Глава 156

Круговорот трансгрессии не переместил Эл, он ее выплюнул. По слуху ударил непонятный и очень громкий звук, заставив на миг оцепенеть и едва не оглохнуть. Ноги едва почувствовали опору, так сразу и чуть не разъехались — было очень скользко, и тянуло куда-то назад, будто поверхность, на которой пыталась стоять Эл, была наклонена. Позади не было ограждения, и Эл, потихоньку съезжая по мокрому металлу к краю, судорожно огляделась в поисках хоть чего-нибудь, за что можно было схватиться. Вниз к обрыву покатился ненужный портал — идиотская зажигалка в форме человечка с огромной головой. Попытка трансгрессировать куда угодно, но лишь бы прочь, была предпринята раньше, чем Эл вообще огляделась, провалилась — тело не сдвинулось с места. Оно многообещающие приподнялось на цыпочки, но тут же опустилось на скользкую поверхность снова.

Кожа под футболкой покрылась мурашками от холода и налипла на тело, в секунду промокнув от мелких ледяных брызг. Эл оглядывалась, расставив ноги, чтоб не скользить, и тяжело дыша. Было темно, холодно, мокро и очень шумно. Запоздалое понимание, что портал перенес ее на корабль, борющийся со штормом посреди океана, пришло в тот момент, когда шквал ветра сбил ее с ног прямо за борт. В коротком падении увидев, внизу глубокие темные воды, Эл чудом уцепилась за ржавую цепь.

Руки скользили — цепь была мокрой и покрытой густым склизким налетом. Сжимая ее крупные звенья и беспокойно подтягиваясь вверх, Эл задрала голову. В свете болтающихся ламп были заметны прямоугольные очертания высоких металлических контейнеров. Эти контейнеры, перевязанные канатами, грохотали на палубе — корабль так качало на волнах, так кидало непогодой из стороны в сторону, что тяжелые грузы не могли удержаться на месте. Тянулись цепи и канаты вниз. И оборванные, свисающие кусками, и натянутые, как гирлянды, они бились о металлический корпус корабля и лязгали. Качаясь от ветра и тяжело подтягиваясь наверх по цепи, за которую успела ухватиться прежде, чем упала в бушующие воды, Эл вытянула ногу и нащупала ею выемку иллюминатора. Застыв так и передохнув миг, она прижалась ближе к корпусу корабля, когда сверху упало вниз несколько контейнеров. Внизу раздался громкий всплеск.

На секунду схватившись ноющей от боли рукой за край скользкого контейнера и тут же соскользнув обратно, Эл снова повисла на цепи. Подтянувшись снова и уцепившись руками о кусок хлипкого ограждения палубы, Эл слышала, как скрипит старое ржавое железо. Ограждение под ее весом прогнулось, сыпался вниз песочек ржавчины и налета. Не раздумывая дольше, куда ставить ногу и за что хвататься, Эл рывком полезла наверх. Царапая пальцами мокрый металл, она подтянулась, легла на него животом и поползла вперед. Хрустнуло и осталось висеть сломанное ограждение, а Эл отползла к громоздким контейнерам и, откинувшись спиной на мокрую стенку одного из них, обессиленно задышала. Под мокрой одеждой тело колотила дрожь.

По скользкой палубе качавшегося корабля вновь проехал в сторону отбитого ограждения какой-то тяжелый груз. Не представляя, что в этих разноразмерных металлических контейнерах и не имея никакого желания ковырять ближайший, чтоб удовлетворить любопытство, Эл поднялась на дрожащих ногах и огляделась. Виднелась высокая труба, из которой валил дым, виднелись и опасно шатающиеся мачты, на которых мигали лампы прожекторов. Судно вряд ли было пассажирским — вся нижняя палуба была заставлена грузом. Контейнеры «катались» по скользкой палубе, катились в воду, грохотали и падали. О сохранности груза оставалось лишь догадываться. Грохот и лязг металла звучали приглушенно — куда громче шумела внизу вода и свистел ветер. Но то, что звучало не так громко, но отовсюду и утробно, был звук, с которым огромный старый теплоход разваливался. Волны, бившиеся о корпус, будто вымывали все болты и гайки. Мачты и прожекторы качались от ветра, а вниз, на дно океана, раз за разом летел груз. Утробно скрипело... все! Корабль пытался то ли развернуться, то ли удержаться на волнах, отчего его тянуло: будто корма поворачивала в одну сторону, нос тянуло в другую, в результате чего откуда-то под полом звучал ноющий утробный скрип старого изъеденного ржавчиной железа. Мысль, промелькнувшая у Эл в голове, была глупой, но страшной:

«Он сейчас треснет», — думала Эл, впившись взглядом в то, как винт в полу, скрепляющий два металлических листа, самопроизвольно выкручивается.

И вдруг через свист ветра, шум волн, лязг старого железа и утробный рев, с которым разрывало корпус, она услышала голоса. Надрывистые, громкие, что-то кричащие, они отрезвили похлеще капель ледяной воды в лицо. Кто-то включал прожекторы, кто-то привязал эти контейнеры с грузом, кто-то, в конце концов, управлял кораблем и пытался бороться с непогодой из капитанского мостика. Эл не была на старом теплоходе одна.

По мокрой и скользкой палубе пробираясь мимо грузовых контейнеров, Эл пыталась сквозь шум слышать голоса. Ни единого слова она не различила — голоса выкрикивали будто отдельные звуки, остальное же тонуло в плеске воды и завывании ветра. Мужчины тянули какие-то канаты, бегали по нижней палубе и закрепляли контейнеры на месте. Никто не переговаривался — они лишь что-то друг другу отрывисто кричали. Из тех немногих звуков, которые сложились в слова и не были заглушены шумом, Эл расслышала очевидное: команда корабля, или кем бы ни были эти люди, но они тщетно пытались сделать так, чтоб гигантский теплоход не перевернулся под натиском бушующих вод.

Сощурившись от света ламп, опасно покачивающихся наверх, Эл глянула наверх — у виднеющегося на верхней палубе капитанского мостика, похожего на погнутый вагончик, стоял человек. И совершенно точно глядел перед собой, видя с высоты залитую светом ламп фигуру, которую на корабле быть не должно. Эл секунду проследила за движением его руки, вдруг хлопнувшей по стенке, и успела пригнуть голову, прежде чем шум неспокойной стихии заглушил писклявый вой сирены.

Пробегая контейнер за контейнером, Эл прижалась к предпоследнему на пути спиной и зажмурились. Залп выстрелов дырявил вереницу бесспорно ценных грузов. Что в контейнерах — оставалось лишь догадываться. Один из них, когда его продырявили пули, выпустил едкий, воняющий гарью пар. Содержимое другого и вовсе растеклось по палубе, напоминая больше всего черное густое масло. Шум волн за бортом мешал слушать, но Эл, задержав дыхание, слышала: контейнер, за который она едва успела спрятаться, с двух сторон окружают шлепающими по мокрой палубе шагами. Тело, будто примерзшее к холодному металлу, не двигалось, а взгляд сверлил торчавший из мотка каната гарпун.

В следующий миг черное небо пронзила яркая молния, когда Эл едва успела вытянуть похожий на вилку с длинными зубцами гарпун и юркнуть обратно за контейнер прежде, чем его угол смяла пуля. Сквозь вой сирены были слышны быстрые шаги, стремительно приближающиеся с обеих сторон, но вдруг сама стихия встала на защиту обманутых и напуганных — корабль сильно качнуло, что-то треснул, и в один миг погасли немногочисленные лампы и прожекторы. Теплоход погрузился в темноту. Виднелись очертания верхней палубы, высокая труба, растянутые провода и канаты и больше ничего.

Эл была стеснительной и ранимой, если ее обижали, обидчика следовало уничтожить и надругаться над останками, вне зависимости от того, был ли в учебнике по этикету или в должностной инструкции пункт о самосуде. Именно поэтому, с крышки прямоугольного контейнера наблюдая за тем, как внизу в темноте едва виднеются макушки переговаривающихся людей, Эл бесшумно занесла гарпун, как вдруг яркий свет прожектора пролился с верхней палубы прямо на ее сгорбленную в три погибели фигуру.

Вспыхивали лампы — кто-то починил электричество. Пять нацеленных на крышу контейнера автоматов щелкнули затворами. Эл медленно выпрямилась, подняв руки вверх. Миг напряжения протянулся долго, но никто не стрелял. Эл, медленно переступая по скользкому контейнеру, обернулась. С верхней палубы, застыв у хлипкого ограждения истуканом, на нее смотрел человек — даже издалека было видно изумление на его вытянутом лице. Над головой человека парил сам по себе разноцветный зонт. В одной руке незнакомец держал надкушенный розовый зефир, в другой, оттопырив мизинец — чашку, а судя по тому, что неловкое молчание и неопределенность несколько затянулись, этому человеку, потребовалось не менее минуты, чтоб все обдумать, опешить еще раз и в итоге выпалить:

— О, черт!

Он, спохватившись, поспешил вниз. Смешно поспешил: путаясь в длинных полах халата и скользя по мокрым ступенькам, он спустился, споткнулся и проехался на подошве мягких туфель по скользкой от непогоды палубе. В итоге, устояв и расплескав содержимое чашки, он обошел контейнеры, остановился у того, что был окружен охраной, и задрал голову:

— Слезай.

И, сжав зубами большую зефирину, отряхнул липкую ладонь о халат и протянул руку. Эл, с сомнением вскинула брови. Незнакомец, мокрый от дождя, ей улыбался и протягивал руку.

— А ну-ка. — Незнакомец глянул в сторону строго, и охранники опустили оружие. — Не пугайте...

Но испугался больше сам. Глухого звука лязгнувшего метала, с которым Эл спрыгнула с контейнера на палубу. Эл смотрела недоуменно, незнакомец — виновато.

— Прости, прости. — Рука похлопывала ее по спине, настойчиво толкая к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. — Я же не знал, что ты распечатаешь подарок так быстро, а не будешь опять месяц сомневаться...

— Лейси?

Незнакомец, продолжая бубнить извинения и какие-то оправдания, ей не ответил. Кажется, даже не расслышал сквозь шум бури, скрип корабля и собственный голос. Но сомнений быть не могло — это он, тот самый. Одно лишь громкое «но» — он оказался вообще не таким, каким рисовала таинственного богача скудная фантазия Эл.

Ей представлялся кто-то могущественный и хитрый. Кукловод с харизмой дьявола, чья рука так и пропитала своим темным шармом подписанные открытки многочисленных подарков. Эл ждала ослепительного, наслаждающегося своей персоной, упивающегося властью и безнаказанностью кого-то крайне самовлюбленного, прекрасного злодея, кого-то, похожего даже на мистера Роквелла своим умением, или не похожи на мистера Роквелла, и последняя категория, по ее скоромному мнения, вообще не достойна была существования, а тот, кем оказался Лейси был... Слушая его клекот над ухом, Эл даже не сразу вспомнила, как звучит это слово, лучше всего подходящее для того, чтоб описать незнакомца.

Недоразумение. Оно звучало так. То, что шагало рядом с Эл, слишком близко, чтоб та то и дело кривилась и глядела на наглеца взглядом, полным желания его немедленной смерти, было недоразумением. Оно путалось в своем халате, спотыкалось, не смолкало и нервно похихикивало. Один раз Лейси вообще грохнулся на лестнице, сполз на пару ступенек назад, и потом, хватаясь за перила и Эл, поднимался и заливисто хохотал. До верхней палубы добирались долго, и этого времени с лихвой хватило, чтоб понять — Лейси пьян и на ногах стоит с большим трудом. От него пахло сладостями, дымом и каким-то парфюмом, шлейф его вымокшего халата тряпкой тянулся следом и, судя по всему, очень мешал уверенному передвижению. А когда двойная дверь в каюту, чьи стекла был и завешены алыми шторками, оказалась закрыта, Лейси потребовалась минута, чтоб найти дверь наощупь, потом еще две минуты, в течение которых он искал по карманам ключ. Когда она наклонился и принялся искать скважину, Эл поняла, что эти поиски затянутся до рассвета, а потому нетерпеливо ударила в дверь ногой. Одна из стеклянных вставок вылетела и разбилась, дверь со скрипом распахнулась, а Лейси, выпрямившись и шмыгнув носом, галантно указал рукой вперед.

— Прошу.

Внутри каюта разительно отличалась от всего, что было на старом теплоходе. Она была в приглушенных темно-алых тонах, с малопонятными картинами, похожими на мазню слепого по мольберту, накиданными коврами и мягкой мебелью на изящных гнутых ножках. Лейси снял мокрый халат — тот сам по себе «упорхал» куда-то прочь. И сам богач остался в мягком костюме из сине-зеленого бархата. К Эл подлетела коробка конфет, но рука даже не дернулась к ее содержимому. Эл, приоткрыв рот, глядела на лицо рядом с собой. Лейси был чужим, но казался очень смутно знакомым. В свете ламп каюты он оказался старше, чем показалось на палубе — не юноша-дурачок, а мужчина, который хоть и отчаянно молодился крашеными ногтями и обилием аксессуаров, но которому было уже за сорок. Длинное худое лицо было холеным, кожа на лбу — аж натянутой, но мелкие морщинки у глаз, обрамляющие обманчиво-мальчишеский взгляд, были заметны. Но самым холеным была не кожа, не роскошный бархатный костюм, и даже не рубиновые перстни на длинных пальцах. Самым холеном в Лейси были волосы. Роскошные платиновые волосы, собранные в длинный хвост — их от дождя защищал и волшебный зонтик, парящий над головой, халат, в который они были заправлены.

Эл моргнула — придурок, мучающий ее подарками, выглядел как портрет одного из ее древнейших предков в фамильной резиденции. Лейси, что-то углядев в устремленном на него взгляде, снова расхохотался и, опять подтолкнув Эл в спину, зашагал вперед в каюту.

— Черт, — снова протянул он и поймал приглашающе подлетевшую к ними длинную курительную трубку. — Я... прости, я правда не ожидал, что ты так быстро откроешь коробку. Ну то есть... ну ты поняла...

— Д-да, — рассеянно кивнула Эл.

Пока она поняла только то, что если еще раз это с трудом прямоходящее недоразумение к ней прикоснется, она сломает ему пальцы.

Из длинной трубки валил густой дым, Лейси смачно прикурив, выдохнул тот же розовый, но в искусной форме восточного дракона. Дракон взмыл вверх и куда-то поплыл по воздуху.

— Я только купил этот корабль. — Лейси оставил трубку висеть в воздухе и двинулся дальше. — Наконец-то, искал год... нет, больше. Сейчас какое число? Двена...четырнадцатое? Да, четырнадцатое, получается больше года я искал корабль-призрак. Это модная штука, ты в курсе, да? Когда прогремела новость с крушением «Октавиуса», черт, я понял, что мне нужен корабль-призрак... И, представляешь, их тупо нет!

Эл моргнула снова. Лейси принял это за высшую степень сопереживания его горю.

— И пока мне нашли корабль, пока его переправили сюда с другого конца света, я уже и забыл, что хотел его. Но думал, это будет что-то вроде... ну не знаю, «Титаник»? Еще что-то? А пришло это. Это знаешь как... ожидание-реальность.

Когда они миновали коридор, по которому к ним раз за разом подлетала то трубка, то сладости, то полные чего-то бокалы. И оказались в довольно большой каюте, в которой вокруг широкого круглого стола двумя дугами были расположены удобные диваны с мягкими спинками. С центра большого стола вверх до самого потолка тянулся блестящий наполированный шест, с которого, заставив Эл вздрогнуть от неожиданности, головой внизу плавно съехала скрученная в замысловатом пируэте брюнетка в костюме, напоминающем версию египетской мумии, наспех забинтованной по интимным местам. На голове «мумии» звенел мелкими цепочками головной убор в виде широкого обруча с венчающей его змеей.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровалась Эл, пожав протянутую руку.

