-то творилось: кипело, взрывалось, иногда тряслось, вместе с чем тряслись и тяжелые стены резиденции.

— Свет, который обжег меня в подвале, — произнесла Эл. — Что это?

Скорпиус вскинул брови. Его светлые глаза глядели на нее, не отрываясь и не моргая, будто вычитывая на высоком лбу тайные послания.

— Я не спрошу тебя больше ни о чем, из того, что ты там изучал и делал, — пообещала Эл. — Но этот свет обжег меня здесь, обжег на аукционе в Чикаго. Он из «Уотерфорд-лейк», да?

Скорпиус коротко кивнул.

— И откуда он взялся в нашем подвале?

— Однажды я вложил в исследования немалую сумму, и взял дивиденды... конечным продуктом.

Скользнув взглядом по картине с кораблем, в которую все так же не проник никакой портрет из холла, Скорпиус сцепил пальцы в замок.

— У него нет путанного научного названия. Просто луч. Или «Обличитель», как он назывался красиво в документации. Это очень недооцененная находка нашего времени, но, судя по тому, что «Обличитель» охранял бесценную Книгу Сойга — его оценили в этом.

Эл нахмурилась, ожидая объяснений.

— Началось все с Натаниэля Эландера и его таблетки от смерти, — протянул Скорпиус с каплей насмешки. — Ты ведь знаешь, кем был этот чудак?

— Да. Вкладышем в каждой третьей шоколадной лягушке. Он был гениальным ученым.

— Он не был гениальным, он был торговой маркой, которая объединяла лучшие умы МАКУСА щедрым финансированием научных разработок. И сыном президента, под протекторат которой в те времена попала вся научная элита, якобы поддерживающая идеи ее сына. Верили они в таблетку от смерти или нет, но исследования начались, а первыми испытуемыми, на которых остановился процесс старения, стали тогда еще немногочисленные вампиру, — Скорпиус на миг глянул в окно и снова повернул голову. — Но оказалось, что вычислить их было непросто, а изловить — и того сложнее, вот тогда-то кто-то под крылом Эландера и придумал Луч. Попадающие под его свет не-люди мигом обретали свое истинное обличье. А в дальнейшем, пробыв под ним достаточно долго, настолько уставали, что не оказывали никакого сопротивления, когда с ними, уже с совсем ослабшими, исследователи бессмертия делали все, что было нужно для научного прорыва.

— Что с ним стало? Где был этот научный прорыв, когда инферналы из морга и хосписа уничтожили «Уотерфорд-лейк» и прорвались в Нью-Йорк?

— «Уотерфорд-лейк» сгубило тщеславие — слишком рано они на весь МАКУСА признали «Обличитель» гениальным инструментом, не изучив все возможности его силы. Если бы они только знали, что этот свет может сиять ярче и удерживать на месте инферналов, тысячи жизней могли бы быть спасены.

— Уже знают, — сообщила Эл. — Эти провода проходят по потолку всей больницы.

— На ошибках учатся, — только и сказал Скорпиус, пожав плечами. — Я никого в подвалах не резал и во вспоротых желудках споры ядовитой плесени не выращивал, что бы там не шептали твоим учителям дражайшие родственнички с портретов. Я изучал Луч. Его максимальную силу. Я верил, что существует уровень мощности, настроив который, мертвецов можно просто испепелять. Конечно, одному мне было сложно разобраться в работе этого механизма, мне бы тогда в подмогу талантливого физика, не задающего вопросов...

Скорпиус моргнул и быстро продолжил.

— Я не изучал зло ради зла, и не хотел играть ни с чьим богом. Все, что я делал — ради того, чтоб защитить тебя. И Луч был инструментом. Если бы у меня получилось, я бы сделал цепь фонарей, свет которых окружал бы этот дом.

— А Хогвартс?

— Хогвартс всегда был самым безопасным местом.

— Настолько, что в ожидании нашествия мертвецов, были сорваны летние экзамены?

— И Хогвартс я бы тоже защитил, — кивнул Скорпиус. — Но во вторую очередь, если бы у меня был выбор.

Эл опустила темнеющее на срезе яблоко обратно в тарелку. И перевела взгляд.

— Если этот луч ты выкрал из больницы и изучал для того, чтоб свет вокруг дома защищал нас двоих от инферналов...

— Я этого не говорил.

— Несложно догадаться, что между государством и нами двумя, ты выберешь нас двоих. Ты не хотел никого спасать. Ты хотел, чтоб мы переждали нашествие дома, под защитой луча, — выпалила Эл. — Поэтому ты не хотел отпускать меня куда-либо отсюда и настоял на том, чтоб моя карьера мракоборцем не затянулась до того, как меня с отрядом первыми отправят остановить жрицу и инферналов.

Скорпиус не ответил, лишь сделал легкий жест, будто отмахнувшись от назойливой мошки у бледного напряженного лица.

— Теперь я могу понять, — заверила Эл.

— И принять?

— Нет.

— Вот видишь.

— Смысла остаться вдвоем на бесконечном кладбище? Не вижу, ты прав. Но если ты хотел этим лучом защитить нас, то почему этот свет меня обжигает?

— Из-за пониженной концентрации у тебя меланина, — пояснил Скорпиус. — Меланин — это природный пигмент, который защищает кожу от...

— ... от ультрафиолетового излучения, я знаю. Ты хочешь сказать, что в основе «Обличителя» — ультрафиолетовое излучение?

— Очень мощное. Это одна из теорий его происхождения, и я склонен с ней согласиться.

Это была странная тема за завтраком, и Эл чувствовала вину за то, что ее подняла — она видела, как Скорпиус мрачнел, так и норовя побыстрее удовлетворить ее ответом и более свои дела в подвале не обсуждать.

«Если в основе луча сильный ультрафиолет, и ты с этим согласен, а не обросли бы мы оба опухолями, если бы ты сделал все так, как хотел, и, закрыв нас обоих в доме, включил вокруг защиту из «Обличителя»?» — получив ответы, Эл не могла отделаться от ощущения, что где-то мелькнуло лукавство. — «Просчет в гениальном плане?»

