Глава 157

За те последние годы, что Роза Грейнджер-Уизли провела, вернувшись в список желанных гостей дома, где прошло ее детство, она подметила три связанные с ее визитами закономерности, которые работали всегда. Первой закономерностью было то, что министр Грейнджер-Уизли, фактически самый занятой человек в Магической Британии, очевидно, брала двухдневный отпуск, чтоб наготовить к приезду дочери полный стол угощений. Вторая и такая же неизменная закономерность — брат Хьюго, то ли старшей сестры побаиваясь, то ли внезапно заболевая обострением своего затворничества, не покидал пределов своей комнаты, настойчиво требуя перемещать ему еду прямо туда.

— Ничего, это лечится, — уверяла Роза, когда, устав бороться с родительским потаканием капризов Хьюго, тряхнула над порцией его картофельного пюре пузырьком со слабительным порошком. — Срать захочет — выйдет.

И третья закономерность заключалась в том, что на планы дочери, которыми та делилась осторожно, родители реагировали обычно так, будто Роза признавалась честно: «Или я заработаю миллион денег, или недоброжелатели вырежут всю нашу семью, одно из двух, да».

Миссис Грейнджер-Уизли, услышав за субботним обедом о планах Розы, а вернее о новом витке ее журналистского расследования, была не просто не в восторге. Она напряглась, и даже стакан с тыквенным соком опустила на стол так тяжело, будто от ее гнева грозилось треснуть стеклянное донышко.

— Не думаю, — произнесла она. — Что это хорошая идея.

— Это отличная идея, — заверил мистер Уизли.

— Ха, — фыркнула Роза. Вытянув руки, они с папой коротко стукнулись стаканами.

Оставалось лишь гадать, возражал ли мистер Уизли жене всякий раз, лишь бы не соглашаться, или в нем все еще не умер с возрастом и монотонной работой дух авантюриста.

Миссис Грейнджер-Уизли тяжело вздохнула — эта коалиция рыжих не слушала голос разума!

— Это может быть очень опасно. Будь все так просто, этого Лейси нашли и рассекретили бы уже давным-давно.

— А я и не говорю, что все просто, — согласилась Роза, наколов на вилку пряную цветную капусту.

Говорила себе не раз, а всякий раз, как проведывала родителей — ни слова о работе. Женщины Грейнджер-Уизли были слишком похожи, чтоб найти компромисс в том, в чем были профессионалами. Так Роза не понимала мать, выбравшую путь политика и мирившуюся со средневековыми устоями превосходства чистокровных семей. Так же и Гермиона Грейнджер-Уизли искренне недоумевала, как результат ее воспитания, впитавший честность, старание и высокие моральные качества, может заниматься написанием бесчестных вещей, которые ломают судьбы людей.

— А если он подаст на тебя в суд?

— Кто? Лейси?

— Да.

— О, ну тогда ему как минимум придется показать миру лицо и признать, что все написанное — правда. Да, я полиняю на пару десятков тысяч, но отобью их через неделю, когда это всколыхнет продажи книги. Все, ма, не начинай, — отмахнулась Роза. — По опыту, даю один шанс из ста, что Лейси — хороший парень, которого мое расследование очернит. Если он хороший парень, я извинюсь и заплачу компенсацию, но готова поспорить, что он не хороший парень, а отборнейший ублюдок.

Роза отпила из стакана.

— История с драконом. Вспомни, как каждая собака из Лютного переулка бегала по всем закоулкам и искала для Лейси этого дракона. Зачем? Чтобы что? Чтоб добросердечно его накормить и переправить в естественную среду обитания, подальше от варваров, которые уже прикинули, как разобрать дракона на ингредиенты для зелий и косточки? Хорошие люди не будут скрываться и анонимничать, а вот кто-нибудь, по ком плачет Азкабан — в это я поверю больше.

Сложно было сказать, согласилась мама или нет с этим утверждением. Лицо ее оставалось недовольным и встревоженным, но критики не последовало. Вдобавок сторону Розы, как всегда, принял Рональд.

— А я уверен, что это кто-то из тех, кто избежал в девяносто девятом Азкабана после войны. Помнишь то время? Да сотня из тех, кто заслужил поцелуй дементора, заплатили в казну штраф, а потом спокойно себе вышли на свободу. Половина из них в итоге ушла в политику, а другая половина — писать мемуары о том, как надо жить эту жизнь.

— Книжки-мотивашки от Нотта-старшего?

— Именно они. Вот тебе и правосудие. И от кого? От Тервиллигеров, которые моментально переобулись в воздухе и изменили приоритеты, и Валентайнов, делавших вид, что это не они финансировали репрессии маглорожденных, а когда еще Малфои отмылись от грязи... У старины Кингсли не было шансов. — Рон пожал плечами.

-Хм-м. Интересно.

Роза задумалась. Если Лейси из того поколения Пожирателей смерти, не получивших по заслугам, то сколько ему сейчас? Хорошо за шестьдесят? Это если он не получил метку совсем юным.

— А когда вообще впервые заговорили о Лейси? — поинтересовалась Роза. — Когда я только пришла в «Пророк», о нем еще не было известно, это потом как-то все «взорвалось» его именем в один миг.

Миссис Грейнджер-Уизли задумчиво вздохнула.

— Ну и вопросы. Спроси что попроще.

Мистер Уизли, качая головой, с трудом прожевал большой кусок запеченной свинины.

— Очень давно, лет двадцать пять... больше назад, это я точно говорю.

Роза живо повернулась к отцу.

— Откуда информация?

— Лет пять подряд давным-давно человек по имени Лейси заказывал в нашем магазине целую партию «Наборов начинающего негодяя», — очень уверенно произнес мистер Уизли так, будто эта покупка свершилась буквально на днях.

— Он всем эту историю по двадцать раз рассказывает, — улыбнулась мама.

— Ты не веришь?

— Конечно, я верю.

— Джордж тому свидетель, — с вызовом сообщил мистер Уизли. — Несколько лет подряд на второй неделе сентября некий Лейси заказывал не меньше пяти дюжин «Наборов начинающего негодяя». И хоть этого уже давно не происходит, а в конце августа Джордж все так же продает кому-то целую кучу наборов, и мы понимаем, для кого, хоть всякий раз отправка на разные адреса...

— «Набор начинающего негодяя»? — удивилась Роза. — Это фейерверки что ли?

— Да, лучшие фейерверки во всей Англии.

— Зачем Лейси фейерверки? Да еще и в таких количествах?

Роза думала над этим днем, думала и вечером. Отцу она поверила — «Всевозможным Волшебным Вредилкам» давно не нужна была реклама, и уж тем более хвастовство именитыми покупателями. Магазин был знаменит — отец и Джордж открыли уже пять филиалов, и едва успевали обрабатывать многочисленные заказы. Магазины ориентировались в основном на школьников (широчайший ассортимент всевозможных приспособлений для идеальных проделок) и, как ни странно, на ценителей личной безопасности (в ассортименте с давних пор были превосходные мантии и шляпы, заколдованные щитовыми чарами).

Зачем покупать фейерверки, да еще и огромными партиями, если только не на перепродажу? Мысль о том, что богач Лейси сколотил свое состояние, перепродавая «Наборы начинающего негодяя», была глупой.

«Допустим», — думала Роза, рассеянно распутывая мокрые после душа кудри пальцами. — «Он покупает фейерверки просто потому что хочет, и нет здесь никакого плана. Покупает их каждый год в определенное время. Отмечает праздник? День рождения?»

В стандартном «Наборе начинающего негодяя» упакованном в большую глянцево-оранжевую коробку, было пять больших хлопушек, пять бомбочек (с конфетти или с навозом — как повезет), и несколько фейерверков, которые выстреливали с такой силой, что небо потом несколько часов мерцало искрами и цветным дымом. Роза провела эксперимент, использовав один набор, и до глубокой ночи глядя на то, как в небе вспыхивают яркие огни, заключила — пять дюжин таких наборов будут вспыхивать так, что на шум и вспышки пожалуются волшебники со всего графства. И если мракоборцам за все время подобных жалоб в одно и то же время не поступало, Лейси, кем бы он ни был, вряд ли справлял именины из года в год на территории Британии.

Конверт, переданный Малфоями и содержавший в себе заметки сыщика, к услугам которого семейство прибегнуло, содержал адрес и несколько снимков. На живых волшебных снимках было одно и то же старое каменное здание, похожее на вытянутую трехэтажную часовню. Только в разных ракурсах: на одном снимке в кадр попала водяная мельница, колесо которой медленно крутилось, на другом же сама по себе, качалась хлипкие железные качели. Снимку очень не хватало звуков. Воображение само добавляла такого недостающего скрипа, с которым наверняка вращалось колесо мельницы, и протяжный тоненький лязг, сопровождающий раскачивающиеся качели.

Неизвестно, когда и почему расследование сыщика застопорилось — здание не выглядело заброшенным. В окнах горел свет, крутилось колесо мельницы, а еще кто-то высадил алые маки у каменных дорожек. Кто бы ни жил в похожем на часовню здании, он явно отказался отвечать на вопросы сыщика, оставив Малфоев ни с чем. Лишь с двумя снимками, адресом и решением обратиться к... более дотошному профессионалу.

— Когда отправляешься?

В воскресенье утром в гости к старой однокурснице явился Скорпиус Малфой. Не сказать, что его приглашали, да и Роза дружелюбием не сыпала и гранолу на завтрак не предлагала, лишь удивилась — Малфой принес ей копию контракта.

— Скоро, — произнесла Роза, попивая кофе на крыльце. — Не хочу оттягивать, путь близкий. А можно спросить, что это за расточительное использование пергамента?

Она тряхнула копией контракта.

— Мы знакомы сто лет, и не раз пресса в лице меня была твоим главным союзником на политическом Олимпе. А здесь... ну надо же, и печати, и подписи всей орды нотариусов, — Роза хмыкнула. — С каких пор ты сомневаешься в моем честном слове?

— С тех самых, как на полки попал «Дом воспоминаний», — напомнил Скорпиус.

Он придирчиво оглядел комнату за спиной Розы. И явно был недоволен тем, что на горизонте не было уже собранных в дорогу чемоданов.

— Не спешишь особо. Ждешь, когда нашей сделке исполнится месяц?

— Хочу нормально выспаться, — призналась Роза. — Не хочется браться за такую сенсацию сонной и злой, а кошмары, знаешь ли, вносят свои корректировки в мой до неприличия дорогой график.

Взгляды встретились. Скорпиус легко улыбнулся.

— Конечно.

— Что «конечно»? — прорычала Роза. — Я полгода сплю по три часа в сутки! Что это за тварь, которую я привезла с собой из твоей резиденции?

Скорпиус нахмурился.

— Постельные клопы? После твоего отъезда я как раз сжег пару старых матрасов...

— Напомни, но, кажется, крепкий и здоровый сон — это часть нашего договора? — протянула Роза. — Как удачно, что у меня на руках копия с печатями...

— Перестань ныть, кошмары мучают не только тебя. Всему виной дом — я не проклинал тебя, поэтому оставь эти глупые догадки, — отмахнулся Скорпиус. — Не волнуйся, ночной ужас имеет свойство не только надоедать, но и исчезать. А порой и быть полезным — держит в тонусе.

Он запахнул мантию.

— Сообщи, как отправишься в путь. Дедушка просил держать его в курсе.

Совпадение или нет, но в ту ночь Роза впервые за очень долгое время спала спокойно. Тело, казалось, троекратно наслаждалось долгожданным покоем: и подушка была мягче, и матрас — как облако, и свежий ночной ветер не оставил в комнате и следа вечерней духоты.

Близкий путь оказался близким только на карте и в голове рано обрадовавшейся Розы. Дорога вела в Ирландию и казалась, по крайней мере, на карте в интернете, ничтожно короткой. В погоне за сенсациями Роза привыкла наматывать километраж из дома через океан и прямиком в МАКУСА, смотаться же в соседнее государства казалось лишенным всяких трудностей — уже к вечеру Роза планировала вернуться домой, чтоб в своей уютной постели ломать голову над загадочной личностью богача Лейси.

