Глава 152

Если бы я не услышал историю о происшествии с нунду из первых уст, то, начитавшись вечерних газет, был бы уверен, что в Вулворт-билдинг умерли все. Две главные и вечно соревнующиеся газеты МАКУСА, «Нью-Йоркский Призрак» и «Золотой рупор» перетягивали канат сенсации, нешуточно играя при этом с нервной системой своих читателей. «Призрак» заявлял о шестерых погибших, «Рупор» — о десяти и разрушенном этаже, мистер Роквелл же заявлял о готовности нанести в обе редакции личный визит с группой быстрого реагирования. На деле обошлось без погибших, но с пострадавшими, семеро из которых оставались под наблюдением целителей на ближайшую неделю. Пострадал и этаж мракоборцев — в этом «Рупор» не соврал. Дело было не в разрушенной мебели, а, насколько я понял, подслушав одного из прибывших с новостями Патронуса, в воздухе. Некие службы закрыли шесть последних этажей небоскреба на карантин на неопределенный срок, пока смертоносное дыхание нунду не выветрится до последней своей ядовитой молекулы.

Поэтому следующий день, который по календарю был будним, по факту выдался выходным. И, несмотря на то, что Роквелл скорей разбирался с последствиями вчерашнего происшествия, чем отдыхал, я не мог не попытаться внести в тот день момент праздника.

— Работа парализована. По самым оптимистичным прогнозам — два дня, пока каждый угол Вулворт-билдинг не будет десять раз проветрен от дыхания нунду.

Мистер Роквелл сидел за столом перед ноутбуком и негромко делился последними новостями. После не менее двадцати минут ожидания, пока тонкости подключения к видеоконференции освоит иностранный волшебник, у которого с техникой не ладилось, так, что инструкцию к компьютеру вместе с ним читали всей конференцией, голоса звучали негромко и даже спокойно.

— Главное, что обошлось без жертв.

— Да, это действительно чудо. Но вчерашнее происшествие обернется рядом последствий. Администрация президента Локвуда в конце дня представит обновленные меры безопасности в Вулворт-билдинг. Вся корреспонденция будет тщательно проверяться, прежде чем попадать к получателю...

Роквелл настороженно скосил взгляд, на глаза под столом, горящие пакостью. И едва заметно покачал головой.

— ... пока не представляю, как можно отследить и проверить всю почту, но вынуждено сообщаю о том, что с ответить на письма и запросы немедленно не смогу при всем понимании срочности.

— Без проблем, — донеслось из ноутбука чье-то согласие.

Роквелл, отклонившись назад, снова скосил взгляд, стараясь при это максимально смотреть в экран. По его ноге вверх ползли паучком пальцы.

— Вопрос усиления мер безопасности коснется еще нас всех, — гулким голосом проговорил один из участников собрания. — Вот подождите, как бы на будущей неделе не объявили о неполном созыве Международной Конфедерации Магов.

— Надеюсь нет, мсье Лаванан, не знаю, как кому, но Бразилия сейчас не готова отправлять делегацию в Копенгаген и терять неделю на обсуждение очевидного.

Роквелл, согласно кивая и всеми фибрами души выражая согласие и вовлеченность в процесс обсуждения важнейших вопросов безопасности, крепко сжал мою руку, злорадным паучком карабкающуюся к поясу его штанов.

— Я никого не накручиваю, мне тоже не улыбается просиживать на съезде штаны, — ответил, видимо, тот самый Лаванан тем же гулким голосом. — Просто предполагаю, что может произойти. Нунду в Вулвор-билдинг... ни у кого нет гарантии, что сегодня французское или иное правительство не получит в конверте василиска.

Роквелл снова кивал, пригвождая мою отчаянно извивающуюся руку к своему бедру. Вцепившись в его каменные пальцы свободной рукой, я попытался разжать хотя бы один.

— Мсье Лаванан на все сто прав в одном. Этот нунду нас всех заставит пересмотреть меры безопасности и проявить особую бдительность.

Узнав голос, я рефлекторно дернулся, чтоб выпрямиться, но лишь задел головой стол, и так сильно, что на миг потемнело в глазах. Аж ноутбук дернулся, а совещание продолжалось.

— По крайней мере до тех пор, пока не будут пойманы виновники. Согласен с мистером Поттером... Роквелл, это у вас там что-то грохочет?

— Домашние вредители, — и глазом не моргнув, ответил Роквелл, прижав ладонь к моей горящей от боли макушки.

Итак, в тот день я едва не получил самое тупое сотрясение мозга в истории волшебного мира и ремнем по тому месту, которое так и манило ко мне все приключения вселенной. День уже с утра был полон событий и удался, но к полудню подкинул задачку, над которой моя ударенная гудящая голова ломала голову еще долго.

Чужая квартира на четвертом этаже выглядела бы типичнейшей, как с любого объявления об аренде: неброско отштукатуренные стены, простая мебель и ничего, что бы наводило на мысль о том, кто здесь живет. Выглядела бы, акцентное уточнение. Потому что большую часть комнаты занимал великолепный, весь в золотых вензелях, рояль.

В квартире жила Эл Арден. И стоило увидеть ее, открывшую дверь, поймать взгляд блеклых глаз, как я снова прочувствовал напряжение.