Эл снова поймала себя на том, что пришла сюда с миром, но сама же подвох искала везде: в каждом звуке, в каждом шаге, в каждом взгляде и в каждом троекратном обдумывании своих реплик. Она постоянно сомневалась: в своей памяти, в правильности своих решений и заключений, лишь позже запоздало вспоминая — все, что было сделано в этих стенах, было сделано для нее.

Для нее это место, такое мрачное, старое и холодное, стало красивым домом, похожим на дворец ледяной принцессы. Для нее здесь когда-то держали фестралов и высадили теплолюбивые гортензии. Для нее приглашались учителя и покупались книги, складывались горы подарков и закрывались двери опасных подвалов. Для нее Скорпиус Малфой позволил сломать время и предал государство.

«Он никогда не был мне врагом», — думала Эл, снова рассматривая непривычно открытую небесную даль из окна. — «Почему же я никогда не считала его другом?»

Эл Арден не умела дружить. Так же, как и с Селестой, она сделала над собой усилие, чтоб звучать и казаться мягче.

Здесь было скучно. Вспоминая юность, Эл помнила, какого цвета была ее ночная рубашка, но не могла вспомнить, чем занималась здесь, когда заканчивались уроки.

С поиском квартиры пришлось повременить до возвращения в Нью-Йорк. Или хотя бы до ближайшего места, где была связь — бесполезный телефон не видел сети. В резиденции было множество комнат, но они все были пустыми, даже без следов от обуви на слое пыли, покрывающем пол. Скорпиус не ходил по дому, довольствуясь лишь несколькими обжитыми комнатами. И, кажется, здесь не было домовых эльфов — никто не пытался привести дом в порядок везде, а не только лишь там, где обитали хозяева.

Эл не знала, чем себя занять. В доме было пусто, гулять вокруг было негде. Около резиденции не было ни тропинок, ни сада, ни конюшни — запустение лишь. Поваленные сухие ветки и какой-то колючий сорняк, которым все поросло вокруг. Чем занимался здесь Скорпиус, живя в одиночестве и уединении на краю земли, оставалось лишь додумывать самой.

Скорпиус не был навязчив — Эл не была компанейской. Лишь ловила порой его тоскливые взгляды, в которых так и билась мольба о том, чтоб она не уходила в другую комнату еще хотя бы пару минут.

«Мы могли остаться в МАКУСА вдвоем», — Эл обессиленно злилась. — «Как семья, как нормальные люди. Как ты мог бросить меня там одну?»

Эл уже не требовала ни свободы, ни того, чтоб ею гордились. Она просто молила о том, чтоб не быть одинокой. Эта мысль, вернее то, что сопроводило ее появление, заставило Эл всем телом вздрогнуть и схватиться за волшебную палочку — в ее спальне прозвучал ужасный звук, похожий на глухое мычание. Задрав голову, Эл увидела в картине с вересковым полем над кроватью влезшего погостить предка. Узколицый, носастый, с приоткрытым ртом и жидкими платиновыми волосами, он походил на крыску, и, царапая тонкими пальцами холст, издавал нечленораздельные звуки.

Опустив палочку, Эл вытянула ладонь и мягко притронулась к холсту.

— Здравствуй, Брутус, — тихо-тихо, чтоб никто не услышал, прошептала она.

И поднесла палец к губам, прося предка мычать тише. Слюнявый рот Брутуса, будто давясь звуками, закрывался и открывался вновь.

Эл моргнула, вглядываясь в знакомый портрет.

— Как ты сломал чары и смог улизнуть в чужую картину?

Но Брутус, пра-прадед из семнадцатого века, ей не ответил. Брутус был рожден увечным и не мог разговаривать — лишь мычал и плакал, что, впрочем, продолжить благородный род Малфоев ему никак не помешало.

Отвернувшись от картины, Эл снова опустилась на мягкие подушки — ничего, кроме как лежать и думать, в резиденции делать было нечего.

В каминном зале стояло, занимая пространство у окна, старое фортепиано. Эл выглянула из своей комнаты на отрывистые звонкие звуки, с которыми старый инструмент явно кто-то настраивал.

— Сколько ему столетий? — прошептала Эл благоговейно, когда мастер шагнул в камин и исчез в зеленых языках пламени летучего пороха.

Скорпиус лишь покачал головой.

— Боюсь представить. Мастер даже сделал пару фото этого раритета.

Хоть старое, зато такое холеное, красивое — оно выглядело так, будто в пыльной резиденции его бросились чистить и чинить в первую очередь. Блестело натертое до блеска черное дерево, блестели и начищенные клавиши цвета слоновой кости. Отпечатков пальцев ни на них, ни на крышке фортепиано не было совсем — или их стер услужливый мастер-настройщик, или сам Скорпиус, как единственный обитатель дома, за клавиши не садился.

— Ты играешь? — полюбопытствовала Эл.

— Да, но ужасно, — Скорпиус по-ребячески закатил глаза. — Уроки музыки были пыткой для меня и испытанием для учителя. И они закончились, когда мне было двенадцать, после того, как я засыпал клавиши Чесоточным порошком.

Эл фыркнула.

— Ты не рассказывал.

— Не хотел подавать дурной пример. Но ты все равно намазала окуляр телескопа смолой, и учитель астрономии сбежал через месяц. — Скорпиус вздохнул.

И, кивнул в сторону фортепиано.

— Сыграй.

Эл не надо было упрашивать — она любила музыку. Ее любимая дисциплина, одна из немногих, что была не в тягость. Домовая эльфиха часто причитала, что маленькая леди в детстве потянулась к клавишам раньше, чем к игрушкам, а немногочисленные гости, которым повзрослевшая, но все еще юная леди играла вечерами, как один говорили о великом будущем музыканта. Это были хорошие предсказания, которые в разрез шли и с ожиданиями, и с реальностью, но даже в новой памяти и десять лет спустя Эл снова потянулась к клавишам.