Лейси, упав на диван, выпустил изо рта трубку.

— Это не новая подружка. Брысь.

«Мумия», выпустив руку Эл, послушно и необычайно легко, будто невесомая, перевернулась на шесте и поползла наверх, где, сделав эффектный мах длинными ногами, перебралась через ограждение второго этажа. С которого, глядя вниз, наблюдали еще двое: балерина, похожая на фарфоровую статуэтку, и путающаяся в наполовину распахнутом халате красавица, наблюдающая и эффектно подбрасывающая острый нож то на кончик одного, то на кончик другого пальца. Лейси задрал голову и задержал короткий взгляд, и чудно одетые прелестницы удалились.

Эл хмуро огляделась.

— Мы одни?

— Ни в чем себе не отказывай.

— Прекрасно, — приблизившись и наступив на ногу в мягкой туфле, произнесла Эл.

Лейси отклонился назад, когда острый гарпун остановился в сантиметре от его глаза.

— Воу, — только и произнес богач, немало удивившись. — А у тебя его не забрали... нет?

— Н-нет, — покачала головой Эл.

— Подожди, подожди...

Он попытался мягко отодвинуть ее руку от своего лица, но нога, вжимающая его ступню в пол, вдруг согнула колено и переместилась выше, опасно остановившись между обтянутых мягким бархатом бедер.

— Ладно, — вздохнул Лейси, напряженно отклонившись снова. Грудь его тяжело вздымалась. — Я немного тебя напугал подарками...

— И видимо рассчитывал, что за рояль я расплачусь телом?

— Что? Нет!

— Почему? — мрачно спросила Эл.

По-человечески ей было радостно, но по-женски — обидно.

Лейси вытаращил блеклые серые глаза.

— Ну-у-у-у, — протянул он. — Ты младше.

— Да.

— И у тебя гарпун.

— Трусливая грязнокровка.

Лейси усмехнулся и снова отвел руку Эл от своего лица.

— А теперь серьезно. Если со мной что-нибудь случится, хоть царапинка, живой тебе отсюда не уйти.

— Мне и так отсюда не уйти, я не могла трансгрессировать.

— Я знаю, — кивнул Лейси. — Иначе девочки отсюда сбегут, и я останусь на этом теплоходе один.

— Сделай так, чтоб я смогла уйти, — произнесла Эл. — И я сделаю так, что у тебя не останется глаза. И еще чего-нибудь.

Лейси нахмурился и опустил взгляд. Нога надавила на причинное место сильнее.

— Я капитан мракоборцев МАКУСА, — напомнила Эл. — И если я завтра не выйду на службу и вдруг пропаду, меня будут искать. И найдут живой или мертвой. И тебя найдут, тоже живым или мертвым. Оно нам надо?

— Надо договариваться.

— Да. — Эл кивнула.

И чуть отвела гарпун о покрывшегося испариной лица. Лейси повернул голову в сторону, нашарив в складках дивана волшебную палочку, сделал быстрый взмах. Ничего не случилось, лишь где-то далеко раздался звук, похожий на глухой вылет пробки из бутылки. Поймав взгляд, Эл молча шагнула назад и села на противоположный диван.

Снова подлетела длинная трубка. Лейси наклонился вперед и сделал глубокую затяжку.

— Ты психопатка, — сказал он, щелкнув пальцами и указав на Эл указательным, украшенным рубиновым перстнем. — Круто.

— Лучше, чем грязнокровка.

— А сама-то? Что-то я не наблюдал благороднейшего семейства Арден в числе «Священных двадцати семи».

Эл вскинула бледные брови. Лейси выдохнул розовый дым. Тот, приняв форму маленького слона, поднял хобот и упорхал вверх, закручиваясь по тянущемуся к потолку шесту.

— Когда ты впервые мне ответила и попросила голову человека, убившего в пожаре твою мать, я думал, что ты... мягкая. Ну типа... маму любишь.

— Ты идиот?

— Ну слушай, идиот-не идиот, а не я принимал от незнакомца подарки, а потом еще и заказал убийство человека, — протянул Лейси. — А если бы я был каким-нибудь маньяком?

— Я знала, что ты не пришлешь голову, — сказала Эл. — Я же не написала, чью конкретно.

— Но, признайся, ручки дрожали, когда развязывала на коробке бант. Но ты права, я все равно не выполнил твое желание, а значит, у тебя есть еще одно.

Эл глядела перед собой, с трудом веря в происходящее. Лейси казался ей даже не чудным — просто каким-то беззлобным, глядевшим на нее, как на неразумное дитя. Он о чем-то думал, описывая рукой непонятные фигуры, и сел удобнее. Его снежного цвета волосы рассыпались по багряной обивке дивана.

— Прости за нунду, — вдруг произнес Лейси полусонным тоном. — Я не знал, что все так обернется, думал, просто тебе его прислать. Чтоб ты его открыла и...

Он зевнул.

— Типа «какая прелесть».

Градус абсурда зашкаливал еще и от того, что в голосе Лейси не звучало ни фальши, ни хитрости. Он устроил страшный теракт в штаб-квартире мракоборцев, но, кажется, абсолютно не понимал, какие последствия могли быть у его «подарочка».

— Прелесть? — опешила Эл. Даже убить этого блаженного рука не поднималась. — Ты знаешь, кто такие нунду?

— Редкие африканские леопарды. Тот, кто достал этого, не успел сказать, что они опасны — он вроде умер.

Эл не шелохнулась. Первосортный идиот на диване напротив отпил из изящного бокала еще одну порцию сливочного ликера. И поднял взгляд на Эл.

— Не будешь пить? — он кивнул на бокал, который уже минуту парил и настойчиво тыкался в руку Эл.

— Нет.

— Кушать? — большое блюдо, на котором в форме раскрывшегося цветка были расставлены маленькие рулетики, приподнялось на столе.

— Не буду.

Лейси задумчиво повертел в руке трубку.

— Ну, для этого ты еще маленькая, — благоразумно заключил он. — Тогда чего ты хочешь?

— Объяснений.

Богач так расстроился, будто всерьез надеялся, что это как-то само собой его обойдет. Под тяжелым пытливым взглядом он съехал на диване вниз и снова сунул длинную трубку в рот.

— Я увидел тебя на аукционе. Тебя сложно было не увидеть.

Эл помрачнела.

— Ага, в платье шлюхи?

— Платье шлюхи? Нет, ты что, это было скорей... доспехи воина. Да, воина без трусов, но...

— Короче.

Лейси выдохнул дым — на сей раз розовую птичку с длинным хвостом. Дым пах очень сладкой жвачкой с едва-едва заметной ноткой непонятной горечи.

— Я не псих какой-нибудь. Мои подарки — это чтоб привлечь твое внимание, как-то расположить и не напугать...

— Ты прислал мне проклятое ожерелье и нунду.

— Черные опалы и редкого леопарда, попрошу. — Лейси поводил пальцем. Его аккуратно подточенный ноготь был украшен крохотным черным рисуночком в виде улыбки. — Честно, Элизабет, я говорю правду. Я не хочу тебе ничего плохого. Мы просто друг друга не поняли.

Он сел еще удобней, развалившись и уложив левую щиколотку на правое колено.

— Мне не нужно тебя пугать или угрожать.

— Тогда что тебе нужно?

— Справедливость.

Эл насмешливо вскинула брови. Лейси тоже вскинул бледные брови и скосил тонкие губы в короткой усмешке.

— Мы похожи, — не соврал он. — Ты сама это видишь, и я увидел это на аукционе. Породу не спрятать, как бы того не хотели заводчики. Понимаешь ведь.

— Нет.

— Ты такая же Арден, как я — Лейси. Вот мы здесь, у тебя гарпун, смысл сейчас быть друг с другом неискренними?

Эл задержала дыхание. О чем говорил человек напротив, она понимала. Отчего чувствовала еще большее напряжение.

— Ты видела Драко хоть раз или благороднейшее семейство лицемеров предпочитает не знать о твоем существовании, но держать дистанцию?

— Драко?

Эл на миг подавилась воздухом, который застрял в горле при неудачной попытке вдохнуть. Имя, которое так легко сорвалось с губ Лейси, который тут же подтвердил вопрос легким кивком, было ей знакомо. Она видела человека по имени Драко часто, на портретах дома, а вживую лишь раз, в свои девять, прибыла с родителями издалека, чтоб попрощаться с человеком, который ее уже не помнил.

— Я не видел его ни разу. Вряд ли Драко что-то решает в своей жизни вообще, а вот его отец... черт, — Лейси недовольно, но с большим уважением кивнул и опять закурил. — Как для неудачника, которого за мировоззрение тягали по всему Азкабану, он просто охренеть как умеет жить. Так что, какие условия предложил тебе старикан, чтоб ты не отсвечивала и носила чужую фамилию? Никаких? Я так и думал, у них нет столько золота, чтоб откупиться от всех бастардов.

— Бастардов? — вспыхнула Эл. — Ты как, псина безродная, смеешь...

Лейси прикусил трубку и цокнул языком. Он выдохнул сотканную из розового дыма фигурку и оглядел каюту так, будто вдруг с трудом начал в ней ориентироваться. Когда бегающий взгляд остановился на прямой, жердине, Эл, Лейси вспомнил, о чем была его речь.

— Второго или... черт знает, какого по счету, я отыскал так же, как и тебя. Случайно. Даже не знаю, на кого из нас двоих он был больше похож. Другая личность, другая фамилия... он под ней и умер в итоге от болезни в тридцать... два? Да, что-то такое. В тридцать два. — Лейси развел руками. — Думаешь, хоть одна золотая монетка Малфоев помогла ему в лечении? Или может быть в похоронах? Ха.

Богач прикрыл глаза. На его тонких веках были искусно нарисованы косметическим карандашом глаза.

— Его похоронили, как собаку, с чужим именем на камне. Никто не пришел, никто не ответил на мое письмо. Это заставило меня задуматься.

— О том, что бастардам в семье не рады?

— Это было очевидно с тех пор, как Люциус купил мне новое имя за кошель золота и потребовал Непреложный Обет, — отмахнулся Лейси. — Не-е-е-ет.

Протянул он лениво.

— Задуматься о скоротечности... всего. — Он хотел было показать что-то жестом, но внятно не получилось. — У меня есть все, но нет никого, и когда меня не станет, меня так же похоронят под чужим именем, и люди, которые будут проходить мимо могилы, никогда не узнают, кто здесь лежит, потому что... меня просто нет, я Лейси. У меня есть только мои игрушки и девочки, а так... ничего. Понимаешь?

Эл моргнула.

— Ты хочешь, чтоб я ходила к тебе не могилу? — заключила она.

— Не совсем...

— Окей, когда приходить?

— Я о другом, — отмахнулся Лейси. — Я хочу справедливости. И того, что нам причитается. Это ложь, когда говорят, что вельможу и в спортивном костюме видно...

Он оглядел сидевшую напротив, чуть дернувшую бровью.

— Но тебе повезло, ты очень фактурная. Но ты тоже умрешь. И ты мракоборец, а значит, с большой долей вероятности умрешь раньше срока. И что будет написано на твоем надгробном камне?

«Элизабет Арден. Капитан, дурное создание, ссыкуха малолетняя», — подумала Эл тут же. — «Если за организацию моих похорон возьмется мистер Роквелл».

— Чужое имя — вот что будет написано, — сказал Лейси. — Кто будет ходить к тебе на могилу?

«Селеста», — не задумываясь, хотела было выпалить Эл. Но вспомнила, что Селеста придет на ее могилу, только если ее выпустят из-под надзора и затем, чтоб на ней станцевать.

— О, — Лейси выпрямился. — Ну не расстраивайся, я же не говорю, что ты умрешь завтра...

Эл не расстраивалась — у нее просто было такое лицо. Вдобавок, она уже все продумала — умрет и завещает похоронить с собой темный артефакт, и тогда на ее могилу будет регулярно ходить мистер Сойер, чтоб выяснить, что под землей издает фон темномагической активности.

— Нам нужно друг за друга держаться.

— И чего ты хочешь? — выпалила Эл. — Рассказать миру о незаконнорожденных Малфоях? И что?

— И получить то, что мое по праву.

— Твоего нет по праву ничего.

— Наивный маленький кролик, — улыбнулся Лейси, обнажив ровные жемчужно-белые зубы. — Люциусу остались считанные дни, Драко слабый и тоже невечный...

— В отличие от Скорпиуса, — вкрадчиво шепнула Эл. — Я не очень о нем наслышана, но из того, что знаю, могу дать совет.

И наклонилась ближе через круглый стол.

— Беги и не оборачивайся.

Лейси сделал глубокую затяжку и зацокал пальцами по трубке.

— Это да, — протянул он. — Но...

Снова затянулся.

— Я старший сын. Как бы после смерти всех, кого он так любит, Скорпиус не остался на улице и с голым задом. Да, это жестоко, — тут же заявил Лейси. — Мне не нужны их деньги, но справедливость, она выше. И что мне остается делать?

— Умирать в криках агонии, — посоветовала Эл.

— Ты явно не представляешь, что такое нужда.

— Но представляю, что бывает с теми, кто идет против Скорпиуса Малфоя.

— Сплетни, — отмахнулся Лейси и в очередной раз запил свой странный табак сливочным ликером.

В этой тихой каюте, где не было слышно ни шума стихии, ни утробных звуков неповоротливого на волнах старого теплохода, витало что-то, вгоняющее в сон. Эл грешила на освещение и странный табак. Но вдруг приободрились они оба, вместе с разморенным Лейси. Корабль очень качнуло — по круглому столу вниз съехало большое блюдо с рулетиками. Звенели хрустальные висюльки на светильниках, несколько ламп погасло. Со второго этажа выглянули перепуганные, но молчаливые прелестницы. А ноги Эл сквозь тонкую подошву кед чувствовали, как дрожит пол.

— Что это? — спросила Эл, рефлекторно понизив голос до шепота, будто боясь разбудить чудовище внизу.

— Что? Где? — Лейси выпустил изо рта дым и выглядел крайне удивленным. Причем даже не заметил, что толчок корабля свалил его с дивана.

Эл вскочила на ноги, слушая звук, с которым корабль будто разрывало на части — это был протяжный ноющий скрип и лязг старого ржавого металла. Не сводя взгляда с того, как темно-багряные обои на одной из стен сами по себе рвутся, обнажая неприглядную стену, она вдруг вздрогнула. И задрала голову — высокий полированный шест, тянувшийся через огромный стол и до потолка, качался, как тростник от ветра.

Корабль снова качнуло. На сей раз Эл не устояла на ногах. Плюхнувшись на ковер, смягчивший падение, она почувствовала, как в ладонь из-под пола что-то тыкается. И едва успел одернуть руку, прежде чем ковер пронзил кривой ржавый штырь.

— Что за корабль-призрак ты купил? — Эл повернула голову.

Лейси вскарабкался на диван с ногами.

— «Оранг Медан».

Эл ахнула и даже не заметила, как ей под ноги упало тяжелое блюдо и покрыло пол крупными осколками и размазнными кремовыми рулетами.

— «Оранг Медан»? Настоящий?

— Ну естественно, — важно кивнул довольный собой Лейси.

— Ты, придурка кусок, купил «Оранг Медан»? А ты читал о том, что такое «Оранг Медан»?!

— Ну да, это корабль.

— Этот корабль, до того, как стать призраком, перевозил на борту цианистый калий и нитроглицерин. Цианистый калий отравил команду, а нитроглицерин стал причиной пожара, уничтожившего судно. И «Оранг Медан», став призраком, плавает по своему маршруту около Суматры, а каждого, кто ступает на его борт, он убивает взрывом, разлетается на части, тонет, а потом собирается воедино обратно, и снова всплывает! Он проклят! — вопила Эл. — Корабль самоуничтожается, когда кто-то ступает на его борт!