Оно было везде. В ее глазах, которые будто пытались что-то отыскать, но боялись поймать ответный взгляд. В ее худощавом и нескладном, как у вытянувшегося за лето подростка, но поджаром теле — я видел, как напряглись мышцы на покрытых кляксами черных татуировок руках. Даже воздух стал тяжелым, колким. И эта девчонка, сжатая, как пружина, по виду так раз пять подумала, прежде чем открыть дверь шире и пустить к себе Роквелла, мигом примчавшегося на зов, и меня, увязавшегося следом.

Не знаю, почему Роквелл на меня так шипел, когда я успел ухватить его за руку, когда он трансгрессировал. Ведь я, как третий друг Чипа и Дейла, всегда готов был спешить на помощь, особенно если до любимого сериала оставалось несколько свободных часов. Опять же, этой бледной девчонке я в вонючей больничной уборной бинтовал ногу туалетной бумагой — все, мы теперь на всю жизнь повязаны. Вдобавок Эл Арден была не просто напряжена, а даже напугана, а потому, в отличие от этих вот черствосердечных мужчин, которые одним цветом своих глаз пугают нормальных людей, я просто обязан был ее успокоить и ободрить, но тут я увидел рояль.

— Сфоткала? — Я приподнял голову. — Сфоткала? Переверни телефон, вертикально снимай, рояль не видно, Элизабет, давай, включайся!

Заторможенная Эл, не понимая, что происходит, послушно повернула в дрожащих руках телефон. Я снова развалился на крышке рояля умирающим лебедем, глядя в камеру серьезно и чувственно. И, только Эл опустила телефон, как я мгновенно сменил позу, сев на край оббитого бархатом табурета и опустив ладонь на клавиши.

— Сфотай, типа я композитор.

Фотки получились красивые, и я, восхищенно добавляя в фоторедакторе лебедей, вспомнил о том, что у Эл вообще-то тревога, и попытался ее успокоить:

— Рояль шикарный. Но скорей всего к тебе подкатывает маньяк. Кстати, у него есть твой адрес, раз он заказал доставку. И возможно он за тобой следит, раз точно знал, когда ты дома и сможешь впустить грузчиков.

Но получилось плохо. Роквелл выглянул из комнаты.

— Ты можешь, пожалуйста, подождать на улице?

— Когда по улице разгуливает маньяк? Ага, щас, — вразумил я.

И умолк, загружая фотографию в социальную сеть. Не прошло и пяти минут, как пришло уведомление о том, что от меня отписался Джеймс Поттер.

— Ладно, хрен с ним, с роялем. Только честно. — Я спрятал телефон в карман и хлопнул дернувшуюся, как от удара током Эл по спине. — Чувак сначала присылает телефон...

— Сначала цветы.

— Цветы. Потом телефон...

— Потом игрушки.

— Окей, потом телефон.

— Нет, потом нож.

— Нож? И тебя вообще ничего не смутило? — поразился я. — Слушай, ты хоть тру-краймы посмотри, чем обычно такие истории заканчиваются...

Я смотрел в пустые глаза девчонки, и не видел в них ничего. Рука дернулась даже поискать у нее на спине тумлбер «вкл/выкл» — Эл Арден, видимо, была роботом. А, нет, моргнула, ну слава Богу.

Кашлянув в сторону задумчиво, я протянул такое неочевидно.

— Просто так никто ничего на дарит. Особенно мужчины. Особенно рояль. Понимаешь, о чем я?

— Да, тебе явно нравится этот рояль.

Я опустился на табуреточку и закрыл лицо рукой.

— Я даже боюсь загуглить, сколько он стоит. Такой вот, золотенький. Потому что чтоб такой подарок отработать, надо как минимум...

Задумавшись крепче, я оглядел Эл снизу вверх.

— Ты не поняла, да?

Не знаю, что это блаженное существо ответило бы, но внезапно для нас обоих, Роквелл вдруг посчитал, что я здесь нужен. И, протиснувшись мимо мешающего проходу рояля, протянул мне маленькую открытку.

— Глянь на почерк.

Я взял открытку и даже не успел дочитать короткое послание как задумался.

«Хотел подарить тебе нунду, но мой подарок наделал беду...»

— Это он прислал нунду?

— Судя по всему, — кивнул Роквелл. — Наш террорист.

— Додуматься купить нунду, отправить его в Вулворт-билдинг, выдать это служащему там мракоборцу и надеяться, что никто не догадается? Это не террорист, это дебил какой-то. А-а-а. — Я опустил взгляд ниже и понял. — Ну точно, это Лейси.

И вдруг я как понял!

— Лейси? К тебе подкатывает Лейси?

— Что мне делать? — выпалила Эл.

— Соглашаться на все, он — самый богатый человек на планете! Что ты глаза закатываешь? Что она глаза закатывает? — Я недоуменно обернулся, выискивая поддержки не то у Роквелла, не то у теней, которые периодически ходили за мной и шептали всякое. — Он галлеоновый миллиардер, ты понимаешь, что такое «галлеоновый миллиардер»? Крутить надо не носом, Эл, а другим местом, и желательно возле окна, раз он знает твой адрес. Почитай «Пятьдесят оттенков серого» — это мудрая книга, она тебя в этой ситуации направит.