Но, придвинувшись ближе на мягкой банкетке и опустив руки на клавиши, вдруг замерла. Руки неловко заняли позу, пальцы, неуверенно пристукивая, не помнили, с чего начинать, а глаза, слепо глядевшие в нотную тетрадь на поставке, не узнавали всех этих обозначений. Прошло, казалось, куда больше десяти лет, ведь Эл, сидя за любимым инструментом, не помнила, как сыграть аккорд. Куда нажимать пальцами, какую комбинацию, чтоб комнату наполнила мелодия, а не похожие на кляксы рваные звуки позабытых нот, Эл уже не вспомнит никогда. Музыкантом она, вопреки надеждам, не стала.

Эл не понимала, как стала той, кто глядела на нее из зеркала. Не похожей ни на музыканта, ни на леди, ни даже на девушку, она выглядела устало и мрачно, но подтянутой, жилистой, осторожной, будто даже в освещенной и закрытой комнате ожидала нападения со спины. Все ее тело — сильное, выносливое, закаленное, будто готовилось к великой битве. Внутри же не осталось ничего, кроме заученных с детства книг.

«Однажды я забуду и их», — думала Эл, натягивая рукав футболки ниже, чтоб безуспешно скрыть не то шрам, не то татуировку.

Однажды она забудет и ненужные знания, отпечатавшиеся на подкорке ее мозга, и языки, которые учила... если еще не забыла. Память стирает ненужное, сотрет и это. И тогда от Эл Арден не останется ничего.

Боясь этого и желая немедленно сохранить хоть что-то, вечер Эл провела в библиотеке. Там пахло книжной пылью и немного плесенью, но также и подтаявшим воском свечей. А значит в библиотеку, в отличие от большинства покинутых комнат, заходили. Так и есть — пол не блестел, свежевымытый, но он не был в пыли. Даже фигуры на шахматной доске, серые от пыли, были нетронуты со своего положение как минимум несколько десятилетий. Эл, не останавливаясь у доски, лишь сжала двумя пальцами круглый маленький шлем и сдвинула белую пешку на две клетки вперед.

Множество книг. Высокие, до самого потолка шкафы, скрипящие и ноющие от груза фолиантов. Эл не помнила, что читала прежде, но, по скромным ощущениям, здесь она читала все.

История всего: магии, мира, человечества, растений и грибов, флоры и фауны, Древней Греции и Египта, открытий и провалов. Художественная литература, отнюдь не вся для легкого чтения — на глаза сразу попался роман о путешествиях, толщиною с три руки. Старые школьные учебники разных поколений и научные издания. Книги в цепях — их трогать запрещалось, и даже сейчас, когда Эл была уверенна, что прикосновение хозяйки резиденции обрушит цепи, трогать их все равно не стала. Энциклопедии и справочники, словари и разговорники, свитки и старые, как мир, тома, раскрытые на подставках и шелестящие на сквозняке страницами. Здесь было все, на этих полках, здесь можно было закрыться и...

«Провести вечность. Если вокруг будут гореть «Обличители» и испепелять приближающихся инферналов», — подумала вдруг Эл. — «Я бы нашла, чем заняться взаперти»

Тогда. Тогда бы она нашла, чем заняться взаперти. Нынче же эрудит Арден хоть и считалась самым начитанным существом, когда-либо запаривающего лапшу быстрого приготовления кипятком (по версии мистер Роквелла), но при виде бесконечных книжных рядов совсем растерялась. С чего начать чтение, с какой конкретной книги и как дочитать ее под свечой до конца, не потеряв ни интереса, ни концентрации, Эл не знала.

Она должна была читать и знать... хоть что-нибудь. До головокружения Эл вертела головой, оглядываясь и пытаясь найти из сотен тысяч книг, которыми были плотно сверху донизу набиты шкафы, хоть одну, хоть какую-нибудь. Но это был вихрь — взгляд не останавливался. То, что было вверху, на полках, и вовсе не видно — как можно вообще разглядеть названия книги, которая так далеко? Как можно вообще разглядеть название книги, если старые обложки выцвели, и буквы на корешках еле-еле были заметны вообще?

Эл крепко зажмурилась. И, вдруг резко хлопнув себя наотмашь по щеке, приводя в чувства, распахнула глаза. Рука потянулась к первом же фолианте, на котором остановился взгляд — она была на полке у второго от Эл шкафа и обратила на себя внимания лишь тем, что была довольно толстой, и теснилась в ряду между сравнительно тонкими книгами. Пальцы подцепили сухой корешок и вытянули книгу, оставив на полке размашистый след от стертой пыли.

«Помощь погребенным», — прочитала Эл, стерев пыль с названия на обложке. — «Прекрасно»

Нет, не все книги она ранее прочитала в библиотеке — наивное заключение. Такую бессмыслицу, как ту, что оказалась у нее в руках, леди Бет совершенно точно никогда не читала. Эл, не успев прочитать и аннотации, скоро поняла, что книга в ее руках закрывается неплотно — что-то мешало, заложенное за страницами в середине. Опустив тяжелую книгу на столик и быстро пролистав страницы, Эл ожидала найти закладку, оставленную прежним читателем, или мышиное гнездо, или огромного сухого паука, но никак не думала отыскать то, что оказалось спрятано в книге. Это была серьга — тяжелая длинная серьга в виде птицы, поблескивающая россыпью капелек-рубинов, соединенных между собой на манер роскошного хвоста

— Где ты ее нашла? — Скорпиус был не то в восхищении, не то в сомнении, что его не разыгрывают.

Он рассматривал серьгу на салфетке и крохотной кисточкой бережно стряхивал с нее пыль и паутину.

— В библиотеке, — ответила Эл. — Она была в книге.

— Если бы я знал, что эта серьга существует, заходил бы в библиотеку чаще, чем один раз по приезду, — признался Скорпиус.

Эл, придвинув стул ближе, тоже склонилась над серьгой.

— Чья она? Ты знаешь?

— Сережка Фелиции. Я думал, это легенда, но... — Скорпиус был поражен. — Но нет, это точно что-то из прабабкиной коллекции украшений. Клянусь, в детстве я видел такое же колье. Отец подарил его музею.