Лейси выпустил изо рта трубку.

— И что... — протянул он рассеянно. — Что ты хочешь этим сказать?

Эл моргнула. И, шагнув по дрожащему полу вперед к богачу, ссутулилась, уперла руки в колени и объяснила для тех, кто не понял:

— Мы сейчас умрем.

Лейси широко раскрыл рот.

— О Боже, — и сдавленно вымолвил.

Корабль издал рокочущий треск — кусок ковра вместе со столом затянуло в разлом на полу.

Эл не была из тех, кто быстро принимает правильные решения, но жизнь постоянно толкала ее на эту незавидную роль. Сначала судьба свела ее с Селестой, которую нельзя было назвать звеном, ответственным за интеллект и планирование. Потом в напарники ей поставили мистера Даггера — этот тоже на три шага вперед не просчитывал, как правило. Жизнь упорно лепила из тихой Эл лидера. Получалось, но плохо.

— Как единственный представитель закона на борту этой самоубийственной посудины, — проговорила Эл, сжимая одной рукой керосиновую лампу, чтоб подсвечивать погрузившуюся в темноте каюту. — Приказываю во всем слушаться меня, а потому...

Она оглядела свою незамысловатую команду: богач с трубкой и три его нимфы: балерина, мумия и метательница ножей в халате.

— Мистер Лейси, достопочтенные шлюхи, — произнесла Эл. — Прошу организованно, не создавая панику, проследовать на палубу. Если мои познания в корабельном деле и план эвакуации для команды «Оранг Медана» от тысяча девятьсот сорок второго года верны, то где-то должны быть минимум две шлюпки... Сохраняем спокойствие и...

— У меня паническая атака, — Лейси так сильно дул из своей трубки, что казалось, будто сейчас надуется, как шарик.

— Я тебе сейчас ебало пробью, сохраняем спокойствие, сказала!

Корабль резко наклонило вправо. С глухим треском отломался от креплений высокий шест и уткнулся в стену. Мелкую мебель потянуло вправо, диваны с утробным скрипом проехались следом. Лейси, забравшись на один из них, судорожно дымил трубкой и в ужасе оглядывался, пуча воспаленные глаза. С ужасным скрежетом сам по себе ломался железный пол. Разлом затянул ковры и оказался заткнут огромным столом, который хорошо наклонило, но не смогло протиснуть в дыру. В зияющей дыре разлома виднелось похожее на темный склад помещение, уставленное теми же металлическими контейнерами, множество которых теснилось и на палубе. А еще в разломе было видно, как на нижнюю палубу быстро прибывает вода.

Пока хозяин корабля-призрака блевал и курил, курил и блевал, первой сориентировалась «мумия». Красавица в бинтах, поймав взгляд Эл, быстро трансгрессировала прочь, а за ней, с молниеносными хлопками исчезли и две другие девушки. Как и следовало ожидать, и чего никак не мог предвидеть Лейси — стоило ему снять антитрансгрессионные чары, девушки-красавицы при первой же возможности смоются куда подальше. Эл спохватилась, и сама не понимая, какого черта она здесь, но в тот самый миг, когда она уже начала четко представлять себе очертания своей комнаты, позади раздался глухой хрип.

— Ну нет! — взвыла Эл, обернувшись.

Серо-бледный Лейси распластался на диване и глядел остекленелыми глазами вверх. Его пальцы, выронившие трубку, пару раз судорожно дернулись, будто что-то хватая, и рука обмякла. От души треснув богача по впалой щеке, Эл прижалась к его груди. Мягкий бархат домашнего костюма щекотал щеку, а ухо слушало в грудной клетке тишину.

— Вот же...

Разжав каменные челюсти и сделав два судорожных вдоха в приоткрывшийся рот, Эл опустила дрожащие руки на обтянутую бархатом грудь. Затем принялась ритмично давить и поглядывать в разлом на полу. Вода прибывала быстро — на верхней палубе уже вымокли оставшиеся ковры. Корабль качало, крушился второй этаж и висели его ограждения на оставшихся болтах. Что разбудило в итоге Лейси, который резко и протяжно захрипел, вдруг выгнувшись в спине, оставалось лишь гадать. Была это неуверенная реанимация капитана Арден, мысленно уже трижды похоронившей пациента, или шум, с которым прогнулся и посыпался потолок — сказать наверняка было сложно. Лишь воспаленные серые глаза распахнулись, Эл сжала руки на плечах богача и быстро трансгрессировала прежде, чем алый диван раздавило обломком потолочной плиты.

— Элизабет.

Капитан Арден, мокрая и бледная, как утопленница, куталась в плед и перевела осторожный взгляд. Мистер Роквелл не был зол. Он был скорее...как бы это сказать? Он выглядел в точности как человек, которого в ночь на субботу разбудил серебристый Патронус-кролик с плохо скрываемыми нотками истерики сообщившим:

«Прошу прощения за беспокойство в нерабочее время, но я на крыше Вулворт-билдинг, со мной рядом в состоянии сердечного приступа тот самый Лейси — я приковала его льдом к шпилю во избежание побега. Мы потерпели крушение на «Оранг Медане» где-то в Тихом океане. Жду дальнейших указаний».

Мистер Роквелл повернул голову, глянув на капитана Арден ничего не выражающим взглядом.

— Встреча с тобой — третий переломный момент в моей жизни, Арден.

— Спасибо, сэр.

— Это не комплимент, — холодно ответил мистер Роквелл и наклонил н голову. Эл вздрогнула, когда он вдруг принюхался к ее макушке. — Ты что, курила?

Эл мотнула головой.

— Стояла, там, где курили, сэр.

— Жаль, потому что некоторые твои поступки можно объяснить, только если сделать скидку на то, что ты была угашена.

Эл потупила взгляд.

— Посылки от незнакомцев открывать, Арден, — шипел мистер Роквелл в ухо. — Опять. Если завтра утром ты не перескажешь мне должностную инструкцию от последней редакции, я перевожу тебя в архив и закрываю там на замок.

— Вообще-то это незаконное ограничение свободы и злоупотребление полномочиями. — Эл подняла взгляд. — Я хорошо знаю должностную инструкцию...

— Так и быть, Арден, спишем твою глупость на нервное помешательство, и закроем в архиве по профнепригодности.

— Я не профнепригодна, я бароне...

Мистер Роквелл медленно обернулся. Поймав его сверлящий и очень красноречивый взгляд, Эл насупилась:

— Я поняла.

Эл пожала плечами и понуро глянула себе под ноги.

— Но есть и хорошие новости, сэр. Мы поймали Лейси.

Новость была очевидной. Не то чтоб Лейси убегал с крыши небоскреба. Он, окруженный невесть откуда взявшимися целителями, кутался в плед, шмыгал длинным носом и вяло сёрбал горячий чай из картонного стаканчика. И судьба богача была бы очевидно предрешена — огласка, арест, скандал, но что-то из всего того, что происходило на крыше, Эл не нравилось.

На крыше в один миг вдруг появилось очень много людей. Настолько много, что стало тесно и шумно. Это были целители, кутающие Лейси, хлопающие его по щекам, дающие что-то нюхать и сующие под нос зелья. Были какие-то люди, носившиеся по крыше с бумагами, кого-то обзванивающие, о чем-то спорящие. Все они, казалось, на главу мракоборцев, стоявшего совсем рядом, не реагировали.

Эл не понимала, что происходит. И еще больше не понимала, почему они не арестовывают Лейси — мистер Роквелл, казалось, просто наблюдал за происходящим и не отдавал дежурным мракоборцам никаких приказов.

— Стой и молчи, — бросил он тихо и шагнул чуть вперед, закрыв недоумевающую Эл от обзора незнакомого человека, трансгрессировавшего на крышу и двигающегося строго по направлению к ним.

Эл повиновалась. Даже дыхание на всякий случай задержала. Человек, который приблизился к ним, был незнакомым и одетым не в мантию, не в строгий костюм, а в самую обычную магловскую одежду: прямые джинсы и футболка. Выглядел он тоже обычно, по крайней мере так показалось в темноте и если не особо выглядывать из-за спины мистера Роквелла: высокий, средних лет. Все. Этот обычный человек был похож на кого-угодно: он мог быть таксистом или чьим-то папой, очередным бесчисленным клерком Вулворт-билдинг или ожидающим в длинной очереди за вредноскопом в магазине. Это был самый обычный человек, который без слов и почестей просто раскрыл перед лицом мистера Роквелла какое-то очень необычное удостоверение.

Секунду изучив его, мистер Роквелл, так же не здороваясь и не представляясь, едва заметно кивнул, и незнакомец, звонко захлопнув удостоверение, развернулся, направился через целителей и людей с бумагами вперед рывком, но бережно, поднял Лейси на ноги и звонко вместе с ним трансгрессировал в неизвестном направлении.

— Ты знал? — Мистер Роквелл сидел на корточках у камина.

В очаге, сотканная из пламени, виднелось чье-то с трудом узнаваемое лицо. Которое на заданный вопрос тут же принялось мотать огненной головой.

— Я не знал, Джон, клянусь.

Голова в камине тяжело вздохнула, отчего раздулись искры.

— Предполагал, но так... в самых смелых догадках. Дело с Книгой Сойга замялось, а с нунду...

— Чем закончилось?

— Ничем. К вам отправили проверяющего, и не то чтоб я делал копии документации, которая не касается моей зоны ответственности...

— Ни в коем случае, Иен.

— ... но виноватых в происшествии не нашли, а нунду в посылке, официально, это не теракт, а служебная халатность служащих таможни. Но одно дело подозревать, что у Лейси могут быть какие-то связи, но чтоб прям такие...

— Знаешь этого Максвелла?

— Нет, у нас не очень тесные корпоративные отношения. Мало кто знает друг друга по настоящим именам. Ты же понимаешь, что всю базу данных я тебе для опознания этого Максвелла из Лэнгли не вынесу?

— Да уж понятно.

Мистер Роквелл размял шею. Голова в камине вздохнула.

— Не знаю, что тебе сказать. Пока все молчат. Арден пусть готовится к тому, что ее вызовут на расспросы. Всех ваших, кто был там, на крыше, тоже. Помочь не смогу, но совет дам: все, что дадут подписать — подписывайте и согласитесь с тем, что сегодняшней ночи не было.

За кирпичной стенкой, которая отделяла гостиную с камином от кухни, мы с Эл Арден сидели за высокой тумбой, заменяющей стол. Я зевнул и, заглушив голос из камина звонким вздохом, хлопнул девчонку по рук так, что она, прислушиваясь, дрогнула и чуть не упала с табурета.

— Да ладно, че ты. — Я пожал плечами. — Ну бывает. Относись проще.

— Бывает? — прошипела Эл. — Относись проще?!

— Если за тобой охотится маньяк — значит, ты ничего такая.

— И что бы ты сделал, такой умный, на моем месте?

— Я? Милая моя, на твоем месте, пока этот опиумный пингвин отходил к праотцам, я бы его не откачивал, а по карманам искал карты, деньги и золото. Ты с него хотя бы кольцо сняла?

— Нет.

— О чем с тобой вообще можно разговаривать, Эл? Надо взрослеть. А то ни на корабле не покаталась, ни кольцо не спиздила, так еще и виноватой осталась, — я махнул рукой.

— Что ты, такой умный, вообще здесь все время делаешь? — выпалила Эл.

Я вскинул бровь.

— Я — причина, по которой твой начальник утром приходит на работу счастливый, а уходит — вовремя и вприпрыжку, поэтому поуважительней, пожалуйста, цени то, что я делаю для вашей страны. Когда я уеду, очень скоро, поверь мне, вы почувствуете разницу. Всем небоскребом почувствуете: «ути-бозе-скушай-блинчик» закончится, а этот цербер будет ебать вас в хвост и в гриву, двадцать четыре часа в сутки, потому что до следующего лета у него альтернативы не предвидится.

— Это потому что ты очень большого о себе мнения. И это так не работает.

— Это потому что мы любовники, — вразумил я. — И это именно так и работает.

Еще в первую встречу мне показалось, что Эл Арден была «с приветом», но даже в самых смелых мыслях я не подозревал, что «с приветом» она настолько. Когда я в порыве гнева и желания испортить некогда президенту Роквеллу жизнь выложил для прессы всю подноготную наших непростых отношений прежде, чем выкашлял из легких пепел лабиринта Мохаве, то знал, что эту грязную сенсацию будут долго, очень долго смаковать журналисты. В МАКУСА не осталось человека, который бы не знал о том, что мы натворили, но оказалось, что есть в стране один белобрысый моллюск, который, видимо, годами из своего рапана не вылезал и новостей не слушал. Потому что иначе объяснить тот священный ужас на бледном лице Эл Арден, было нельзя.

Глаза застыли. У нее со скрипом отвисла челюсть, а изо рта сорвался тоненький хрип. Я уже хотел искать телефон и вызывать скорую, но на кухню вернулся Роквелл и опустил ладонь на тумбу рядом с Эл.

— Ты его слышала.

Эл дернулась и в ужасе замотала головой.

— Свонсона, — продолжил мистер Роквелл. — Придется объясниться в Лэнгли. Да не волнуйся ты так. Расскажи все, как было, не спорь и со всем соглашайся.

— Да, сэр, — тихо ответила Эл и сползла с высокого табурета. — Я пойду домой.

— Только, Элизабет, если дома ждет коробка с подарком, пожалуйста, не распаковывай снова.

Эл закивала и, обойдя тумбу, оглянулась с опаской прежде, чем трансгрессировала. Мистер Роквелл нахмурился.

— Что это с ней?

Я упер руку в скулу.

— Очевидно, Джон, смотри, до чего ты ее довел.

— Я довел?

— Нахрена ты трогала коробку, где твои мозги, маньяк, еб твою мать, Элизбает, — прогнусавил я.

— Я не так говорил.

— Ты просто не слышишь, как ты говоришь, поверь, то, как ты говоришь, звучит больнее, чем если бы у тебя в руках был нож. Ты же калечишь словами, Джон. Не все так легко принимают твою агрессию, как мы с Джанин, да, да, это так. Все, девчонка на грани. Так и говорит: «Боюсь выходить на работу, он меня ненавидит, с понедельника буду увольняться...». Мне говорит, а не тебе — ты же закрыт, как «Зона-51», а я — открыт как круглосуточная аптека, вот тебе и ответ, вот тебе и проблема.

Мистер Роквелл скосил взгляд в сторону завешенного роллетами окна.

— Что думаешь об этом? — протянул он вдруг.

— О твоей пассивной агрессии?

— О Лейси, сестра милосердия!

Я пожал плечами и уселся удобнее на табурете. Как интересно получается: обладая внушительным опытом службы в секторе правопорядка, связями и куда большей информацией, чем я, Роквелл опирался не так все это, как на взгляд со стороны нарушителей закона.

— Есть мысли, кто мог продать ему корабль-призрак?

Ну тут уж мой опыт зашел в тупик. В принципе, даже с нунду было легче — порыться в чертогах памяти, в старой записной книжке, и я мог бы найти несколько имен особо отбитых контрабандистов, занимающихся тварями. Но корабль-призрак...

Все дело в том, что «Оранг Медан» не был чем-то, что вводило в ступор волшебника, хоть сколько-нибудь знакомого с историей и загадками волшебного мира. Это было из области «снежный человек для маглов» — никто его не видел, но все о нем слышали. Корабли-призраки были большой редкостью, и многие из них как магнитом тянуло к проклятому острову, на котором подпирала туча грозная цитадель Института Дурмстранг. И «Оранг Медан», впрочем, как и все корабли-призраки, был со своим приколом — он время от времени самоуничтожался, как только на его борту освоится какой-нибудь удачно заглянувший на огонек зевака. Он был опасным и своевольным, к Дурмстрангу его на темную магию не тянуло, и слава Богу — я своими ушами слышал, как директор Харфанг однажды сказал, что если однажды увидит «Оранг Медан» на горизонте, то не пожалеет последнего галлеона, чтоб перебросить его обратно, в родные воды крушения. И так, мне было странно не то, как идиот-Лейси купил себе этот корабль, а то, кто ему это разрешил.