— Это про художников?

— Ну, в принципе да, про то, как обращаться с кистью мастера. Но это не главное... А главное — нельзя так категорично, надо давать людям шанс. Ну маньяк и черт бы с ним, может он человек хороший...

— Ал, ты не помогаешь.

— В смысле? Я тебе даю глубинную мудрость, а ты не записываешь!

— Иди в магазин и укради мне что-нибудь! — прорычал Роквелл, сжав мое ухо. И глянул на Эл. — Не слушай его.

Я скрестил руки на груди и цокнул языком. Ох уж мне эти честные и неподкупные! Роквеллу, по-хорошему, вообще бы молчать и пояснениями о том, какой должна быть настоящая светлая любовь, не сверкать — в его случае она началась с акта случайной связи в карете над океаном, после чего мы, с трудом помня имена друг друга, пообещали больше никогда не видеться. Это было почти пятнадцать лет назад.

— Так что почерк? — Роквелл снова повернул голову. — Его?

Я развел руками.

— Почерк как почерк. Мимо меня за всю жизнь столько писем прошло... нет, я, конечно, помню про заказ пеликана, но не настолько, чтоб запомнить почерк.

Я вытянул шею, через плечо Роквелла выглянув на парящее в воздухе над кухонным столом ожерелье. И на миг завис.

— А вот его я очень хорошо помню.

— Что? — поразились два голоса.

Я протиснулся между Роквеллом и роялем и приблизился.

— Не трогай только!

— Да уж конечно, — бросил я, оглядывая тяжелое многослойное ожерелье. — Голову на отсечение даю, это из «Горбин и Бэркес».

Роквелл немало удивился.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Я проработал в «Горбин и Бэркес» не один год, и каждый день полировал стекло витрины, за которой веками пылилось это ожерелье. Потому что его никто не покупал — оно стоило дороже, чем сам магазин.

Конечно, я его узнал. Оно было тяжелым, красивым, но очень причудливым. Черные опалы, похожие на наконечники стрел серебряные подвески, мелкая россыпь бриллиантовой крошки — не знаю, как оно попало к скряге Бэркесу, и уж точно не знаю, как ему удалось его продать.

— Оно само по себе дорогое. Никому из покупателей «Горбин и Бэркес» оно не было по карману. А особенно в качестве вдовьего подарка.

— Кого-кого? — переспросила Эл.

— Вдовьего подарка.

Но на лице Роквелла тоже отразилось недоумение. Я удивился не меньше.

— Вы не знаете про «вдовьи подарки»? Да ладно. — Я почесал затылок. — Вдовьи подарки — это заговоренные темным магом вещицы, которые разозленные волшебники отправляют другим в качестве подарка. Обычно таким грешат женщины... никакого сексизма, статистика. Короче, это такие вещи, которые как только попадают в руки того, кому адресованы, то включают в себе что-то типа таймера. И лучше бы за это обычно короткое время подарочком воспользоваться, потому что если его сложить обратно или, упаси Господи, выбросить, будет только хуже. Такое продавалось в «Горбин и Бэркесе». Например, галстук продал одной ревнивице: если его надеть сразу, он сожмет шею на минутку, но отпустит, а если не примерить — дождется ночи, заползет в рот змеей, протолкнется в горло и все.

Я развел руками.

— Не знаю, что с получателем случилось в итоге, но приходила проверка и меня чуть отдали под суд, если бы нашли на моей палочки следы заклинания... я в шоке, что вы не знали про такое, это ведь не чисто британская тема. Колдун, который у нас в Дурмстранге читает практическую магию, на каникулах по сорок штук таких подарков на продажу заговаривает...

— Стой, — прервал Роквелл мои откровения. — Хочешь сказать, что это ожерелье продавалось в магазине, где ты торговал темномагической нелегальщиной, в качестве вдовьего подарка?

— Именно. Не веришь — отнеси ожерелье оценщику. Я в свое время пару опалов выковырял, чтоб закрыть кредит, и заменил фальшивыми из магазина рукоделия... ну а что, кто в те стекляшки будет вглядываться, если ожерелье никто никогда бы не купил? –вразумил я. — Опалы сами по себе дорогие, и Бэркес протупил, когда решил превратить это во вдовий подарок. Кто в здравом уме будет спускать на месть бывшему... бывшей десятки тысяч галлеонов? Вдобавок, когда на месте преступления мракоборцы обнаружили бы это ожерелье, не надо быть Шерлоком, чтоб догадаться откуда оно взялось, и пришли бы к Горбину.

— Похоже, Горбин не хотел расставаться с ожерельем. Или был плохим коммерсантом, — проговорила Эл.

— Еще как. У старого жирдяя на прилавках пылились кучи того, что он жмотился продавать. А потом я закрыл магазин на ключ и уехал в Дурмстранг, а в магазине сейчас пустые полки в кой-то веки. Не потому что я молодец и все-все продал, а потому что разворовали.

Роквелл думал. Не менее минуты ходил задумчиво по квартире (там, где позволяло отсутствие рояля), прежде чем изумленно спросил:

— Почему ты не сказала сразу?

Эл, надо отдать должное, глянула на него в ответ так же изумленно, будто бы простой житейской истины этот человек перед ней не понимал.