— Фелиции?

Эл не знала, чем была легендарна прабабка Фелиция. Помнила лишь, как она выглядела на портрете, тогда еще не скрытом за алым стягом. Белокурая, как и все Малфои, под стать супругу, холодная и с лицом, которое никогда не улыбалось ни при жизни, ни на холсте после смерти.

— Фелиция была женой Абраксаса Малфоя. И она не была счастлива в браке, несмотря на то, как сильно была любима. Абраксас одаривал ее самыми изысканными украшениями, надеясь завоевать сердце супруги. Однажды Фелиция вознамерилась бежать с новорожденным сыном, и одну из своих самых дорогих сережек, по легенде, припрятала в библиотеке, чтоб потом продать и обеспечить на первое время себя и ребенка. Но заболела и умерла раньше, чем сумела все это провернуть, — пояснил Скорпиус. — А на своем смертном одре завещала, что серьгу сможет заполучить только тот, кто жаждет отсюда сбежать.

Он вдруг осекся и повернул голову.

— Или любой, кто читает больше двух книг за жизнь, — протянула едко Эл. — И что делать теперь с этой серьгой?

Скорпиус протянул салфетку по столу. Серьга блестела, как начищенная монета.

— Она твоя. Ты ее нашла.

— Мне она не нужна. Если я пройдусь с ней в ухе по Нью-Йорку, то из желающих меня обокрасть выстроится очередь до самой Калифорнии.

— Ее не нужно носить, — усмехнулся Скорпиус. — Она тебе мочку порвет, тяжелая. Но она стоит кучу денег. Я даже не возьмусь предположить сколько. Пусть будет у тебя, много места в шкафу не займет.

— Я не собираюсь продавать семейную реликвию.

— Лучшее, что можно сделать в память о несчастной Фелиции — сохранить серьгу, чтоб вовремя и в нужное время ее обналичить.

— Мне не нужны деньги, — покачала головой Эл. — С последней зарплаты я забила левую ягодицу, и теперь мне вообще некуда тратить деньги, кроме как на еду и...

Теперь, под тяжелым взглядом, осеклась и Эл.

— Короче говоря, мои финансовые дела просто на пике. И это я еще не получила страховые выплаты за шип нунду в...

— Бет, еще слово и я закрою все двери, а ты никуда не вернешься!

Эл уперла руку в скулу и тяжело вздохнула.

— Я просто хочу сказать, что не нуждаюсь в деньгах.

С лица Скорпиуса можно было лепить статую предвестника Апокалипсиса.

— Я согласен с тем, что продать серьгу и подставить под машинку татуировщика еще и правую ягодицу — не лучший способ почтить память прабабушки, — проскрипел он горящей и сверлящей пол взглядом Элизабет. — Но на случай тяжелых времен, пускай серьга останется у тебя. Тяжелые времена — это необязательно, когда не дотягиваешь до зарплаты.

— Я всегда дотягиваю.

— Ну еще бы, наверняка четырехлистный клевер набила на заднице на удачу.

— Да ну, папа! — Эл закрыла лицо рукой.

Скорпиус, цокнув языком, завернул серьгу в салфетку и снова настойчиво придвинул к Эл.

— Возьми, — коротко сказал он голосом, не намеренным больше спорить. — На случай, если однажды придется все бросать и бежать.

«На какой случай?» — Эл снова думала, лежа в спальне поперек широкой кровати и покручивая в руках сережку Фелиции.

Обстоятельства, в которых пришлось бросать службу, мистера Роквелла и бежать, казались Эл фантастикой. Отвлечься чтением от мыслей не удалось — «Помощь погребенным», в которую Фелиция спрятала серьгу, оказалась ужасной бессюжетной книгой, похожей на личный дневник сумасшедшего, который при перелистывании страниц ко всему прочему еще и выл.

За ужином Эл, надеясь на взаимность, решила быть откровенной.

— Я знаю про Лейси.

Скорпиус задумчиво вскинул брови, задержав бокал у рта.

— Все знают про Лейси. Он легенда.

— Он придурок, — ответила Эл честно. — Я видела его и говорила с ним. Он придурок.

Взгляды встретились.

— Ты знал?

— Конечно, я знал, — вздохнул Скорпиус, тоже честно. — Это предполагалось быть тайной, о которой мне знать не следовало ни под каким предлогом, но так уж получилось, что я узнал о ней раньше, чем Драко нашел слова, чтоб объяснить.

Эл отпила воды из стакана. И, не притронувшись к остывающей отбивной, так и манящей отведать хотя бы кусочек, спросила:

— И как Драко объяснился?

— Ему не нужно было, — произнес Скорпиус. — Моя мать была ему плохой женой. Он растил меня один, был одинок и всегда в работе. Я знал, что бастарды есть. Правда, не ожидал, что они были и до меня, но... какая разница, я никогда не осуждал отца за то, что посчиталось бы страшным позором в его время. А что до самого Лейси... он опасный человек, Бет. И действительно придурок. Я хочу знать, какие у него к тебе были дела, и быть уверенным, что это была ваша последняя встреча.

— Это была наша последняя встреча. — Эл кивнула. — Поэтому я меняю жилье — не хочу, чтоб он знал, где еще меня можно найти.

— И какой же он? — поинтересовался Скорпиус. — Возможно ты — единственная, кто видел Лейси.

Какой он? Эл задумалась, вспоминая, как разочаровалась, увидев, кем на самом деле предстал Лейси. Но он выглядел... смыть дурман, и он был в точности...

— Как мы.

Скорпиус покачал головой.

— Нет. Он не такой, как мы. Чего он хотел?

Эл не могла этого объяснить даже самой себе. Этот придурок хотел ее убить, совершенно точно хотел: нунду в посылке, проклятые опалы, «Оранг Медан»... Но какая-то часть Эл верила придурку — его глупости: послать нунду, чтоб удивить, как послал прежде рояль, послал опалы, потому что они были красивыми, а потом уже проклятыми...

— Он думал, я бастард. И хотел поговорить.

Скорпиус хмыкнул.