— В смысле, кто? — нахмурился Роквелл. — Лейси взрослый мальчик, и он сам себе хозяин.

— Нет, — я покачал головой. — Этот взрослый мальчик — придурок, которому скучно и у которого есть куча денег. Это большая сила, и если эту силу не контролировать, будет хаос — дать придурку полную свободу над финансами, и он все просадит за месяц. Ставлю, что хочешь, что во главе Лейси негласно стоит очень умный человек, который, грубо говоря, заведует всем его состоянием и получает за это свои дивиденды. Но вот что странно...

Я откусил кусок твердого зеленого яблока.

— Мы себе обычно тостер не покупаем прежде, чем не почитаем что-то о модели. Те же отзывы. А тут «Оранг Медан». И если идиот-Лейси еще мог не знать о том, что корабль самоуничтожается, то тот, кто согласился выдать деньги из тумбочки, нашел этот корабль, нашел продавца, перевозчика, страховика и все это оформил, ну не мог не знать о том, что «Медан» опасен. И что он делает? Все равно оформляет сделку и позволяет Лейси играться с кораблем.

Роквелл задумался, внимательно глядя на меня.

— И какие выводы?

— Или помощник Лейси такой же придурок, как и он, что само по себе невозможно. Или Лейси так всех уже достал, что его сливают свои же люди. Мол, убьется на «Оранг Медане», и хрен с ним, поделим его состояние и разойдемся. Могу представить, как с каждым годом становится тяжело скрывать от всего мира личность, которая не то чтоб очень пряталась. Интересно, — протянул я. — Откуда у Лейси столько денег?

— Я даже боюсь представить сколько, — кивнул Роквелл.

— Элизабет не выяснила?

— Нет.

Опиум не курила, формулу богатства не узнала, кольцо не украла — что на корабле делала вообще, непонятно.

— Зачем она ему понадобилась? — подумал я вдруг.

Вопрос был очевидным, но странным. Эл Арден не будоражила своим бледным ликом фантазии, зато была противной и по-детски наивной. Она была мракоборцем, и еще, одновременно и худшей, и лучшей жертвой для чьего-либо злого умысла.

— Не потому что альбиноска же?

Хотя, если ваш маньяк — придурок, то почему нет?

Я не знаю, думал ли Роквелл о том, что вероятной причиной могло быть своеобразное коллекционирование — Эл Арден совершенно точно не была человеком, не пахла им, а порой даже вела себя как робот с переключателем «вкл/выкл» на спине. Но в чем я был уверен совершенно точно — напряженной Эл Арден будет этой ночью не до сна. Покоя ее лишит не сегодняшнее происшествие, а грядущие расспросы причастных и очень больших начальников, которым надо будет рассказать все честно, спокойно и минуя пути к своему большому секрету. Девчонка, не по своей воле узнавшая секрет самого богатого волшебника, была в шаге от того, чтоб выдать правительству свой собственный.

— Ты же сам видел Лейси! — спохватился я. — На крыше сегодня.

Роквелл вскинул брови в удивлении.

— Нет, — и отрезал. — Было слишком темно.

Без всякой легилименции я знал, что он солгал. Но не оспорил. И снова его с Эл Арден объединял секрет, с которым они были против всех

Я бы развил это в отличную теорию заговора. Вдобавок, во мне проснулся прошлый азарт, а потому так и подмывало найти контакты посредников и пустить по миру слушок для Лейси о том, что окна моего класса истории выходят на бухту кораблей-призраков — выбирай любой вместо своей самоуничтожившейся игрушки, а мне просто интересно, сколько денег это может стоить. Короче, было что делать той почти бессонной ночью. Но теорий заговора с меня было достаточно, а за корабль-призрак, любой, директор Харфанг меня сглазит насмерть, потом воскресит обратно, а потом обратно сглазит. И еще одно, крохотное, как и сама виновница моего следующего умозаключения: если начальник над душою и финансами богача Лейси явно не справлялся, раз уж закрыл глаза на покупку корабля-убийцы, то было бы очень заманчиво через наивную Элизабет свести Лейси с действительно хорошим специалистом — Сильвией.

Но я вовремя остановился. Уже сходу две вещи, в лице которых таилось само Коварство, толкали меня навстречу к Лейси, а такие проблемы были мне не нужны. Опять же, Сильвия — верная подруга и моя вечная соперница, с ней можно идти на штурм, но нельзя поворачиваться спиной, особенно на кону очень большие деньги. Короче говоря, той ночью я думал о том, чтоб не думать, как ввязаться в неприятности на ровном месте. Лето заканчивалось, стремительно приближая холодный остров, безысходность обнищавшей школы магии и разлуку. И мне было что подытожить, чтоб уехать с чистой совестью. И получить рецепт на таблетки, чтоб по осени снова не бегать от чертей на капище, и наложить на Массачусетс-авеню антишлюховые чары, и вообще связаться с кем-нибудь из Дурмстранга, чтоб уточнить, надо ли вообще ехать, или нас все же разогнали. И я потихоньку занимался, прощался, готовился, как вдруг клин в мой попунктный план вбили с той стороны, откуда вообще не ожидалось.

— Ехали, ехали, обосрались. — Я тяжело вздохнул и сел на край кресла. — В смысле, ты не вернешься в Салем?

Шелли Вейн была самым спокойным существом на этой планете. Она никогда не создавала проблем, ее не надо было тянуть, толкать и наставлять — она со всем всегда справлялась всегда и на «Превосходно». Ее путь «школа-университет-Нобелевская премия» стремился к величайшей награде, существующей у волшебников (в понимании Шелли) — к увековечиванию на вкладыше шоколадной лягушке», выполнялся по шажочку, а, главное, требовал моего минимального в нем участия. Так я наведался в Новый Орлеан, проведать бабушку и внучку, а заодно узнать, когда потребуется моя помощь с чемоданами и заселением в общежитие, когда узнал, что в Салемский университет Шелли Вейн возвращаться на последний курс уже не намерена.

— Нормально, — протянул я. — Ты знала?

Я повернулся к Вэлме. Та застыла на табуретке с леечкой у вьющегося под потолком цветка, пучила на меня свои огромные, щедро подведенные тенями глаза и была в явном недоумении.

— Ты кто?

Поняв, что бабушка нам в этом вопросе не помощник, я снова повернулся к Шелли. Самое интересное, что та была совершенно беспечна. Ее путь рушился, а то, к чему она так стремилась, ускользало сквозь пальцы — она умная девочка, она все понимала сама, и потому я не мог верить в то, что у этого решения могло существовать логическое обоснование.

— Давай серьезно. Последний курс, — напомнил я. — Последний рывок. Ты сейчас разворачиваешься у финиша.

— Ал, это никакой не финиш, — пояснила Шелли, сгребая махом со стола в таз обрывки проволоки и гайки. — Что изменится через год? Я закончу Салем, получу диплом с его печатью, и-и-и?

М-да, если на Матиаса можно было гаркнуть и заставить думать, что без аттестата его женщины любить не будут, то с Шелли было сложнее — она с одиннадцати лет мыслила порой лучше меня.

Шелли была права. В ее дипломе будет написано что-то вроде «сферический астроном», и это не путь к золотым горам и в светлое будущее. Мир волшебников был похож на мир маглов обычно в самых его худших чертах. Одна из них — бесполезность порой усилий, потраченных на золоченную книжечку диплома. Куда пойдет выпускник со своим дипломом? Туда же, куда и волшебник без диплома — или торговать за прилавок, или в Вулворт-билдинг, на благо государства служить заместителем секретаря главного помощника исполняющего обязанности самого главного директора на этаже. Так обычно происходит.

Но это была Шелли Вейн. Она была необычной. Она умница с золотыми руками, собирающая потрясающие штуки из мусора, она видит и читает хитросплетенья созвездий и предсказывает по кометам урожайность картофеля грядущей весной. И ей нужен этот салемский диплом — это не просто книжечка, не подставка под чашку в ее случае. Это пропуск в мир большой науки, это то, что заставит научное сообщество ее принять прежде, чем она докажет, насколько она великая волшебница. Бросить все и остаться дома, пилить ногти, конечно, неплохо, и даже прибыльней, чем собирать диковинные механизмы, но в этом ли счастье пытливого ума?

Она все это понимала. Она была одаренной и, что немаловажно, не уповала на один лишь талант. Потому-то ее внезапное решение показалось мне дикостью. То, как Шелли легко об этом говорила, пожимая плечами, могло показаться убедительным, но не для того, кто все еще помнил, ценой каких усилий далась эта салемская стипендия.

— Рассказывай, — проговорил я. — Только честно.

Наблюдая за тем, как она сметает в таз мусор, из которого могла бы слепить свой дипломный проект, я скрестил руки на груди.

— Там настолько невыносимо?

Шелли отмахнулась.

— Я туда не друзей заводить поступала.

— Ничего хорошего, — вздохнул я. — Слушай, ну я же тебя за руку обратно в университет не потащу. Просто назови причину, чтоб я с ней согласился и оставил тебя в покое.

— Какую причину?

— Да любую, должна быть причина такого решения. Ну, хрен знает, может тебе предложили перспективную работу... Или может ты беременна. Ты не беременна?

— Что? — скривилась Шелли. — Боже, Ал, это бред!

— Никакой не бред, это жизнь, всякое бывает. Да, это не то, к чему стремились, но, что делать, уже случилось... только оставь ребенка, я тебя прошу, оставь ребенка. Не тянешь сама — отдай мне, я воспитаю.

— Ал, я не беременна!

Я облегченно вздохнул.

— Ну и хорошо, ты еще такая маленькая.

— Мне двадцать три.

— Да? — Я нахмурился. — Ну ты смотри, не припозднись с этим делом. Моя бабушка в этом возрасте уже третьего рожала...

Шелли опустилась на стул с тяжелым вздохом.

— Я не понимаю, ты хочешь, чтобы я училась или чтоб рожала?

— Я хочу, чтоб ты была счастлива, Шелли.

Я проводил взглядом странное волшебное растение, похожее на прыгающую в собственном горшке фиалку. Растение пропрыгало к подоконнику и с удовольствием распушило листочки, подставляя их солнцу навстречу.

— Мне кажется, ты делаешь очень большую ошибку. Если это твое взрослое решение, чем бы оно ни было обосновано, но если ты его приняла — слова тебе не скажу ни сейчас, ни через десять лет, — заверил я. — Но если ты где-то сомневаешься или вдруг что-то случилось, что мешает тебе доучиться, только скажи.

Я никогда не сравнивал детей и всегда был с ними на равных. Но «на равных» с Матиасом не было тем же самым, что «на равных» с Шелли. С Матиасом на равных мы были подростками: гоготали на крыше Дурмстранга, тупили и скрывали личную жизнь от дедушки Диего (Матиас стеснялся, а я — боялся). С Шелли на равных мы были взрослыми — она была взрослой в свои одиннадцать, была взрослой и двенадцать лет спустя. Шелли была спокойной и тихой, но достаточно мыслящей, чтоб периодически чувствовать непонятную ситуацию, когда в ее жизни появлялся чужой нестареющий Ал разной степени трезвости. Ни на что не претендуя и не переходя черту, я тоже иногда чувствовал тяжесть — не от Шелли, а от ее мыслей. Я никогда не воспитывал ее и не грузил наставлениями. Мне нечему было ее учить, я и не мог этого делать — я был Шутом, не Императором.

Тем августом я впервые перешел черту и, не сдержавшись, впервые отчитал Шелли, как неразумное дитя.

— Я не виновата, что у меня украли маховик! — огрызнулась Шелли на мои причитания. — Скажи, да, что надо было прятать его получше!

Она скрестила руки на груди и сдула с лица светло-розовую прядь.

— Или скажи, что вообще не надо было его собирать, давай, будто я сама не понимаю, как налажала.

— Единственное, что я тебе скажу, это какого черта ты молчала два месяца?! — выпалил я. — Шелли, два месяца! Не есть, не спать думать, что теперь тебе будет, и бежать из Салема ...

— А что мне было делать?

— Позвонить мне, в тот же день! Вот чего ты ждала до конца лета? Что вор раскается и пришел маховик по почте? Это еще хорошо, если он попытается его испробовать — есть маленький шанс, что ублюдка расщиплет на молекулы... такое может быть?

Шелли опустила руки и недовольно хмыкнула.

— Шанс есть, вероятность один к десяти миллионам, что для хроносферы немало, — буркнула она, сунув в рот свою электронную сигарету. — И самое обидное, что если это случится — вора испепелит вместе с маховиком, и я никогда не смогу понять, где ошибка.

Я вскинул бровь.

— Почему? Ты же все про них знаешь.

— Какая теперь разница? — отмахнулась Шелли безжизненно. — Мой маховик станет чьей-то дипломной работой — и это будет прорыв. Я не патентовала его, и никак не сумею доказать свое авторство. Опять.

Я покинул Новый Орлеан ни с чем. И тем же вечером, раз за разом прокручивая в голове каждое сказанное слово, каждый вздох, подумал, что давно мне не было так пусто. Это было неописуемо скользкое чувство, похожее на холодную слизь, медленно стекающую по стенкам желудка и падающую комками на самое его дно, периодически разгоняя по телу неприятный спазм. Что-то похожее на скребущую обиду, с той лишь разницей, что я не имел права обижаться.

— Она подумала о том, что ее могут отчислить за нарушение правил, о том, что кто-то уже патентует ее изобретение, о том, что ей нечего будет представить в качестве дипломной работы. Она подумала обо всем, кроме того, чтоб попросить меня о помощи.

Я сказал это на крыльце дома в Детройте, когда старик Диего, которого мое присутствие в радиусе километра от забора позорило перед соседями, выглянул в пятый раз.

— А кто ты такой, чтоб тебя о чем-то просить? — буркнул Диего и погнал меня в дом.

Он сказал очень жестокую, но правильную вещь. Я приложил много усилий, чтоб видеть в Шелли Вейн именно Шелли Вейн, а не взваленный на плечи крест, груз из чувства нелепого долга. Я научился видеть ее такую, какой она на самом деле была: умной, серьезной, бесконечно старательной и чудесной волшебницей, а не той, кого я увел из дома Вэлмы двенадцать лет назад в лучшую жизнь, потому что это было правильно. Но сколько усилий я приложил, чтоб стать для нее кем-то? Не чужим дядькой, приходящим и уходящим, не пьяным шутом, и не тем, чей максимум в ее жизни — донести чемоданы до общежития. Снова я понимал, что не сделал для Шелли ничего, и та черта, что была между нами, которую мы оба чувствовали, потому что были умными, но старались игнорировать, потому что были чувствительными, имела право на существование. Я был чужим для нее, каким бы родным не старался казаться в панибратстве разговоров и жестов. Я много говорил, и ни черта не делал, по крайней мере для того, чтоб Шелли Вейн обратилась ко мне за помощью.

Лето заканчивалось. Что мы делали? Подытоживали, паковали чемоданы, проверяли билеты, готовились к осени, к разлуке, к работе, к своим серым будням. У меня нашлось время на все и на всех: на каменные круги и университетские брошюрки, на телефонные расклады и газетные гороскопы, на вино в сквере и секс в палатке, на все хватило времени, кроме Шелли Вейн, у которой априори все в порядке и нет проблем. Опять.