— У вас больничный, не хотела тревожить вас до полудня. Обезболивающие зелья в своей основе зачастую имеют экстракт белладонны, который даже в малых дозах имеет побочный эффект в виде сонливости...

— Не сказала сразу, что какой-то анонимный болван засыпает тебя подарками.

— А почему я обязана была? — выпалила Эл. — Это же личное.

Я согласно закивал, и хотел было сделать на правоте девчонки акцент, но уже набил рот безвкусными крекерами, которые отыскал на кухне.

— Арден, это ненормально, ну неужели на моменте первого анонимного подарка тебя ничего не напрягло?

— Нет! — вспыхнула Эл. — Нет, не напрягло, потому что я не знаю, как нормально, я не умею нормально! Я просто хотела, чтоб у меня наконец-то было то же, что и у всех. Думаете, я не знаю, что с меня ржет весь Вулворт-билдинг, а штаб-квартира уже ставки делает, мол, когда же этот гуманоид уже наконец-то с кем-то переспит!

Мистер Роквелл изменился в лице. Эл, спохватившись, бросила:

— Извините.

Проглотив крекеры, я протянул, заглушив своим сиплым голосом повисшую тишину.

— Да ладно, хорош тебе. Кто маньяков не цеплял, тот молодости не нюхал. — Я хлопнул Эл по дрогнувшему плечу. — Нормально все, разберемся. Молодец, что выключила вовремя сильную и независимую и позвала на помощь — ты обратилась по адресу, лучше меня в маньяках не разбирается никто.

Эл приоткрыла было рот, чтоб напомнить — меня о помощи она не просила, и вообще ее сигнал был слабо похож на просьбу о помощи. Но я понял, что надо брать беду едва знакомой девчонки в свои руки. Потому что в плане утешений, поддержки и вообще проявления чувств Джон Роквелл был деревянным, как Пиноккио — нет, серьезно, я еле научил его улыбаться, и то в первые пару лет думал, что это инсульт, вот настолько все было запущенно.

Я понимал, что моя система чувств была несколько упрощенной: если ты злой — я достану нож, но если ты один раз и случайно мне искренне улыбнулся — я пойду за тобой на битву. Роквелл, да и девчонка эта — дело другое. Связанные кодексами и статутами, закованные в форму даже тогда, когда на одном джины, а на другой — старые пижамные шорты, они, секунду друг на дружку пошипели и мигом подравняли гамму взаимных чувств под должностную инструкцию. Начальник, который не имеет права лезть, и подчиненная, которая уже пожалела, что попросила о помощи в нерабочее время... ох уж мне эти тонкие материи.

— А ведь это реальный шанс раскрыть Лейси, — произнес я.

— И даже выдвинуть обвинения за посылку с нунду, — кивнул Роквелл. — Только пока, Арден, никому ничего не говори. Если хоть крупица попадет в газеты, мы спугнем Лейси и он опять нырнет в туман.

И вдруг Роквелл встрепенулся.

— Телефон включала? Который он прислал.

Эл покачала головой. Новый телефон был настолько хрупким и тонким, что его было страшно вообще доставать из коробки.

— Неси, — сказал Роквелл. — Он мог там сохранить свой номер для тебя.

Я фыркнул.

— Да ну, он же не настолько деб...

Мы переглянулись.

— Неси, — повторил я Эл.

Самое абсурдное — Роквелл оказался прав. Втроем мы нависли над новеньким телефоном, и, не веря глазам своим, глядели на единственный в телефонной книге номер. И пока Роквелл спешно записывал номер, а потом не менее спешно строчил кому-то сообщение уже со своего телефона, я спросил:

— Не собираешься же им пользоваться?

Эл покачала головой. Я вытянул руку и потянул телефон к себе.

— Тогда с Лейси пообщаюсь я.

— Ты? — Эл недоумевала. — Почему ты? О чем с ним общаться?

— С ума сошла? Галлеонный миллиардер, помешанный на тебе, оставил свой номер. Я ему чуть-чуть подыграю. Подогрею интерес и назначу встречу. А дальше дело за «мордой в пол», «вы имеете право хранить молчание» и всем тем, что так любит ваша штаб-квартира.

Эл скользнула взглядом, но Роквелл слишком уж обдумывал эту идею, и возражать не спешил.

— С чего ты взял, что разговоришь Лейси? — И Эл спросила сама с недоверием.

П-ф-ф-ф. Я зафырчал, как вскипевший чайник.

С чего я взял?

А трава зеленая? А небо голубое?

— Девочка моя, — проговорил я мягко. — Да, я в твоих глазах выгляжу интеллигентным человеком и кладезем знаний...

— Вообще нет.

— ... но на деле, когда надо, я просто жесткая эпистолярная шлюха. Два сообщения — и он снимет штаны. Четыре сообщения — и он снимет анонимность, а в процессе я себе, то есть тебе, еще остров в Карибском море и ведро мороженного выпрошу.

Я медленно повернул голову.

— Бо-о-оже, — и протянул. — Это кто бы щас языком цокал.

Роквелл скрестил руки на груди. Эл, судя по постному лицу, тоже не прониклась гениальностью идеи.

— Мне не нужен остров в Карибском море.