— Ищет союзников? Глупо.

— Разве? — Эл нахмурилась.

— Конечно, глупо. Чем больше союзников, тем с большим количеством людей делить наследство. Но, — подытожил Скорпиус. — Тебе волноваться не о чем. Лейси не отнимет у нас ни галлеона.

«Почему ты уверен, что меня волнует то, что он может отнять у нас что-то?» — опешила Эл. — «Меня больше волнует, что этот придурок может купить второго нунду и отправить в поместье Малфоев с утренней почтой!»

Но Скорпиус был спокоен. Или хотел таким казаться.

— Единственная наследница Малфоев — это ты, и когда меня не станет, все, что есть у нас, станет только твоим, и никакой Лейси...

— Не станет, — отрезала Эл.

Скорпиус мягко улыбнулся.

— Я помню, что тебе не нужны деньги. Но это нормально, обсуждать завещание.

— И кем я в нем буду? Меня в этом времени нет, помнишь? В этом времени единственный способ хоть как-то привязать меня к родовому древу — назвать твоим бастардом.

— Нет.

— Подумай.

Скорпиус помрачнел, сжимая вилку.

— Я... я подумаю, как это устроить, Бет.

Эл покачала головой.

«Я больше случайный бастард из МАКУСА, чем леди Бет», — проскользнуло в голове.

Не сказать, что это испортило аппетит — аппетита не было. Эл уже давно не ела три раза в сутки.

— Мне плевать на выяснения, кто законный наследник, а кто нет. В очереди за наследством меня нет и не будет, достаточно, что мы обманули время и портреты в холле, не надо обманывать еще и весь мир. Ты не объяснишь, кто я, не соврав. — Эл в очередной раз разгладила салфетку на коленях, не зная, куда еще деть руки. — Я хочу просто узнать.

Она, чувствуя, как тяжелый разговор давит на грудь, вздохнула.

— Ничего не изменится, просто хочу ясности. Честности. — Она встретила недоумевающий взгляд. — Мы были здесь вдвоем, всегда. Ты был одинок и не связан больше обещаниями...

— Ах, вот оно что, — Скорпиус облегченно вздохнул и прикрыл глаза.

Эл багровела.

— Это ничего не изменит, — повторила она. — Просто я хотела бы узнать не так, как узнал об этом в свое время ты. Ну что ты смеешься?

Скорпиус не смеялся, он лишь тянул губы в улыбке и изо всех сил старался сохранить не то серьезность, не то интригу.

— Бет, — произнес он. — Я буду с тобой честен.

Эл умолкла и задержала дыхание.

— Когда мне было шестнадцать, я решил, что не могу жить без твоей матери. А когда мне было девятнадцать, а потом двадцать, я понял, что все же могу. Но чего я не смог тогда, и не смог полвека спустя — это полюбить кого-то так же, как я люблю ее. Смерть не разлучает тех, кто любит, — ответил Скорпиус легко. — И не снимает обязательств. Твоя мама не перестала быть моей женой, а я не перестал быть ее мужем. Никогда я не предавал ее, и никогда ни одна женщина, ни в какое-либо даже самое сломанное время, не родила бы от меня внебрачное дитя. Я знаю, что не всегда был с тобой честен так, как было бы нужно, но, поверь мне в этот раз — я говорю правду.

Эл отвела взгляд.

— Я верю.

Скорпиус кивнул.

— Я люблю твою маму больше, чем кого-либо, больше, чем жизнь. Но сейчас, в этом времени, мы не вместе — это не потому что что-то изменилось за то время, что я жил без нее, Бет.

— Тогда почему? Вы могли бы быть вместе, счастливы снова.

— Иногда те, кого мы любим, счастливы без нас — нам остается это принять. Это был самый сложный урок, который мне преподало время. Дважды.

Скрипнули и распахнулись закрытые на замок двери, и Эл поставила подсвечник с горящими в нем двумя свечами, на стол. Два огонька, будто сорвавшись с фитилей, вспорхнули высоко вверх, и в тот же миг библиотеку осветила сотня парящих под потолком свечей. Сжимая в руках тяжелую и прочитанную едва ли до пятнадцатой страницы «Помощь погребенным», Эл зашагала к полке — единственную ценность, которую несла книга, была сережка Фелиции, в остальном же это читать нельзя было.

Взгляд скользнул по шахматной доске, и Эл остановилась. Навстречу белой пешке, которую она переставила вперед на днем ранее, кто-то выдвинул навстречу черную.

«Если бы я знал, что эта серьга существует, заходил бы в библиотеку чаще, чем один раз по приезду», — прозвучал в голове, голос Скорпиуса, говорившего это днем в каминном зале.

Слушая, как трещат над головой многочисленные огоньки, Эл медленно опустила книгу на стол. Пальцы, сжав фигурку коня, сделали ход на шахматной доске. И, сорвавшееся с уст заклинание, заставило свечи, все до единой, потухнуть. Библиотека погрузилась во тьму, а Эл, в темноте попятившись, с коротким лязгом вытянула из прибитого к стене щита шпагу.

Ей показалось, что это шпага — она увидела торчащую рукоять, но когда вытянула оружие, повозившись, оказалась крайне разочарованна.

«Блядь, что это?» — Эл смотрела на напоминающий тонкий тупой ножик стилет. — «Вы с этим государственные перевороты что ли устраивали? Где секиры, где мечи, мать вашу, предки, что это за зубочистка?»

Но, слыша за книжным шкафом тихие шаги и, следом, легкий стук шахматной фигуры о доску, тихо прокралась, прижимаясь спиной к выпирающим из полок книгам, вперед. Свечи по велению хозяйки снова вспыхнули за секунду до того, как вскинутую руку, сжимающую острый стилет, сжали над шахматной доской каменные пальцы.

— Спокойно, — прошептал гость, удерживая руку Эл, тычущую ему стилетом в лицо.

Но тут же на его скулу обрушился сваливший с ног удар. Эл узнала поджигателя по голосу — тихому, вкрадчивому, зазывающему в детстве играть в прятки. Глупая Эл — знала бы она тогда.

