Глава 153

Некогда будучи толковым, но не особо напрягающимся студентом, выросшим в итоге в бесконечно напрягающегося, но не очень толкового учителя, я смог сделать вывод о категориях учебной литературы. Есть учебники хорошие, написанные просто, интересно и понятно. Есть учебники плохие, которые ты открыл, полистал, ничего не понял и закрыл. А есть «История Хогвартса» Батильды Бэгшот, и это не учебник — это приговор.

«История Хогвартса» была настольной книгой моей тетки Гермионы в ее школьные годы, и, знаете, это ли не звоночек того, что тетка Гермиона — особого склада ума человек. И хоть меня восхищало ее умение наводить духоту своими умозаключениями с пол-оборота и где угодно (когда она заявляет, что это вообще-то не кекс, а маффин, а за столом все, от мала до велика, на нее все смотрят с одной эмоцией — «да жри уже, блядь!»), сложно представить, что творится в душе у человека, который из раза в раз запоем перечитывал «Историю Хогвартса» Батильды Бэгшот.

«...не ранее десятого века историками выделяется период фундаментального появления на территории Аргайлшира признаков появления организованных групп волшебников и волшебниц, что ранее замечалось лишь в середине восьмого века прежде, чем волшебное общество раскололось на обособленные семьи и общины...»

Абзац продолжался, и толщиной он был с палец. Я пока его дочитал, то четыре раза бегал курить и как мог оттягивал продолжение чтения. Все это, собственно, всю страницу, можно было заменить одной короткой фразой — «Хогвартс был основан в десятом веке». Все. Но Батильда Бэгшот писала, не жалея ни пергамента, ни читателя. На середине главы я уже хотел плакать.

Эта толстенная книга была в обязательном списке для самостоятельного изучения, благо историю магии в Хогвартсе преподавал профессор Бинс — старое нудное приведение, которому в принципе было все равно кто читал, что читал и где мы вообще находимся. От корки до корки «Историю магии» не смог осилить никто, разумеется, кроме тети Гермионы. Читая (пытаясь читать) эту книгу, ученик уже на первой главе отбивал у себя желание познавать историю самого волшебного места. Двигается лестница, хрен с ней, пусть двигается — легче принять это, чем читать пятнадцать абзацев пояснений от Батильды Бэгшот. Неудивительно, что в итоге классическое издание «Истории Хогвартса» заменили в списке обязательной школьной литературы на аналог, который я увидел во «Флориш и Блоттс». Та книга была тоньше раза в три, лаконичней и визуально красочней — первокурсник потянется и с большей доли вероятности прочитает именно такую версию.

Самое абсурдное — в книге Батильды Бэгшот был длинный алфавитный справочник терминов и шестнадцать страниц сносок в конце, но не было оглавления. То есть поступить хитро, открыть список разделов и найти что-то вроде «Каменный круг Хогвартса, страница двести семь» было невозможно! Торопливо полистав страницы, я нашел четыре иллюстрации, но не каменного круга.

Пришлось читать с самого начала.

— Эй. — Роквелл осторожно потряс меня за плечо. — Ты дышишь?

Не знаю, потому что, заснув с толстой книгой на лице, я не был уверен, что в меня поступал кислород. Открыв сонные глаза и приподнявшись на локтях, я простонал:

— Какой сейчас день?

Очевидно тот же, но с одним отличием — последнее, что я помнил, как утром Роквелл надевал пиджак и уходил. Сейчас же он уже вернулся и повесил пиджак в шкаф. Растирая лицо ладонью, я перевел взгляд на злополучную книгу, раскрытую на...

— Пятая глава? Пятая? — я чуть не взвыл от досады.

По ощущениям я прочитал половину ассортимента национальной библиотеки.

— Просто издевательство. — И даже закрыв книгу и ужиная внизу, я был вне себя. — Эта книга предназначена для внеклассного чтения. По идее, каждый первокурсник с ней должен на досуге не расставаться. Но ее невозможно читать, натуральное издевательство. Я каждое предложение по пять раз перечитываю. То ли я тупой, то ли школьная программа издевалась над детьми многие поколения.

— Волшебники сами по себе консерваторы, которые не хотят принимать реальность, которая шагает вперед в будущее, — ответил Роквелл, пожав плечами и чуть скривившись. На боль он не жаловался, но я успел заметить в короткий миг, когда он надевал домашнюю футболку, что рана от шипа нунду хоть и затягивалась, но очень нехорошо отекла и краснела по краям. — Они цепляются за свои традиции и выдающиеся имена прошлого. И если поколение тридцатых годов двадцатого века выросло на истории Бэгшот, то почему бы не учить по тем же книгам молодежь сто лет спустя.

— Это только Британия этим страдает, — буркнул я.

— Чтоб ты понимал, в Брауновском корпусе современное магическое право преподают по учебнику тысяча девятьсот сорок седьмого года.

— М-да. И мы из каждого утюга трубим о том, насколько развито общество волшебников.

Проспав весь день, усыпленный монотонными фактами и пестрящими на страницах датами, ночью я снова сел за книгу. На сей раз я выбрал иную тактику — не вникал в написанное Батильдой, а просто просматривал страницы бегло в поисках сигнальных слов «камень» и «круг». Пролистав так машинально страниц девяносто, не меньше, я вдруг встрепенулся, когда замыленный взгляд отыскал в точности то, что ожидалось.

— Хогвартс и его территория надёжно ограждены древней магией. Более того, само по себе это место, неслучайно выбранное основателями, как колыбель волшебных знаний, было оплотом древней магии, заложенной задолго до появления на территории современного Хогвартса основателей. Руины каменного кольца — древнейшее и единственное... — я назидательно поднял палец, подчеркивая. — Единственное сохранившееся сооружение времен до-хогвартской эпохи. Несмотря на то, что большая часть кольца была уничтожена во время последней дуэли Годрика Гриффиндора и Салазара Слизерина, оставшиеся камни до сих пор притягивают взгляд и порождают различные догадки об изначальном предназначении сооружения.

И все. То есть о чарах, которые заколдовывают потолок в Большом зале, Батильда Бэгшот написала целую главу. А о каменном круге, древнейшем монументе на территории Хогвартса, было упомянуто вскользь в главе под названием «Двор и окрестности».

— Чем бы оно ни было, оно существовало до Хогвартса и до его основателей, — протянул я. — И если Батильда Бэгшот не написала ничего более о каменном круге, при ее-то манере историю каждой сахарницы расписывать на десять страниц, значит, истинную природу круга не смогли выяснить даже основатели. Оплот древней магии, старинное сооружение, рядом с которым случайно или специально было решено возвести школу — пока все очень складно сопоставляется с дурмстрангским капищем. И совершенно не лепится с салемскими песочными часами. — Я рухнул поперек кровати и сложил руки на груди. — Салемский историк говорит, что песочные часы были возведены в память жертвам охоты на ведьм. То есть, это как минимум самый конец семнадцатого-начало восемнадцатого века.

Я повернул голову.

— Слушай, а в Ильверморни есть что-то похожее?

Роквелл поднял задумчивый взгляд.

— Каменный круг?

— Или какой другой «оплот древней магии». Основатели ведь выбрали долину Хогвартс в качестве школы не потому что природа красивая. И Дурмстранг не вырос из ничего. Должен быть принцип, по которому Изольда Сейр выбрала место и решила, что школа магии будет именно здесь, а не, скажем, еще тридцать километров на юго-восток и нормально.

Роквелл тяжело вздохнул.

— Я не то чтоб прям очень подкован в истории магии...

Не продолжай, Джон, судя по тому, с каким видом ты слушал все мои умозаключения, ты в Ильверморни ездил только чтоб в мужской раздевалке на сокурсников поглазеть.

— В истории Ильверморни нет четких пояснений, почему школа именно здесь. Я тебе точно скажу, что никаких языческих святилищ на ее территории нет.

Иначе бы мой сын Матиас их уже нашел задолго до того, как спер из теплицы учебный образец индейских галлюциногенных грибов. Но Роквелл не говорил ни уверенно, ни снисходительно, чтоб тормознуть мой поток мыслей.