— Рояль тебе тоже не нужен, но это ты еще просто не поняла, за сколько его можно перепродать, — кивнул я. — Да ладно, нормальная же идея. Дайте номер, я прикинусь нашей...

Я оглядел Эл с ног до головы.

— Ею. Пококетничаю, размотаю на пару сувениров, а потом соглашусь на встречу где-нибудь, где уже будет караулить группа захвата.

— Изумительный план, — холодно сказала Эл. — А почему я сама это не могу сделать?

Жаль, что я уже давно не носил очки. Это был бы отличный повод их поправить на носу, чтоб уничтожающе взглянуть на девчонку поверх стекол.

— Сколько синонимов к слову «член» ты знаешь?

— Немного, в моей голове, как правило, витают мысли более интеллектуального характера.

Девка противная, ужас. Миллиардер ей противен, рояль мешает ходить, ожерелье не нравится, телефон не такой, планы ваши — говно. Нашлась, тоже мне, герцогиня.

— Да короче, — и я решил брать ситуацию в свои руки.

А потому сохранил номер Лейси в контактах своего телефона до того, как Роквелл спохватился и попытался мне помешать.

— Знаешь, — протянул Роквелл, когда мы вечером неспешно шли по Массачусетс-авеню. — А это на самом деле неплохая идея.

Мы переглянулись.

— Все действия Лейси, о которых мы знаем, эксцентричны. Но при этом Лейси анонимен. Сложно быть эксцентричным, но анонимным.

— Как Джей Гэтсби.

— Гэтсби был загадочным, но не анонимным. Он постоянно устраивал шикарные вечеринки и собирал публику. В отличие от Лейси: его окружают глупые спонтанные покупки и несметные богатства, у него есть возможность купить дракона и вообще что угодно. Не сомневаюсь, что жизнь его очень комфортна, а самые смелые желания выполнимы, но одного у него нет.

— Чего же? — недоумевал я.

Чего может не быть у человека, который может купить все? Высокие материи о том, что счастье не в деньгах, исповедуют те, у кого никогда не было ни денег, ни проблем из-за них.

— Зрителя, — сказал Роквелл. — Ему нужен зритель.

Мы так неспешно шли, что нас обгоняли люди. Я не представлял, какие обрывки разговора прохожие могли слышать.

— А Арден такой себе зритель.

Это да.

— Ее хоть что-то вообще может поразить? — поинтересовался я саркастично.

А то рояль не такой, телефон неправильный, а опалы некрасивые...

— Да, конечно, — подтвердил Роквелл. — Когда мы ей показали, как работает мультиварка, она впала в кататонию минут на пять, пришлось даже звать целителя.

— Ну ты сравнил, миллиардера и мультиварку, выбор очевиден. Конечно мультиварка, миллиардер хрен тебе горячий ужин после тяжелого рабочего дня приготовит.

Но я задумался. Мы молча шли по длинной улице, и я так крепко задумался, что даже не слышал шума дороги.

— Лейси ей не интересен, она его проигнорировала. Он предложил встречу, рискнув своей анонимностью. Она не пришла. Лейси может получить все, но не внимание какой-то девчонки. Чем не причина для вдовьего подарка?

— И для нунду на следующее же утро, — добавил Роквелл. — Да, я тоже об этом подумал. Лейси унижен. Но если все повернуть так, будто Арден, получив «подарки», испугалась, поняла намек и внезапно стала открытой и покладистой, что легко сумеешь в переписке изобразить ты, у нас есть шанс выпросить встречу с Лейси снова.

— А если он захочет позвонить?

— То говорить будет Арден, а мы оба — подсказывать.

Хмыкнув, я согласно кивнул. Но тут же снова задумался о том, что резануло в случайной фразе слух.

— Почему ты промолчал? У нее дома.

Роквелл удивился.

— А что мне надо было сказать?

— Что она не виновата в том, что сумасшедший придурок натравил на штаб-квартиру нунду.

— Конечно, она не виновата, я не виню ее.

— Об этом было бы неплохо сказать, — протянул я.

— Она умная девчонка, и все сама знает.

— Иногда, Джон, даже самые очевидные вещи надо говорить вслух.

Роквелл хотел было закатить глаза, но уж точно не оспаривать то, что хотя бы в этом я был прав.

— Нет. — Но возразил.

— Чурбан, — лишь подтвердил я свое давнее заключение.

Усмехнувшись, Роквелл снова покачал головой.

— Эл Арден, прежде всего, моя подчиненная. Такая же, как остальные в штаб-квартире. Единственное, в чем я должен ее выделять, это в звании капитана.

— Ты сам в это веришь?

— Я пытаюсь себе об этом напоминать. Я должен быть справедливым директором и защищать интересы своего ведомства, каждого его члена. Но не более. Я не должен отдельно взятого мракоборца жалеть, холить, лелеять и...

— Кормить блинчиками.

— Исключительно из-за того, что в моих интересах, чтоб капитан мракоборцев на две недели не выбыла из строя из-за язвы желудка, — серьезно сказал Роквелл. — Нельзя мешать работу и личные отношения. Это все равно, что ты, как учитель истории, который учит двести детей, будешь вмешиваться в то, что творится в семье какого-то третьекурсника с пятой парты.