До осени оставалось две недели, и утром следующего дня, когда бессонная ночь закончилась ранним подъемом, я уже ясно и четко понимал — мы никуда не едем, пока Шелли не получит свой маховик времени.

Итак, на календаре было восемнадцатое августа, за окном — солнечно и тихо, в душе кипел адреналин, а я, трансгрессировав, стоял у огромного, похожего на старый собор Салемского университета, откуда решил начать расследование. Салем активно готовился к учебному году. В этом году заселение в общежитие перенесли на двадцать шестое число в связи с ремонтными работами в комнатах, а потому до суеты время оставалось.

Салем казался пустым. Я стоял в скверике на пути в кампус и прислушивался к тишине. Действительно, тишина — ничего не говорило о том, что в огромном университете кто-то есть. Ничего не говорило и о том, что в общежитиях идет ремонт. Территория Салема была ухоженной, зеленой, красивой и близко не напоминало то, что было с Дурмстрангом, когда капитальный ремонт случился там. Ни стоптанных дорожек, ни следов от побелки, ни кусков железок, ни огромных мешков строительного мусора, ни матерящегося на процесс того, кто все это контролировал. Единственное, что я заметил, это как вдруг к третьему этажу общежития плавно по воздуху подлетело большое ведро, плеская вниз какую-то густую жидкость. Чьи-то крохотные ручки его придержали на подоконнике — домовые эльфы, никаких сомнений (в окне топорщились уши), и на том все.

Я думал о шансе того, что в процессе ремонта в общежитиях маховик времени будет найден где-нибудь за кроватью. Вы можете быть сколько угодно осторожным гением, но человеческий фактор никто не отменял. Маховик мог куда-то закатиться, где-то застрять, но я быстро отмел эту мысль — это не застежка от сережки пропала, и Шелли бы перерыла вверх дном весь этаж, на своих плечах вынося мебель, прежде чем смирилась с тем, что маховик времени действительно исчез.

А еще думал о том, что в импульсивном желании что-то сделать, кому-то что-то доказать и вселить в Шелли веру в то, что я не бесполезен, и не плевать мне на ее проблемы, я был в шаге от больших проблем. Понимаете, у меня был план, который ночью показался мне гениальным, но когда наступило утро, я выпил чаю, пожевал крекер и стал глядеть на мир под другим углом, план показался идиотским. Я хотел проникнуть в Салем и уйти незамеченным. Но то, что мы себе надумали ночью, часто очень оторвано от реальности, и наутро обычно следует все трезво и хорошо обдумать. Времени у меня не было, зато был ненадежный план, и вот я здесь, крадусь по Салему и за тридцать шагов обхожу волшебные портреты и статуи, чтоб не попасться им на глаза.

Университет действительно казался пустым. Где-то далеко слышались приглушенные шаги и шепот портретов. Холл, похожий на фойе оперного театра с его золоченой лепниной, мраморными полами и изящными скульптурами, был пуст. Эта тишина и пустота и радовали, и удивляли одновременно. То есть, в жемчужину научного сообщества МАКУСА вот так вот, крадучись как мышка, может проникнуть любой? Ни охраны, ни сигнализации, ничего.

Впрочем, рано обрадовался. Только, сфотографировав на телефон подробную карту капуса на стене, я прокрался к лестнице, как услышал за спиной спешные шаги и застыл. С глупой надеждой, что останусь незамеченным, я весь сжался, но меня окликнули. Не по имени, а каким-то очень непонятным, но очень вежливым звуком.

Я обернулсяВозле меня остановилась очень возрастная волшебница в плотной мантии с высоким пышным жабо. Я спустился со ступеньки и поравнялся с ней, уже думая, что бы такого соврать, чтоб вышло правдоподобного, но первой заговорила волшебница:

— Господин инспектор?

— Да-да? — мигом сориентировался я.

Хрен знает, что я мог инспектировать: у меня лицо школьника, пролечившегося от героина, футболка с петушком и ноль перспектив во взгляде. Но незнакомка воспринимала меня всерьез.

— Как договаривались.

Понизив голос до шепота, она заговорщически подмигнула морщинистым веком и протянула мне конверт без подписи и марки.

— Спасибо вам за понимание.

— Да ради Бога, — кивнул я.

Пауза затянулась и волшебница, кивая и улыбаясь, откланялась и трансгрессировала прочь. Я, все еще заторможено, заглянул в конверт. В конверте был чек на десять тысяч галлеонов. Не знаю, за кого меня приняли, но это я удачно зашел, ничего не сказать. Но, все еще помня, зачем я здесь, особо не радовался, чтоб от счастья не сбежать срочно обналичивать чек. Я шепнул Дезиллюминационное заклинание — тело вмиг показалось полупрозрачным и сливающимся с цветом гобеленов. Так, сверяясь со снимком карты корпуса в телефоне, я миновал пустые коридоры, обходил портреты, чтоб те не слышали шагов, и добрался в место, отмеченное и картой, и золоченой табличкой, как «Канцелярия».

Как человек, проработавший в сфере образования, я знал, что такое канцелярия. В нормальных учебных заведениях это было место, через которое проходили все бумаги, вся почта и вся архивная информация. В Дурмстранге канцелярия находилась на третьем этаже, и, так как там не было отопления, помещение использовалось под хранилище консервации травницы. Салемская канцелярия представляла собой большое помещение, уставленное по периметру высоченными шкафами и картотечными ящиками, и шестью столами-островками. Пять столов были прибраны, один же, шестой, был завален бумагами и письмами. На нем, в углу, остывал кофе со следами помады на белой чашке, на стуле была оставлена мешковатая дамская сумочка, из приоткрытого ящика стола виднелась расческа, отчего вывод напрашивался сам собою — сегодня, в десять утра, на работу в канцелярию из шести сотрудников вышла лишь одна. И на месте ее в данный момент не было.

Мне сказочно повезло. Не имея понятия, сколько есть времени, прежде чем сотрудница университетской канцелярии вернется на рабочее место, я быстро огляделся. Чувствуя себя вором в ситуации, когда пришел не воровать, я с секунду подумал, где может быть то, что мне нужно. А нужны были мне не салемские чеки и даже не конфеты в вазочке на столе в канцелярии. Я пришел сфотографировать экзаменационные ведомости.

Эти бумажки со списками учеников и их отметками должны были быть здесь. Или где-нибудь. Я опирался на опыт Дурмстранга — классные журналы и всевозможные ведомости там хранились в коробке из-под микроволновки, которая стояла в учительской под столом Ингара, чтоб на случай внезапной министерской проверки, мы одним махом могли достать все с язвительным: «Да пожалуйста». Коробки из-под микроволновки в канцелярии не наблюдалось, а потому, не имя понятия, где искать еще, я прислушался к тишине прежде, чем шепнул: «Акцио, ведомости!».

И это была моя роковая ошибка! Потому что картотечные шкафы содрогнулись и просто выплюнули сотни бумаг. Бумаги взметнулись вверх и осели на пол, а я стоял посреди этого всего, засыпанный макулатурой, и понимал, что надо было сузить радиус поиска до «акцио, экзаменационные ведомости!». И вдруг я услышал цокающие каблучками шаги. Дернув то одни дверцы шкафа, закрытого, то другие, я уже почти впал в панику, как четвертый шкаф, для мантий, оказался открытым. Куда я и залез, закрыл скрипнувшие дверцы, уперся в чью-то очень надушенную мантию с меховыми рукавами и поймал взгляд тонкой фигурки, тоже прячущейся в шкафу.

Мы молча пялились друг на друга в одинаковом недоумении, а в это время в канцелярию влетела волшебница — та самая единственная вышедшая на работу, судя по всему. Она, уперев руки в бока, оглядела бедлам с документами на полу и выдвинутыми картотечными шкафами, но отреагировала на все это не криком, не бдительным обыском каждого угла. Волшебница всплеснула в ладоши и выругалась:

— Да сколько же можно работать в таких условиях! — вдруг вскипела она, и вылетела из канцелярии прочь.

Еще пару мгновений переждав в шкафу, я слушал удаляющиеся цокающие шаги в конце коридора, и, наконец, толкнул дверцу. Вылез первый, чихая от надушенного меха мантии, в которую уткнулся, и придержал дверцу.

— Давай-давай, на выход с вещами.

Из шкафа, вылезла, зыркая недоверчиво по сторонам, худая светловолосая девчонка в широкой футболке и очень короткой юбке со складками. Одергивая юбку, она впилась в меня виноватым взглядом, впрочем, не лишенным надменной строгости.

— Ты что здесь делаешь? — прошептал я. — Где мать?

Первая дочка МАКУСА потопталась на месте.

— А ты что? — и шепнула с вызовом. — Я все расскажу.

— Это я все расскажу.

Спорить и выяснять, кто первый наябедничает, как и расспрашивать, какого черта президентская дочка пряталась в шкафу салемской канцелярии, не хотелось. Пока сотрудница куда-то бегала, у меня был может и час времени, а может и секунд сорок, а потому, недолго думая, я повернулся к Шарлотте:

— Помогай.

Мы спешно шелестели бумагами, раскиданными на полу. Написанное и печати университета пестрили перед глазами.

— Экзаменационные ведомости, — повторил я, решительно сгребая гору ненужных пергаментов в сторону. — Список фамилий и оценки по дисциплинам. Как классный журнал...

— Да я поняла, — буркнула Шарлотта, тоже быстро просматривая бумаги. — Здесь все про оплаты...

Перебирая бумаги и слушая попутно шаги в коридоре, я нашел то, за чем явился — ведомости за прошлый учебный год были скреплены скобой и подписаны ректором, а еще на них был круглый след от чьей-то грязной чашки. Радостный, потому что до последнего не верил, что получится, я быстро листал страницы и фотографировал на телефон каждую.

— Э-э! Ты что там делаешь? — спохватившись, я обернулся на Шарлотту.

Та, уперев колено в чей-то стул, спешно что-то писала в одном из документов.

— Я же тебя не спрашиваю, что ты делаешь, — огрызнулась она.

— Сюда иди и стой смирно. Ты что, лабиринт Мохаве изнутри посмотреть собралась? Нельзя трогать чужие документы.

— А ты что делаешь?

Я сфотографировал предпоследнюю страницу.

— Это другое. Я сдаю деньги в фонд университета, имею право.

Быстро перелистнув страницу и сделав последний снимок, я сунул экзаменационную ведомость подальше в раскиданные бумаги и сжал Шарлотту за руку.

— Все, уходим.

— Нет, не уходим, я не...

— Если бы ты одна здесь что-то воровала — не вопрос, но чтоб, когда тебя за шкирку выловят, ты меня сдала? Ага, щас, — вразумил я и трансгрессировал, не дожидаясь, когда в коридоре снова зазвучат быстрые шаги сотрудницы канцелярии.

— Ты заставил меня украсть мешок цемента из общежитий!

— Во-первых, не мешок, а полмешка, мешок ты бы не унесла, Шарлотта, не надо нагнетать. А, во-вторых, это мастер-класс и урок жизни — не будешь учиться, придется тягать тяжести и работать руками.

— Мне долго это тащить?

— На, плинтус неси. Тяжело ей. На стройке работают по графику от рассвета до заката, привыкай, там не жалуются.

Я перехватил удобнее ведро и, забрав у Шарлотты полупустой мешок, сунул ей длинные плинтуса цвета красного дерева. Шарлотта шипела.

— Почему воруешь ты, в канцелярию пролез тоже ты, а виновата я?

— Потому что жизнь несправедлива. Начинай уже сейчас учить ее правила, пока молодая. Не хочешь учиться — работай. Донесешь плинтус, дам тебе три галлеона.

— Три галлеона? И что мне с ними делать?!

— Жить на них неделю. Как простые работяги, каменщики и бюджетники. Мамка не всегда будет за тебя бегать и просить. Поэтому выбирай: или учиться, или работать. Без опыта в начальники вселенной тебя не возьмут, поэтому физический труд — наше все.

Размяв затекшие плечи, я глянул на злую пыхтящую Шарлотту.

— Слушай, мне очень жаль, — признался я. — Но оно так не работает.

Мы спешно шагали прочь по узкой магловской улочке, примыкающей к перекрестку недалеко от того места, где находился Салемский университет.

— Нельзя просто вписать свое имя в списки поступивших, понимаешь? Это же... — я чиркнул зажигалкой и прикурил. — Это же процедура. Поступившие числятся не только в списках. Это...

Я подумал.

— Ну смотри, как минимум, это платежи за обучения уже пошли. И места в общежитии. Ну то есть, понимаешь, если ты впишешь свое имя в список за две недели до начала учебного года, это не будет значить, что тебя тут же пригласят на учебу. Ты никого не обманешь, только нарвешься на больше разбирательство.

Шарлотта мрачно шагала рядом.

— Лучше уж Салем, чем юриспруденция в Брауне.

— Так скажи об этом, ну что это за скользкая дорожка с подделыванием списков? И вообще, где твоя мама? Как она тебя отпустила?

— Мама отдыхает у бассейна и делает вид, будто в ее апельсиновом соке нет шампанского.

— А папа?

— О Боже, — Шарлотта закатила глаза. — Пока не закончится президентский срок, ему нет дела.

Я вздохнул. Обожаю лезть не в свои дела.

— Если бы тебя поймали за подделыванием списков поступивших, думаю, твоему папе было бы дело, еще какое. Ты об этом не думала? Нет?

Шарлотта насупилась.

— Не говори маме.

— За кого ты меня принимаешь? Конечно, не скажу. Давай, хватайся. — Я выставил локоть, и Шарлотта крепко схватилась, при этом брезгливо не прижимаясь к грязному ведру.

Вдали от Салема мы трансгрессировали — лишь его покатая крыша и высокий шпиль виднелись в ясном небе за вереницей магловских домов и рекламных щитов.

— ...запомни, очень важная вещь, важнее ты вряд ли что-то услышишь этим летом, тебе больше этого никто не расскажет. Цемент к песку — это всегда один к трем, всегда, аксиома. Ведро цемента — три ведра песка, три ведра цемента — девять ведер песка, поняла принцип? Я не сам это понял, меня научил тесть. Ну, как научил — он меня, когда я вернулся, так ударил по голове, что из памяти нахер вся информация ушла: имя, фамилия, какой сейчас год, код карты — все ушло. Остались только домашний адрес и цемент к песку. — Я поднялся на крыльцо и подождал Шарлотту. — И Феличита еще. Да. Адрес, цемент к песку и Феличита. Догоняй.

И, не успела Шарлотта, заговоренная моими историями, спохватиться, я толкнул входную дверь и крикнул:

— Джон, встречай племянницу!

Шарлота выронила плинтус и медленно повернулась ко мне.

— Ты же обещал...

— Не говорить маме. Дядя Джон тебе не мама. Иди-иди, — кивнул я, подтолкнув ее легонько ведром.

Мистер Роквелл выглянул с лестницы и чуть книгу выронил вниз. Воскресенье его было спокойным ровно до этого момента. Дядю Шарлотта явно побаивалась — аж выпрямилась по струночке. Цокать языком и глаза закатывать, как при матери, не спешила. Но тут же первой нанесла мне сокрушительный удар.

— Он заставил меня вынести из Салема цемент, ведро и палки! — Тонкий наманикюренный палец указал на меня.

— Она подделывала документы в канцелярии, — выпалил я в отместку.

— Ёб вашу мать, — закрыв лицо книгой, вздохнул Роквелл.

Не знаю, чем конкретно закончились разборки с хитрой президентской дочкой — все, что я слышал, это Джон вкрадчивым голосом и нарочито медленно листая тома архивных дел, зачитывал Шарлотте лучшие строки из приговора фальшиводокументчика Могильщика Морроу. Когда я отвлекся и, выдохнув дым, обернулся на крыльце, то в открытую дверь увидел, что Шарлотта шагнула в камин.