Путь был переоценен — так сложно Роза не путешествовала давно. Перелет в ближайший к пункту назначения город Голуэй занял от силы два часа, что лишь укрепило ожидания легкой поездочки. Но следующие три часа Роза топталась на месте, выясняя, как попасть из Голуэйя туда, куда было нужно на самом деле. Трансгрессировать в неизвестное место было невозможно, а ближайший к пункту назначения Голуэй ближайшим, как оказалось, совсем не являлся. По адресу от Малфоев не ходили автобусы и близко, рядом не пролегала железная дорога, а три конторы, предоставляющие в аренду автомобили, отказали Розе — в настолько беспросветную глушь пролегал ее путь.

Четвертая контора согласилась, не пришлось терять терпение и использовать непростительный «Империо». Так, на старом «Форде» и чуть приободрившись, Роза продолжила путь, раз за разом опуская взгляд на карту. Путь уже не казался ничтожно простым — ехать пришлось долго. Очень долго. Когда позади остался городской пейзаж, а вслед за ними и редкие фермы, вокруг оказалась сплошная глушь. Очень красивая глушь — усталая и вымученная жарой Роза не могла не наслаждаться пейзажем вокруг. Будто одна-единственная во Вселенной, она проезжала по пустой дороге, окруженной со всех сторон изумрудно-зелеными холмами. Вдали виднелись развалины какой-то замшелой древности, пьянящий свежий воздух пах влажной травой, а дорога казалось бесконечной, ведущей куда-то в оторванное от цивилизации зеленое королевство.

Безлюдная природа за окном тянулась еще очень долго. Уже близился закат, а дорога не кончалась. Наконец на путеводителе близилась отметка первого за долгое время населенного пункта. Гладкий асфальт сменился на повороте гравием, «Форд» покачивало, а впереди вскоре появился указатель под вспыхнувшим масляным фонарем — «Хаунтхейн».

Хаунтхейн была очаровательной деревушкой, первой на пути из вереницы крохотных поселений волшебников, будто из неоткуда появившихся в зеленой безлюдной пустоши за развалинами какой-то древней крепости. Деревенька напоминала Хогсмид, по крайней мере, еще в те времена, когда его закоулки не начали пестрить рекламными плакатами, а магазинчики меняли вывески на огромные, яркие и зазывающие. Первые этажи каменных домов с нависшими низкими крышами и массивными дымовыми трубами, занимали старенькие лавки и пабы. Впереди виднелся шпиль церкви. На ветру скрипели древние указатели: один паб, другой паб, «Лавка снадобий Тадеуша», бакалея, почта (находилась безо всякий указателей — на ее крыши сидело не менее десятка сов), «Горячие пироги тетушки Пег». Машину пришлось оставить, она грозилась снести столики и стулья у заведения тетушки Пег, настолько узкой была дорога главной улицы, вдали расширяющаяся к площади с часовней в центре.

Отыскать ночлег получилось непросто — местные жители с крайним неодобрением отнеслись к припаркованному поодаль «Форду». А хозяйка гостиницы «Золотой клевер» демонстративно перевернула на двери табличку «мест нет».

— Опять маглы, — презрительно бросила она кому-то, отвернувшись.

Роза так и застыла за закрытой дверью, тупо глядя в табличку.

— Да вы охренели! — от негодования Роза даже забыла иные способы вести диалог, кроме как хамство. И забарабанила в стеклянную вставку. — Я Уизли, мы сами ирландцы в душе! Рыжие, многодетные и пиздец опасные, когда пьяные!

Пришлось достать из сумки волшебную палочку и угрожающе пустить сноп алых искр в воздух. Только так хозяйка гостиницы расщедрилась, а зеваки, выглядывающие из окон, преисполнились к Розе уважением.

Маленькое двухэтажное здание сложно было назвать гостиницей. В этом месте просто давали редким путникам ночлег. Во владении хозяйки Дорис было четыре комнаты под крышей, три из которых пустовали, а условия были довольно скромными. Старенькая, но большая кровать, шкаф и мягкое кресло в вязаном чехле. В комнате странно пахло старым стиральным порошком, но было чисто, вдобавок, Дорис, извиняясь, принесла новенькое полотенце и теплый халат.

— А что не так с маглами? — полюбопытствовала Роза позже, когда сидела на первом этаже и доедала второй кусок наивкуснейшего сливового пирога.

На первом этаже располагалась маленькая гостиная с закопченным камином, крохотным баром в три столика и вывеской над стойкой, предупреждающей, что драки в заведении строго запрещены. Вокруг вывески пестрили старые выцветшие снимки, впрочем, далеко не такие старые, как местами облупившаяся на стенах штукатурка и горбатый старик, дремавший на стульчике у волшебного радио. Из радио доносилось хриплое пение — старая, как мир, Селестина Уорлок давала свой пятнадцатый прощальный концерт.

Хозяйка «Золотого клевера» сидела в глубоком кресле у камина и с поразительной скоростью вязала что-то, напоминающее очень длинный плед — пряжа волочилась по полу.

— С маглами? Да все с ними не так, — буркнула Дорис. — До самого октября терпеть их самодовольные рожи в наших краях. Приезжают полюбоваться нашей «нетронутой природой», оставляют после себя горы мусора, а здесь останавливаются зарядить телефоны. Министерство никак не хочет закрыть наши края маглоотталкивающими чарами. Чепуха это все, что с маглами нужно жить плечом к плечу. И без того куда не плюнь, а попадешь в грязнокровку.

— Так-то да, но если бы не маглы, мы бы все еще к началу века выродились, — сказала Роза в ответ.

Дорис снова что-то буркнула себе под нос.

— Пускай так, но только это не повод заставлять своими колымагами всю дорогу так, что нормальным людям не пройти ни к церкви, ни за пивом.

Вступать в спор с узколобой ведьмой было очень заманчиво, да и Роза, передохнув, была в неплохой форме и готова была сыпать аргументами. Но, сдержавшись, она отодвинула пустую тарелку и, на ходу роясь в сумке, подсела к Дорис на соседнее кресло.

— Знаете это место? — И протянула хозяйке гостиницы колдографии. — Должно быть совсем недалеко отсюда.

Дорис хмуро оглядела снимки старого здания с водяной мельницей.

— Приют Святого Франциска. — Ведьма вернула снимки с таким видом, словно те оскорбляли ее чувства. — Зачем это тебе туда?

— Приют? В смысле сиротский приют?

Дорис прищурилась, заставив Розу наивно вскинуть брови.

— Готовлю репортаж.

— Репортаж?

Роза опешила.

«Как ты могла меня не узнать?» — билось у нее в голове недоверчивая. — «Я делаю всей новости Европы!»

Дорис или новостей не читала, или была из тех, кто сжигал газеты сразу же, как только видел на первой полосе авторство Розы Грейнджер-Уизли.

— Не надо бы колыхать интерес к этой богадельне, — буркнула Дорис внезапно. — Маглы закрыли ее давным-давно, и с тех пор, как она стоит в руинах, в округе зажили спокойно.

Роза приободрилась. Хоть смертельно устала в дороге, а, лишь унюхав предпосылку отличной истории, мигом отбросила накрывшую с головой пелену сонливости и села к хозяйке «Золотого клевера» еще ближе.

Ничто не могло быть лучшей основой для расследования, чем рассказы жадной до внимания толпы очевидцев, дополняющие друг друга, как детали мозаики. Волшебный блокнот пестрил записями, не успевая фиксировать выкрики то одного очевидца, то другого. А в гостиницу, тем временем, набилось не меньше десятка местных — не то за вкусным сливовым пирогом грозной Дорис, не то поглазеть, когда слушок пролетел по деревне, на собирающую информацию репортершу.

— Дети там были... не дети — ублюдки! — уверяла пожилая ведьма, которая плохо слышала, но очень громко говорила. — Никто ими в том приюте не занимался, вот они и делали что хотели. А делать в округе нечего, и они творили беспорядки в деревнях неподалеку...

— Пьянючие малолетки жизни не давали здесь никому. А министерство писем не читало. Мол, это же дети, бедные дети... клянусь Богом, впервые этот в этот приют пришли разбираться, когда мы подписали петицию о самосуде в случае, если опять поймаем кого-нибудь из магловских малолеток за ухо.

Роза вертела головой, кивая и недоумевая. Слишком было вокруг громко.

— А я слышала, что над этими детьми там, в Святом Франциске, очень издевались, — заверила волшебница, державшая блюдце с куском пирога. — И битые они там были, и голодные...

— Сколько тебе было лет в ту пору? Семь? Знает она наверняка, как же, — захохотали вокруг.

Ехидная Дорис, похожая на ворону, издала воистину каркающий смешок.

— Скажи Хардиманам о том, какие те дети были бедными. — И повернулась к Розе. — Хардиманы уехали после того, что случилось с их дочерью. У той, правда, мозгов было с комочек. Уйти ночью с той дикой детворой... так ее и не нашли.

— Приют после этого закрыли? Когда пропала из деревни девочка? — допытывалась Роза.

Ей хотелось треснуть рукой по столу и заставить всех говорить в порядке очереди — только что-то интересное звучало, как тут же чья-то догадка со стороны заглушала истину, а голоса, то согласные, то нет, подхватывали и смаковали старое воспоминание. Блокнот на коленях Розы уже потрескивал и брызгал тонкими струйками чернил. Не выдерживал.

— Не-е-е-ет, глупышку Джесси Хардиман никто не искал — такая уж у нее была репутация. Приют закрыли в двадцать пятом.

— В двадцать шестом, — ввернул знаток с пивом у столика.

— В двадцать четвертом его закрыли. — И тут начался спор.

Блокнот сам по себе записывал информацию и, мало того, что не успевал следить за умозаключениями Розы и оставлять заметки ее догадок, так еще и то и дело перечеркивал строчки.

— В двадцать четвертом его закрыли, — уперлась Дорис. — А в двадцать третьем, в мае, все там и померли.

Роза вытаращила глаза. И прислушалась: судя по тому, что ведьме никто не возражал и не обсмеял, а лишь согласно закивали, причитая что-то, ее слова были, как минимум, очень приближены к правде.

— Что случилось в мае двадцать третьего?

Дорис отложила пряжу и понизила голос до вкрадчивого шепота.

— Ничего не предвещало беды, праздник... А наутро все умерли: и дети, и учителя, и гости-покровители.

Роза нахмурилась и скосила взгляд.

— Да ладно?

Короткая история не стоила грандиозной интриги. Больше она походила на костерную страшилку, в которой ничего не предвещало беды, но в конце все умерли. Случай на практике Розы не первый. Чем меньше населенный пункт, тем загадочней и кровожадней происходящий в нем «Твин Пикс». По версии местных скучающих стариков, разумеется.

— Мракоборцы здесь месяц жили, пока искали. Ни следов, ни увечий, ничего так и не нашли. Даже портреты на стенах ничего не видели, даже их опросили.

— Если ни следов, ни увечий, ни свидетелей, то что тогда мракоборцы искали целый месяц?

— Того, кто запустил Черную метку, — зловеще прошептали сзади.

— Что-о-о-о? — Роза обернулась. — Какую черную метку? Ту самую что ли? Что за бред?

Ирландцы зароптали.

— Висела прямо над крышей приюта Святого Франциска

— Местность открытая, из окон ее было видно.

— Скандал до вас не дошел, оно и понятно почему.

История, рассказанная перед сном, не была страшной. Она была странной и напрочь лишившей сна. Пустующий и закрытый уже больше двух десятилетий приют со скверной репутацией. Таинственная и одновременная гибель всех его обитателей. И феерия истории — невесть откуда взявшийся в небе знак Того-Кого-Уже-Давно-Можно-Называть.

В последние полгода, страдая от ночных кошмаров, Роза привыкла считать минуты до рассвета, но в ту ночь слушала тиканье часов и не ждала, что зловеще скрипнет дверь, впуская в комнату ночное чудовище. Роза пару раз думала вернуться к машине и мотнуться к приюту Святого Франциска прямо сейчас — ждать до утра было невозможно. Но здравый смысл напомнил о том, что за окном уже глубокая ночь. Даже если приют не охраняют какие-нибудь злые темные лепреконы, никаких улик в темноте Роза не отыщет, даже если будет пронырливо светить фонариком в каждую щель.

«Если с двадцать четвертого года и после мракоборцев остались хоть какие-то улики. Что вряд ли», — подумала Роза, прежде чем уткнуться носом в подушку и настойчиво заставить себя уснуть.