— Но, как штука. — Роквелл опустил книгу, которую читал в кровати. — Вокруг горы Грейлок, где находится Ильверморни очень болотистая местность. Это боль МАКУСА, на самом деле — эти болота разрастаются и собирают со всей округи нечисть. Ничего не поделать, такая экосистема, ее чарами не отменить. Но.

Роквелл сел в кровати удобней.

— Эти болота были там не всегда. И что там, на дне, никто не знает.

— И салемский историк утверждает, что солнечные часы возле университета — это не святилище, а памятник. Но ни архитектора, ни дату открытия назвать точно не сумел.

— Когда ты успел навестить магистра истории? — опешил Роквелл. — Да еще и спросить о чем-то. Салемские снобы очень неохотно отвечают на вопросы, а особенно в свое личное время.

— Да ладно, историк — очень хороший дядечка, душевный, сразу видно — фанат своего ремесла. Кстати о ремеслах, ты что там читаешь? — полюбопытствовал я и, перевернувшись на живот, заглянул в обложку книги.

Книжка была не очень толстой и явно магловской. Я хмуро оглядел жирные буквы названия.

— «Метод укротителя. Как усмирить ревнивую истеричку», — прочитал я и поднял взгляд. — Блядь, я еще не уехал, а он уже начитывает, как своих шлюх усмирять, укротитель, звезда цирка!

Роквелл закрыл лицо книгой и ссутулился. Мое праведное негодование сменилось растерянностью, когда я увидел, что на подушке остался красноватый след будто от крови, разбавленной водой. На черной футболке видно не было, но рана на спине снова кровоточила.

— Что-то не то. — Я сел на кровати. — Ты разве не чувствуешь?

Роквелл пожал плечами и зашипел.

— Вот так чувствую. Но если не двигаться...

Я помог ему стянуть футболку и придвинул к краю тумбы настольную лампу, чтоб лучше разглядеть в ее свете масштабы раны.

Выглядело действительно плохо. Кожа под лопаткой была покрасневшей, твердой и горячей, а сама рана напоминала узкую воронку с мокрыми краями. Не то чтоб я был врачом от Бога, в моей философии самолечение существовала два закона: или само пройдет, или лечить поздно. Но в моей домашней аптечке и не было дорого бадьяна. Этот экстракт, известный каждому волшебнику с пеленок, славился тем, что мгновенно запечатывал почти любой сложности рану плотной корочкой. Рана на спине Роквелла выглядела так, будто эту корочку постоянно кто-то сдирал, причем грязными руками. Промокнув кровь охапкой салфеткой и, как получилось, очистив рану, я низко склонился и даже палочкой себе подсветил, чтоб вглядеться получше.

— Джон, — проговорил я, все еще сомневаясь. — Там что-то есть.

— Что?

Он дернулся и обернулся, чтоб самому глянуть невесть как себе в спину, но я развернул его обратно и снова заставил ссутулиться, чтоб видеть лучше. А в узкой и влажной ране действительно что-то было. Раз за разом промакивая салфетками кровь, я не сводил глаз с чего-то тончайшего и темного, что сидело глубоко и никак не вытиралось. Это была точно не запекшаяся кровь, это больше всего походило на занозу. Казалось, если я ее сейчас подцеплю иголкой, то иголка заденет что-то твердое, инородное.

— Есть иголка?

Роквелл растеряно моргнул.

— Не знаю.

— В смысле?

— Я не умею шить.

— Как тебя в мракоборцы вообще взяли?

Короче говоря, жильцы дома на Массачусетс-авеню лишний раз уверились в том, что на лето к их угрюмому соседу Джону приезжает какой-то наркоман — не с моим лицом ходить ночью по улице, стучать в двери и спрашивать, есть ли игла. Тем не менее с миру по нитке — я справился

— Короче, есть три иглы, шило, пинцет и еще я забрал из третьей квартиры немного ничейного кафеля, он там прямо на крыльце стопочкой лежит, его не забирают, поэтому давай тебя подлечим и ты мне нужен — надо перетащить все сюда, пока кафель никто не украл... а что ты делаешь? — поднявшись в спальню, я удивился.

Роквелл швеей не был, что с видом человека, который швейному мастерству посвятил жизнь, сидел в кровати, и трансфигурировал самые обычные спички в серебристые иглы разной длины и толщины.

— А так можно было?

Магия убивает в нас старание, честное слово. Ну хоть не зря сходил — страховые выплаты за рану в спине хозяина квартиры забрал у государства кафелем.

— Если что-то не охраняется — оно ничейное, все, не возмущайся, сиди ровно, то есть, горбато, вот так сиди, щас...

Целитель из меня — как из сопли обойный клей. Только с иголкой склонился над раной, мне сразу поплохело и рука затряслась.

— Все нормально, не переживай.

Переживать бы Роквеллу — это не мне в спину криворукий неврастеник иголкой лезет. Я, стараясь не думать о том, что сейчас отъеду в обморок, поковырял в ране иголкой. И точно, как и ожидал! Иголка задевала тончайшую и глубоко засевшую занозу.

Повозившись не менее минут десяти (по ощущениям — суток трое-шестеро), я смог поддеть занозу так, чтоб ее кончик топорщился над раной. И, чувствуя его пальцем, сумел быстро подцепить пинцетом и вытянуть прежде, чем Роквелл уже был не в силах врать, что ему не больно.

— Осколок от шипа, — протянул Роквелл, на своей ладони рассматривая то, что я вытащил.

Заноза была очень твердой — даже между пальцами не гнулась.

— Ты хочешь сказать, что ее случайно пропустил целитель, когда доставал шип? — Я рухнул на подушку. — Кусок шипа достал, а кусочек — не заметил?

— Не знаю, что тебе сказать. — Роквелл покачал головой.

— Может я везде вижу заговор, окей, мне не стыдно показаться конченым еще больше. Но притом, что по всей больнице были растянуты проводники белого света, в коридоре толпились зеваки, а заноза в ране не могла не болеть и не нарывать, мне видится это не халатностью, а умыслом задержать тебя в больнице.

Медленно двигая плечом и придерживая пластырь на спине, Роквелл осторожно опустился в кровать и тяжело выдохнул.

— Не знаю, что тебе сказать, — повторил он. — Ни друзей, ни информаторов в «Уотерфорд-лейк» у меня не осталось с тех пор, как мракоборцы повесили на исследовательское крыло замок.

Роквелл вытянул руку и погасил лампу на тумбочке. И не успел улечься удобно, как на его плече уже все весом лежал я, в темноте сверля усталое лицо взглядом.

— Значит, завтра ты на работу не идешь?

— С чего бы? — удивился Роквелл. — Иду.

— А спина? Хочешь, я тебе напишу записку для президента, и ты никуда не пойдешь?

Роквелл явно недооценивал силу моих записок, и даже кашлянул через плечо, чтоб я не дай Бог не расслышал смешок. Но даже несмотря на то, что завтрашний день обещал снова пройти в одиночестве за нуднейшей школьной книгой, я, уже засыпая, точно себе придумал, куда расследование капищных дел направит меня снова.

— Я хотел бы узнать у вас о проникновении, — негромко проговорил я, выводя на плече магистра Шарпа узоры пальцем. — В самые глубины потаенного и практически неизведанного.

Не знаю, откуда у мистера Роквелла было предубеждение о том, что профессура Салема несговорчива и высокомерна. Историк Шарп был открыт к общению — приятный человек, ничего не сказать.

— Салем полон выдающихся умов, но только вы можете удовлетворить мое любопытство, — признался я, крутя в руках душистую розу и водя ее раскрывшимся бутоном по пунцовой щеке историка. — Я это сразу понял, с нашей первой встречи. И сейчас, когда нам снова никто не мешает, я очень хочу...

Я придвинулся по краю стола ближе к креслу магистра.

— Спросить, что там, на дне болот вокруг горы Грейлок?

— Что? — Магистр Шарп рассеянно повернул голову.

— Че с глубиной, спускались ли ныряльщики, проверяли, что на дне? — нетерпеливо спросил я. — Болота не вчера и не сегодня образовались, и если они — головная боль МАКУСА, кто-то должен был их проверить. Нашли что-то на дне, че там, в анналах истории?

Шарп багровел. Давление, не иначе — на улице тридцать градусов жары, а в кабинете кочегарил камин, окна закрыты и дышать нечем.