— В смысле? Если третьекурсник с пятой парты ко мне подойдет и скажет, что его дома обижают, я запрягаю сани и выезжаю по адресу.

Роквелл тяжело вздохнул, качая головой.

— И вообще, — протянул он, звякнув ключами, когда мы поднимались на высокое крыльцо. — С каких пор ты защищаешь Эл Арден?

Я, грызя соломинку, торчавшую из стаканчика с холодны лимонадом, изумленно развел руками.

— Солидарность. У нас много общего.

— Назови хоть одно.

— Ты любишь нас обоих.

— Глупости, — фыркнул Роквелл. — Она моя подчиненная.

— А я — твой подсудимый, и че? Сколько раз ты нарушил свои принципы и инструкцию ради нас двоих?

— Я не нарушал ради нее свою должностную инструкцию.

— О, ну тогда ты, стало быть, уже давно отправил наверх рапорт о том, что к тебе в штаб-квартиру устроилось некое сомнительно-человекоподобное существо?

Я закрыл за собой дверь на защелку.

— Да, обещал эту тему не поднимать. Но после всего, чем обернулась история с лабиринтом Мохаве, я думаю, тебе нужны были очень веские аргументы для того, чтоб снова ради кого-то нарушить свою должностную инструкцию. Нет, погоди! Уже собрался спорить, — буркнул я. — Она в больнице бросилась выключать луч одна, притом, что безопасней и быстрей было отловить какого-нибудь целителя в коридоре, треснуть его по лицу удостоверением и потребовать сотрудничать. Ты срываешься ей на помощь, даже не зная, что произошло, а она зовет именно тебя: ни родителей, ни друзей, ни полицию? У нее полный этаж ровесников, с которыми общих интересов должно быть куда больше, но она привязалась к тебе, а ты, скажу прямо, обладатель не самого простого характера, да-да...

Я закивал. Роквелл прищурился.

— Почему-то вы выбрали хранить тайны друг друга, и почему-то друг другу поверили. Если ты думаешь, что эта химия между вами двумя незаметна, то ты ошибаешься.

— Вот именно поэтому я стараюсь обрубать это, — резко ответил Роквелл. — Чтоб никто не успел сделать никакие выводы.

— Ну и зачем? Вы же не спите вместе, это даже для меня очевидно, а я такие вещи чувствую — мне только дай повод облить твоих шлюх бензином и бросить спичку...

Роквелл звучно закрыл лицо руками и сгорбился на диване.

— Это я все к чему...

— Я не знаю, — признался Роквелл.

— К тому, что это совсем неплохо, если у тебя есть с кем ждать меня из Дурмстранга. Умеренно ждать. Одетыми и на дистанции. Ну ты понял.

— Я понял, давай заканчивать.

Я закивал.

— Так что, да, считаем, что у тебя есть своя Сусана...

— О-о-о, нет, — протянул Роквелл, подняв взгляд. — Сусана существует только в одном экземпляре. Я ее не видел, но она нам уже как родственница из соседней комнаты.

Наши взгляды встретились.

— Ретроградный Меркурий, утопший в колодце брат крестника подружки невесты на свадьбе две тысячи тринадцатого, дрожжи не набухают, Ибрагим Паша, — пробубнил Роквелл уничтожающе. — И все это ночью, над ухом, три часа подряд Бухарест на проводе....

Я спрыгнул с подлокотника.

— Я не знаю, как Арден с тобой вообще общается, — и протянул прохладно. — Ты — ужасный человек.

И, не оборачиваясь на смех за спиной, потопал наверх.

Вечером решено было заняться тайной операцией по гипнотизированию загадочных миллиардеров. План действий и сценарий переписки я в голове уже выстроил, и все бы обернулось головокружительным успехом, если бы самый главный мракоборец МАКУСА выпил обезболивающе, лег бы спать и не мешал мне своим пыхтением!

— Так, — в итоге Роквелл отнял у меня новенький тонкий телефон, подаренный Эл Арден загадочным маньяком. — Это была идиотская идея.

Правильно, идиотская. Куда умнее ведь распихать по всем кустам Америки засаду, сидеть там денно и нощно, карауля кого-нибудь, кто зарабатывает больше минимальной зарплаты, чтоб уже в допросной заставить бедолагу сознаться в том, что он Лейси. Я недовольно вскинул бровь.

— Что конкретно не так?

Роквелл глянул в экран, перечитывая неотправленное сообщение.

— Во-первых, это слово во втором предложении ты написал с тремя ошибками. Во-вторых, Эл Арден не знает таких слов. И, в-третьих, такими словами не здороваются.

— Не учи меня тому, что я знаю в совершенстве, — кивнул я. — Да, с тремя ошибками. То есть, как бы намекает, что я раскован и открыт, раз знаю это слово, но неопытен, раз пишу его с ошибками и краснеющим смайликом. С тобой я тоже здоровался этим словом и тоже написал его с ошибками, чтоб ты, как и положено душным снобам, тут же поспешил меня поправить. И диалог завязался. Так что верни телефон и засекай время, щас я выманю Лейси.

— Нельзя писать такое незнакомым людям, ты же учитель!