Той ночью кошмары снова не мучили. Мучило нетерпение, с которым Роза проснулась на рассвете и, не дожидаясь завтрака, направилась к покинутому автомобилю.

И снова ожидание вдребезги разбилось о неприглядную реальность. Приют Святого Франциска больше походил на никем не охраняемые развалины, а не на место преступления, где больше двадцати лет назад произошло нечто ужасное.

«Откуда у малфоевского сыщика снимки? Он не мог сделать их сам» — Роза думала не о том, что все выглядело не так, как нужно.

Не так, как нужно, выглядели как раз снимки. На снимках, переданных ей Малфоями, был приют. Мрачный, невеселый, но живой. Скрипели качели, крутилось колесо водяной мельницы. Кто-то зажигал в окнах свет. Но реальная картина выглядела больше похожей на покинутое место.

Впереди был монолит. На нем были вытесаны две сложенные в молитве руки. «Nil inultum remanebit» — было выведено на камне под ними. Монолит был замшелым и влажным наощупь, со стершимися от времени контурами выцарапанных на камне букв. Он простоял здесь не год и не два, но на снимках сыщика мемориального камня, стоявшего прямо посреди некогда дворика, не было.

Здание приюта было наполовину разобранным. Причем со стороны крыши — то ли крыша прохудилась и рассыпалась, не то кровлю отковыряли предприимчивые охотники на металл. Были срезаны качели — вместо них из земли торчали ржавые столбики. Заколоченные досками окна не пропускали свет, исписанные граффити стены, казалось, рушились под весом разросшегося плюща. Поднявшись на засыпанное мелким стеклом крыльцо, Роза не удивилась, увидев на дверях сломанный ржавый замок. В заброшенный приют пробирались жадные до ужасов придурки, и не раз.

Внутри было одновременно и очень пусто, и очень грязно. Приходилось продвигаться, обходя пыльные бутылки и обломки дерева — будто здесь когда-то очень много пили, а потом дрались с деревянными дверями. Двери по большей части отсутствовали, помещения были открыты, но пусты — оставалось лишь гадать, для чего здесь некогда были предназначены те или иные комнаты.

У лестницы, занимая первую ступеньку, был стихийный мемориал. Грязные мягкие игрушки и давно сгоревшие свечи могли быть знаком чьего-то доброго сердца, соболезнующего трагедии. Если бы на соседней стене не была выцарапана пентаграмма, а рядом не болтался подвешенная на свисающую с потолочной балки веревку, голова страшной резиновой куклы.

Подниматься на второй этаж было страшно. Не потому что пришлось переступить через мемориал и сдвинуть веревку с головой куклы с пути — лестница была очень сухой и хлипкой. В ней недоставало ступенек, и Роза перепрыгивала, цепляясь за занозистые перила. Второй этаж был на порядок чище, видимо мало доморощенных сатанистов рисковало поднять через полуразвалившуюся лестницу наверх.

В некоторых комнатах остались ржавеющие металлические каркасы узких кроватей. На стене, давно въевшись в стену, остался обрывок старого календаря. И больше, кроме мусора и чьей-то старой сморщенной обуви в приюте не было ничего.

Роза осталась разочарованной — лишь зря накануне провозилась, заряжая камеру. Фотографировать было нечего: мусор там, мусор здесь, кровати и разруха. Щелкая камерой и ловя ниочемные кадры, больше годящиеся для мрачного арт-проекта, нежели для конструктивного расследования, Роза Грейнджер-Уизли чувствовала себя обманутой. Это было ее не первое расследование, граничащее с опасностью и тайной, которой предрешено навеки остаться неразгаданной, но неприятный осадок не покидал. Роза ждала чего-то: тайного прохода в обшарпанной стене, случайного свидетеля, вороха старых писем и газет, изучая которые ближайшие несколько недель, она непременно составит логическую цепочку и додумается до истины. Но это была просто старое заброшенное здание. И витала в ней не страшная тайна, а затхлость.

Сфотографировав обрывок календаря на стене, на котором навеки остался май двадцать третьего года, Роза вдруг жадно уставилась в окно. Что-то углядел ненароком ее боковой взгляд, лишь оторвавшись от объектива камеры. Из лишенного стекла окна, заколоченного одной косо прибитой доской, она разглядела что-то.

Со второго этажа, а вернее в его слабо заколоченные окна, приют виднелся с другой стороны — вид выходил на поросшую высокой травой поляну, сплошным зеленым полотном тянувшуюся далеко к горизонту. Задний двор, плавно поднимающийся вдали холмом — снова виднелись качели, развалины какой-то маленькой постройки, но взгляд Розы остановился ни на них. А на чем-то, очень напоминающем издалека одинокую могилу.

«А ведь из деревни когда-то пропала девочка», — думала Роза, спешно спускаясь обратно.

Странно, правда, что девочку так и не нашли — могила была совсем не спрятана от человеческих глаз. Достаточно было обойти здание, чтоб найти ее, похожу на холмик над травой.

И снова разочарование — это была никакая не могила. То, что Роза приняла издалека за могилу, оказалось ветхой собачьей будкой с поросшей мхом крышей. Из крыши торчал, скрипуче поворачиваясь на ветру, крохотный флюгер — его-то Роза и приняла за маленький надгробный крест.

— М-да, чернуха, — буркнула Роза Грейнджер-Уизли и с постным выражением лица сфотографировала будку на камеру. Не зря ведь спускалась.

Она прорылась в приюте весь день и расковыряла почти весь мусор, однако не нашла ничего: ни старых документов, ни писем, ни тайных дверей, ни даже костей на дней колодца. Вечером, ни с чем, кроме сотни ненужным снимков, Роза уже была на полпути обратно в Англию.

«Первое, Лейси — ирландец. И сирота», — думала Роза уже в самолете, нацепив на глаза мягкую повязку для сна. — «Это если он как-то связан с этим приютом вообще».

Вопросов было больше, чем ответов. Чем больше Роза думала, тем больше находила аргументов в пользу того, что воспитанником приюта Святого Франциска знаменитый Лейси быть просто не мог.

«Вряд ли он разбогател без связей. Как минимум нужно... хорошее образование? Знания? Вряд ли приют, где по тридцать сирот в очереди к тарелке, мог дать это», — Роза мысленно чертила в воздухе знаки вопроса.

Если думать логически, как вообще богатеют люди?

Роза Грейнджер-Уизли разбогатела сама. В восемнадцать лет она начала свой путь с сотней накопленных галлеонов, в двадцать восемь — пересчитала считать расходы вообще. Роза была репортером, написавшим собственный путь успеха: сначала платила, чтоб ее статьи читали редакторы, потом получала плату за написанное, а сейчас просто приходила в редакцию «Пророка» и получала гонорар уже за это.

Какие истории богатства еще существовали?

Скорпиус Малфой был богат — ему повезло родиться в нужной семье и с золотой ложкой во рту.

Джон Роквелл был богат — он подписал пожизненный контракт с государством, и одними только страховыми выплатами за все свои увечья на службе увеличивал внешний долг Соединных Штатов на дополнительную цифру после запятой.

Рената Рамирез была богата — криминальный талант, иначе не сказать. Эта даже если дьяволу душу продаст, то отсудит ее обратно, за то, что в аду тепловой удар получила, а вырученные с компенсации деньги вложит потом в криптовалюту и производство трусов.

Каков был рецепт богатства Лейси? Труд, родословная, государство или преступность? Как это ложилось на историю с приютом Святого Франциска?

«Хорошо, а если он не воспитанник? Если он был спонсором, покровителем?» — Варианты продолжали всплывать. — «Не просто же так меня привели в этот приют».

Хотя самым странным казалось не так происшествие в приюте, как история малфоевского сыщика. Куда он подевался и в какой момент его собственное расследование зашло в тупик?

— Я подумала, что в министерстве ирландцев меня к архивам мракоборцев не пустят... — Роза опустила чашку на блюдце. — И вот я здесь.

Роза всегда в душе наслаждалась, тем, какой эффект оказывала одним своим присутствием с блокнотом в руках на волшебников в родной Англии. А особенно на родственников: и вот уже на некогда умницу-пышечку Роза, восхищавшую взрослых своими недетскими суждениями, смотрели так, как это делала тетя Джинни.

— Во что ты вляпался? — в ужасе шептала она, забрав дядю Гарри «помочь с чаем». — Что она знает?

Роза наслаждалась. Поттеры были честными людьми, а Альбус, возможно, был подкидышем, одним фактом своего существования понижающим стоимость недвижимости в Годриковой Впадине. Да, министерские тайны и хитросплетенья чиновников удерживали дядю Гарри, как первое лицо государства, во главе отдела магического правопорядка до сих пор и навсегда, да Поттеры прятали летом двух вампиров под своей крышей и, да, малолетние внуки Гарри и Джинни где-то научились искусно материться по-испански — у каждой семьи свои секреты. Но Роза пришла с миром, пусть и с блокнотом.

К Поттерам она наведалась вечером. Ее тактично не прогнали и даже угостили чаем, впрочем, мистер Поттер не смог скрыть удивления, дослушав племянницу до конца.

— Ирландцы должны были пригласить британцев к делу с приютом Святого Франциска. Если это правда, про Черную метку на месте преступления, то это ваш профиль, — сказала Роза. — То есть, не конкретно «ваш», в смысле британского министерства.

Дядя Гарри, опустив снимок, нахмурился:

— Что ты хочешь там найти?

— Хоть что-нибудь. Не помню, чтоб в «Пророке» было что-то об этом, а это ничего себе событие. Сколько человек там погибло?

Роза была совершенно уверена, что историю о внезапной смерти всех в ирландском приюте для сирот слышала впервые. И недоумевала от этого еще больше — кому как не ей было знать, что репортеры часто прибывают на место происшествия раньше мракоборцев и стирателей памяти.

— Тридцать шесть, — проговорил мистер Поттер. — Да, я это помню.

— Тридцать шесть человек? Одним махом? — ужаснулась Роза.

Мистер Поттер покосился на раскрытый блокнот, в котором уже проступали записи. Но произнес, сделав вид, что внимания не обратил.

— Это случилось второго мая двадцать третьего года.

— Праздник, — вспомнила Роза. — Окончание Великой Войны.

— Двадцать пятая годовщина, — мрачно произнес дядя Гарри. — Очень большой праздник. К нему готовились не один месяц. Двадцать восьмого числа мы получили от ирландцев запрос и прибыли на место. Тела уже убрали, все убрали, кроме Черной метки.

Он сел в кресле удобней, закинув ногу на ногу.

— Да это и не настоящая метка была. Силуэт из дыма в небе — я на сотни таких насмотрелся к тому времени.

— Подражатели? Не угомонились к двадцать третьему году.

— Идиотов и несогласных хватало всегда, — только и ответил мистер Поттер.

— Но не все оставляли столько трупов.

— Да, не все.

— Почему этого не было в газетах? Тридцать шесть жертв, среди которых и учителя, и гости приюта, и воспитанники — даже если это маглы, — прошептала Роза. — Почему об этом не кричали на весь мир? Молчание — такое же преступление, как и злодеяние!

Мистер Поттер вздохнул и, поправив очки на переносице, покачал головой.

— Я не ждал, что ты поймешь.

— И правильно делали. Как это можно понять? Вы сами это понимаете? — недоумевала Роза. — Вы же победили этот мрак однажды, как можно согласиться молчать о том, что он повторяется? Молчать — значит позволить ему повторяться...

«Если бы ты, самая значительная фигура нашего гнилого министерства, не молчал, а поставил министерство, всю международную конфедерацию, на место, еще неизвестно, чем бы обернулось все дальше!» — стоило усилий вовремя заткнуться.

— Кроме того, что мир победил этот мрак однажды, ему в дальнейшем стоило очень больших усилий, чтоб не рухнуть вслед за этим мраком, — сказал мистер Поттер. — Мир отряхнулся от темных сил. Потом отряхнулся от Великой Чистки — эпидемии вампиров. Ваше поколение это застало лишь по газетам, которые читало в самом защищенном месте — в Хогвартсе. А это было страшное время. И мир снова отряхнулся, незадолго до двадцать третьего года. А в двадцать четвертом году должен был быть грандиозный Турнир Трех Волшебников в Шармбатоне.

Роза приоткрыла рот в изумлении.

Она была в Шармбатоне на том турнире. К которому долго готовились, о котором писали в газетах...