Магистр Шарп был, как я уже подмечал, истинным мастером своего дело. Ремеслу преподавателя он отдавался полностью и без остатка, а потому в нем я разглядел родственную душу, и не ошибся. Несмотря на явное недомогание из-за скачка давления и напряжения в области таза (несомненное люмбаго, а отчаянный Шарп все равно пришел на работу: вот это человек, вот это рвение), я получил ответ.

Но не такой, как ожидал.

— И еще — о природе возникновения болот. — На стопку книг в руках опустился еще один толстый справочник.

Я покачнулся от попытки удержать всю литературу. Честно говоря, я и «Историю Хогвартса» осилить не планировал уже, и провести каникулы за изучением десятка книг о болотах и трясинах не очень улыбалось.

— А можно как-то короче? — взмолился я. И посерьезнев, наклонился к столу магистра. — Не огорчайте меня, господин...

— Юноша, я не нырял на дно болот у горы Грейлок! — возмутился Шарп. — Болота образовались по естественным причинам и никому доселе не пришло в голову спускаться на дно. У трясины, знаете ли, есть свойство затягивать...

Короче, переоценил я магистра. Из его кабинета я вышел в коридор университета с таким ощущением, будто прослушал трехчасовую лекцию о методах пользования зубочистками.

— Черт знает что, хоть самому надевай ласты, маску и ныряй в болото, — негодовал я.

И, пока спустился по роскошной парадной лестнице, то понял, что идея не так и плоха. А когда уже вышел во двор и, миновав темно-зеленые газоны и аккуратные клумбы, остановился у солнечных часов, то всерьез задумался: плаваю я плохо, к грязи брезгливый, на ряску аллергия, но надо нырять. Лучше проверить, пока из болот бесы не полезли в один прекрасный день, ну его нахрен.

Наверное Сойеру, который был мне тысячу раз омерзителен за то, что в здравом уме придумал систему безопасности страшной магической тюрьмы, надо было отдать должное. Он был педантом, которому лучше было сделать на всякий случай и хорошо, чем иметь минимальный шанс потом второпях разводить руками. Я не знал точно, нашли что-то под солнечными часами или нет, несло оно угрозу или крепко спало, а может ничего не было, и я все придумал, но над солнечными часами Салема был растянут защитный купол. Тончайший и незаметный — я обратил внимание лишь на едва слышное позвякивание похожего на монетку маятника. Ветер колыхал ветви лиственницы, к одной из которых был подцеплен маятник. И он, дрожа, бился обо что-то едва заметное, желтоватое и густое, накрывающее солнечные часы куполом.

Опустив руку на нагретый солнцем камень, один из обрамляющих круг, я закрыл глаза и прислушался. Шумела на ветру лиственница. Звякал маятник. Далекая птичка что-то чирикала.

— Поттер? — раздалось изумленное за спиной.

Распахнув глаза, я обернулся. Солнце слепило, сияя так ярко, что пришлось прищуриться. В его свете стояла высокая худая фигура, с волосами такими светлыми, что казались сияющими не тускнее чем тот едкий свет в исследовательском коридоре. Я почти позвал по имени, но фигура приближалась и, я узнал в ней другого человека, но несомненно похожего.

Не просто похожего. Одно лицо: от кончика длинного прямого носа до острой линии скул. Глаза лишь другие — у того, кого я увидел перед собой, они были цвета патоки, теплые.

— Малфой, — изумился я не меньше.

Сколько прошло лет, что из меня не вырвалось ни его имя, ни радостный клич? Как объяснить, что я знал, кто это, помнил его, но отказывался узнать... не мог узнать?

Этот взгляд был взаимным. Скорпиус будто не мог понять, что я делаю в Салемском университете. Я. В Салемском университете.

Мы были близкими людьми, самыми близкими. Не школьная дружба, не вынужденное товарищество соседей по комнате, но чем бы ни было то, что связывало нас не один десяток лет, было разорвано — судьба развела нас по разным углам, и последняя ниточка, связывающая нас со Скорпиусом Малфоем, уже лопнула. Потому что я глядел в знакомые черты лица, неподвластные ни времени, ни взрослению, но не узнавал в них друга.

Он глядел на меня так же. Думал о чем-то — имя вспоминал что ли? Репетировал в голове ироничное приветствие? Не знаю, но я чувствовал колкое напряжение, повисшее между нами. Непроницаемый, как стена, Скорпиус будто пытался подгадать, о чем я думал. Я еще ни о чем тогда не думал, слишком был поражен и заторможен, но вдруг «закрылся»: хоп, на паузу зародыши мыслей, и стал думать о пестрых нарядах, блестящих украшениях и декорациях, по которым ходила огненноволосая Хюррем, устраивая всем присутствующим в сериале великолепный век.

Скорпиус улыбнулся и протянул узкую ладонь. До конца лета я буду вспоминать, когда вообще мы так здоровались.

— Что ты здесь делаешь? — поинтересовался он.

— Тот же вопрос, — улыбнулся я в ответ. — Сто лет тебя не видел!

Поймав взгляд, который разглядывал серебряное кольцо-коготь на его пальце, Скорпиус первым опустил ладонь и сунул руки в карманы черных брюк.

— Собираюсь поступать осенью на международные отношения, — Скорпиус склонил голову. — Только что раскрутил декана на прошлогодние списки вступительных экзаменов... короче говоря, надеюсь получить проходные баллы посредством щедрых пожертвований.

— Зачем тебе поступать в Салем? С твоим опытом работы в консульстве, ты можешь сам преподавать международникам...

— Это так, в Салеме не научат действительно стрессовым условиям. Но для повышения хоть куда-нибудь мне необходим диплом. Бюрократия. — Скорпиус покачал головой. — И абсурд.

Я кивал и вежливо улыбался. Кивал и вежливо улыбался... будто кому-то на съезде конфедерации, а не школьному другу, с которым по ночам воровал с кухни остатки крема от пирожных. И продолжал на него глядеть.

Когда-то в юношестве я, обделенный, завистливый и молчаливо обиженный, считал, что шансов у Скорпиуса и Доминик выстроить любовь меньше, чем у меня получить Орден Мерлина первой степени (ха, прикол!). Но чем старше я становился, сейчас, и до последней строчки своих размышлений, буду считать, что их встреча — это не эксперимент молодости, а нечто предопределенное, мактуб. Так вышло, что я давно не видел и не слышал друзей, но тем летом встретил их, сам того не ожидая: сначала Доминик в Косом переулке, и вот Скорпиуса, в Салеме. И они, врозь, на разных концах света, выглядели друг без друга неправильно. Фальшиво.

Смерть оставила их молодыми, но они, повинуясь времени, ими не остались. Он — не в дурацкой футболке, а в белоснежной рубашке, хотя за спиной не стоит и не шипит укоризненно гувернер. А визитка школьного друга уже не в странных идеях, а в том, что он все-таки аристократ, и это уже не шутка — вот так выглядел Скорпиус, вот так он говорил, чуть склоняя голову. То же я видел и в Доминик, в точности. Жарки летним днем она оставила цветастые платьица в шкафу, а волосы не собрала в неаккуратный высокий узел. Она хоть не была голубых кровей, но что-то в ней такое было незнакомое раньше: величественное, спокойное, женственное. Но подчеркнутое не короткой юбкой и тугим ремешком на талии, а тонким запястьем, выглядывающим из рукава, мягкой волной волос, очерчивающей лицо, ясным лисьим взглядом, который не надо подчеркивать жирной подводкой. Она так же говорила, так же держалась, так же я узнавал ее лицо, но чувствовал неуверенность, не узнавая ничего больше. Не сговариваясь и не видясь, Доминик и Скорпиус делали то, чего от них не ожидали ни родители, ни такое экспертное мнение, как я. Они взрослели — дурачок и деревенщина. В одном ритме, в одной манере, будто созданные для того, чтоб лордом и леди украдкой касаться друга под прицелами камер, запечатлевающих очередное высокосветское празднество. Но она стала сиделкой, а он — собирался поступать в Салем, их разделяли континенты, обиды и молчание о том, как они друг без друга были несчастны.

— А ты здесь какими судьбами?

— Лето, — ответил я многозначительно.

«Время секс-марафона, теорий заговоров и языческих обрядов, неужели это еще надо объяснять?» — опешил внутренний голос.