— Раз я учитель, то без трех свитков эссе на тему гоблинских восстаний ты ко мне больше не притронешься. — Впрочем, я смилостивился. — Ну не нравится тебе это слово, давай заменю синонимом.

— К этому еще и синоним есть?

— Дай сюда телефон.

Гениальный план, порожденный моим талантом, вскоре сдулся — сообщение не отправилось ни с первого, ни с десятого раза, а номер, который мы рискнули набрать, по сообщению безликого женского голоса, больше не обслуживался.

Роквелл хлопнул в ладоши и откинулся в кресло.

— То есть, — протянул я. — Раскаяния от Арден он не ждет.

— Или он действительно наблюдает за ее квартирой, и мы его уже спугнули. В любом случае, завтра Арден меняет адрес, а у штаб-квартиры есть право начинать искать этого шутничка всеми способами. Пока у нас есть неработающий телефонный номер — уже больше, чем ничего.

Тон, которым мистер Роквелл это произнес, мне не понравился. Он прозвучал так, словно завтра с утра начальнику мракоборцев предстоит отдать на редкость идиотский приказ, а команда подчиненных волшебников глянет в ответ так, будто дед не то перегрелся, не то совсем заработался. И вдруг я понял, что с самого начала во всей этой истории мне... не сказать, что не нравилось. Скорее удивляло. Есть где-то в пределах недосягаемости богатей-дуралей, скупающий драконов и пеликанов, натравливающий нунду на Вулворт-билдинг и пугающий альбиносов. Его имя у всех на устах, обрастает легендами и предположениями, но никто не в силах схватить его за руку.

— А почему? — поинтересовался я. — В двадцать первом веке оставаться анонимным долгие годы невозможно. Да, он громкий дурак. Но неужели никто за все время даже чисто из интереса не предпринимал попыток рассекретить этого Лейси?

— Конечно предпринимал, и не один человек. Лейси — одна из величайших загадок современности. Расследования проводили и журналисты, и разведка, но самыми эффективными оказались домашние детективы, — сообщил Роквелл, поставив на плиту кофейник. — Ребята, старшекурсники еще, буквально собирались на каникулах, открывали старые газеты, интернет, и искали. Прочесывали все новости, повеления Лейси на арене, отыскали даже с десяток подходящих однофамильцев и даже на светских мероприятиях устраивали засаду. Закончилось не очень, правда. Как-никак нарушение общественного порядка, вторжение в личную жизнь, поэтому пришлось поставить малолетних сыщиков на учет и прикрыть их детективное агентство.

— И что с ними сейчас?

Я мог только догадываться, что бывает с теми, кто переходил дорогу директору мракоборцев МАКУСА своей суетой.

— Со всеми — не знаю, а семеро — служат у меня в штаб-квартире. Грех такие способности не направить в нужное русло. Но даже так, они хоть и подучились и получили доступ к архивам МАКУСА, а не только к старым газетам, Лейси так и не отыскали.

Я улегся на диван и поерзал затылком на скрипучем кожаном подлокотнике.

— Не надо искать одного конкретного человека. Лейси — это бренд, которым управляет целая система. Ищите ее шестеренки.

— Поясни.

Я скосил взгляд и придвинул ноги к спинке дивана, освобождая рядом с собой немного места.

— Дебилы могут случайно и разово получить миллионы денег, но не могут их сохранить и тем более приумножать. Судя по аппетитам Лейси — он дебил, и деньги должны были закончиться у него еще лет двадцать назад, но нет, он периодически «выстреливает» и покупает какую-то дорогущую херню. То есть, деньги у него не заканчиваются. И за тем, чтоб эти деньги не заканчивались, один условно взятый дебил уследить не может, даже если он не дебил, а совсем даже наоборот. Не будь у меня опыта в картеле Сантана, я бы поверил, что Лейси один справляется со всем, но нет.

Покачав головой, я поднял на Роквелла взгляд.

— Брокеры, юристы, страховщики, консультанты, финансисты — это минимум. И, главное, человек, который всю эту систему заставляет плясать вокруг своего хозяина так, чтоб и все работало, и щедрый процент капал.

Картель — не та страница истории, которой надо было хвастать. Но я помнил, как мастерски справлялась с его существованием хрупкая и не менее жесткая, под стать «бренду» картеля атташе. Не карабкаясь на трон и не оспаривая, кто в доме хозяин, она закручивала спираль, именно она запускала адскую машину работы всего. Я на должности помощника по вопросам всего сущего, провалился в первые полчаса работы, но как же удивился тогда, лежа на диване в гостиной Джона Роквелла, когда вдруг понял, что не просто помню, как все работало, но и могу провести параллель.

— Начините проверять страховиков, — посоветовал я. — Профессия редкая в волшебном мире, но все дела Лейси, все его игрушки должны быть застрахованы. Ищите тех страховщиков и конторы, которые на рынке лет двадцать-тридцать, не меньше — вряд ли анонимный Лейси будет менять специалистов, знающих что-то о его делах.

— Если бы мы еще знали, американец он или нет, — мрачно сказал Роквелл. — Номер телефона с кодом Штатов, а завтра я получу по нему выписку звонков, но уверен, что ничего там не будет. Номер одноразовый и нужен был только для связи с Арден. Дебил не такой уж и дебил.