— Который мог не состояться, если бы Европа снова начала бояться.

Турнир Трех Волшебников — состязание, на кону которых всегда было нечто куда большее призовой тысячи галлеонов.

— Отчего в приюте все умерли в тот вечер? — спросила Роза. — Проклятье?

— Никаких следов темной магии, — покачал головой мистер Поттер. — И никаких следов на погибших.

— Тогда что это? Яд?

Мистер Поттер согласно кивнул, но тут же пожал плечами.

— Никаких следов на погибших, — повторил он. — Но все же я склоняюсь к тому, что это был яд. Неизвестный и очень толково сделанный. Насколько могу судить. Сам я в зельях почти ни черта не смыслю.

— Протокол разрешает главному мракоборцу в этом признаваться?

— Нет, но сейчас я не главный мракоборец, а твой дядя, — напомнил мистер Поттер. — Который очень надеется, что племянница его не подставит, когда выпустит статью о том, что два британцы и ирландцы просрали Черную метку в годовщину победы над Волан-де-Мортом.

Роза косо усмехнулась. И, вспомнив про остывающий чай, сделала большой глоток, душа им ощущение того, что пиши она сейчас не для Малфоев, а для «Пророка», то написала бы разгром.

«Который не прошел бы цензуру». — И спустилась с небес на землю. — «Да»

— А теперь расскажи, причем здесь Лейси.

Дядя Гарри глянул на удивленно вскинувшую рыжие брови племянницу.

— Твоя мать предупредила, что ты обязательно что-то найдешь, и можешь явиться с вопросами.

— А вы...

— Пообещал помочь, но только если твой нос не залезет в совсем уже закрытые страницы истории, — усмехнулся мистер Поттер.

— Вы знаете, кто такой Лейси?

— Нет. Но буду рад, если однажды его физиономии будет узнавать каждый волшебник.

— Лейси знатно насолил министерству магии своими капризами?

— Дракон и розовый опиум — не единственные его капризы, которые всколыхнули Британию, — проговорил дядя Гарри.

Розовый опиум, который ценители и противники так же называли «розовым слоном» — это наркотик. Когда он появился и откуда не знал точно никто. Он вдруг просто появился в новостях, и в один миг о «розовом слоне» узнали все. В газетах и журналах даже Ксено Лавгуд печатал информационный сводник по типу «Как распознать розовое лихо и куда обращаться за помощью». Никто не знал, где его раздобыть, но все его боялись, презирали и подозревали, в первую очередь, детей — в одном только Шармбатоне выделялось в месяц не менее двух часов на профилактические беседы. Каналы сбыта министерство искало долго и безрезультатно (не догадавшись проверить тайник под кроватью сына главного мракоборца), а над единственным добытым образцом корпели лучшие умы приглашенных в министерство зельеваров — нужна была формула этой дряни. Затея провалилась: ходили слухи, что выдающиеся британские зельевары так ничего и не раскрыли, лишь в процессе опытов случайно уничтожили образец. Еще ходили слухи, что образец, хранившийся под охраной в Отделе Тайн, нашел и спорол тогдашний молодой начальник Скорпиус Малфой, за что был в итоге разжалован и сослан на службу в американское посольство. Слухов было много, теорий знающих — еще больше, официальных же версий о составе «розового слона» и том, как он попал на рынок, не было. А еще наркотик был недешевым, очень недешевым, что сразу же сужало круг его потенциальных потребителей до очень маленькой, но очень привилегированной кучки общества... короче говоря, неудивительно, что тайна «розового слона» вот уже очень давно оставалась неразгаданной.

Только вот связью загадочного Лейси, невесть как разбогатевшего, с чудным розовым наркотиком, заполонившим Европу, никого не удивить — в это охотно верилось давно и без расследований Розы Грейнджер-Уизли. В это верил даже Гарри Поттер, а он был совершенно не склонен к тому, чтоб пересказывать глупые слухи.

«Но не Малфои», — думала Роза, вяло ковыряя ложкой в тарелке. — «О связи Лейси с наркотиком говорят давно и верят крепко, логичнее бы начать копать в этом направлении, но меня отправляют в идиотский заброшенный приют»

Уже сидя в кровати и просматривая заметки, которыми волшебный блокнот исписал не менее пятнадцати страниц, Роза заключила:

— Мне кажется, Малфои пытаются меня наебать.

Рядом цокали спицы — так же, как и в «Золотом клевере». Разве что к своей пряже супруга Розы относилась бережней, и нитки ее не напоминали сплошной спутанный ворох. Сдвинув большие очки на носу, супруга повернула голову.

— Почему? Что-то не так с контрактом?

— Контракт просто ювелирный, — протянула Роза. — Нет, другое. Если бы я сама захотела разыскать Лейси, без привязки к белобрысым пиявкам, я бы начала с очевидного. Связь Лейси с «розовым слоном».

Роза, в принципе, даже лежа в кровати и думая об этом, прикинула, с чего могла бы начать. Как минимум трое могли направить ее по следу розового опиума: дядя Гарри — главный мракоборец Британии, Джон Роквелл — его американский коллега, Рената Рамирез — знаток рынка и потенциальный потребитель.

А еще Альбус Северус Поттер — возможный бывший торгаш розовым дерьмом. Кто-нибудь из четверки авторитетных мнений уж точно накинул бы почву для дальнейших поисков: каждого можно было по-дружески попросить или по-профессиональному прижать. Но поиски начались вообще не с этого.

«Уж не Скорпиусу ли знать, какие у меня связи и как я умею работать», — думала Роза. — «Нет, что-то не так»

Вместо того, чтоб начать если не доказывать, то хотя бы проверять всенародный слух, Розе вручили два непонятных снимка и отправили в Ирландию. А там закрутилось колесо: и деревня обозленных на маглов волшебников, и приют Святого Франциска, ныне заброшенный и полуразобранный, и массовая гибель его обитателей с Черной меткой в небе. Все это, не имеющее объяснений, так плотно засело в голове Розы сплошным знаком вопроса, что об очевидном — связи Лейси и розового наркотика она задумалась, лишь когда об этом вскользь упомянул Гарри Поттер.

«Ладно. Ладно. Приют Святого Франциска», - Роза размяла шею.

Ночью Роза не спала. Сидя на веранде с ноутбуком и подставляя лицо прохладному ветру, Роза изучала старые статьи. Статьи были короткими, очень «в общем» описывающими произошедшую в мае двадцать третьего года трагедию. Официальной причиной маглы посчитали отравление угарным газом. Авторы же многочисленных видео о всяком таинственном приманивали аудиторию громкими теориями, одновременно и лишенными здравого смысла, и имеющими право на существование.

Роза досматривала уже третье видео с расследованием, проматывая некоторые особо скучные отрывки. И единственный вывод, который сделала кроме того, что маглы проглотили то, что им позволили вмешавшиеся в дело волшебники, был краток — какая-то херня.

Все это больше походило на страшилку, чем на реальную историю. В сети не было ни одной фотографии — лишь снимки приюта в разные годы его заброшенного существования. История, пересказываемая автором видео, шла будто фоном, а на экране — то кадры заброшенного приюта, отредактированные так, что делали его темнее и мрачнее, то какие-то зловещие картинки, то прекрасная зеленая природа Ирландии.

«Куда пропали все фотки?» — недоумевала Роза. — «В приюте должны были быть хоть какие-то фотографии».

Счастливые дети, талантливые выпускники, улыбки и быт, праздники и будни — что-то же должно было быть подтверждением для социальных служб и спонсоров того, что дела в этом здании идут лучше некуда. Фотографии могли забрать ирландские мракоборцы и подкрепить к делу. Но... зачем? Это же маглы, зачем хранить десятки, а то и сотни их фотографий?

«Может, они в каком-то музее? Снимки больше чем двадцатилетней давности, чернуха такая — местный музей, выставь он такие, собрал бы в глухих местах еще больше туристов»

Палец Розы так и запнулся на плоской клавише ноутбука. Роза моргнула, невидяще глядя в экран — вспоминала, рисуя в памяти образы, где могла видеть старые фотографии.

На сей раз дорога выдалась не такой утомительной — Роза попросту пересекла границу и трансгрессировала в далекую зеленую глушь.

— Не могла не спросить, поэтому вернулась, — произнесла Роза, отломив от сливового пирога на блюде кусочек. — Нахрена в деревне маглоненавистников, прямо в гостинице, находится, мать его, терминал?

Хозяйка гостиницы «Золотой клевер» глянула на Розу с презрением — узнала, спору нет. Роза опустила руки на стол и склонилась над ведьмой.

— Кто-то вынес из приюта всю мебель и даже срезал качели, а так как до цивилизации из этих мест далеко, подозрение в мародерстве падает на одну из ближайших деревень. Вас задолбали маглы потому что они маглы, или потому что вы двадцать лет назад надумали сделать деревню аттракционом рядом с «Домом-убийцей», и с тех пор устали от набегов любопытных?

Дорис скрестила руки на пышной груди.

— Что тебя конкретно смущает?

— Ну например то, что в деревне на двадцать человек населения есть гостиница. Давай, признавайся, пока я не додумалась сама и не чиркнула в министерство о том, что кучка отбитых ирландцев из огромной трагедии с Черной меткой в воздухе сделала аттракцион для маглов.

— Что тебе надо?

Не сказать, что ведьма была напугана или хотя бы взволнована. Казалось, ей было глубоко плевать как на возможные последствия, так и на трагичную судьбу приюта. Это было честно, и Роза сказала прямо.

— Фотки. Архивные фотки из приюта.

И быстро обошла стойку. Ткнув пальцем в старые снимки на стене, она глянула на Дорис.

— Вот эти.

Дорис пожала плечами, откинувшись в кресло.

— Смотри сколько влезет.

— Э, — нахмурилась Роза. — Мне нужны копии. И всех снимков.

— Это все.

— Все? Да здесь всего десять!

Десять сохранившихся фотографий — ничто. Это треть маленького альбома, ничтожно мало для истории целого приюта.

«Окей, по какому принципу Дорис выбирала, какие снимки забрать для украшения своей гостиницы?» — думала Роза, рассматривая фотографии на стене. — «И где тогда остальные?»

Из Ирландии Роза уехала злая и полинявшая на сто галлеонов — во столько хитрая Дорис оценила десять старых фотографий. Принцип, по которому фотографии были отобраны из явно большего некогда количества, оказался нехитрым — нагоняя атмосферного ужаса, хозяйка гостиницы выбрала самые недавние для украшения облупленной стены. Самая старая фотография датировалась октябрем две тысячи двадцать второго года, и на ней была изображена подготовка к Хэллоуину: большие тыквы на ступеньках, бумажные летучие мыши над дверным проемом, а позировали фотографу девочки в ведьминых колпаках и с метлами. Позади, раскинув руки, будто обнимая маленьких ряженых ведьм, широко улыбалась тучная женщина, тоже в остроконечной карнавальной шляпе.

Роза просматривала фотографии и думала о том, что в Дорис из «Золотого клевера» была хорошая предпринимательская жилка и целая телега цинизма. Фотографии висели на облупленной стене, над подсвечником, выглядели, освещаемые свечами снизу, мрачно, и уж если знать историю и участь всех, кто был на них изображен...

Учебный процесс на фотографиях. Чьи-то именины с большим тортом. Одинаково бессюжетные снимки выстроившихся воспитанников приюта и взрослых. Это был бы очередной тупик и бессмысленность, если бы не седьмая фотография. На ней были трое смеющихся детей не старше шести лет, а с ними, очень удачно попавшая в кадр, на передние лапы припала красивая бордер-колли мраморного окраса.

Роза зависла на миг. И, придвинув лампу ближе, аж склонилась над фотографией. Она не знала этих детей на снимке, но, кажется, узнала собаку. Узнала собака... как это прозвучало бы глупо, не запомнила же дотошная Роза точные контуры и оттенки пятнистой шерстки, угол наклона хвоста и точный размер ушей, но с первого взгляда, с первой мысли эта собака ей узналась. Роза фотографировала ее и раньше — в другом месте, в другое время и при совершенно других обстоятельствах. Она точно помнила эту собаку — ее колдография за стеклянной дверью запретного коридора исследовательского крыла больницы «Уотерфорд-лейк» стоила Розе десять тысяч галлеонов и едва не стоило заклятия забвения.