— Вообще, — протянул я. — Пытаюсь найти хоть какую-то специальность, куда возьмут Матиаса. Зимой он выпускается из Дурмстранга.

— Уже?

— Ага. В Салем его, конечно, вряд ли возьмут, но... — я честно пожал плечами. — Но отдавать его в приют уже поздно, он найдет дорогу домой. Поэтому будь как будет. Того и гляди, окажетесь с Матиасом соседями в общежитии на будущий год.

Губы Скорпиуса дрогнули скорей в нервном тике (как и вся левая сторона лица), чем в улыбке.

— А здесь, — я обвел рукой солнечные часы. — Просто показалось, и я что-то залип. Похоже на те камни в Хогвартсе, я из окна увидел.

Бледные брови Скорпиуса поползли вверх.

— Что?

— Глыбы возле деревянного моста. От них спускалась по холму дорожка к хижине Хагрида. Помнишь?

Скорпиус задумчиво кивнул.

— Но это солнечные часы. Вот как раз я пытался понять, как они работают. Ничего пока не понял, но очень интересно, — я повернулся к солнечным часам.

Видел ли Скорпиус защитный купол? Тончайший, куда как более аккуратный, чем тот, что защищал могильник с инферналами, но все же заметный, если знать, на что смотреть. Мне показалось, но взгляд Скорпиуса почти молниеносно выцепил блеснувший в ветках лиственницы маятник.

Скорпиус обвел шапку купола пальцем.

— Это правильно, что они его защитили.

Я удивился и повернул голову. Старый друг не моргнул даже.

— Ты не поверишь, сколько здесь вандалов. Тупые малолетки в большинстве своем считают, что если их родители оплачивают год одним платежом, то вандализм простителен. Ректор говорит, что домовые эльфы каждую субботу выносят с солнечных часов по мешку мусора.

— Придурки малолетние.

Оброни кто-то случайно конфетный фантик даже не возле капища, а вообще в лесу, директор Харфанг вычислит виновника и четвертует в назидание другим. Дурмстранг — прекрасен, строг, экологичен.

— Уже не говоря о том, что некоторым студентам кажется смешным обмотать камни туалетной бумагой, — мрачно сказал Скорпиус. — М-да. Никакого почтения к монументу в память знаменитой охоты на ведьм.

Теперь уже я кивал. То, о чем я говорил. Взросление. Скорпиус, которого я помнил, был вынужденно образован — мало знал, но о многом, говорил по-французски, но куда хуже близнецов Уизли, а представить себе ситуацию, в которой друг самовольно будет коротать время за историческими книгами... невозможно!

Я снова глядел на него. Он выглядел бесспорно сдержано, даже стильно в минимализме и классике своего облика, но все же так плохо. Будто или болел, или не спал в последние несколько дней, Скорпиус казался изможденным и усталым настолько, что не мог говорить громче, чем звучал его голос тогда. Знакомые глаза утратили взгляд, полный задора и хвастовства. Глаза были теплейшего цвета, а глядели они строго, оценивающе, сонно. Черты лица были резкими — он похудел, что неудивительно. Насколько я помнил, Доминик от скуки спасалась тем, что постоянно и в промышленных масштабах что-то готовила.

Не знаю, как выглядел я сам. Тем же парнем, который давным-давно вдруг пропал без вести из своей комнаты или тоже изменился, взрослея не так от времени, как от того, как оно проходило.

— Может встретимся на неделе. На следующей? — предложил я. — Вообще, когда угодно, просто дай знать.

Скорпиус глянул на меня так, будто это было последнее, что он от меня ожидал услышать. И осекся. Он на миг зажмурился и мотнул головой.

— Черт, Ал, прости. Я сегодня возвращаюсь домой. У меня билет.

— О, без проблем, — кивнул я. — Конечно. Просто не пропадай.

Я отвернулся от солнечных часов и перевел взгляд в сторону бледного лица.

— Что бы ни случилось, и кто бы ни был прав в итоге, ты всегда мой друг, а я — всегда на твоей стороне. Не пропадай.

Он опустил руку и на миг коротко сжал мои пальцы.

— Не буду. Я напишу.

«Он не напишет» — знал я наверняка.

Я заслужил его молчание и пренебрежение. Те десять лет, что были мною пропиты и потрачены, я был не другом, а обузой. Он слишком спешил по жизни, чтоб тащить чемодан без ручки — могу ли я винить друга в этом?

Чем больше я вспоминал о том, какой из меня был друг, сын, сосед и вообще кто угодно в те времена, тем чаще думал о том, чтоб попросить у старика Диего прощения. Пока мне было «плохо и грустно», он воспитал моего сына так, что тот сумел принять меня, когда это по всем канонам было уже упущено.

Со Скорпиусом мы расстались так же, как и встретились. Резко. Нам не о чем было прощаться, и, обменявшись со мной дежурными фразами ни о чем, Скорпиус трансгрессировал первым. А я не успел спросить, что это за запах.

Все то время, что мы с Малфоем беседовали, мне пахло сладким, тягучим и затягивающим куда-то вдаль зовом.

***

Дорога была тяжелой. В аэропорту творилась катастрофа из очередей и шума, а в салоне самолета приятному полету помешал чей-то омерзительно невоспитанный малец, то ревущий, то пинающий кресло впереди сидящего. Трансгрессия до конечного пункта выдалась еще более изматывающей: даже когда ноги почувствовали ровную поверхность, а кованные ворота скрипнули, пропуская хозяина в резиденцию, Скорпиус еще долго мучился головокружением и ноющим ощущением тяжести в области живота. Не разбирая вещи, не заказывая ужин и даже не проверяя, закрыта ли дверь на все замки, Скорпиус плюхнулся в кресло и задрал голову — хотелось так просидеть вечность.

Вечность продлилась недолго. По пустому дому эхом прокатился звон колокольчика, издевательски бодрого для такого мрачного места, разбудив хозяина, уснувшего прямо в кресле. В довольно поздний час кто-то осмелился подняться по склону и потревожить его покой в резиденции.

Кутаясь в мантию, Скорпиус спустился по парадной лестнице, устланной стоптанным ковром. Знобило.

— Слабак, — хохотал со своего холста прадед Абраксас. — Милорд, если вас развозит от одного кубка, пейте ромашковый чай.

— Иди поблюй, полегчает.

— Заткнитесь, — шипел Скорпиус, но портреты в холле насмехались, друг дружке по цепочке что-то уже шептали.

Спустившись и распахнув двери, Скорпиус удивился — далеко от него, но прямо за воротами кто-то стоял. Спустившись с высокого крыльца, хозяин резиденции шагал по широкой, мощенной замшелым камнем дорожке, прежде чем в свете зажегшихся фонарей не разглядел за воротами совершенно незнакомое лицо.

— О! А вот и вы, добрый вечер! — по-французски воскликнул мужчина средних лет, обернувшись.

Это был несомненно волшебник — на нем была дорожная мантия, неудачно подобранная. Она была на целую ладонь выше щиколоток — дурной тон, безвкусица и глупость. Брюки были такими же, будто волшебник, подбирая гардероб, не считался со своим ростом. Незнакомец был высоким, сутулым, в очках с толстыми стеклами, и с причудливой прической: большие залысины, а тоненькие волоски, буквально последняя уцелевшая прядочка, были собраны в низкий хвостик. Незнакомец глядел так, словно встреча ему была назначена.

— Жак Де Колло, очень, очень приятно, — он протянул руку прямо меж прутьев ворот.

— Вы кто? — Скорпиус не пожал протянутую ладонь.

— О, пожалуйста. — Пальцы порыскали по всем карманам прежде, чем просунуть Скорпиусу визитку. — Жак Де Колло. Землемер, брокер по недвижимости, консультант. «Розеттто и партнеры», с вами с две тысячи десятого.

В руке хрустнула визитка. Скорпиус, не впечатлившись и не пропуская землемера за ворота, снова запахнул мантию.

— И что же вам здесь нужно?

— Я здесь по распоряжению достопочтенного лорда Малфоя, — произнес Де Колло. — Хозяина этого...

Он вытянул шею, оглядываясь.

— Великолепия. У меня поручение оценить стоимость замка и сопровождать его последующую продажу.