— Если что, — попрощался мистер Роквелл. — Я узнаю.

Шарлотта бросила под ноги горсть летучего пороха и исчезла в зеленоватых языках пламени.

— Поговори с Джанин, — бросил я через плечо, когда мы остались одни в квартире. — Не от нечего же делать девка в канцелярию Салема полезла.

— Ты удивишься, сколько всего Шарлотта может натворить именно от нечего делать.

— Ну вот и подумай, нужен тебе в стране такой будущий правозащитник. Она же курсе на втором на практику к дяде в отдел прибежит. А готовься уже, — кивнул я. — Президент и первая леди начнут тебя на это уговаривать уже вскоре.

Мистер Роквелл задумался.

— Ладно, поговорю. — И скосил взгляд на скарб у двери. — Зачем тебе ведро и цемент, можно спросить, пожалуйста?

— Пусть стоит, я заберу в Дурмстранг. — Затушив сигарету о ступеньку, я бросил окурок в урну и вернулся в квартиру.

Где забрался с ногами на диван и продолжил то, чем занимался. А именно просматривал на телефоне снимки экзаменационных ведомостей курса Шелли Вейн.

Все дело в том, что маховик времени — штука непростая. Понятия не имею, из чего он состоит и как работает, но собрать его под силу далеко не каждому, кто просто периодически ходит на лекции. Стащить у Шелли ее механизм и выставить в будущем, как собственную дипломную работу с надеждой на триумф и путевку в жизнь может, в принципе, любой студент, но, если копнуть глубже, далеко не каждый сможет довести это до конца. Представить дипломный проект такого уровня, при этом не вызывая подозрений, способен только студент с высокими баллами и исключительными навыками. Тупица, лентяй, прогульщик и посредственность не соберут маховик времени — да представь такой студент такую дипломную работу, это будет выглядеть слишком неожиданно, и еще более подозрительно. Затем мне и нужны были экзаменационные ведомости — чтоб отмести всех троечников, «удовлетворенщиков» и выйти на потенциальных подозреваемых, чьи баллы были высокими достаточно, чтоб представление маховика времени не вызвало у профессуры подозрений. Я искал тех ребят, баллы которых могли говорить за них самих: «Да, этот умник способен собрать такую штуку, чего и следовало ожидать».

Попутно листая немногочисленные колдографии в альбоме, позаимствованном у Шелли, я сверялся с именами в ведомостях и снимками студентами в портретных рамках на странице альбома.

Красивый альбом в твердой обложке с салемским талисманом-фениксом, был красивым и был хорошей традицией: заполнять его страницы снимками и заметками в течение всей учебы. Хорошая памятная вещь. Была бы, но это был альбом Шелли.

Это был не памятный альбом, а книга одного одиночества. Если страницы с первого курса были полны фотографий: и общих, и отдельных, и попарных, и с праздников, и в лекционных залах, то уже ко второму курсу фотографий стало меньше, а сама Шелли была лишь на одной из них. Живые, но пустые снимки с квиддичных матчей, студенческая суета, церемонии награждения, молодые волшебницы в роскошных платьях на сцене, вечеринка идиотских свитеров у рождественской ели — Шелли не было ни на одной колдографии. То ли она это все фотографировала, то ли просто сделала копии чьих-то снимков, чтоб заполнить альбом, как у всех. Третий курс пустовал и вовсе — снимков не было, все было залито чернилами, а между двумя страницами кто-то приклеил жвачку (жвачка засохла, намертво склеив страницы). Были заметки каких-то формул, следы, как будто кто-то расписывал ручку, и больше снимков не было вообще. Полистав дальше, туда, где страницы не смыкались, я увидел на пустом альбомном листе приклеенную пестрым декоративным скотчем к плотной бумаге темную прядь волос. Она была колючей и плотной, свалянной в дред. Моя рука дрогнула над страницей от тех немыслимых мыслей, которые вдруг поразили голову. Стоило поддеть скотч, как прядь с хлопком превратилась в маленькую дряхлую птичку. Вспорхнув, подволакивая крылышко, птица поковыляла по столу и отряхнулась от чего-то, похожего на сажу.

Я вздохнул. Шутка о том, что купив себе на первом курсе телескоп, Шелли купила себе друга на всю жизнь, кажется, вышла из-под контроля и перестала быть шуткой.

Рывком перелистнув страницы обратно, на первую, с которой глядели маленькие живые портреты всех студентов курса. Отвлекаться нельзя было — времени осталось совсем мало.

В привилегированном Салеме, обучающем лучшие умы молодого поколения магов, оказалось не так уж и много «звездочек». Внимательно изучив ведомости, я составил коротенький список подозреваемых — умников с наивысшими баллами, тех, от кого преподаватели и научное сообщество может ожидать представление маховика времени в качестве дипломной работы.

Лучшим подозреваемым была бы соседка по комнате. Одна комната, один шкаф, один быт — соседка точно знала, где у Шелли тайники, могла видеть ее работу и вынашивать злобный план, но вот соседкой Шелли была волшебница по имени Сью Самарас, которая изучала ботанику и с натяжкой выходила на средний балл в «Выше ожидаемого». Ожидать маховик времени от студентки, занимающейся магическими растениями — нет, это не то. И я искал дальше.

На твердую «Превосходно» выходил Лауэлл Пэриш — парень больших амбиций. Его маленький портрет в альбоме выглядел крайне самодовольно. Такой сучок, с таким-то лицом, явно был способен на подлость и выдать чужую дипломную работу за свое творение, с одним лишь уточнением — Лауэлл изучал связи с гоблинами. Маховики времени уж точно не его профиль.

А вот алхимик-Исидора и ее «Превосходно» на каждой ведомости... х-м. Я обвел ее имя в блокноте, который от напряжения изрисовал цветочками. И некий Энзо Брекстоун с магической инженерии — чем не отличный вариант...

— Что ты делаешь? — послышалось над ухом.

Я, вздрогнув, обернулся. Мистер Роквелл заглянув в альбом и телефон, на экране которого осталась фотография экзаменационной ведомости. Рот уже раскрылся, чтоб выложить все, как есть, ведь кто как не представитель закона поймет и оценит мои дедуктивные методы в попытке отыскать вора дипломных проектов, но как же вовремя я спохватился! Ведь для Джона Роквелла легенда была другой — ее я придумал еще в прошлом году, чтоб не подставлять Шелли, когда ее корявый маховик перенес нас обоих в больничную палату запретного коридора больницы «Уотерфорд-лейк».

— Курс Шелли, — произнес я, перелистнув страницу. — Кто-то из этих умников собирается представить в качестве дипломного проекта маховик времени. И затмить ее астролябию, есть шанс не выиграть грант...

Ненавижу ему врать. Особенно не зная, раскусил он меня или нет.

— И-и-и, — протянул Роквелл, вскинув брови.

— И мы пытаемся его вычислить, чтоб Сусана наложила порчу на понос по фотографии.

Хотите, чтоб ваша ложь звучала правдоподобно? Закончите ее чем-то тупым.

Роквелл опустился на диван рядом и покачал головой.

— Пусть Сусана побережет свои таланты, — произнес он. — Вряд ли ваша астролябия будет удостоена хоть какого-то конкурента. Я тебя уверяю, никто не представит маховик времени, это просто кто-то пустил слух.

— Чего это? — удивился я.

— Потому что собрать маховик времени невозможно. Нигде нет инструкции.

Я чуть не фыркнул снисходительно. Шелли Вейн в свои четырнадцать что-то сделала со счетчиком электроэнергии в Паучьем тупике, и он до сих пор крутится в обратную сторону, маховик времени после этого — так, комод из «Икеи».

— Ну и потому что маховики времени запрещены международной конфедерацией магов, как потенциально опасные артефакты, — добавил Роквелл. — Никто не соберет маховик времени, потому что его никак не проверить — ни одна комиссия не разрешит практические испытания путешествий во времени, поэтому никак не проверить, как работает маховик. И уж точно никто не подпишет такую рекомендацию к дипломной работе.

Я приоткрыл рот от изумления.

— А даже если каким-то чудом это и произойдет. — Роквелл пожал плечами. — Полетит голова магистра, а за студентом придут спецслужбы прямо на вручение диплома. Так что, будьте спокойны, астролябия всех затмит.

Я даже не заметил, каким его взгляд стал настороженным.

Будьте спокойны...

— Ты знала об этом?

Еще минус один день — в понедельник я вернулся в Новый Орлеан.

Я знал об этом! С самого начала, как только год назад увидел эти песочные часы на цепочке, я знал о том, что добром и не пахнет — эта штука сгубит Шелли. Я знал в точности то, что сказал Роквелл накануне, но почему поверил, да еще и так наивно, в слова Шелли? Никто не воровал его для того, чтоб выдать за свое творение. Не потому что все в Салеме честные, а потому что за маховик времени, собранный из говна и палок на коленке, можно получить совсем не почтение научного совета.

— Дипломная работа? — прорычал я. — Какая к черту дипломная работа, чтоб тебя с церемонии в наручниках увели? В правительственный подвал, конвейером такие штуки делать?

И это в лучшем случае.

А Шелли же умная девочка — все она знала. Ей не шло выражение лица недоумевающей глупышки. Она стояла под кривым деревом, обхватив себя руками, и дымила сигаретой, слепо глядя в одну точку. Я, сидевший на ступеньке крыльца, закрыл лицо рукой.

— Это не дипломная работа, да?

— Не дипломная работа, — негромко согласилась Шелли.

— Так, хорошо.

Я тяжело вздохнул.

— И украли ее, соответственно, вряд ли студенты, чтоб выдать за свое изобретение?

— Я тоже так думаю. Ал, вообще я не просила тебя лезть в канцелярию и...

— Ты вообще ни о чем не просила. Просто объясни, как можешь, — взмолился я. — Если это не дипломный проект, и не штука для получения гранта, то зачем ты его собирала? Ради чего?

Это изобретение «в стол». Им не похвастаться, не представить миру. За это не получить признание — только проблемы. А если что-то пойдет не так во время испытаний? Какие последствия в настоящем могут быть? Неудивительно, что конфедерация все же запретила маховики времени

— Де-юре запретила, — уперлась Шелли. — У кого-то наверное сохранились, где-нибудь, но их практически не существует. Маховики времени считаются угрозой безопасности с двадцать девятого года.

— Вот именно, Рошель!

— Но лишь потому что до двадцать девятого года не сохранилось ни одного исправного!

— Ты это знала, и все равно стала собирать маховик времени? — недоумевал я. — Без почвы, без уверенности в том, что все получится, без перспективы сорвать этим золотой диплом? Просто села с отверткой и решила собрать маховик? Зачем?

Шелли качала головой — ее утомляло оправдываться, ведь я, кажется, совсем ее не понимал.

— Да, без почвы и уверенности, как и все великие ученые делали это! Как Николас Фламель ошибался три тысячи двадцать раз, прежде чем создал свой камень и доказал возможность тетрасоматы, как ошибался и не с первой попытки стал великим Парацельс. Все великие волшебники и волшебницы однажды начинали, и если получилось у них, получится и у меня. Я могу понять время, подчинить его, создать совершенный механизм, и у меня почти получилось, ты же помнишь, он работал! Да, не так, как нужно, — Шелли потупила взгляд. — Но я знаю, как собрать и разобрать маховик времени обратно, могу строить гипотезы и пробовать снова, потому что если у меня получится понять законы времени, нарушать их и заключить это все в крохотный механизм песочных часов и осей — это научный прорыв!

«Это пожизненное в правительственной тюрьме. Или пожизненная карьера в спецслужбах», — думал я более приземленно. — «Одно из двух».

Шелли была умной девочкой и все понимала. Но как же она верила в свою правоту. Я понимал ее скованность и нарочитую беспечность теперь — она мучилась эти два месяца от неизвестности и невозможности продолжать. Безумицу гнали вперед не черти, ее толкала любовь: влюбленная в свои знания, в тайну и тихое превосходство, в еще непокоренные высоты, она рисковала, падала и поднималась. Вот почему ее место было в Салеме — с дипломом Салема она была бы великой ученой, светом научного сообщества, а без — дебоширка из общежития, нарушившая строжайший запрет вмешиваться в ход времени.

— Я не прошу тебя о помощи, Ал, но единственное, о чем попрошу — попробуй меня понять, — взмолилась Шелли. — Я в шаге от великого открытия... Была.

Она вспомнила и потухла.

— Если маховик попал в руки кого-то из профессоров — мне конец. Поэтому я не вернусь в Салем.

— Ну, погоди, — протянул я. — Если бы он попал в руки кого-то из профессуры — тебя бы все лето ожиданиями не мучили, наказали бы сразу.

Или маховик все же присвоен. Но не студентом-дипломником, а очередным салемским магистром, которому, с высоты его научных высот, будет заявить миру о спорном изобретении куда проще, чем грязнокровке с изрисованным студенческим альбомом.

Минус еще один день. И снова я думал: долго, тревожно. А наутро, проводив мистера Роквелла на работу самым честным выражением лица (что его, должно быть, насторожило), принялся за дело.

Самому себе и присяжным я хоть и клялся в том, что не вернусь к контрабанде и темным делишкам разной степени аморальности, ничего другого не оставалось. Сеть поиска запрещенных предметов работала на манер паутины сплетен и связей с комиссией за участие: один знает другого, который знает, у кого спросить о том, где можно достать тот или иной товар. Не хочу хвастать (нет, все же хочу), но опыт у меня был колоссальным. Подвешенный язык, связи и умение торговаться за прилавком «Горбин и Бэркес» однажды подняло меня в родной стране до ранга одного из самых авторитетных перекупщиков. Правда, потом репутация резко оказалась на дне — только идиот не знал о том, что я был информатором самого главного мракоборца МАКУСА, который с готовностью ловил на таможне тех контрабандистов, путь которых пролегал через Северную Америку. Надо ли говорить, что путь в преступность мне был с тех пор закрыт? Мою голову хотели многие, стоила она на рынке немало, письмами с угрозами можно было обклеить комнату, «Горбин и Бэркес» сожгли недоброжелатели, проценты по долгам росли, как на дрожжах — короче, за карьеру учителя истории надо было держаться.

Но мне нужно было найти маховик времени, а потому я готов был немножко ужать гордость и вернуться к старым связям. Что оказалось очень непросто.

Во-первых, под рукой не было записной книжки Флэтчера. В ней были контакты всех, с кем он когда-либо работал. Да, всем он был должен денег, но большинство контрабандистов были отморозками, в которых сомневаться не приходилось — эти за щедрую плату маховик времени разыскать смогут. Во-вторых, я хорошо знал рынок Британии, но не мог похвастаться крепкими связями в МАКУСА. Я знал здесь всего пару имен, и все были такими себе вариантами. Знал отморозка-Джерико, который, по собственным словам «мог оказать любую услугу» — его на моих глазах задавило глыбами, когда рухнула одна из стен лабиринта Мохаве. Знал гоблина, по имени Угберт — тот торговал только с бомондом и предметами неприлично дорогой роскоши. Ну и, как без отца-основателя, Могильщика Морроу — хотя, даже если бы он не сидел сейчас свой срок за решеткой, я бы сунулся к нему в последнюю очередь. Лет восемь назад, в пик моей деятельности, я чуть не стал чьим-то надгробным памятником, скованный по самую шею в камень, за то, что просрочил оплату его услуг, как посредника в одном дельце.

Больше я не знал никого. Дымя на крыльце сигаретами и просматривая телефонную книгу с давними номерами, я думал, прикидывал варианты. Мне нужен был маховик времени и прямо сейчас — хоть бы кто намекнул, где можно найти маховик времени, любой степени неисправности, я бы сам его украл, даже если пришлось бы снова спуститься в лабиринт Мохаве.