Гость, не успев подняться, тут же откатился в сторону — зеленый луч смертоносного заклятья угодил в пол, оставив на нем подпалину.

— Дай объясню...

Ногой толкнув стол, Эл перекинула его на фигуру, снова попытавшуюся встать с пола. Она не хотела ни объяснений, ни строить логические цепочки, ни гадать, что у поджигателя с лицом и что это за живые черные следы извивались на его коже. Она совершенно искренне хотела убивать — третий залп смертоносного проклятья не просто так снова получился и вырвался из ее волшебной палочки ярким зеленым лучом.

Гость вдруг исчез. Эл, рыская меж высокими книжными шкафами, тяжело дышала и вертела головой. Как вдруг сильная рука зажала ей рот, и гость, приподняв Эл над полом, зашептал в самое ухо:

— Дай мне минуту, и делай потом что хочешь...

Но тут же разжал руки и вскрикнул от боли, когда острый стилет полоснул его по бедру. Эл оттолкнула гостя и юркнула обратно за книжный шкаф, который, в секунду покосившись, уже падал на задравшего голову гостя.

Гость, навалившись всем телом, удержал шкаф от падения. Вниз посыпались книги. Шкаф, дернувшись, встал на место, и гость, глянув в окно, на виднеющийся в конце противоположного крыла резиденции свет, прошипел:

— Я не хочу тебе навредить, если бы хотел — уже сжег бы тебя от первой же свечки...

Эл мелькнула за очередной шкаф, бросив через плечо заклинание.

— Поговори со мной минуту, — рычал гость, отряхиваясь от черного тумана, противно щиплющего глаза.

— Поговорить с тобой? Ты убил мою мать!

— И ты до сих пор обижаешься? Боже, Бет, повзрослей уже.

Снова увернувшись от зеленых лучей, выстреливших из-за книжных полок, гость прижался спиной к очередному шкафу.

— Просто напоминаю, если я потрогаю горящую свечку, ты отсюда живой не выйдешь. Ты меня уже загоняла, и я уже очень хочу дотянуться до огня, но, видит Бог, Бет, я не пытаюсь тебе навредить!

И, увидев мелькнувшую фигуру, быстро сорвался с места, оббежал шкаф и успел сцапать Эл в охапку прежде, чем из ее палочки вылетело очередное заклинание. Рука, сжав пальцы на шее, прижала Эл к стене. Глаза, один из которых особенно сильно был обведен живыми черными шрамам вокруг, был темно-красным, впились в Эл тяжелым взглядом.

— Успокоилась, — прорычал гость шепотом.

Эл, барахтаясь, хрипло дышала. Пальцы выковыряли из ее сжатого кулака волшебную палочку, и лишь тогда хватка на шее разжалась.

— Ножик тебе, палочка — мне. Я пользоваться не умею, не заколдую. Все, — гость мирно выставил ладони впереди и сделал несколько шагов назад. — Вдох-выдох.

Эл, переводя дыхание, хрипела, но снова замахнулась стилетом.

— Селеста! — выпалил гость, закрывшись руками.

— Что? — от неожиданности услышать имя, Эл опустила стилет.

— Селесте конец, когда жрица придет за ней снова. МАКУСА не сможет этому помешать, единственное, что он сделает, когда придет время, только ликвидирует угрозу и забудет ее имя. И ты не сможешь этому помешать, даже я не смогу, пока связан клятвой и заперт здесь...

— Сейчас я, видимо, должна поверить в то, что ты помогаешь.

— Нет, Бет, я в этом времени просто гуляю, а на вилле вы с Селестой выживали столько раз, потому что вы умнички, девочки, — прогнусавил гость и, не сдержавшись, закатил глаза. — Я понимаю, кто я и что сделал, но я никогда не был твоим врагом на самом деле, Бет. Ты сама это знаешь, ты пришла ко мне за помощью, когда Селеста попала в лабиринт...

Эл закусила губу и сжала рукоять стилета.

— У меня не было выбора, я хотела спасти Селесту.

— И сейчас я прошу сделать то же самое. Бегать и спасать тебя я не буду, мне плевать на твою безопасность, но за Селесту я поборюсь, она — моя кровь. Слушай меня. — Гость быстро приблизился вплотную, и склонив голову, вдруг прижался лбом ко лбу дрогнувшей всем телом Эл. — У твоего отца есть практически исправный маховик времени.

— Что?

Эл отпрянула и недоверчиво покосилась на испещренное живыми черными шрамами лицо. Шрамы бешено извивались, как пиявки на раскаленной сковороде, кожа под ними казалась очень натянутой и тонкой.

— А как ты думала, отец оказался здесь? — улыбнулся гость, обнажив острые зубы. — Кармические пути и медитация, перенос сознания сквозь время и пространство? Ты разве не знала, что у него есть маховик, он не сказал?

По бледному растерянному лицу гость видел — она не знала. Умолчав как и когда появился маховик на самом деле, он принялся расхаживать рядом и продолжил нашептывать:

— Пока ты бегала через забор от инферналов, путалась в показаниях и выживала одна, был реальный шанс вернуться домой, не понимаю, почему отец не говорил тебе об этом... — Опустив руки на дрогнувшие плечи, гость склонил голову. — Он ведь видел, как опасно стало это время, и неужели были более важные дела, чем выдергивать из него маленькую Бет и возвращаться домой? Не знаю.

Он снова резко отпрянул, заставив Эл обернуться.

— Я знаю, кто может довести маховик до ума. Так же, как и тогда. Мы можем спасти Селесту, отправив ее куда угодно, жить свою жизнь без нависшей угрозы культа.

— Не можем.