— Боюсь, произошла ошибка, — проговорил Скорпиус, просунув визитку обратно. — Достопочтенный лорд Малфой и хозяин — это я. И этот замок не продается.

Де Колло расстегнул портфель и вытянул свиток, перевязанный лентой.

— Я имел в виду лорда Люциуса Малфоя. Я здесь по его распоряжению.

Скорпиус осекся. В полутьме сумерек Де Колло не заметил, как он изменился в лице.

— Час нынче поздний, а работы предстоит... м-да-а-а-а, немало. — Француз снова оглядел резиденцию до самых пиков острых башен. — Вам удобно принять меня завтра с утра? Скажем, к восьми? Фронт работ, так сказать...

Он приспустил тугой галстук и кашлянул.

— Внушительный. Чем раньше начнем...

Де Колло снова хрипло кашлянул и, сунув руку в портфель, вытянул пузырек с пилюлями.

— Тем быстрей вы сбудете с рук эту развалину, — сипло проговорил он, сунув одну в рот.

И, потирая, горло, добавил:

— Можно попросить у вас стакан воды?

— Старый маразматик собрался продать резиденцию.

Дрогнувшая рука с сигаретой, сжатой меж пальцами, опустилась на бортик и дымила в опасной близости от горячей воды. Скорпиус откинулся назад — спину приятно грел нагретый мрамор глубокой ванны.

— Разумеется, я должен был об этом узнать, когда меня поставили перед фактом.

В одно резкое движение схватив порхающую над головой канарейку, Скорпиус изо всех сил швырнул ее в запотевшее от жара зеркало. Канарейка, в полете обратно превратившись в золотой галлеон, звонку стукнулась, оставив на зеркале паутинку царапин.

— Будто тебе дорог этот дом. — В зеркале не отражаясь, отчего обстановка казалась куда приватней, гость облокотился на стену позади ванны. — Держаться за стены, в которых не был счастлив ни ты, ни твоя дочь, достойно ли это твоей манеры?

— Прикуси язык, — бросил Скорпиус. — У тебя никогда не было дома, чтоб рассуждать.

— Это просто старый замок.

— Здесь похоронены мои дети!

— В окно выгляни, за ним — заросший сад, а не кладбище. Но...

Гость скрестил руки на груди.

— Не хочешь продавать дом — прогони землемера.

Он сделал сильный выдох пара, отчего в ванной комнате стало еще жарче.

— Пусть бежит, как бежала репортерша.

Задумчиво щелкая зажигалкой, Скорпиус заставил огонек вспыхнуть в последний раз и бросил зажигалку в сторону. Фигура, которая в зеркале не отражалась, но умничала знатно, вмиг вспыхнула в огне исчезла, осыпавшись на пол пеплом.

Следующим утром, а точнее уже ближе к полудню, когда они с землемером Де Колло, явившемся за десять минут до назначенного времени, обошли метр за метром каждый уголок первого этажа, хозяин резиденции был настроен куда положительней. Де Колло, то и дело кашляющий через плечо и утирающий красный нос платком, сверялся с бумагами. И буквально измерял резиденцию — из кончика его волшебной палочки раз за разом тянулась гибкая, как змейка, линейка.

— Поразительно, — говорил землемер, когда они поднимались по парадной лестнице. — Какой это век?

— Понятия не имею, — признался Скорпиус. — Какой бы ни был — состояние дома плачевное. Здешний климат суровей времени.

— Понимаю, понимаю. А как здесь зимой?

— Лучше носа не высовывать. С начала ноября и до марта здесь не утихает метель.

Портреты бледноликих предков на стенах проводили Жака Де Колло и его сопровождающего снисходительными взглядами.

— Не составите компанию? — закрыв двери каминного зала, Скорпиус указал на графин, в котором поблескивал янтарный огненный виски.

Де Колло опустился в кресло и покачал головой.

— Спасибо, милорд, предпочитаю не пить на работе.

— Прошу прощения. Подумал, простите за не мое дело, что с вашей простудой прогреть горло было бы в самый раз.

Землемер снова глянул на графин. Скорпиус подмигнул.

— Мы никому не скажем. — И, наполнив стаканы, протянул один своему визави.

Жак Де Колло сделал глоток щедрый, уж явно более не ощущая давления совести и долга.

— Чертова простуда, — признался он, хрипло кашлянув. — Ни дня без мятного сиропа.

— Знаменитое нормандское лето?

— И не говорите. Весь день дышать нечем и от солнца не спрятаться, но только ты решишь выйти на улицу без мантии — как пить дать прольется ливень.

Скорпиус понимающе кивнул. И, поболтав виски в стакане, закинул ногу на ногу.

— Прошу простить меня за вчерашнюю холодную встречу. Я был с дороги.

— О, ну что вы! — Де Колло покачал головой.

— Не ожидал, что специалист прибудет так быстро. Ничего не скажу дурного о ваших коллегах, но я ожидал, что после обращения дедушки пройдет не меньше месяца прежде, чем кто-нибудь найдет в своем тесном графике время.

Де Колло это польстило. Он мягко кивнул и снова глотнул виски.

— Последнее время я пытался привести это место в надлежащий вид. Но не рассчитал сил, — признался Скорпиус.

— Это обычная история, милорд, вы не поверите, сколько таких случается. Часто так бывает с особо старыми домами — их легче удачно продать, чем восстанавливать и приводить в порядок.

— Я пытался. Это дом моих предков. Он слишком долго пустовал в последние десятилетия. И одному здесь не справиться, а рабочие, которых я приглашал, лишь считали стоимость работ и не брались за дело.

— Вы здесь совсем один?

— Да, мсье. Иногда приходят рабочие — они неплохо очистили подвалы от... грибок или что это было. Когда я только приехал, запах был ужасный.

— А что же домовые эльфы? Чем они занимались все эти годы? Если вы захотите оставить их покупателю вместе с домом, боюсь, что к лентяям будут вопросы.

Скорпиус прикрыл глаза.

— Здесь нет эльфов.

— Как же так?

— Панический страх с детства. Меня их мордочки пугают, — Скорпиус поежился. — Но жаловаться не приходится. Я сам в состоянии приготовить себе одежду, а еду каминной сетью доставляют с пылу с жару.

Он опустил стакан и снова откинулся в кресло.

— В целом, если все здесь привести в порядок, жить можно с комфортом. Если бы только не эти призраки...

Жак Де Колло лишь хохотнул и, склонившись, похлопал хозяина резиденции по руке.

— Знали бы вы, сколько подобных историй я слышал за свой почти двадцатилетний опыт. Призраки, родовые проклятья, демоны и нечисть — не раз доводилось продавать дома, жильцы которых в восторге от того не были. Поэтому не тратьте время, милорд, вы этими страшилками лишь понизите стоимость своего замка, и продадите его за сущие гроши.

Скорпиус непроницаемо улыбнулся.

— Не сомневался, что мой достопочтенный дедушка обратился к профессионалу.

Землемер, выдув не половину графина огненного виски, заметно повеселел, и действительно кашлял реже — лишь то и дело раз за разом омерзительно громко шмыгал носом. Что, впрочем, ему совсем не помешало настойчиво шнырять вместе с хозяином резиденции по всем закоулкам, что-то записывая, измеряя и задумчиво угукая.

— Что ж, назавтра оставим оценку двора и... что это за постройка? — полюбопытствовал Де Колло.

— Конюшня, — холодно ответил Скорпиус.

— Какая прелесть, и кто у вас там? Абраксанские красавцы?

— Немыслимое плотоядное чудовище из самых недр преисподней.

Де Колло расхохотался и, уже подвыпивший и разморенный, задорно хлопнул милорда по плечу.

— Завтра в восемь?

— Давайте позже, — мягко ответил Скорпиус. — Хороший виски ударяет в голову запоздало. Надеюсь, до вечера мы со всем справимся и вы останетесь на ужин.

— Думаю, мы закончим раньше сумерек, — заявил землемер.

Он повозился открывая ворота, и звучно трансгрессировал, шагнув за них. Ворота с лязгом захлопнулись, как от резкого дуновения ветра.