— Бета? — прошептала Роза.

«Это может быть другая собака. Та же порода, окрас...», — уперся разум, но руки уже лихорадочно щелкали по клавише ноутбука, спешно листая архивные снимки камеры Розы Грейнджер-Уизли. Собака была феноменом, удачным экспериментом и победой Натаниэля Эландера, принесшей ему славу и щедрых инвесторов. И ее фотография точно была сделана и сохранена Розой задолго до того, как в руки попали снимки из приюта Святого Франциска.

Запнувшись и остановив поиски на совсем недавнем снимке, Роза уставилась на фотографию собачьей будки, которую сделала накануне в приюте. Фотография растянулась на экран ноутбука, и Роза, нетерпеливо клацая, увеличивала на ней зону, казавшуюся в первозданном размере едва заметными блеклыми каракулями.

Собаку любили в этом приюте. Кто-то заморочился, украсив ее будку маленьким самодельным флюгером, кто-то позаботился о том, чтоб над входом в будку аркой было нацарапана кличка.

«Лейси» — оказалось написано на будке, когда надпись была максимально увеличена.

Роза сидела, раскрыв рот от изумления.

Самый богатый волшебник, о размерах состояния которого можно было лишь догадываться, тайный балагур, своими выходками и желаниями державший в напряжении мракоборцев не одно десятилетие, совершенно точно был в том приюте, знал его и назвался в будущем... именем любимой собаки.

Мысли опережали одна другую, рука потянулась к телефону, но только взгляд упал на номер Скорпиуса Малфоя, как Роза задумалась снова и, передумав набирать номер, отложила телефон. Надо было еще раз обдумать.

— Я думаю... — Роза потерла лоб. — Да, это максимально тупо прозвучит, но как есть. Я проверила трижды и, думаю, сходится.

Скорпиус, стоявший рядом, вскинул брови. Роза снова запнулась, глядя на него.

Ни малейшего удивления от вида развалин приюта Святого Франциска на бледном лице не было. Скорпиус лишь щурил глаза от солнца, глядя куда-то на второй этаж, будто любопытствуя, что же там, внутри, за заколоченными досками окнами.

— Я думаю, человек, который называет себя Лейси, вырос здесь, среди маглов. До двадцать третьего года, — произнесла Роза, сунув руки в карманы широко льняного сарафана. — В деревне говорят, что здесь жили одни отморозки, а воспитатели обращались с ними неважно...

— Поэтому он решил сорок лет спустя купить мою фамильную резиденцию?

Эмпатии в Скорпиусе Малфое было меньше, чем в вонзенном в полено топоре.

— Я думаю, Лейси хорошо смыслит в зельях. Он одним махом убил всех обитателей приюта без темной магии в мае двадцать третьего, да так, что мракоборцы ничего не нашли.

— Почему? Не говори, что думаешь, будто это месть за тяжелое детство, я не готов всплакнуть.

Роза потупила взгляд.

— Потому что он хотел забрать себе собаку. Я думаю, он убил всех, чтоб забрать любимую собаку.

Скорпиус медленно повернул голову.

— Еще раз. — И явно подумал, что Роза или издевается, или сказала что-то другое, а ее слова прозвучали невнятно из-за свистящего ветра. — Ты потратила неделю времени и двести галлеонов расходных, чтоб додуматься до того, что Лейси выкосил весь приют из-за собаки?

— Потому что он идиот, — взъелась Роза. — Да, это звучит как бред, но ты видел фото собаки? Скажи, что это не эландеровская Бета.

Скорпиус опустил взгляд на снимок.

— Похожа.

— Что если Лейси ненавидел окружающих его маглов? Отмороженных детей, похуизм воспитателей? От хорошей жизни счастливые люди яды не изучают, — вразумила Роза. — Что делать сироте-волшебнику после совершеннолетия? Конечно, он покинул приют, но вернулся однажды за любимой собакой, и...

Роза развела руками.

— И сделал так, чтоб его не наругали. Но когда собака умерла от старости или черт знает чего, потому что это собака...

— Ты думаешь, Лейси первым вложился в эксперименты Эландера с бессмертием? И отдал собаку? — Скорпиус недоверчиво кривился. — Достойная «Придиры» херня, если честно.

— То есть, меня здесь комары неделю жрали, чтоб я услышала в итоге это? — Роза оскалилась. — Вот и думай, почему Малфоев все не любят.

Скорпиус фыркнул.

— Ладно, с отравлением приюта было неплохо — атмосферно, как минимум. Но послушай себя, Роза. Кем надо быть, чтоб свою мертвую собаку не похоронить где-нибудь на заднем дворе, а отдать на эксперименты ученому, за которым нет ничего, кроме слов о достижимости бессмертия?

— Дебилом.

Скорпиус на миг замер, чуть приоткрыв рот. Его лицо напоминало безжизненную маску — аж пальцем хотелось потрогать впалую щеку, чтоб убедиться, что она еще теплая.

— Знаешь что? — Взгляд лучистых глаз скользнул в сторону Розы, готовящейся ко второму раунду отстаивания своей теории.

Роза повернулась и вскинула брови.

— Продолжай, — произнес Скорпиус. — Идем отсюда.

И, придерживая обтянутую перчаткой руку на мантии у шеи, зашагал прочь, навстречу видневшемуся зеленому холму. До которого не дошел и половины пути, трансгрессировав на ходу со звучным хлопком. Роза, с секунду глядя в пустоту на том месте, где исчез высокий светловолосый волшебник, вдруг вздрогнула от шума позади.

Затрещали доски и раздался глухой стук, и Роза резко обернулась на шум.

В косо заколоченном одной доской окне на втором этаже, мелькнул длинный шипастый хвост. Он, цокнувшись о фасад здания, ободрал кусок плюща, оставил на стене глубокие борозды и скрылся в темном коридоре.

***

Альбус Северус Поттер (это я, на случай, если вы уже забыли после этих семи тысяч страниц) был в душе не только преданным делу энтузиастом, но еще и знатным саботажником. Так, вернувшись в Англию за двое суток до отправления на север, я думал лишь об одном — есть ли вероятность, что капищный бог снова проснулся, вылез на поверхность, и Институт Дурмстранг в честь этого решено было первого сентября не открывать?

Короче говоря, я не хотел никуда уезжать. По-своему любя это холодное убогое место со всеми его приколами, я искренне ждал, что сейчас, вот сейчас, в последнюю минуту, придет весть о том, что Дурмстранг вынужденно продлевает каникулы. Нету денег, не разрешило министерство, карантин, эпидемия воровства, Посейдон против, повариха в декрете, что угодно, но чтоб учебный год не начался вовремя, а у меня осталось еще хотя бы пару недель, чтоб пострадать.

А пострадать надо было! Мне было плохо и, подозреваю, не от ведра подгнивших слив, которые я в знак протеста против мирового счастья, украл у соседей с участка. Хоть я пил таблетки от желудка, на самом деле у меня болела душа.

Мне было мало лета, мало этого всего. Я ничего не успел, уже не говоря о том, что снова приехал в срач и запустение Паучьего Тупика. Меня ждал год, целый год, далеко на севере — предстояло вспомнить, как делать вид, что я разбираюсь в детях и истории магии. Опять вернулось ощущение того, что я ничего не умею. Заслуженное, впрочем, потому что я всегда разбирался по ходу дела. Само ощущение, что не за горами вот эти вот будни в Дурмстранге, эта хренова пятидневка суеты и выходные за проверками и книгами, вгоняло в печаль. Скоро обещало начаться это самое: «ой, крыша падает!», «ой, трубы прорвало!», «коллеги, у нас проверка», «чистые листочки достали, книжки закрыли», «а вы проверили вчерашние эссе?», «о-па, извержение вулкана, отошли от окон».

Я часто спрашивал себя, что заставляло учителя практической магии Ласло столько пить. Так вот, он проработал в Дурмстранге, во всем этом, почти тридцать пять лет. Вот что.

Переживу ли я это? Да конечно переживу. Сумею ли принять и вклиниться? Понятное дело, что да, еще буду по замку бегать и мотивировать всех не падать духом. Но так все это было лениво начинать, так хотелось избежать, что я, собирая вещи в Дурмстранг, с тоской глядел в потолок, вопрошая: «Этого ты хотел, Господи? Такой у тебя на меня план?»

Вдобавок, я тосковал. Начал тосковать по мистеру Роквеллу еще в тот момент, когда заказал обратный билет. Необъяснимое чувство — жить вот так, карманным шутом в четырех стенах его квартиры я бы не смог, но так хотелось, чтоб кто-то остановил время, чтоб август вдруг продлился на тридцать второе число.

Но здравый смысл отвечал за гнев и просто всепоглощающую ревность — прекрасно понимая, что моя тоска даже на десятую часть невзаимна, я жалел лишь о том, что, прощаясь, не сжег квартиру в Бостоне. Где, еще не успеет мой самолет покинуть воздушное пространство Штатов, как на освободившееся место в кровати придет дешевый аналог вашего покорного слуги.

Роквелл таким грешил, сывороткой правды не пои. Я не был злопамятным, но помнил, как однажды, одиннадцать лет назад, на третьей неделе марта, он уехал из командировки (затянувшейся в Паучьем Тупике) к кому-то, уже ждавшему его в Бостоне. Это было низко и подло, и, хоть я сам так делал и даже получил от приложения быстрых знакомств статус платинового пользователя за активность, это была совсем другая история, другие обстоятельства, никакого отношения не имеющие к тому, о чем я пытаюсь сообщить.

До самого отбытия в Дурмстранг я, дабы обрести внутреннюю гармонию, читал книгу, которую писал такой же психолог, какой я учитель. Вот эти вот, знаете, купившие недельные курсы, напечатавшие сертификат на обратной стороне квитанции об оплате электроэнергии и учащие аудиторию закрывать гештальты и слушать внутреннего ребенка. Не скажу, как называлась книга, потому что в народе она называлась «Хуйня с маракасами», но в ней на все триста страниц был один-единственный совет, изначально показавшийся мне неплохим.

«Проговорите конфликт» — значилось умное.

— Ничего не хочешь мне сказать? — проскрипел я, прижимая к уху телефон.

То ли мистер Роквелл был паникером, то ли тугодумом, то ли совет не работал. Короче, совет не работал, и я, полночи развернуто строча книге плохой отзыв, наутро уехал в Дурмстранг, увеличивать километры расстояния и ждать редких писем.

Ситуация обострилась, лишь подтвердив, что я в своих опасениях прав, и жизнь не шутки сейчас шутит, когда в первый вечер в Дурмстранге Сусане в раскладе выпал седьмой аркан, Колесница.

— О-о-о, — прошептала Сусана, качая головой. — Ну это все.

Я цыганкой-гадалкой, конечно, не был, но кое-что в этом деле все же понимал. Колесница это от слова «колесо». Колесо это что — это часть автомобиля. Автомобиль делает что — везет. Везет кого? В конкретном данном раскладе — шлюх, а значит, как толковалась карта: в квартиру на Массачусетс-авеню уже кто-то со дня на день въезжал.

— Сусана, это пиздец, я не выдерживаю, — от напряжения я курил третью сигарету подряд, скрючившись на лавке возле теплицы.

Сусана подтвердила правильность моего толкования — она всегда чувствовала, что есть во мне что-то от экстрасенса.

— Давай по-новой, — сказал я. — Только нормальное.

Травница суетливо тасовала карты, звякая браслетами. Вытянув карту, Сусана объявила:

— Семерка жезлов.

Я вскинул бровь.

— И че это значит?

Сусана, слепо глядя в карту, моргнула.

— Что у него будет много жезлов в этом году.

— Бля-я-ядь!

Ну то есть вы понимаете, да, насколько звезды все четко говорили? Два из двух, попадание в цель, сомнений быть не могло — меня опять предали. В такой ситуации были бесполезны книги по психологии и советы с форума молодых матерей, был бесполезен даже диалог. А в ситуации, когда диалог бесполезен, мудрый человек обращается к знаниям предков и древней языческой магии.

— Уходите, шлюхи, — бормотала Сусана над котлом, бросив в кипящее варево пригоршню бузины. — Обосрут вас мухи...