— Можем. После всего, что выпало на долю Селесты, ты думаешь, она будет перебирать варианты и капризничать? Ты знаешь десятую часть того, через что она прошла за прошлый год, из протоколов канцелярии. Я был в культе, и знаю, что это на самом деле. — Гость задел пальцем вспыхнувшую свечу в канделябре и стряхнул с вмиг обуглившейся когтистой руки черный пепел. — Твое тело тебе не принадлежит, твой рассудок — общий рассудок, и он умирает, ты не различаешь дни, цвета, запахи, лица, медленно-медленно слепнешь. Ты перестаешь есть, перестаешь пить, забываешь свое имя, а единственное, что остается у тебя — гниющие на теле раны, не заживающие месяцами от того дерьма, которое тебя окружает. По ним ползают мухи, ты отгоняешь их, но не видишь, слышишь только жужжание — медленная пытка, сводящая с ума через неделю, но ты не понимаешь, прошла ли неделя или уже год. Ты разваливаешься на части, пока бабка на соседнем стуле крепнет и смеется, и ее голос — это единственное что потом остается в твоей голове, когда глаза застилает пелена и все вокруг темнеет. Проходит время, и ты думаешь, что это голос тех самых богов, и веришь им, веришь в них и готов на любую жертву, лишь бы твои мучения закончились...

Свеча потухла, гость обернулся.

— И это я еще не рожал, — напомнил он. — Селеста не будет вертеть носом, поверь мне. Она схватится за любое спасение.

Эл снова вздрогнула, когда на ее плечи опустились тяжелые ладони.

— Я знаю, где твой отец прячет маховик. И не могу открыть двери, но ты можешь. — Короткие волосы на макушке встали дыбом от шепота позади. — Я смогу починить его и вернуться, ты знаешь, что я не солгу.

— И что потом? — бросила Эл.

— Сломаем время еще раз, чтоб спрятать Селесту. Где угодно, любое время, она везде приживется. Хочешь — отправляйся с ней. Будете снова вместе, снова против всех, и подальше от культа, обмана и мыслей о том, что на самом деле изучал твой отец в подвале...

Эл приоткрыла рот, но гость зашептал снова:

— Можете отправиться хоть в первое августа двадцать девятого и сделать так, чтоб я родился мертвым, свобода, Бет, что хочешь, делай. А хочешь — я отправлюсь с Селестой, и ты никогда больше не увидишь меня. Мы можем спасти дорогого нам человека и разойтись мирно, а можем махать ножами и выяснять, кто из нас больше изменился за лето.

По темному коридору, не отставая от двух высоких фигур, следовал, перемещаясь в картины на стенах, портрет увечного Брутуса. Он что-то мычал и был очень расстроен — Эл, раз за разом глядя в картины на пути и натыкаясь на уродливое лицо прадеда, хмурилась.

— Чего он хочет? — поинтересовался гость.

Он шагал позади, а его обугленная рука, увенчанная длинными когтистыми пальцами, держала сгусток огня, который подсвечивал путь по темным коридорам.

— Не знаю, — отмахнулась Эл и отвела от портрета взгляд.

— Мне казалось, ты всегда понимала, о чем он мычит. Вы всегда ладили с этим жутким портретом.

— Тебе казалось.

Брутус, поймав холодный взгляд блеклых глаз Эл, снова протянул что-то невразумительное и ускользнул из чужой картины. Изображенная на ней древняя дама с черной лисицей на руках, проводила увечного Брутуса презрительным взглядом.

Гость молчал. Чувствуя плечом жар от пламени в его руке Эл то и дело рвалась вперед, ускоряя шаг. Скосив взгляд, когда это произошло снова, гость отвел руку дальше.

Они шли и шли, казалось, обходя резиденцию по кругу, и гость вдруг остановился и кивком указал на красивую деревянную дверь, украшенную металлической ковкой в виде заключенной в плетенный терновый круг розы. Эл знала эту дверь — раньше это была родительская спальня, пустовавшая и закрытая на замок с тех пор, как в резиденцию хозяин вернулся уже без жены.

— Я никогда прежде туда не заходила, — произнесла Эл, глядя в зеркало на стене у двери.

В зеркале с тяжелой бронзовой рамой отражалась лишь она сама и картина на противоположной стене — горный монастырь с тяжело раскачивающимся колоколом. Стоявший позади Эл гость глядел в запертую дверь.

— И не заходи, просто открой ее.

Эл прошагала к двери и сжала пальцы на холодной дверной ручке. Кованный терновый круг сделал оборот, а роза раскрылась пышнее, вместе с тем, как щелкнули замки. Дверь скрипнула и чуть отворилась. Эл, не желая нарушать правила закрытых дверей, шагнула в сторону. Гость поравнявшись с ней, прошел вперед и, прижав ладонь к резному узору, толкнул было дверь, но вдруг резко обернулся на протяжное мычание за спиной. Вновь прокравшийся в чужую картину с горным монастырем Брутус издал громкий неприятный звук, испугавший в темноте даже сам ночной ужас. Узкое лицо корчилось на холсте, слюняво мыча и шумя на все крыло, а в руку гостя тотчас же вонзился по самую рукоять стилет, пригвождая ладонь к запретной двери.

Эл, заглядывая в горящие глаза, медленно потянула дверную ручку на себя. Дверь скрипуче вернулась в прежнее положение и закрылась — щелкнули волей хозяйки все замки. С силой ударив гостя лицом о кованую розу на двери, Эл выхватила свою волшебную палочку из кармана его поношенных штанов и отскочила назад. Но вдруг ее собственная палочка выпорхнула из сжатых пальцев, заставив обезоруженную Эл резко обернуться.

Вызванный мычанием увечного предка, путешествующего по картинам, Скорпиус поймал волшебную палочку.

— Убей его, — выпалила Эл.

Гость, отпрянув от двери настолько, насколько позволяла прибитая стилетом ладонь, к тому же пригвожденная к двери плотной коркой возникшего из ниоткуда льда, скосил мученически, но по-своему насмешливый взгляд на хозяина резиденции.

Распахнутые глаза метались — Эл не верила тому, что видела в коридоре, который уже и не был темным.

— Сейчас же! — крикнула она. — Убей его! Ну что ты стоишь, убей его!

Скорпиус не двигался. Эл видела, как он смотрел — сквозь нее, ловя за светловолосой головой взгляд гостя.