Подземелья содрогались. Жар витал в их узких коридорах, клубясь и густо затягивая проходы и, казалось, вытесняя воздух. Дыша ртом, который вмиг пересох, будто вмиг испарилась вся слюна и чувствуя, как жар печет на щеках, Скорпиус глядел за приоткрытую дверь. Прислониться к ней ненароком он боялся — ее раскаленный метал с легкостью мог заставить кожу прикипеть.

За дверью бушевало пламя. На одной из двух печей подпрыгивал свистящий чайник — на нем дребезжала крышка. Из носика валил пар, а из печей вырывался огонь, будто кто-то раз за разом прикручивал вентиль. Огонь клубился, вздымался вверх столбами и обвивался живым существом вокруг блестящего, будто маслом напитанного тела. Лаская смуглую кожу, огонь вспыхивал и гас, вспыхивал снова и вздымался выше, его языки, как змеи за заклинателем, обжигали тело. Алели, как раскаленный уголь, черные следы клятвы, бешено крутились, скрючивались и сжимались в мелкие-мелкие точки — боялись, робели. Бугрились крепкие мышцы, натягивались старые шрамы, сводились широкие плечи, метались влажные черные кудри. Руки с черными обугленными кистями и неестественно длинными когтистыми пальцами сжимали, впиваясь в светлую мягкую субстанцию. Субстанция липла к столу, липла к обугленным пальцам, тянулась волокнами вслед за плавными движениями, с которыми поднимались вверх сильные руки. Пальцы сжимали ее, мяли, крутили, перекручивали, растягивали лепешкой и снова собирали в комок. Это было тесто. Обычное тесто — ни колдовства, ни магии в его природе не было, творил же зловещее тот, кто его вымешивал.

Нашептывая что-то и зачерпывая пальцами семена из мешочка, он посыпал упругий комок и снова вымешивал, вдавливая когти, с которых сыпался черный пепел в мягкую текстуру. В миске рядом торчали скрюченные лапы обезглавленного черного петуха, а со лба гостя на стол капала густая кровь, которой было перемазано его перекошенное лицо. Тесто обминалось, крутилось, рвалось и собиралось в ком — уже не жидкое и липкое, а упругое, как мячик, оно душисто пахло даже сквозь жар и дым. Судорожно втягивался крепкий живот, так сильно, что раз за разом обнажались углом торчащие ребра, а грудь гостя вздымалась, горло напрягалось, будто он давился и пытался выплюнуть змею. Клыкастый рот открывался, шепча что-то грубое, незнакомо длинный раздвоенный язык одним махом облизал ком теста. Руки, дрожащие так, будто тесто весило десяток кило, подняли ком высоко над головой, обугленные пальцы постукивали по мягкой поверхности, и вдруг обрушили ком обратно на стол со звуком, который гулким ударом прокатился по подземелью.

Скорпиус вздрогнул. Казалось, содрогнулись вместе с ним и стены. Сильные руки разгладили тесто на столе, собрали его в ком и, подняв, снова с силой опустили на стол. Раз за разом, отбивая дикий ритм, тесто падало на стол, в тонкий слой муки, снова сжималось пальцами, поднималось и обрушивалось вниз, обратно в муку. Громко вымешивая, ударяя ком о жесткую поверхность, гость отбивал им ритм. Незнакомый, громкий, похожий на хлесткие удары, ритм будто содрогал резиденцию. Скрипели петли дверей, судорожно дергались скрюченные ноги обезглавленного петуха, вспыхивало из печей пламя, лязгали о столешницу острые когти и билось мягкое податливое тесто — все слилось в единый ритм.

«Что она подселила в это тело?» — думал Скорпиус, щурясь и закрывая лицо от жара. — «Насколько он силен?»

Он глядел на скукожившиеся на распаленной огнем коже следы клятвы.

«Я никогда не думал, что делать, если вдруг он окажется сильнее, чем казался все это время»

И вдруг, подняв тесто снова, гость на выдохе прервал те гортанные звуки, похожие на странную зазывающую песнь, которыми давился. Ком теста в его ладонях вдруг начал плотнеть, расти и аппетитно трескаться — бледная измученная субстанция превращалась в неровный круг румяного хлеба. Запахло как у прилавка пекарни — изумительно вкусным, свежим, еще горячим хлебом. Мягко трескалась корочка, подрагивали держащие хлеб пальцы, и огонь внезапно потух, втянувшись в печи, как в вытяжки. В подземельях повис тяжелый смог. Обугленная рука обугленными дочерна когтистыми пальцами, протягивала хлеб — румяный, хрустящий, припыленный мукой. Он был еще горячим и дымился, а пахла свежайшая неровно круглая выпечка так, будто маня немедленно оторвать кусочек, хрустнув корочкой, и отправить в рот невесомый пористый мякиш.

Хлеб не был главным блюдом ужина, и даже не был его украшением. Это был просто хлеб. Он был подан на блюде, нарезан на кусочки и украшен веточками розмарина. Рядом стояла масленка, по другую сторону на столе тяжелел канделябр с тремя зажженными свечами. Кусок ни хлеба, ни чего-либо другого в горло не лез, но Скорпиус, неспешно ужиная, поглядывал на своего собеседника, цепляя при этом взглядом блюдо с хлебом. Хлебом мсье Де Колло пока не соблазнялся.

— А картины? — землемер обвел полотна в столовой вилкой, на которую был наколот кубик сыра. — Планируете оставлять?

— Нет, как только все будет готово, я позабочусь о том, чтоб новый владелец смог украсить стены чем сам пожелает, — ответил Скорпиус, легонько побалтывая вино в бокале.

Землемер был странным — под конец второго дня Скорпиус понял, что именно казалось ему странным. Будучи несомненно профессионалом, проработавший в сфере продажи «недвижимости не для всех» не год и не два, за щедрый оклад и еще более щедрый процент, мсье Де Колло выглядел так, будто едва сводил концы с концами. На нем был откровенно плохой костюм, подобранный не по размеру. Брюки короткие — стоило французу сесть, как натянувшийся штанины оголили ногу дюймов на семь. Пиджак напротив, слишком широкий для узких плеч, с рукавами, которые хоть закатывай. Рубашка желтоватая, ботинки нечищеные, а дорожная мантия вся в катышках и затяжках. Землемер мог бы быть просто неопрятен, но как объяснить ту жадность, с которой он накинулся на предложенный ужин? На его тарелке не было ни крупицы свободного места — всего, до чего дотянулся, Де Колло себе насыпал, не успевая пережевывать. Он жадно пил вино и запихивался мясом, будто дома его ждал пустой холодильник и надо есть, пока дают. И то, как он справлялся со своей не то простудой, не то аллергией! Один глоток зелья мог все исправить, но Де Колло предпочитал постоянно шелестеть фольгой своих таблеток и рвать горло кашлем.

От человека, который продав резиденцию, мог на комиссионные спокойно жить месяц и ни в чем себе не отказывать, Скорпиус ожидал другого.

«Какой демон тебя сжирает?» — думал он, почти не слушая землемера. — «Долги? Игры?»

Или просто невежество. Даже за столом и жуя, Де Колло то и дело сморкался в свой уже влажный платок, на который налипло содержимое кармана его брюк.

— Мсье, — произнес Скорпиус, прерывая жадное чавканье. — Хотел полюбопытствовать.

— Да-да? — Де Колло поднял голову, встретив взгляд. С маленького подбородка в тарелку хлюпнулась капля соуса.

— Насколько я вчера узнал у ваших конкурентов, уж простите, любопытство, торги за подобную недвижимость, да и вообще за любую у волшебников — дело небыстрое. — Скорпиус опустил бокал. — Правда?

— Что есть, то есть, — отпиливая кусок говядины ножом, закивал Де Колло. — Особенно во Франции. Реформа налогообложения двадцать восьмого года, и последующий кризис, поставили под угрозу существование целого сословия, так что фамильных замков и особняков я продал... дай Бог, не меньше полусотни.

— Ого.

— И, так скажу, милорд: самое сложное — удержать покупателя. Поначалу им все нравится, они в восторге, а когда озвучивается цена удовольствия и происходит потом подсчет сопутствующих затрат, мнения резко меняются, и вот уже прекрасный особняк девятнадцатого века с собственной винокурней никому не нужен.