Я стоял рядом, в одной руке сжимая карту таро, а в другой — череп козла, внимал и кивал. Не понимаю, почему этому не учат в школах, потому что ритуал был тем, что доктор прописал. Короче, весь ритуал не помню, но там четверостиший пять еще прозвучало, зелье булькало, травы дымили, а цыганка, подняв на меня свое распаренное лицо, проговорила финально:

— Плюй через левое плечо.

Я послушно плюнул.

— Левое.

Я плюнул еще раз, куда надо. Варево в котле от того не сильно изменилось, но эффект прям пронизывал. Правда, было бы это атмосферней, не наблюдай за ритуалом заглянувший в теплицу директор Харфанг. Харфанг медленно крестился, и, когда мы с Сусаной обернулись, серьезно уточнил:

— Вы конченые? Вы что здесь делаете?

И, не дослушав даже половины сбивчивых пояснений, погнал нас посохом в замок.

Традиционно за сутки до первого сентября в Дурмстранг нас доставил «Бэйчимо» — корабль-призрак, один из тех, что тянуло к острову неведомая нить. «Бэйчимо» был грузовым судном из ржавого металла, давно утратившего первозданный слой краски, тесным и с ужасающими звуками из трубы, напоминающими завывания десяти горящих в агонии банши. При всем при этом «Бэйчимо» был тихим и даже покладистым — он сам знал дорогу до острова и не пытался как-либо капризничать: не менял курс своевольно, как покойный «Октавиус», и уж точно не самоуничтожался, как «Оранг Медан». Дорога заняла весь день, но корабль шел спокойно. Казалось, даже пытался маневрировать, чтоб не задевать сельм — гигантских морских змей, обитающих в ледяных водах.

В путешествии к Дурмстрангу я наблюдал за коллегами — те друг к другу тоже присматривались: а ну как кого-то не хватает, а ну как кто-то болтнет, что дорабатывает семестр и разрывает с островом контракт. Но все были на местах: неплохо и не так дряхло, как весною, выглядевший директор Харфанг, нагруженная торбами и тюками травница Сусана, молчаливый и поприветствовавший меня кивком Ингар, Ласло, еще на пристани приняв на грудь во славу удачного пути, седая и надменная Сигрид, а также библиотекарь Серджу, уже заранее готовившийся к худшему. Не хватало высокой, как атлант подпирающей широкими плечами дверные проемы Рады Илич — без нее казалась просторной и учительская весной, и замок, и утлый «Бэйчимо».

О Раде мы не говорили. Директор Харфанг велел раз и не намерен был повторять снова:

— Если древний бог принял ее жертву, кто мы такие, глупые смертники, чтоб не принять? И все на том.

Я задумался о том, как проходили каникулы у остальных. Может поэтому и разглядывал их пристальней, что навело директора Харфанга невесть на какие мысли. А мне было интересно. Если про лето Сусаны, похожее на полевые работы с внуками во имя запасов всего, что выросло на земле-матери, я знал все досконально, а пьяницу Ласло мог вполне представить дремавшим в шортах и майке на складном стульчике под яблоней, то остальные — загадка. Библиотекарь Серджу... одинокий, склочный и вечно чем-то болеющий вряд ли получал от летних каникул что-то, кроме солнечного удара. Харфанг... не иначе как в склепе отсыпался, с компрессом из змеиного яда на лбу, и то вряд ли: у кого лето, а кому продолжать оббивать пороги министерства, доказывая, что Дурмстранг нельзя закрывать. Сигрид — вообще загадка человечества. Хмурая ведьма невесть какие вообще увлечения имела и чем кроме своих артефактов жила — никогда она ни с кем не откровенничала. Как и Ингар — вот уж северяне каменные.

В случае с Ингаром каникулы вообще были издевательство. Повязанный с островом и духом предка-конунга, Ингар остров не покидал со времен своего первого курса, дозорным расхаживал летом вокруг цитадели Дурмстранга, и максимум, куда мог выбираться — порталом на ближайшую сушу, и то, лишь до заката третьего дня (закон деда Ингар, как я понял, нарушать не рисковал). Когда же Бальдр Красный Щит, наконец, нашел покой и отбыл в Вальгаллу, а Ингар внезапно оказался свободен и волен направляться на все четыре стороны прочь от проклятого острова, даже Харфанг был удивлен тому, что учитель боевой магии не сбежал, а возвращался в Дурмстранг снова. Единственное, что в жизни Ингара изменилось, по ходу, это случившийся в его жизни первый настоящий отпуск.

— Ну и как там, в Египте? — поинтересовался я. — Пирамиды видел?

Ингар кивнул.

— А рыбок в море?

Ингар снова кивнул.

— Ковер, кальян, пирамидку маленькую купил? Все как положено?

— Да.

— Понравилось?

— Да.

— Ну слава Богу, — захохотал я, хлопнув его по плечу.

Тут бы за человека порадоваться, но мы с Сусаной, закрывшись в каюте, несколько часов проржали, как два коня, представляя себя мрачного Ингара с его ледяным взглядом и длинной бородой, сплетенной в косу, бороздящего в плавках с якорем бассейны по системе «все включено».

— ... футболку с Тутанхамоном он ближайшие сорок лет снимать не будет. Под мантию надел и пошел на урок. А шампуни! — я аж руками замахал. — Спрашиваю: « Ты из отеля шампуни и тапки вывез?». А он мне: «Нет». Шампуни и тапки он там оставил, сука, ты в Дурмстранг едешь, это повод с собой забрать даже постельное белье...

С такими честными людьми мы у правительства так ничего и не выиграем.

Конечно, смех смехом, а думали все об одном, тревожном. В каком состоянии будет замок, когда мы, вот-вот уже, доберемся до острова?

В прошлом году мы вернулись в место, которое просто на глазах рушилось. И это случалось каждый год еще до того, как я впервые появился на острове. Только с каждым годом масштабы разрушений за каникулы лишь увеличивались. Древний бог успокоился и не пытался стряхнуть со своей земли замок, но это было в июне...

Вдобавок, на бога уповай, а земное не забывай. Бог-то успокоился, а замок как был старой развалиной, так ею и оставался. Его, средствами международной конфедерации, отстроили в прошлом году, но сделали это прям «по-нашему»: быстро, плохо и половину бюджета в процессе потеряв. Латались дыры, но не укреплялись стены. Крыша защищала от дождя, но первую осеннюю бурю грозилась не пережить. Возвели с нуля часть разрушенного крыла — красиво, не отличить от оригинала, только вот стена как из картона, а по камню ногтем ковырни, так вниз посыплется пыль. А старые трубы, канализацию, камины и лестницы и вовсе не трогали. Тут уж своими силами.

О том, что хорошо не будет, еще весной заверил Ласло. Не выдержит этот карточный домик сурового климата. Сиди да гадай, когда все новшества рухнут на голову.

Но каково же было наше всеобщее изумление, когда мы сошли на берег. Такой простой и очевидный факт на самом деле — замок стоял. В прошлом году меня, добирающегося сюда, чуть не смыло со ступеней дождем, а еще первое, что довелось увидеть в том учебном году — как с башни упал шпиль и вонзился в мост-переход. Вот чего-то такого ожидалось увидеть, но с первого взгляда все было очень хорошо.

Необычайно хорошо. Я понял, что не в одном лишь замке дело.

Небо было хмурым, алеющим к закату, но не гремело тяжелыми грозовыми тучами. Щебетали где-то птицы, шелестел от ветра прибрежный лес. Было тепло — не хотелось бежать в замок и судорожно подставлять озябшие руки к камину. Не так тепло, как сутками ранее в Англии, скорей даже приятно прохладно, свежо. Погода не пыталась нас убить.

В замке затхло пахло плесенью и канализацией. Окна были затянуты паутиной. В восточной башне, где находились комнаты учителей, стоял непонятный запах: не то пыль, не то сажа. Но это были такие мелочи. Это все вытиралось и проветривалось, это вам не кусок шпиля ночью из моста выковыривать. Приободрился заметно, не ожидая такого прогресса, директор Харфанг. Первого сентября к торжественному ужину обещала прибыть первая в учебном году проверка.

Не один я ощущал беспокойство на фоне всех хороших новостей. Сигрид, прежде чем распаковывать вещи повесила над пыльным подоконником парить сияющий кристалл. Кристалл лениво покручивался, позвякивали похожие на монетки маятники, и Сигрид, поймав мой короткий взгляд, отвернулась и принялась развешивать защитные амулеты.

Хоть нагнетать не следовало, ведь мы уже в Дурмстранге, мы еще десять раз успеем орать, что все пропало, на ужин я принес в обедний зал книгу и блокнот.

— Это выглядит как часть каменного круга, — я повернул обложку нового издания «Истории Хогвартса». — Сколько лет развалинам и для чего их возводили — непонятно, но просто приглядитесь.

Сигрид повернула голову. Директор Харфанг медленно крутил книгу, упираясь в обложку костлявой рукой.

— Похоже? — Я нетерпеливо опустил ложку в тарелку.

Харфанг задумчиво вздохнул.

— Похоже то оно похоже. Черт его знает.

В смысле? Человек, некогда принесший капищу жертву, а затем полвека преподававший на этой земле ритуальную магию, говорил мне: «Черт его знает».

— А откуда капище взялось на острове? — допытывался я. — Чей это пантеон? Кто-то же возводил каменный круг в честь этого бога?

— Это уж только Бальдр Красный Щит знать мог, — буркнул Харфанг. — Если застал. Не думай, что я не пытался его спрашивать, особенно в последний год, когда он и договор нарушал, и на капище рвался. Да только ж как его спрашивать, если его никто не понимал.

— Матиас понимал.

— А что ж ты полиглота своего прятал? Пусть бы помог школе, а то только бладжеры головой ломает и в падающие башни лазает.

Харфанг вяло ковырял ложкой в разваренном рагу и думал о чем-то.

— Так тебе скажу, Поттер. Скорей всего ты не прав. Но может и прав, а потому молчи о своих догадках.

— А то что? В дурке закроют?

— Давно пора, если честно, но я не о том. Чем меньше народу знает, что на том месте можно кого-то призвать, так оно спокойней будет.

Сигрид тем временем разглядывала фотографию солнечных часов Салема. И, покачав в итоге головой, протянула ее Харфангу.

— Издевательство, — проскрипела она.

Я взглянул на нее. Сигрид морщила горбатый нос.

— Свидетелем пробуждения бога стала вся международная конфедерация. И хоть бы кто из умников МАКУСА додумался хотя бы вредноскоп рядом с солнечными часами поставить, на всякий случай.

— Думаешь, это тот же каменный круг? — Я обрадовался.

Если мне верила Сигрид, которая до последнего не верила ни в богов, ни в их гнев, значит, истина была рядом. Сигрид лишь хмыкнула и переплела пальцы. Звякнули массивные стальные перстни.

— Тодор прав. Может он, может и нет, но правильней будет не надеяться на обратное и ждать чуда, а поставить на место защиту. И наблюдать.

Я уже раскрыл было рот, чтоб гордо заявить — первый в МАКУСА, кто до этого додумался, это мой сын Матиас, вдобавок на ликвидатора проклятий получивший рекомендацию, но Сигрид к этому надо было подготовить. Подавится еще тетка, ищи потом учителя на замену.

Шишковатые мозолистые пальцы притянули к себе «Историю Хогвартса». И так же повертели обложку, чтоб каменные изваяния на ней походили на дугу.

— А я думаю, — прогудел хрипло Саво Илич и задумчиво провел рукой по небритому подбородку, поросшему седой щетиной. — Ломать это надо, а потом гадать, оно или не оно.

— Поди его сломай, — фыркнул Харфанг. — Еще и незаметно.

— Ага, незаметно, — вздохнул я. — Я к вам прямиком из лабиринта Мохаве, а Матиаса еще за грибы в МАКУСА из розыска не убрали.

— Эх, — Саво отмахнулся. — Пока черти не полезут наружу, будем вокруг тех колец ходить и фотографироваться.

Я закрыл блокнот и взял протянутую обратно книгу. Харфанг проводил «Историю Хогвартса» тяжелым взглядом.

— Поттер, только прошу, на уроках об этом не ляпай.

— Да понял, понял.

В маленькой комнате, похожей на келью, что находилась под крышей подпирающей тучи восточной башни, ночь прошла спокойно. Я долго лежал в кровати и глядел в темный потолок. Едва слышно потрескивал фитиль свечи, зажженной на столе рядом, и той безветренной ночью это был единственный звук, тревоживший слух.