И вдруг я, бесцельно и почти разуверившись, листая длинный список контактов в телефоне, почувствовал укол вилами Фортуны прямо в поясницу.

«Кобра» — был подписан абонент, на которого я возлагал огромные надежды.

Больше вонючих духов и различных способов показать миру свою полуголую грудь, Сильвия любила лишь разочарование на моем постном лице.

— Поттер, — протянула она, оторвавшись от швейной машинки. — Я похожа торгашку сломанными артефактами?

Честно говоря, на швею она тоже не была похожа — что она там шила, стуча иглой машинки, как отбойником, непонятно, но результат не стоил затраченных усилий: два полупрозрачных треугольничка из телесного цвета кружева, перемычка и все.

— Уважаю твое стремление делать плоских тощих женщин желанными, — оценил я, но с комплиментами у меня было так же плохо, как с жизнью, потому что Сильвия стиснула зубы и взглядом посоветовала больше не приходить к ней в гости без бронежилета. — Но ты же вписалась в дело с Книгой Сойга.

— За сто восемьдесят восемь миллионов галлеонов я вписалась бы даже в Дурмстранг, мыть полы.

Я сел за стол напротив и проникновенно заглянул Сильвии в глаза.

— На кону, возможно, плюс-минус такие деньги. Маховик времени — это хотелка Лейси, слушок о которой пробежал вчера ночью, а ищут ее сейчас всей Америкой.

Сильвия вдруг посерьезнела и отложила шитье.

— Откуда информация?

— От Могильщика Морроу, прямиком из камеры. Его помощница-горгона вышла сегодня утром на меня, интересовалась, не знаю ли я вдруг, кто может достать такую штучку.

Меня спасало только то, что у Сильвии в сети контрабандистов опыта нет. Она знала несколько имен, в сеть прежде не лезла, и на мелочи не разменивалась — ей сразу подавайте Книгу Сойга для перепродажи.

— Роквелл знает? — спросила Сильвия.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это сделка с Лейси. Ты представляешь, сколько этот полоумный может вывалить за маховик времени?

Сильвия представляла. Стараясь не показывать, она задумалась — уже считала.

— Сможешь поискать? Не с моей репутацией лезть дальше горгоны Морроу.

— Шестьдесят на сорок, — заявила Сильвия.

Ну не кобра, а?

— Погоди, погоди, рептилия, у нас еще нет маховика, а мы делим прибыль.

— Иначе я с кресла не встану. Семьдесят на тридцать.

Хоть ложь, а как я завелся!

— Какие семьдесят на тридцать, моя идея, моя информация, шестьдесят на сорок в мою пользу, плюс ты мне еще макароны сваришь и отбивных нажаришь за то, что я о тебе забочусь! А за то, что ты Книгу Сойга за сто восемьдесят восемь миллионов галлеонов просрала, максимум тебе — денег на автобус домой дам. Шестьдесят на сорок и только посмей торговаться.

Сильвия была недовольна, но терпимо недовольна. Не дав явного согласия, она на дело все же согласилась — так ближайшие два дня от нее вестей не было.

Минус еще два дня. Мне бы уже свитера и носки в Дурмстранг паковать, а я менял билеты и готовился к величайшей за последние годы афере.

Сильвия не подвела. Как я и предполагал всегда, у этой женщины было в жизни два двигателя: деньги и чьи-либо в ней сомнения.

— Маховик есть у Угберта, — сказала она, барабаня пальцами по рулю в плотном кожаном чехле. Кончики ее глянцевых молочных ногтей поблескивали на солнце.

Я просиял и чуть не подавился холодным лимонадом, который попивал, в ожидании встречи.

— Но он сломан, — добавила Сильвия.

— Вообще похуй.

— Я тоже так подумала, вряд ли Лейси заметит разницу. Это первое.

Я замер, прикусив соломинку.

— А второе?

— Угберт мертв уже два месяца как. Он в долгах, аукционный дом в большом убытке. Все лоты распродаются с молотка за бесценок каждые несколько недель — наследники Угберта, такое ощущение, хотят побыстрее повесить на аукционный дом замок, — сообщила Сильвия. — Последние торги были в конце июля, прошли они вяло, чуда не случилось.

— И маховик...

— Маховик еще не продан. У нас есть хороший шанс урвать его дешево, если, конечно, за него не будут торговаться, в чем я сомневаюсь. Заказ Лейси.

Я лихорадочно думал. Сильвия глядела на меня и молчала.

— А когда ближайшие торги?

— Двадцать пятого.

— Двадцать пятого?!

Двадцать пятого августа я должен был уже лететь обратно по новым билетам! Мне скоро на работу!

— Ладно, — я перевел дыхание. — Я поменяю билеты.

Альбус, что за паника, что за «отрицание-гнев-торг»? Двадцать пятого числа у тебя в руках будет маховик времени, который спасет жизнь твоему запутавшемуся ребенку, а тебя волнуют билеты? Ну посмотришь ты тоскливо на срач в доме на три дня меньше, ну и что? Вселенная схлопнется?

— Поттер, — произнесла Сильвия, когда почуяла, что я рад.

Я повернулся к ней.

— А?

— Это аукцион произведений искусства и предметов роскоши.

— И че?

Сильвия меня критически оглядела.

— С петушком на груди не пустят.

— В смысле? Я не похож на делового человека?

— Ты похож на лягушонка.

Я лишь согласился — Кобру нельзя было спугнуть. Пусть бы говорила, что хочется, и унижала всласть — я не гордый, я потерплю.

Дожить до двадцать пятого, уже буквально чувствуя в руке заветный маховик времени — это пытка. Не знаю, как я дожил и виду не подавал окружающему миру о том, что ученик афериста вернулся и вовсю кипит проделка века, помню лишь одно: на аукцион, который мы ждали, как дождь в засуху, мы с Сильвией безбожно опаздывали.

— Блядь, пятнадцать минут осталось! — вопил я.

А эта кобра очковая, сама на нервах, злая, кипящая, отмахивалась и искала мне подходящий, по ее мнению, костюм.

— Переодевайся!

— Опаздываем!

— Блядь, переодевайся, cabeza de mierda, el idiota más grande del mundo...

— Да все, все, завелась! — я задернул шторку примерочной кабинки и с остервенением расстегнул штаны.

А Сильвия, роскошная, нарядная, в струящемся шелковом комбинезоне гранатового цвета, бегала по магазину, цокала шпильками и нервничала. В огромном магазине, ориентированном на мужские костюмы, не было ни одного костюма, который бы нормально (по ее авторитетному мнению) смотрелся бы на мне.

— На. — Рука просунула мне очередной комплект, полностью черный.

Я снова глянул на часы. Пять минут до начала. И принялся быстро одеваться, а когда рывком дернул шторку примерочной, Сильвия обернулась и удивилась. Оглядев меня в костюме из черной футболки с высоким воротом, удлиненном прямом пиджаке и чуть зауженных укороченных брюках, она еще минуту походила по магазину, вернулась с серебристой цепочкой, нацепила мне на шею поверх футболки, отошла на десять шагов назад и, наконец, заключила:

— Bueno.

— Ну слава Богу! — выдохнул я.

И потянул ее за руку, как только пиликнул терминал, получив оплату.

— Бегом, опаздываем!

Так мы и помчались прочь, в лифт, откуда я, сжав ее руку, трансгрессировал.

Появившись у высоких ступеней аукционного дома, мы переглянулись. Сильвия заправила бирку обновок мне за шиворот и первой глянула на приглашающе открывшиеся двери.

Не знаю, чего я ожидал от аукционного дома, но ровно таким я себе его и представлял. По отделанному деревянными панелями коридору мимо трех закрытых дверей мы поднялись по лестнице. Впереди, в конце коридора, вымощенного аллейкой из фикусов в одинаковых каменных кадках, виднелись распахнутые двери в небольшой ярко освещенный зал.

Начало торгов явно задерживалось. Я как раз оглядывался, изучая указатели аварийных выходов и считая количество охраны, как вкрадчивая кобра зашипела мне в ухо:

— Что-то я не вижу здесь толпы ломящегося в двери отребья, которое жаждет заполучить для Лейси единственный в стране маховик времени.

Мой обман дал первую трещину. В действительности почтенная публика аукциона состояла из дюжины тех самых дедов, что в душный августовский вечер надевают на рубашку жилетку, на жилетку — пиджак, на пиджак — мантию, и идут покорять высокое общество своим гардеробом начала двадцатого века.

— Надеюсь, вы не пришли сюда за салфетницей со столика Марии Антуанетты, — прогудел в ухо Сильвии старик сотни лет отроду. — Иначе у вас нет шансов, милочка, по вырезу на вашем одеянии видно, что у вас нет денег даже на лишний метр ткани и хорошего портного.

— Кобра, догоняй, ты ему понравилась, — загоготал я, когда дедуган потопал в зал. — Последняя попытка выйти замуж...

Но Сильвия лишь больно сжала кожу на моей руке.

— Ты вздумал меня обмануть, Поттер? — прорычала она. — Маховик для Лейси?

— Я правда ищу продавца маховика времени...

— Я сейчас начну искать покупателя на твои органы.Ты обманул меня?

Мы встретились взглядами. Сильвия тяжело вздохнула.

— Ублюдок. — И зашагала к выходу.

— Стой-стой, подожди! — Я перехватил ее за руку и, развернув к себе, тут же отхватил мощную пощечину. — Хорош, мы уже здесь. Помоги мне, пожалуйста, я тебе отплачу сколько скажешь.

— У тебя нет денег купить маховик, но есть деньги вернуть мне долг? Пошел вон.

— Минуту меня выслушай, пожалуйста. Идем, просто посидишь, покажешь дедам себя красивую.

Она не шла, я тащил ее под руку в зал торгов, куда почтенная, но немногочисленная публика уже подтянулась.

— Для себя я бы не просил, тем более тебя. Но мне нужен маховик времени для Шелли. Шелли Вейн.

Сильвия иронично расхохоталась, но я подтолкнул ее к сидениям в первом ряду. Первый ряд — стратегически важно, чтоб громче орать на торгах.

— Шелли знает, как починить маховик, она может получить научное признание. Ее травит весь Салем, ее изобретение украли, она ни с чем, но в шаге от признания и победы над злопыхателями, — шептал я. — Ей нужен этот маховик.

— Почему мне на это должно быть не плевать? — прошипела Сильвия. — Почему я должна решать проблемы твоего выводка?

На сцену вышел ведущий аукциона и начал что-то говорить. Мы, сидевшие в первом ряду, его не слышали, потому что ругались шепотом.

— Какая же ты мразь, я же поверила. Ты должен мне деньги уже, за время, за веру, за этот костюм, который тебе не идет...

— А ты мне ничего не должна, нет? — припомнил я шепотом. — Блядь, это же Шелли. Она в беде.

— Мне настолько плевать, Поттер, что принеси сюда таз, я буду плевать в него, чтоб не затопить первый этаж, — проскрежетала Сильвия. — Нашли себе фею-крестную, ха. Это вы не угадали, нищеброды.

— Это же дочь Финна.

— И что теперь, мне завещать ей свой костный мозг? Я кому-то из вас что-то должна?

— А Финну ты ничего не должна? Светлую память, например?

— Мне теперь всю его семейку взять на поруки, раз мы один раз переспали?

— Что?! — ахнул я так громко, что затих даже ведущий аукциона, что-то там уже кому-то продающий. — Старая шлюха!

На меня со всех сторон зашикали.

— Извините. — Я съехал на сидении.

Ведущий глянул на нас презрительно и снова поднял молоточек.

— Четыре миллиона раз!

— Четыре сто.

— Браво, сэр, четыре миллиона сто тысяч раз!

— Сука, какая же ты сука, — рычал я полушепотом. — Как ты могла... хотя ты как раз-то и могла! Пока я обустраиваю дом, ращу сына и строю карьеру...

— Поттер, ты не делал ни хрена из этого, — напомнила Сильвия.

У нее аж настроение улучшилось от того, как меня рвало на части.

— Ты же видела, как мы были счастливы, нет, ты должна была влезть в нашу жизнь и раздвинуть свои кобрячьи корявки.

— Уймись, это было еще до того, как ты запомнил его имя.

— Только ты выйдешь замуж, только на тебя хоть кто-нибудь обернется, сука, на следующий день я его выебу, ты слышишь меня? — Я повернулся сначала к Сильвии, а потом к сидящему по другую руку джентльмену. — Ты слышал? Я выебу ее мужа.

Разыгрывали уже второй лот, доторговались до почти тринадцати миллионов, а я исходил в агонии.

— ... последняя попытка забеременеть, Поттер, если бы у тебя были такие же анализы, как у него, поверь, я бы не посмотрела на то, что ты похож на таракана.

— Ну не получилось забеременеть?

— Не получилось, — прогнусавила Сильвия.

— А это тебя Бог наказал, — уверил я. — Ты могла сделать это с кем угодно, нет, ты сделала это с Финном. Зная, что через шесть лет мы будем жить вместе, у тебя есть сердце вообще или нет, или там пизда размером с мастодонта? Подожди...

Ахнул я и резко обернулся к Сильвии.

— Это он после тебя стал играть за команду крепких спин и фаллосов. Ты что с ним сделала?

— Тринадцать миллионов триста пятьдесят тысяч галлеонов, кто больше? — а торги продолжались.

А я недоумевал.

— Это что ж надо было сделать с южным парнем из гетто, чтоб он стал геем? Может у тебя там как-то все иначе? Может она у тебя поперек? Все, не хочу даже знать. Я тебя предупреждаю, только сунься в Бостон, только, блядь, ступи на эту землю...

Сильвия больно сжала кожу на моем бедре, но от чтения программки не оторвалась.

— Утихни. Что-то не так, — шепнула она.

— Действительно, что не так. Вероломная ебля за спиной...

— Маховика времени нет в разыгрываемых лотах.

— В смысле? — Я забрал у нее программку.

Лотов было шестнадцать. Я пробежал взглядом по списку баснословно дорого старья, которое сегодня планировали продать с молотка. Картины, антиквариат, драгоценности...ни слова, ни намека о маховике времени.

— Они должны были выставлять маховик сегодня. Но не выставляют, — прошептала Сильвия. — Уходим...

Я поднял взгляд на сцену. Сильвия ткнула меня в бок острым локтем.

— Уходим, в зале кто-то чужой, раз они не выставляют маховик...

— Тихо.

— ... три. — Стукнул молоточек. — Продано за четырнадцать миллионов галлеонов господину в цилиндре! Поздравляю, сэр, прекрасная сделка! Пусть она вас радует!

Ведущий хлопал вместе со всеми, а по сцене медленно, красуясь напоследок, проплывала прочь огромная антикварная люстра. Натертая бронза блестела в свете множества свечей, звякали хрустальные подвески, а я, как на паузу поставленный, жадно глядел лишь на одну из них — крайнюю левую, висевшую иначе. Она была не длинной и похожей на сосульку, а круглой, и не из хрусталя — это был круг оси из тончайшего металла, в котором блестели пустые песочные часы...

Они не могли продать на торгах запрещенный в МАКУСА артефакт, не могли оформить сделку, но они могли продать маховик времени втридорога вместе с...

— Люстра, — прохрипел я.

Сильвия моргнула и тут же впилась взглядом в люстру, которая вскоре скрылась за кулисами. Новый лот, торговались за туалетный столик. Мы с секунду посидели тихо, и Сильвия зашептала мне в ухо:

— Найди люстру и отцепи маховик, только очень быстро. Я потяну время.

Она подтолкнула меня, и я, поднявшись с сидения, ускользнул в проход. Показалось или нет, но ведущий аукциона проводил меня прохладным внимательным взглядом.

— Уборная, не подскажете? — шепотом спросил я у охранника в дверях.

— Конец коридора, правая дверь.

— Благодарю. Держите торги, смотрите, чтоб те шторы без меня никто не разыгрывал...