— Я как раз об этом и говорю. Резиденция просторна и с богатой историей, но ее нельзя назвать ликвидной недвижимостью. Вы сами все видели, — произнес Скорпиус. — Или залезть в долги и разориться, чтоб привести все в порядок, или жить в страхе, что буря обрушит крышу на голову. Но вы так быстро появились, нашли в своем тесном расписании время, оперативно произвели оценку, и вот мы уже говорили о том, помешают ли покупателю картины. Я так понимаю, дедушка пригласил вас провести срочную оценку, не потому что резиденцию надо продавать, а потому что покупатель уже найден?

Де Колло, как раз подавивший кашель огромным глотком вина, которым едва не подавился и не закашлял еще сильнее, закивал. Повисла пауза, в течение которой француз пучил глаза, пытаясь не задохнуться и не выплюнуть через стол все, чем набил рот.

— Вам очень повезло, — наконец сипло ответил он. — Без обид, милорд, но резиденция — действительно неликвид. Только что под музей. Вы сорвали куш.

Он потянулся к хлебнице.

— Покупатель уже найден и настроен серьезно. Я еще не получил его данные, но...

Пальцы отправили в рот кусок мякиша на хрустящей корочке. Де Колло снова закивал.

— Без обид, милорд, — повторил он. — Но тот, кто решил купить вашу резиденцию вот так сразу, даже не рассматривая другие варианты, или сказочно богат, или полный идиот.

Де Колло кашлянул в сторону.

— Ваш дедушка настаивал на том, чтоб оценкой дома и подготовкой всех необходимых процедур занялись немедленно...

Он запнулся, надув щеки и явно сдерживая очередной приступ своего влажного кашля.

— Я попытался объяснить, что быстро не получится, но меня заверили...

Де Колло снова запнулся. И, схватив бокал, жадно осушил его. Вино полилось по подбородку на скатерть.

— Все в порядке? — Скорпиус вскинул брови.

Пальцы Де Колло судорожно расстегивали верхние пуговицы рубашки, царапая шею. Шея запестрила надувшимися венами, а кожа на кадыке натянулась. Руки землемера дрожали, лицо багровело, выпученные глаза грозились выкатиться из орбит прямо в тарелку.

— Воды? — Скорпиус рассеянно поднял пустой стакан.

Отлетела пуговица от рубаши. Землемер Де Колло, хрипя и ерзая на стуле, вдруг издал булькающий звук и застыл. Над его кадыком натягивался и рос на глазах бугорок — будто из-под кожи рвалось наружу что-то. Оно двигалось, толкалось вперед, и вдруг Де Коло замер, прогнувшись в спине. Из его горла, проткнув кожу и мышцы, торчал согнутый, неестественно длинный, будто из черного камня вытесанный палец. С острого когтя капала на стол кровь.

Землемер рухнул на стол, повалив бокал. Скорпиус, брезгливо отодвинувшись назад, сглотнул ком в собственном горле. Вытянув руку, он снял с канделябра одну из свечей и, не боясь за сохранность старого пыльного ковра, бросил ее в сторону. Огонь вспыхнул, вмиг обретая силуэт высокой фигуры.

Взгляды встретились. Скорпиус поднялся на ноги и обошел стол. К телу землемера приблизиться хозяин резиденции не спешил, посматривая на гостя тревожным взглядом.

— И ты говоришь, что это не оставляет следов? — Скорпиус разъяренно дышал. — Ему разорвало шею!

— Успокойся, — отмахнулся гость.

— Успокойся?! В его крови скатерть, посуда, ковер — ни одно заклинание не очистит кровь так, чтоб ее следы не отыскали ищейки министерства!

— Они ничего не отыщут.

Гость сжал пальцы на воротнике лежавшего на столе землемера и рывком поднял его, вновь усадив на стул ровно. Шея Де Колло была невредимой, а на рубашке и скатерти не было и капли алой крови.

— Это иллюзия. Я не могу дать жизнь, но знаю много способов, как ее забрать. Такова жизнь — порой случайности страшней опасностей. — Гость поднял взгляд.

Скорпиус застыл, думая о том же. И вдруг пальцы землемера Де Колло судорожно дернулись, заставив тарелку звякнуть. Скорпиус вздрогнул — по спине пробежал холодок.

— Он точно мертв?

— Последняя агония, никаких шансов. — Гость склонился низко над бездыханным телом и обнажил острые зубы.

— Нет! — гаркнул Скорпиус, едва успев заткнуть широко раскрывшийся рот куском окорока. — Как по-твоему мне объяснять, что на нем делают следы от зубов?!

Гость быстро прожевал окорок и глянул на Скорпиуса, как на неразумное дитя:

— А как ты вообще собрался объяснять труп? Нехорошая статистика, знаешь ли: каждый третий, кто с тобой говорит, в итоге погибает.

Гость вдруг принюхался и, резко нагнувшись снова, отклонил шею землемера, и сделал вдох, ткнувшись носом в липкую кожу.

— О Боже. — И, тут же зажав рот и нос ладонью, отвернулся.

— Что? — удивился Скорпиус.

— Ты не чувствуешь?

Землемер, конечно, не ромашками пах, но не до такой степени: гость аж кривился, глубоко дыша в ладонь.

— Да он больной, — проговорил он. — Фу.

— Да, он простужен.

— Нет, — гость мотнул головой. — У него явно что-то гниет внутри. Ты оказал ему услугу — вряд ли он прожил бы дольше пары лет.

Более к Де Колло не приближаясь, гость поднял со стола блюдо с едва тронутым запеченным мясом.

— Не буду тебе мешать. — Свободная рука подцепила тарелку с сыром. — Я пошел. Ты же не будешь ужинать? Нет? Ну ладно.

— Кушай на здоровье, — ледяным тоном огрызнулся Скорпиус. — Возьми хлеба.

— Оставлю тебе на тосты к завтраку, — улыбнулся гость на прощание, растянув рот в оскале от скулы до скулы.

Двери закрылись за ним. Скорпиус, подрагивая, обессиленно упал на стул и откинулся на спинку. И, посидев в тишине не менее пяти минут, притянул к себе бокал и сделал крохотный глоток прежде, чем скосил взгляд на бездыханное тело землемера Де Коло.

— Больной, значит? — Тонкие губы дрогнули в усмешке.

— Моим адвокатом все уже было сказано. Но от себя повторю еще раз. Я безмерно сожалею о гибели мсье Де Коло и приношу его близким самые искренние соболезнования. — Скорпиус на миг склонил голову, прежде чем снова выпрямился и оглядел судейскую коллегию. — Но неужели ни руководство, ни сотрудники компании «Розеттто и партнеры» не заметило, что мсье Де Колло болен?

— Легкая сезонная простуда...

— Прошу прощения, господин ответчик, я закончу. Ко мне в дом приходит человек, который очевидно нездоров. Как вы можете утверждать, что это «легкая сезонная простуда»? У вас есть справка целителя? Если да, то почему несмотря на нее мсье Де Колло все равно исполнял свои обязанности, а не лечился на больничном?

Скорпиус на миг зажмурился и глубоко вздохнул. Сдержанно сжимая кулаки и кивая каждому слову оправдания адвокатов стороны защиты, он снова произнес:

— Я не сомневаюсь в профессионализме мсье Де Колло и нежелании руководителей фирмы отпускать его на больничный в тот момент, когда речь шла о подготовке особо сложного объекта к продаже. Но поймите меня: в мой дом пришел больной человек, и если в первые сутки нашей встречи я еще бы поверил, что речь о сезонной простуде, то на следующий день у мсье была явная лихорадка, а за ужином ему стало совсем плохо и, к сожалению, лучше уже не стало. Мы можем сейчас только догадываться, чем был болен мсье Де Колло, но у меня до вчерашнего дня не было уверенности в том, что я не подцепил какой-нибудь вирус. Мое здоровье очень хрупкое, и представьте, в каком состоянии мне пришлось всю последнюю неделю дожидаться результатов обследования и сообщения целителя о том, что все обошлось, но курс укрепления иммунитета лучше начать немедленно. Заключение Тибериана Эвтаксиаса, моего целителя, прилагается, ваша честь.

В зале суда зашептались. Грузный судья в белоснежном парике с аккуратными локонами, поправил пенсне на носу и взмахом волшебной палочки приманил к себе скрепленные скобой бумаги.