Не то чтоб я боялся этого места. Я ждал беды.

Дурмстранг встретил меня недружелюбно и чуждо своей каменной твердыней, холодными углами и нескончаемыми капризами природы: и море штормило, и лес горел, и ветер крышу обрывал, и дождями затапливало, и в снегах засыпало. В подвалах обитала страшная повариха-людоедка, под кроватью — скрипуче смеющиеся красные колпаки, в лесу, за гудящим капищем, жил дядька-охотник. Учителя-коллеги все что-то знали, но все осторожно помалкивали.

И вдруг все успокоилось. Я слушал тишину и ждал, что вот-вот ее разобьет какой-нибудь резкий предвестник катастрофы. Но было тихо, лишь где-то за дверью расхаживал кто-то, кому тоже не спалось.

Скрипучий звук заставил меня вскочить на кровати и выхватить из-под подушки нож. Но не черти пришли меня утягивать в свое логово — в полутьме мелькнул лысый крысиный хвост. Крыса юркнула куда-то за шкаф и принялась там что-то тихонько, стуча зубами, точить. Я, сложив нож, опустил его на стол. Еще не хватало, чтоб это место сводило меня с ума, даже когда в нем было все спокойно.

Выглянув из окна, я вдохнул свежий воздух. С моря тянуло холодом. Темный лес походил издалека на гигантский гребень — высокие сосны тянулись своими острыми верхушками, будто норовили ткнуть сияющий полумесяц в небе.

Я вдруг вспомнил, что взрослые настойчиво называли Хогвартс самым безопасным местом в мире. Учитывая, что в этой школе моего отца каждый год чуть не убивали, я готов был поспорить с этим утверждением. Тем не менее репутация Хогвартса такой и осталась, по-детски наивной — самое безопасное место в мире, так о нем до сих пор и говорили. Что говорили о Дурмстранге, я боялся представить.

«Какой нормальный родитель отправит сюда своего ребенка? Так и не получив ни от Харфанга, ни от министерства, ни от кого внятного заверения о том, что больше никакая языческая хтонь не попытается в гневе стереть замок с лица земли?» — Я наконец сформулировал то, что меня так противно и липко тревожило.

Абсурдно, но когда в замке все казалось в порядке и даже спокойно, над нами висел реальный шанс во всем этом спокойствии повесить замок на ворота и разойтись по домам. Что если не наберутся классы? Будут сидеть по три человека на курс — кто их будет учить, не покрутит ли министерство пальцем у виска?

Те же выпускники... кому оно надо, отпускать их на полгода, чтобы что потом?

Поделиться своими подозрениями я пошел к камину. Бодрствовал Ласло — задумчиво пил свое крепкое кислое винище и глядел в огонь. Я сел в старое глубокое кресло и откинулся назад.

— Ласло, — протянул я, не зная, как искать предисловия. — Может быть так, что классы не наберутся, и нас прикроют?

Ласло скосил взгляд.

— Может, — и ответил, пожав плечами. — Ты же не думаешь, что проверяющий завтра вечером к нам в гости придет, чтоб картошкой отужинать и лесом подышать?

Я не думал. Вообще об этом не думал.

«Завтрашняя проверка — они пересчитают детей», — и вдруг как задумался.

Харфанг мог повлиять на многое, учителя могли повлиять, даже ученики, помогая обычно, тоже могли повлиять на итоговые заключения комиссий. Но как повлиять на количество учеников, которое прибудет завтра вечером в Дурмстранг?

Уровень профессионализма учителей Дурмстранга с такими-то условиями работы достиг наивысшего уровня — «ситуация — мы в дерьме, но, в принципе, все решаемо, а потому без паники». И это настолько была моя схема жизни, что даже стало стыдно: и я думал не возвращаться в это место!

— Давайте только спокойней, — протянул директор Харфанг, оглядев вскользь уже охающую травницу и библиотекаря, взглядом искавшего на потолке место для петли. — Может и обойдется.

И задумчиво прикусил длинную трубку.

— Оно так-то даже и по-своему хорошо, если детей мало приедет.

— Это еще почему? — удивилась Сигрид. — Чего хорошего?

— Тогда запаса картошки точно до весны хватит.

— Тьфу.

И пока эти деятели разговаривали разговоры, я снова всех спасал.

— Так, версия. — Забежав на возвышение в обеднем зале, где располагался длинный учительский стол, я повернулся и оглядел помещение. — Учеников одеваем во все парадное. Мантии, шубы, обязательно шубы. И рассаживаем по залу не очень кучно, чтоб на расстоянии. Тогда визуально будет казаться, что народу много, а если инспектор еще и прибухнет — вообще аншлаг.

И снова подающих идеи закидали камнями.

— Какие шубы, Поттер, плюс двадцать и камины жарят.

Я цокнул языком и скрестил руки на груди.

— То им холодно, то им жарко, давайте уже как-то в этой жизни определяться...

Харфанг махнул рукой.

— Слушайте, а чем плоха идея ученикам Множащим заклинанием двойников посоздавать, рассадить и пусть себе сидят, в тарелках ковыряют? — нахмурился Серджу.

— По-моему, охуенная идея, — я ему кивнул. — Я не знаю, что опять не так.

— Семестр еще не начался, а мы уже дурим министерство, — буркнул Ласло.

— Вот именно.

Ингар кивнул, молча соглашаясь непонятно с кем.

Не придумав в итоге ничего путного, что не сошло бы за обман в случае, если инспектор раскусит уловку, учителя разошлись. Хоть замок и пережил лето, для успешного начала года этого было мало — Харфанг приказал вымыть и вычистить все (по крайней мере там, где будет ходить министерский инспектор вечером).

Корабль с учениками по дороге не затонул — и это уже маленькая победа. Уже хорошо вечерело, когда Саво Илич погнал запряженные гигантскими лошадьми повозки в сторону пристани. Пробил колокол, оповещая о прибытии учеников — звук прокатился по замку, проникнув в самые его далекие уголки. И даже в подвалы.

— Лечо — это на каждый день, а тут проверка, день знаний, надо столы так заставить, чтоб пахло в зале не хрючевом колбасным, а статусностью, понимаешь? Нарезка нужна, нарезка: на блюдо листы капусты, вокруг — хлеб, а по центру ложку томатной пасты бахни, ну я хуй знает. Стильное, красочное, издалека выглядит как карпаччо, заставь хоть весь стол, а себестоимость — копейки... Да все, режу, режу!

Но повариха замахнулась на меня половником, и я быстро продолжил нарезать на ломтики горячий ржаной хлеб.

— Колбасу тоньше режь, — недовольно прошипел снова, скосив взгляд. — Магда, ты накрываешь стол в Дурмстранге, а не Вонгам на именины, что это за кусок, давай тоньше в три раза...

Нет, надо было с этим произволом заканчивать и брать бухгалтерию Дурмстранга в свои умелые руки. Повариха меня из кухни погнала, тем самым лишь продемонстрировав, что только скромному учителю истории магии не плевать на министерские проверки и будущее школы. Так я, пропахший за десять минут на кухне какими-то котлетами, помчался в холл, дабы из окна своими глазами оценить количество готовых получать в этом месте знания.

— Вы че не могли друзей с собой привезти? Что так мало? — И разочаровался до боли в глубине души.

Повозки, уже въезжающие за ворота, были полупустыми. Больше вещей было, чем учеников — так с первого взгляда показалось. И не одному мне. Харфанг закусил губу и стукнул кулаком по каменному подоконнику. Подоконник от его удара потек на пол вязкой черной жижей, а директор, даже не обратив внимания, направился в учительскую, встречать из камина почтенного инспектора.

— Говорите, что полный порядок?

Почтенный инспектор была престарелой волшебницей в светлом костюме, чуть припыленном сажей. И инспектор недоверчиво оглядывалась.

— Как видите, — коротко ответил Харфанг, приглашая гостя в обедний зал.

— Я бы не утверждала так уверенно, хотя бы потому что это капище никуда с острова не делось. Уже не говоря о том, что у вас здесь спокойно с детьми работает вампир и опасный преступник в одном лице...

— Кавалер Ордена Мерлина и фаворит родительского комитета, вы имеете в виду?

Инспектор невесть о чем была наслышана, а потому завертела головой.

— Кстати где он.

— Где он? — Харфанг тоже завертел головой. — Да должен быть где-то здесь... Поттер!

Услышав оклик, я вытянул руку поверх голов окруживших меня учеников и замахал. Второкурсники и третьекурсники, прыгая едва ли мне не до макушки, тянули то сочинения, то какие-то побрякушки, то сладкие батончики, шумели на разных языках и никак меня не отпускали — никто и никогда не был мне рад так, как чужие малознакомые дети. Вырвавшись из осады, я погнал детвору в обедний зал.

— Шубы наденьте, — шептал я вслед. — И поодаль садитесь, чтоб типа вас много. Шубы, да.

И попутно провожал плавными движениями волшебной палочки плывущий вверх по лестнице багаж. Десятки груженых чемоданов летели в общежития, не вписываясь в повороты и оббивая стены.

Чемоданы плыли вверх, а вниз по лестнице с походкой и видом великого султана, окидывающего властным взором свой гарем, спускался мой сын Матиас. Одетый в туго подпоясанный кроваво-красный камзол и такую же мантию, подбитую тяжелым косматым мехом, в огромной меховой шапке с роскошным соколиным пером и с массивным посохом в правой руке, он спустился и поравнялся со мной. Ну, как поравнялся — моя макушка был на уровне огромной меховой шапке.

— Ал.

— Сыночек, — кивнул я. — А что ты такой нарядный и где шапку украл?

Матиас закатил глаза.

— Госпожа Сигрид сказала, что в джинсах в зал нельзя и отправила переодеваться в форму.

Ничего не сказать, покорный парень, со всей отдачей приказ исполнил. В виду имелось просто мантию накинуть, но, опять же, надо уточнять свои пожелания, а особенно в случае с Матиасом.

— А где ты эту форму взял? — совсем удивился я.

— Так это общая, музейная. В ней на доску почета фоткаются...

— Иди в зал, Матиас.

Матиас послушно зашел в обедний зал и, оглядев студентов, одетых куда скромнее, понял, что чего-то в словах госпожи Сигрид недопонял. Ученики обернулись: кто-то хихикал, кто-то фыркал, кто-то боялся и молчал.

Мне бы в мои школьные годы такую самооценку, как у Матиаса — клянусь, женился бы сразу после выпускного, и отнюдь не на его матери. Одним резким движением стянув шапку, Матиас мотнул головой и сдул с лица эффектно взметнувшиеся черные кудри. Кудри рассыпались по плечам, и Матиас, переступив через лавку, сел за стол и расстегнул на камзоле три верхние пуговицы, чем погрузил и без того замершую в молчании женскую половину стола в крайнем смущении.

Я закрыл лицо рукой. Рядом хихикнула проходившая мимо травница.

— Ты его часом не под приворотным зельем зачал? — поинтересовалась она, когда мы шли к учительскому столу.

— А что? — насторожился я.

— Ничего, ничего, — смеялась Сусана.

Это был самый неловкий ужин в Дурмстранге за все мое здесь время. Когда для инспектора заиграли заколдованные лютни и хриплая скрипка, было даже здорово — необычно уж точно. Но когда директор Харфанг, сам по себе похожий на усталого от жизни Чернобога, во время приветственного слова вместо своих обычных предупреждений и наставлений взял курс на ободрение и мотивацию учащихся, зал замер во всеобщем недоумении. Директор звучал фальшивей, чем если бы самолично взял в руки лютню и начал радовать инспектора мелодиями. Я это все даже почти не слушал — от одной только «доброй» улыбки Харфанга было жутковато. Вместо этого я смотрел в обедний зал, на учеников.

Их было меньше. Ожидаемо. Сели бы кучнее друг к дружке, хватило бы и одного длинного стола.

«Двести», — прикинул я мысленно. — «Двести десять. Не больше».

А звучит-то как мощно, двести учеников. На самом деле это ничтожно мало на десять курсов. И на всю Северную и Восточную Европу. Странная штука какая: отовсюду трубили о том, что волшебникам не хватает места, столько их родилось после десятого года. Бешенный прирост, а всем было мало мест: и Хогвартс заполнен доверху, и в Ильверморни третью пристройку лепят, и Шармбатон заявляет, что кроме французов никого не берет. А Дурмстранг пустовал. Огромный замок — больше Хогвартса, куда больше. В былые времена, когда все было, как надо, и не семь калек на десять курсов пытались спасать школу, эти стены могли вместить до тысячи учеников.