Я вышел в коридор и, присев, чтоб завязать шнурок, что есть сил прислушался. Аплодисменты в зале — столик продали быстро, кто-то высмаркивался, шум машин на улице, едва слышный, и приглушенный перезвон хрустальных подвесок — где-то за стенкой, совсем рядом. Позади.

Обернувшись назад, на закрытую дверь, соседствующую со входом в зал торгов, я быстро поймал взгляд охранника. И, завязав шнурок на бантик, выпрямился. Зашагав в указанный конец коридора, в уборную, я слушал, но уже не звяканье подвесок на хрустальной люстре. А шаги волшебника, провожающего меня.

Закрывшись в уборной, я повернул вентили крана. Из крана хлынула вода, шумя достаточно громко, чтоб заглушить мои шаги. Приблизившись обратно к двери и бесшумно ее приоткрыв, я поймал взгляд охранника прежде, чем толкнул дверь, больно ударившую его по лбу. Перехватив руку, занесенную для удара, я вцепился в тесную для таких широких плеч мантию и затянул волшебника в уборную. Он был выше меня на три головы, не меньше, крепче и шире — пришлось подпрыгнуть, чтоб обвить его ногами и широко раскрыть пасть у круглого лица.

— Обливиэйт, — последнее, что я сказал, прежде чем захлопнуть дверь кабинки, в которой закрыл первое препятствие.

Облизывая на ходу соленые губы я спешил обратно. Миновал зал торгов, где проходила нешуточная борьба — по обрывкам голосов и знакомому акценту понял, что Сильвия сцепилась с каким-то дедом за раритетную салфетницу. Слушая шаги внизу я увидел в лестничном пролете чьи-то макушки и, шепнув заклинание возле закрытой двери у зала торгов (ту, где слышал перезвон хрустальных подвесок), дождался тихого щелчка, с которым открылся замок. Юркнув за дверь и бесшумно ее закрыв, я оказался в комнате, заставленной ящиками. В конце комнаты дымил очень большой закопченный камин — сомнений нет, отсюда антиквариат из аукционного дома Угберта готовили к отправки по каминной сети в дома счастливых владельцев.

Спрятавшись за ящик, я наблюдал за тем, как невысокий человечек крутился у камина, подкидывая в очаг сухие поленья. Человечек, при лучшем рассмотрении, оказался гоблином. Одетым по-магловски, что выглядела странно, но не карикатурно. Гоблин разжигал камин, то и дело щелкая шишковатыми пальцами, заставляя угли в очаге алеть. Дожидаясь невесть чего, я с тихим скрипом сдвинул крышку ближайшей коробки. Нет, не повезло, там было уже упакованное зеркало в роскошной раме.

А за стенкой звучало, отвлекая:

— ... два двадцать семь миллионов сто тысяч галлеонов за салфетницу Марии Антуанетты!

— Двадцать семь двести, — послышался голос Сильвии.

— Двадцать семь миллионов двести тысяч галленов! Дама в красном, вы делаете этот вечер! Двадцать семь миллионов двести тысяч галленов раз! Кто больше?

— Двадцать семь пятьсот! — прокряхтел голос.

И пока в аукционном зале Сильвия доводила какого-то деда-коллекционера до инфаркта и банкротства, я затянул оглушенного гоблина в ящик и закрыл крышкой.

— Тридцать миллионов — моя последняя цена! — кряхтел за стенкой бедный дед.

— Тридцать миллионов... раз! Тридцать миллионов... два! Тридцать миллионов...

— Тридцать семь триста!

— У-у-у-у сука...

— ДАМА В КРАСНОМ ГОВОРИТ ТРИДЦАТЬ СЕМЬ МИЛЛИОНОВ ТРИСТА ТЫСЯЧ!

Мне уже было жаль этого деда-салфеточника, которого, по ходу, на скорой отсюда увезут. Но я не бросился в зал, чтоб унять даму в красном — я вскрывал ящик за ящиком, при этом слушая не только срач в зале торгов, но и шаги в коридоре. Люстра обнаружилась спустя минуты три. Бережно упакованная в мягкий материал, да так, что им была каждая висюлька обмотана, люстра была еще и в ворохе мягчайших опилок. Вытянув ее (и едва не сорвав спину, такой тяжелой был этот бронзовый гигант), я принялся все разматывать дрожащими руками. Маховик времени был не просто привязан к подвеске, как едва заметный бонус для покупателя. Он был прикован.

Я его и крутил, обмотав тряпкой пальцы, и вертел, и дергал, и даже грыз — намертво ось песочных часов была прикована к бронзовому каркасу.

— Тридцать восемь миллионов... я слышу больше?

— Тридцать восемь сто.

— Тридцать восемь сто, дама в красном рвет за салфетницу! Тридцать восемь сто... р-раз, тридцать восемь сто... д-два... я слышу больше?

— Тридцать восемь двести пятьдесят, — дед уже хрипел.

И я хрипел, пока отковыривал маховик времени от люстры. Дрожащей рукой сжимал волшебную палочку, но произнести заклинание боялся — а ну как «Диффиндо» не спилит маховик по стыку аккуратненько, а разнесет на стекляшки всю люстру и уничтожит бесценный артефакт, пусть и сломанный?

Надо было срочно что-то думать, что-то делать, и я не придумав ничего лучше, достал из кармана мобильный телефон.

— Сорок миллионов галлеонов — ваша цена! Сорок миллионов галлеонов раз! — скороговорил ведущий.

Сильвия, почувствовав вибрацию в сумочке, расстегнула молнию и вытянула мобильный телефон.

— Сорок миллионов галлеонов два! Больше? Я слышу больше? Дама в красном?

Дама в красном быстро прочитала сообщение и, сунув телефон обратно в сумочку, расправила плечи. Ее цены явно ждал ведущий, так и подначивая, и Сильвия, прикрыв глаза, глубоко вдохнула... Дед-коллекционер утер лысину платочком, жуя таблетки, публика ожидала с азартом, салфетница на кафедре блеснула, и Сильвия, наслаждаясь нервным ожиданием, промолчала и склонила голову.

— Сорок миллионов галлеонов три! Продано почтенномму господину в третьем ряду! Ну и схватка, друзья мои, ну и схватка — напомню, начальная цена была всего-навсего пятнадцать тысяч!

— Браво, — Сильвия, обернувшись к победителю битвы за салфетницу, поднялась на ноги. — Больше мне здесь делать нечего.

И, признав поражение, дама в красном, походкой никуда не спешившей победительницы, эффектно покинула зал торгов.

Я пока эту даму в красном ждал в подворотне через дорогу, куда спешно трансгрессировал из аукционного дома Угберта, пачку сигарет выкурил, честное слово — вообще дама в красном никуда не спешила, несмотря на то, что в сообщении я написал ей слово «быстро». Сильвия переходила дорогу, и даже издалека, как она приближалась, я увидел на ее лице негодование.

— Поттер, ты конченый? — ахнула она, собрав гнев в слова. — Это что такое?

— Это люстра, — буркнул я, приподняв за толстый крюк тяжелый раритет, который волочился всеми своими подвесками по грязному асфальту подворотни. — Ну что? Как бы я этот маховик с люстры снял, он припаян, тут резка по металлу нужна...

Сильвия зажмурилась и сжала сумочку-конверт.

— Это уже точно только твоя проблема, — произнесла она.

Я поднял взгляд и попытался выпрямиться, но тяжелая люстра так и тянула книзу.

— Прости. Я не хотел тебя обманывать.

— Мне плевать, чего ты не хотел, — жестко оборвала Сильвия. — Я хотела шестьдесят на сорок.

Сомнений и не было в том, что она запомнила. Лучше быть должным дьяволу душу, чем Сильвии что угодно — дьявол милосердней.

— Спасибо, что нашла этот маховик. И что провела меня сюда. И что... спасибо, короче, — я тяжело задышал, сдув налипшие на лоб волосы. — Я все отдам, сколько надо.

Сильвия что-то мученически простонала.

— Клянусь, отдам, отработаю. Ну хочешь, расписку тебе напишу? Хочешь... о, возьми часть люстрой!

Но Сильвия, шипя себе под нос ругательства, шагала прочь, к своей машине.

— А че, люстра потянет на кругленькую сумму, — я тащился следом, не поспевая, потому что люстра была тяжелой и громко звенела. — Хочешь я ее сам продам? Тут делов-то, маховик отпилить и хоть сейчас в комиссионку...

Не оборачиваясь и не отвечая, Сильвия села за руль и, хлопнув автомобильной дверью, завела мотор. Я, тяжело дыша куда-то в небо, остался в подворотне у мусорных баков, сжимать волочившуюся следом люстру из аукционного дома. И не воняло помойкой, не тяжело было уже руке, не страшно за последствия, и не тревожно за долг.

Получилось — и я просто тонул в этом облегчении.

Уже поздно вечером двадцать пятого числа я трансгрессировал в Новый Орлеан и вместо объяснений и пожеланий спокойной ночи плюхнул на кровать Шелли Вейн антикварную бронзовую люстру.

— Нет времени объяснять, — выдохнул я, разогнув ноющую поясницу. — Собирайся, завтра утром я провожаю тебя в Салем.

Шелли вытянула наушники и рассеянно отползла в кровати. Глядя на меня изумленно и даже с опаской, она открыла было рот, чтоб возразить, но я за последние дни так устал от споров, адреналина, мыслей и возражений, что в ворохе хрустальных подвесок нащупал круглую ось и продемонстрировал Шелли маховик времени.

— Действительно долго объяснять. Где я его... и почему он припаян к люстре, — аж язык от усталости заплетался. — Просто не спрашивай ничего и собирайся в университет.

Шелли вскочила с кровати и, присев на корточки перед люстрой, бережно, дрожащими пальцами сжала крохотные песочные часы. Ее карие глаза глядели так недоверчиво, изумленно, но уже не сонно, не блекло.

— Он сломан, — проговорил я сдавленно. — Я не знаю, как он вообще должен работать, но у этого нет ничего в песочных часах. И трещина на оси. И он припаян к люстре. Но в целом...

— Это такая херня, — шептала Шелли.

Я улыбнулся.

— Именно. Плевать, кто украл твой маховик — пусть им подавится и сожжет себе руки. Пусть у него есть твой маховик, но у него нет, и никогда не будет того, что есть только у тебя. Формулы.

— Я могу собрать новый из этого прототипа...

— Конечно, можешь. Только как-нибудь его от люстры...

— Да.

Мы переглянулись. Шелли глядела на меня, сидя на корточках у кровати. Пальцы вертели в руках сломанный, ни на что не годный артефакт. Черта, которая всегда была между нами, черта осторожности и сдержанности, не позволяла мне чувствовать себя довольным собой. Я не хотел смущаться и слушать сбивчивую благодарность — я никогда не умел на нее реагировать, и благодарить меня было, по сути, не за что.

— Ты хочешь, чтоб я продолжала? — тихо спросила Шелли, не веря ни в реальность люстры на кровати, ни в свое умозаключение. — Даже если мы оба знаем, какие риски это несет за собой?

Я вздохнул и посмотрел в ее задумчивое лицо. Такое уже совсем взрослое, и такое все же детское — как-то, что глядело на меня снизу вверх, требуя объяснений и боясь перешагнуть барьер между платформами девять и три четверти.

— Я до последнего буду считать, что это было очень рискованной идеей, — честно признался я. — И никогда не смогу понять тебя до конца. Но я всегда на твоей стороне, Рошель, какой бы безумной ни была твоя затея... Не получится — хрен с ним, у Фламеля тоже не получалось. Получится — купишь мне пиво с Нобелевской премии... Не хочешь, не покупай, только плакать не надо. Все же хорошо.

Я улыбнулся и утер большим пальцем влагу под ее нижними ресницами.

— В любой непонятной ситуации делай то, что должна. Воспитывать тебя я не буду, запрещать не имею права, а учить мне нечему. Я могу в тебя только верить и помогать, чем могу. А я все могу, вон какую люстру украл.

Уже потом, дымя сигаретой на крыльце дома, я знал, что окошко спальни Шелли не потухло — она собиралась в Салем. Я снова думал, хотя сил уже не осталось. Когда сонную ночную округу пронзил противный звук резки по металлу, я лишь усмехнулся.

Позади тихо скрипнула дверь. Повернув голову, я увидел перед собой длинную бахрому расшитой блестками невесомой накидки.

— Привет, Вэлма.

Она, высокая и худая, присела на корточки ступенькой выше. Всклокоченные длинные волосы, пахнущие восточными духами и табаком, защекотали мне щеку. Я повернул голову. Наши взгляды с Вэлмой коротко встретились в темноте — в ее глазах навыкате не было ни малейшего сигнала о том, что она меня узнала. Но вдруг Вэлма наклонилась ко мне и мягко поцеловала в макушку. Я прикрыл глаза и моргнул, лишь когда губы разомкнулись, а длинные волосы перестали щекотать мне щеку. Вэлма резво выпрямилась и, словно позабыв о моем существовании, направилась мимо — вперед. Что-то мурлыча себе под нос, она зашагала куда-то по своим, только ей понятным делам, плавно поглаживая что-то, только ей видимое в воздухе.

— Ты же будешь писать мне письма?

Сколько бы я не спрашивал, сколько бы ни видел кивок в ответ, мне было мало и недоверчиво. Мы попрощались в ускользающие часы последней ночи, попрощались утро, попрощались снова, когда он явился проводить меня в аэропорт Детройта.

Лето закончилось, и было таким на самом деле бессмысленным. Столько дней, упущенных и потраченных на глупости, ощущались одним мигом. Впереди же бескрайним и холодным океаном виднелся еще один год далеко на севере.

Что я пытался высмотреть в знакомом лице мистера Роквелла — уже не помню, и забыл сразу же, как сел в самолет. Я изучал его черты, его уникальный, ни на что не похожий взгляд, немигающей и глядевший в мое лицо в ответной тишине. В этой повисшей между нашими лицами тишине затихло все. Будто по громкоговорителю объявили молчание. Я не слышал ни гула очереди, ни цокота колесиков чемоданов, ни музыки из динамиков, ни объявлений. Наверное, это была какая-то слепая зона, где было просто очень тихо — нас разделяла линия, отделяющая обычную, магловскую часть аэропорта от пункта магической таможни. Я не слышал шум ни от маглов, ни гул очереди со стороны волшебников — ничего.

Крепко сжав пальцы на плотной ткани форменного пиджака, я закрыл глаза, все так же запоминая: лицо, глаза, шрам на шее, прикрытый воротником, текстуру ткани, чуть колючую, плотную, руки на моей спине, дыхание в мою макушку. Осенью я получу первое письмо, и буду точно помнить, кто его написал.

Он не слышал, как его кто-то окликнул с магической таможни. Я не видел, как палец старика Диего щелкнул Матиаса по отвисшей челюсти и настойчиво развернул его голову в сторону информационного табло.

Еще одно лето закончилось, и снова не на соответствующем дне календаря, а на стуке колесиков чемодана, который я катил в сторону стойки регистрации на рейс. У стойки я, чувствуя затылком жгучий взгляд, обернулся — но нет, позади на нас уже никто не глядел. Я огляделся снова и задрал голову в сторону второго этажа. У ограждения второго этажа, сжимая в руке большой картонный стаканчик, стояла далеко и невесть куда точно, но в мою сторону, смотрела фигура женщины в красном.

Я, мелко шагая в очереди к стойке, не сводил с нее взгляда. И улыбнулся ей робко, понимая, что со второго этажа не то что улыбки, моего лица не видно. Далекая фигура на втором этаже, показалось, будто кивнула в ответ, так же молча и на расстоянии попрощавшись.

Отвернувшись, когда фигура в красном опустила стакан в урну и направилась прочь, я покатил чемодан вперед.