Скорпиус заложил руки за спину.

— Это не только трагедия, но и удар по моей репутации как пэра, как подданного Короны и, элементарно, как продавца недвижимости. Это происшествие обвалило цену на мой дом — в моей гостиной умер человек! Теперь я вынужден или продавать дом за гроши, или отсрочить продажу вовсе, до лучших времен, которые непонятно когда настанут. Поэтому я считаю иск против фирмы «Розеттто и партнеры» достойной компенсацией за нанесенный ущерб и надеюсь на справедливость суда.

Судейский молоточек стукнул. Зазвучали беспардонные хлопки трансгрессии. Шуршали мантии, переговаривались недовольные решением суда адвокаты проигравшей стороны.

— Надеюсь, договор о сотрудничестве уже расторгнут, — шепнул Скорпиус, не оборачиваясь вслед покидавшим зал заседаний директорам «Розеттто и партнеры».

Взгляд его был направлен в сторону суетливо собирающей бумаги со своего стола волшебницы, ни на секунду не прервавшей процесс записи всего происходящего.

— Прошу прощения, — приблизившись к столу, стоявшему чуть поодаль от судейского, негромко проговорил Скорпиус и опустил на стол ладонь. — Я не очень подкован во всем этом, надеюсь, вы мне поможете, мадемуазель.

Ведьма подняла взгляд и чуть склонила голову.

— Где я смогу получить заверенную копию решения суда? — улыбнулся Скорпиус.

***

— Сукин сын!

Люциус Малфой швырнул конверт и откинулся в кресло. Конверт отлетел так далеко, что приземлился совсем рядом с камином и едва не вспыхнул.

— Хорош, — бормотал Люциус, поглаживая жилистой рукой подбородок. — Он очень хорош... Сожрет Драко с потрохами и не подавится — Драко ему не указ и не противник...

Стянув у ковра резиновые сапоги, Доминик отряхнула руки от земли. И, вытащив из кармана передника волшебную палочку, сделала быстрый взмах.

— Это от Скорпиуса? — спросила Доминик.

И тут же поймала подлетевшую к ней бутылочку с зеленой пробкой. Люциус на пояснения не расщедрился, а потому, присев на корточки, Доминик подобрала письмо.

— Можно взглянуть?

— Хочешь сказать, что знаешь французский? — надменно фыркнул Люциус.

— Нет, с моей матерью-француженкой мы общались исключительно жестами, — протянула Доминик. — Так можно или нет?

— Да подавись.

В конверте не было личного письма. Был сложенный вдвое лист из гладкого пергамента. Ребристые восковые оттиски и сияющие чернила подписей рябили перед глазами, и Доминик, вчитываясь в документ, хмурилась.

— Он не дал продать замок? — В итоге, сложив документ, Доминик вернула его в конверт и подняла взгляд на хозяина дома.

Люциус вскинул брови.

— А ты не удивлена?

— Я бы удивилась, если бы Скорпиус принял вызов и проиграл. Вы ожидали чего-то другого?

Закрыв лицо рукой, Люциус что-то злобно бормотал себе под нос. И, поймав косую ухмылку, в которой на миг растянулись губы Доминик, скривился.

— Гордишься его победой, глупая? Вот тебе, а не замок предков в наследство после моей смерти. — Старик сложил и продемонстрировал сиделке кукиш.

— О Боже, как же я теперь без замка предков, где же мне теперь нюхать по углам плесень и нафталин? — Доминик картинно прижала пальцы ко лбу и покачала головой.

И, посерьезнев, присела на подлокотник соседнего кресла. Люциус, поймав проницательный взгляд, отвернулся.

— Это ведь Лейси хотел купить замок?

Люциус отмахнулся.

— За сколько? За сто галлеонов? За десять? Во сколько он соизволит оценить то унижение, которое нанесет Малфоям, отобрав у них фамильную резиденцию? — спросила Доминик.

Она села ближе и, опустив руку на обтянутое шелковым халатом плечо старого змея, заговорила тверже:

— Он не будет молчать. Он не может отобрать вашу фамилию, пока что, но отберет сначала замок, потом поместье, а потом кресло, в котором вы сидите. Нет большего унижения, чем мириться с тем, как рухнули ваши идеалы, но нет и большей ошибки, чем последние свои годы провести униженным. Откупаясь от неизбежного раскрытия тайны, тем, что ваше по праву.

— Громкие слова от той, у кого ничего нет.

— Кроме гордости.

Люциус повернул голову. Тонкие седые волосы, похожие на паутину, взметнулись.

— Sanctimonia vincet semper, — произнесла Доминик и подняла взгляд на девиз благороднейшего семейства, полукругом украшающего гобелен с родовым древом на стене. — Чистота всегда одержит победу. Чистота, а не бастарды.

Наклонившись ниже, будто ожидая, что портрет молодого Люциуса над камином их подслушает, она зашептала:

— Отпустите. Позвольте Скорпуису делать то, что он умеет в совершенстве.

— Опозорить древний род? — фыркнул Люциус.

— Победить, — улыбнулась Доминик. — Да, он сожрет Драко с потрохами и не подавится, если их интересы однажды пересекутся. Представляете, что он сделает с бастардом, посягнувшим на его территорию?

Она моргнула, сомкнув длинные ресницы.

— Отступите. Раньше, чем не настанет ваш час, Лейси не выдаст тайну — обет не позволит. Прогнувшись однажды — не выпрямитесь никогда, так вы хотите дожить свой век? Не поддавайтесь, Лейси еще не до конца понял, какая семья не рада ему на своем родовом древе.

Люциус опустил взгляд на бутылочку, заткнутую зеленой пробкой, которую ему настойчиво протягивала тонкая рука. Серовато-белое лицо старого волшебника нахмурилось.

— Вылей, — приказал он. — И больше не заказывай зелья почтой.

Доминик опешила и чуть не выронила пробирку, когда рука Люциуса оттолкнула ее.

— Но вам нужны эти зелья! Не все, но...

— Значит, будете варить их сами, миледи, раз вы такая умная, — огрызнулся Люциус сварливо. — Я буду пить и есть только то, что готовится на моей кухне и твоими руками.

Он хмурил светлые брови так сильно, что на высоком лбу залегла глубокая морщина.

— И вообще не трогай почту без Вернера.

— Да, сэр. — Проще было согласиться, чем снова лезть со своим мнением в чужой маразм.

Но Доминик все же решила уточнить.

— У вас есть еще какие-нибудь учебники по зельям? Я не то чтоб очень зельевар, но если в наших интересах, чтоб вы прожили как можно дольше...

Люциус явно наслаждался презрительным взглядом, с которым долго глядел на сиделку снизу вверх.

— Ну конечно, — он покачал головой. — Единственное зелье, которое Уизли могут варить — это сыворотка из козьего молока.

— Как вы метко угадали, именно это я подам к ужину, — огрызнулась Доминик.

Нашарив трость, Люциус тяжело поднялся на ноги.

— Поищи в библиотеке. Это такая комната, где хранят книги.

Доминик закатила глаза.

— Глупая девчонка, — бурчал Люциус, медленно шагая в сторону входной двери. — Считает, что ее мнение здесь кто-то будет слушать. Не ходи за мной, я не развалюсь по дороге, даже не надейся! Я хочу побыть один.

Он толкнул дверь тростью и вышел на залитое солнцем крыльцо.

— Фу. Омерзительно.

Теплый летний день, пение птиц и шелест легкого ветерка ему не нравились.

— Уизли! — гаркнул Люциус, обернувшись. — Ты идешь или нет в конце концов? Ненавижу пропускать прогулки, я всегда гуляю в одно время!

Уверенная в том, что загадочный богатей откажется от всех притязаний на родство с Малфоями, если поживет с главой этой семьи под одной крышей хотя бы неделю, Доминик смиренно подхватила с кресла легкий плед, а со стола — свежую газету. И, подгоняя парящий впереди себя поднос с горячим чайником и двумя дребезжащими чашечками, направилась следом в открытую для нее дверь.

— А печенье? — Люциус, провожая ее взглядом, все равно был не доволен.

— Сядьте у куста и ешьте малину, — посоветовала Доминик и, взяв старика под руку, неспешно зашагала, с ним к обвитой плющом беседке.