До тысячи. Нет, это не приукрашивание для того, чтоб сравнить, как было и как стало. Это сухой факт из старых классных журналов.

— ...а сейчас мистер Поттер и его ансамбль исполнят наш гимн! Просим!

— Че? — Я встрепенулся.

Но за учительским столом уже хлопали, и Харфанг хлопал так, нарочито царапая себе руку о перстень-коготь на пальце, словно предупреждая — следующее горло, которое вспорет этот коготь, будет моим, если сейчас мелодия гимна не прольется в этих стенах.

— Гимн? У нас есть гимн? — шептал я в ужасе, вертя головой.

Пришлось встать под аплодисменты. Ученики из ансамбля съежились за столами, надеясь, что их не заметят.

Так на четвертом году стажа я узнал, что у школы есть гимн.

У нас нет ничего, кроме проблем, долгов и гимна, мы — Дурмстранг.

— Гимн, — процедил я, стараясь улыбаться. — Конечно.

И все сидят! Ну хоть подскажите, черти, хоть жестами как-то...типа я знаю этот гимн. Нет, мы конечно че-то там пели с ансамблем, но чаще это была «ABBA», и что-то мне подсказывало, что это не гимн Дурмстранга.

Наверное я где-то этот самый гимн слышать, но с моей памятью дай Бог дорогу до комнаты запомнить, а не аккорды и куплеты.

— Педро-педро-педро-педро-педро-пе... нет, не это? С-с-сука, — процедил я едва слышно. Но тут же состроил серьезное лицо. — Коллеги, друзья. Дети...

Матиас, сидя в конце стола между двумя пригревшимися у его плеч норвежками, глубоко кивнул, разрешая продолжать. Было бы что продолжать, если честно. Опять пришлось думать на ходу.

— Гимн мы спеть всегда успеем. — Когда его выучим, конечно. — А настоящим героям оды не поют, поэтому давайте сейчас, пока мы все вместе, ложка к ложке, так сказать, подумаем об этом. Сопрано на ноль, басы убавим и помолчим в благодарность тем, кто продолжает делать свое дело, несмотря на то, что Фортуна не всегда на нашей стороне.

Я оглядел зал. Мне подыгрывали, умные дети — кивали понимающе, молчали. Ингар тоже что-то кивал.

— Помолчим и поблагодарим про себя министерство магии, которое отстроило школу. Учителей, которые ее не бросают и остаются верны своему долгу. Поварихе, вон она столы какие накрыла. Во-о-о-о-т, — я почесал затылок. — Ну и себя поблагодарите за храбрость быть здесь. Растите, дети, учитесь, дети. И помните, какая на самом деле цена дурмстрангского аттестата. Да.

Я плюхнулся обратно за стол. Зал погрузился в гнетущую тишину благодарного молчания и раздумий, и в этой тишине было слышно лишь как трещат в очаге поленья и как шипел, грудью улегшись на стол, чтоб видеть директора, я:

— Гимн? Гимн тебе спеть? Щас я тебе спою, ночью под окнами, только усни сегодня...

— Да уймись ты, Поттер, ишь, ловко как выкрутился. Молодец, — бросил Харфанг.

После ужина директор Харфанг с инспектором удалились в учительскую. Гадая, скольких учеников инспектор насчитала и насколько это мало для того, чтоб прошло опасение о закрытии школы. Показалось мне или нет, но инспектор была намерена побыстрее закончить здесь свои дела и покинуть Дурмстранг — она даже в учительскую шагала раздраженно и быстро, быстрее Харфанга.

— Боится оставаться здесь совсем допоздна, — шепнул Ласло.

Честно говоря, я больше ставил на то, что инспектора сглазил сам Харфанг. Умел он всякое такое делать, виду не подавая, а людей подтравливать — безобидно в целом, быстро рези и боли отпускали, но страшно.

Но и в словах Ласло был смысл. На остров опускалась глубокая ночь. Что под ее покровом полезет из леса — только догадываться и заранее дрожать.

Вряд ли что полезет, конечно. Опять за Дурмстранг говорила его темная репутация. Чтоб не вляпываться в приключения, надо после отбоя закрыть дверь в комнату, улечься в кровать и просто уснуть. В лесу страшное капище, волки и медведи у скал, но убиться можно и здесь, в замке — нет, серьезно, вы видели эту лестницу? Или мост-переход? Одно неловкое движение и все, полет в пропасть, завтра на уроки можно не вставать. Это понимал я, навеки здесь чужестранец, но не понимали ни в министерстве, ни в рядах обеспокоенных родителей.

И это было удивительно. Все эти люди: и радостные чинуши Северного Содружества, и в принципе не особо прессующие, но ни капли не способствующие политики из Восточной Европы, и те же родители, которых меньше всего хотелось осуждать за волнение; прошли этот страшный темный Дурмстранг. Ходили по этим коридорам, спали в этих общежитиях и следовали тем же правилам, и отнюдь не вчера в Дурмстранге вдруг стало страшно и опасно — это было всегда. Такое место, такая энергетика, такая мрачная кровавая история. Но альтернативы не было, и жизнь продолжалась, дети учились, поколения менялись, а директор Харфанг как встал на борьбу за это место в конце прошлого века, так до сих пор не разжимал крепкий кулак.

Здесь не было, как в Хогвартсе. Хогвартс будто пытался из года в год убивать моего отца самыми коварными способами, в Хогвартсе обваливались ступени лестниц, а в лесу жили гигантские пауки, разъяренные кентавры и хер пойми еще что, но готовое тебя в любой момент убить.

— Не волнуйся, Ал, Хогвартс — самое безопасное место в мире, — сказал мне папа на прощание, прежде чем алый паровоз впервые увез меня в это страшное место.

И отец в это искренне верил. Верил и до сих пор, так же провожая на платформу девять и три четверти старшего из сыновей Джеймса. В это верили все родители, в это верили в министерстве магии, и дети, отправляясь первого сентября на девять месяцев далеко в неизвестное, не боялись умереть до первой контрольной работы.

В Дурмстранге этого не было и близко. Дурмстранг навеки остался фабрикой злодеев, хотя существовал на тех же условиях, что и самый безопасный в мире Хогвартс. Хотя условия те же — просто следовать правилам. Если директор говорит не лазать на капище — не лазать на капище, сказано по лестницам не бегать — не бегайте, а если отбой в десять — значит легли спать, и не пытайтесь думать, как покинуть замок.

Я как раз это все рассказывал первокурсникам, которых вел в общежитие. Первокурсников было восемь — как раз на треть комнаты в общежитии.

— ... мы все умрем, — успокоил я, подытожив все это. — Но не надо торопить события и ускорять процесс предсмертных судорог, а потом просто следуйте правилам, вот они, в рамочке на стене. Да нормально все, че вы такие... о.

Я присел на корточки рядом с крохотным мальчишкой, белым, как смерть, и трсяущимся. Настрашили его рассказы родителей, старших братьев или уже по пути старшекурсники ужасов наболтали — непонятно, но бедолага уже думал о побеге.

— Назначаю тебя старшим по общаге. Как отбой будет, в комнате закрылись, а ты дверь дерни, проверь, чтоб закрыто было.

Я выпрямился и оглядел первокурсников.

— Все, отбой. Готовьтесь, у вас завтра в расписании урок с настоящим вампиром. Святой воды он не боится, но в него можно бросать серебром...

Дети вытаращили глаза.

— Дверь проверить, — наставительно напомнил я, и покинул общежитие.

Спускаясь по лестнице и то прощаясь, то здороваясь со спешившими по комнатам ученикам, на пролете второго и первого этажа я застыл, как подкошенный. В душном, нагретом огнями холле, я унюхал сладкий запах зова, упорно тянущий меня куда-то прочь из замка.

Зажмурившись, я задрал голову и тяжело взвыл:

— Господи!

Еще приехать в школу не успели, а Матиас уже успел нарушить школьные правила, предприняв попытку побега после отбоя. Я вышел на крыльцо и принюхался к запахам, витавшим в воздухе. Зов, будто спиралью закручивая свой путь, тянулся далеко за ворота.

Матиаса крестили поздно — наверно причина в этом. Иначе я не понимаю, что заставляло буйную голову думать о том, как наводить суету на ровном месте. Школьным правилам совсем несложно следовать, для этого не надо быть гением, но ночь, Дурмстранг, темный лес, и кто бежит навстречу приключениям? Мимо указателей «Опасно, волки!». Правильно, мой сын Матиас.

В лесной чаще послышался протяжный вой. Я, подсвечивая палочкой себе под ноги, спотыкался на заросшей за лето тропе. Хоть и не видел бегущую вдаль тропинку, я знал, куда иду, и знал, куда несло Матиаса.

«Оно тебе надо?», — сокрушенно думал я. — «Ну вот оно тебе надо, Матиас?»

Его снова упорно тянуло к капищу, как магнитом. Я ускорил шаг, чтоб нагнать, развернуть за руку и подзатыльниками погнать обратно в замок, но, напротив, замедлил шаг, когда, наконец, увидел в лесной чаще яркий огонь, полыхающий над набалдашником магического посоха. Матиас, все еще одетый в трофейную алую форму, только что без шапки, остановился у каменного круга. То, что огонь с его посоха осветил вдали, заставило меня остановиться и пораженно глядеть перед собой.

Каменный круг капища, разбитый киркой после бесчисленных бесполезных ударов и одного крайне удачного, был все так же расколот. В трещинах на каменном диске земля поросла травой, стражи-истуканы были покрыты мхом, скрывающим и узоры старых резных узоров. А в самом центре капища, куда некогда натруженные руки в последний раз удачно ударили киркой, из тоненького росточка, откопанного из-под битых камней, с немыслимой скоростью выросло дерево. В начале лета росточек доходил уже до пояса и походил на тоненькую палку с проклюнувшимися листочками, и вот, первого сентября, на его месте раскинулась крепкими широкими ветвями стройная рябина. Шелестела на ветру листва, гнулись ветки под весом тяжелых гроздей алых ягод, а тонкий ствол чудом не гнулся от веса широкой кроны.

Матиас ступил на каменный круг. Огонь, полыхающий над его волшебным посохом, потянулся вверх, обжигая тяжелую алую гроздь. Не дымя и не сгорая, листва все так же мягко покачивалась на ветру, проходя сквозь пламя и задевая кудрявую макушку. За тонкую, совсем незаметную нить Матиас подвесил на ветку блеснувший в свете огня маятник, похожий на чуть гнутую монетку. Маятник коротко звякнул и, повиснув на ветке, остался совершенно неподвижным — он будто даже ветру сопротивлялся, не дрожа и не колыхаясь. Матиас, одернув мантию, край которой зацепился за кустарник, направился прочь, больше на капище не задерживаясь.

— А что ты думал, я буду там делать?

Я все время забывал, что тоже пахну зовом, и оставаться незамеченным мог вряд ли. Мы шагали обратно к замку вместе, толку уже было из кустов следить.

— Да кто тебя знает, — признался я. — Но туда больше не ходи.

— Там тихо.

— И хорошо, если там будет не только тихо, но и пусто.

Проводив Матиаса, направившегося вверх по лестнице в общежития, я тяжело вздохнул. Балагурил Матиас только на каникулах, а я так надеялся, что перебесился: и снова он, только вернувшись, такой же, как когда весной бегал с восходом солнца в лес, бить киркой языческое святилище. И вроде все как обычно, и ничего не произошло, а по Матиасу было видно, что ему неспокойно. Молчал, как стенка, что-то себе надумывал, в глаза не смотрел.

Усевшись на ступеньку, я закурил оглядел двор Дурмстранга с высоты крыльца. Слушал тихо ржание из конюшен, глядел, как вспыхивал огонь в каменных чашах, вдыхал свежий воздух, перебивающий табачную вонь, и как-то ни о чем не думал. Успею еще подумать, мне здесь год жить. Взгляд уцепился за обрывок веревки, который болтался на балке у конюшни. Веревка была завязана так, что подозрительно напоминала петлю висельника.

— Добро пожаловать, — буркнул я смиренно, выдохнув горький дым.