— Он убил маму, чуть не убил меня в аэропорту Нового Орлеана, что еще должно случиться, чтоб он перестал находиться здесь?! — Распахнутые глаза наполнились слезами отчаяния.

— Бет...

— Или он, или я, — прорычала Эл, задыхаясь. — Не смей называть мое имя, пока этот урод продолжает дышать моим воздухом в моем доме! Или он умирает, или сейчас ты видишь меня в последний раз.

Взгляды встретились. Эл колотила мелкая дрожь, а позади омерзительно, как ногтями по стеклу, тихо смеялся гость.

— Ну нахер. — Эл спешно засунула волшебную палочку за пояс джинсов.

Чемодан перелетел парадную лестницу и с грохотом приземлился на пол в холле. Эл, спеша по ступенькам так, что чудом не падала на ковровой дорожке, не оглядывалась на оклик с балкона. Спустившись и рывком подняв приплюснутый чемодан, Эл зашагала к тяжелым дверям. Замки щелкнули, стоило узкой ладони лишь притронуться, и дверь, распахнувшись, впустила в холл ночную прохладу.

— Останься хотя бы до утра! — прозвучало сверху. Скорпиус спешно спускался следом.

Эл резко обернулась. Этот голос, дрогнувший, разочарованный и даже напуганный, в котором звучала надежда все обсудить и решить, сорвал с ее рассудка последнюю печать.

Хотелось выдернуть с лестницы ковровую дорожку, чтоб спешивший по ней споткнулся. Хотелось макнуть его головой в омут памяти — в его собственную боль и память, чтоб напомнить. Но Эл, повернув голову на тихие приглушенные голоса, выхватила палочку снова и сделала резкий взмах. Стяги из алого бархата, закрывавшие портреты предков, пали на пол, на миг пронесшись вниз широкими лентами. Скорпиус так и запнулся на лестнице.

Бледноликие предки на холстах зашептались громче, глядя со своих портретов на стоявшую в холле Эл. Та, с вызовом и насмешкой глядела всем и сразу в ответ, и, сунув волшебную палочку обратно за пояс, медленно склонила голову в прохладном приветствии. А после, под шепот и возгласы самого настоящего переполоха, скользнула самодовольным взглядом в сторону парадной лестницы.

Скорпиус Малфой глядел только на то, как стремительно покинул свой портрет молодой и статный Люциус — на холсте остались лишь лающие на голоса сеттеры.

Эл покинула холл и, сжав ручку чемодана крепче, трансгрессировала прочь.

— Ты никогда не думал о том, как опасна может быть Бет?

Гость сидел на краю широкого кресла и, здоровой рукой постучав по свечи, заставил пламя вспыхнуть ярче. Лязгнули, опустившись на фарфоровую тарелку, тонкие ножницы, и Скорпиус отрезав от тряпицы кусок, промокнул ее из бутылочки желтоватой жидкостью, пряно пахнущей свежими травами.

— Сейчас у нее есть маленькая, но все же власть в Вулворт-билдинг. И большая власть над придурком Лейси. Хорошо, если она сама еще не понимает, как может быть опасна.

На чистую рану, пронзающую ладонь, опустила смоченная бадьяном ткань. Скорпиус крепко сжал руку гостя, всем сердцем надеясь, что тот испытывает немыслимую боль.

Сжатые над столом руки не двинулись, напряженно вытянувшись друг к другу. В свете пламени свечи, сидящие друг напротив друга, глядели и не моргали. Пальцы гостя дрогнули и крепко сжали прижимающую к его ладони лекарство руку.

— Моя жизнь целиком и полностью в твоих руках, спасибо за то, что сделал правильный выбор.

Сильное предплечье напрягло мышцы, и ближе подтащило Скорпиуса через половину стола, заставив приподняться на стуле.

— Я не забуду этого. И отплачу тебе.

— Как же?

— Как скажешь. Что угодно.

Из стиснутых в крепком рукопожатии рук закапала на стол мутная, смешанная с бадьяном, кровь.

— Бет не верит тебе, — произнес гость негромко. — То, что ты рассказал ей про луч — она не верит. Слишком много языков болтали о том, что ты якобы делаешь у себя в подвалах и в той закрытой комнате.

Скорпиус устало вздохнул. Рука, удерживавшая его в полупоклоне над столом, ослабила хватку, и Скорпиус опустился обратно на стул.

— Она не ребенок, чтоб верить глупым слухам.

Гость склонил голову.

— Она ребенок, который не получил ответы. И она будет искать их, любым способом. Потому Бет и привела меня к той двери, надеялась, я расскажу, что ты делал за ней.

Гость вздохнул и опустил взгляд на больную руку.

— И была разочарована, когда я не стал этого делать.

— Брутус не говорил об этом.

— С каких пор мы понимаем, о чем мычит Брутус? Ты должен был проверить. Если бы из своей картины во время твоих чар улизнул не Брутус, а кто угодно, шепот дошел бы уже до министерства. Представляешь, что бы началось? Портреты твоих предков висят от министерства магии и до коридоров гостиной Слизерина....

Скорпиус тихо выругался.

— Какого черта ты вообще вылез? Я сказал тебе сидеть тихо.

— Я и сидел тихо в библиотеке, она сама нашла меня. Ты пытаешься все скрывать и подчищать за собой, но не понимаешь, насколько это с каждым годом становится сложнее делать, — гость прикрыл глаза. — Они видят нестыковки, все они. И Бет в том числе. Надо подумать, как нам быть еще осторожней.

Шепот портретов было слышно даже сквозь закрытые двери. Скорпиус тревожно обернулся и глянул на картину — перепуганный увечный Брутус юркнул прочь из морского пейзажа, и исчез.

— Я будто в заложниках.

— Это не так, — произнес гость, мягко склонив голову. — Это твой дом, твои правила, твои тайны.

В свете на миг потухших, но вновь вспыхнувших свечей, блеснул острозубый оскал — улыбка.

— Неужели ты не найдешь способ навести порядок? — Бледную щеку защекотали сухие спутанные волосы, а прозвучавший в самое ухо вкрадчивый шепот тотчас заглушил голоса переполошенных благородных предков.