— И вообще, не факт, кстати, — протянул я. — Что это не женщина.

— Скорей всего это женщина, — кивнул Роквелл.

Мы переглянулись.

— То есть, ты тоже заметил, да, что у Арден есть эти сапфические моменты?

— Я о том, что ты сам говорил — вдовьи подарки обычно шлют женщины. И ничего более я не замечал, — сухо ответил Роквелл.

Я махнул рукой.

И ночь спал плохо. То и дело ворочаясь, я не смыкал глаз. Лейси не был причиной бессонницы — из-за него, гадая и побаиваясь, я уже свое отворчался еще тогда, когда искал ему пеликана на черном рынке. В ту ночь мысли снова заняла болезненно-белая Эл Арден. Что-то в ее истории не клеилось, и я, не зная о ней толком ничего, долго думал, что именно. И понял, внезапно, когда уже почти уснул под утро.

Она была истинно малфоевской породы — я подметил это еще в больнице, заключив еще тогда, что внебрачные сюрпризы Драко Малфоя разбежались уже за пределы Британии. Высокая, тонкокостная, длинноносая, болезненно-бледная, угловатая и скуластая, с надменным лицом и прохладным скучающим взглядом — сомнений не было. Она выглядела ровно так же, как портреты бледноликих Малфоев на обложке последнего бестселлера Розы Грейнджер-Уизли. Как получилась так, что уже двое отпрысков Драко Малфоя с разницей в двадцать лет между собою, не пахли человеком? Что это за странная закономерность?

Девчонка пахла точно как Скорпиус. Я помнил, как принюхивался к его бледному запястью, на котором бугрились голубые вены. К бьющейся на шее жилке, обманчиво живой. Я узнал этот запах — запах ничего.

Представьте себе декоративную свечу, которую чьи-то умелые руки сделали в виде красивого сувенирного кексика. Настолько правдоподобного и «живого», что так и хотелось откусить кусочек, но тесто не пахло душистым и сливочным, а шапочка крема хоть и лоснилась жирно, а не имела ни запаха, ни густой текстуры. Обманка, ничем не пахнущий розыгрыш. Вот как пахли Малфои.

Я пытался вспомнить, как выглядела Эл Арден в тот миг, когда я увидел ее впервые — на чердаке Вэлмы Вейн, куда она явилась бледным призраком в поисках запонки с философским камнем. Пытался, но образ вырисовывался слабо, очень слабо — что-то белое, размытое. И тебя тоже потянуло на философский камень, девочка без запаха. Еще одна интересность.

Сколько лет назад это было? Больше пяти? Точно больше. Конечно, это не срок, но надо бы, если не забуду, спросить у Роквелла, изменилась ли Эл Арден за последние годы в сторону неизбежного взросления.

Но я забыл, потому что утром случилось две вещи. Первое, и очевидное: я, почти до рассвета проворочавшись, проспал утро. Второе и, в целом, тоже ожидаемое, но все же питаемое надеждой, что не случится, случилось. И оповестил о нем разбудивший меня серебристый Патронус-пума, голосом мистера Роквелла сообщивший:

— Быстро в Вулворт-билдинг!

А в Вулворт-билдинг было неспокойное утро. Небоскреб кишел репортерами из изданий разной степени популярности: от конкурентов «Призрака» и «Рупора» и до максимально неизвестных «Часодея Читающего» и ряда изданий для ведьм-домохозяек.У всех на слуху был нунду, разнесший штаб-квартиру мракоборцев в щепки.

Репортеров сдерживали прямо на винтовой лестнице, из-за чего в Вулворт-билдинг образовался нехилый затор. Штаб-квартира мракоборцев пустовала — на работу тогда вышел лишь Роквелл и тот не смел подниматься на этаж без предварительно сотворенного заклинания головного пузыря. Дыхание нунду то и выветрилось, то ли еще нет, а потому неизвестность была хуже плохих новостей: камеры щелкали, перья записывали, а самые отчаянные писаки окольными путями так и рвались на место событий.

Именно в этот день начальник службы ликвидаторов проклятий МАКУСА отловил по месту жительства и приволок в свою башню моего сына Матиаса с целью получить, наконец, ответ на один-единственный вопрос:

— Где маятник? — гаркнул мистер Сойер, уже не в силах совладать с рвущимся из могучей груди гневом.

Мистер Сойер вообще был очень спокойным. Настолько спокойным, что, впервые увидев могильник инферналов на месте роскошной виллы в Коста-Рике, сказал лишь: «Ну, ничего-ничего, бывает». Но двое суток, проведенные в ботанических садах огромного Салемского университета под палящим солнцем и на сорокаградусной жаре, в течение которых Сойер нарезал круги вокруг солнечных часов и пятнадцать раз перечерчивал карты в поисках чьего-то спрятанного маятника, убили в старом ликвидаторе остатки нервной системы.

Матиас, привязанный к стулу волшебными жгутами, шипящими на него змеями, скосил взгляд на плоскую коробку у стола.

— Можно конфету?

— О, конечно, угощайся. — Мистер Сойер, в первую очередь, был очень добрым человеком, а потом уже мрачным наемником, повидавшим за жизнь темномагическую дичь разной степени ужаса.

А потом тут же протянул коробку конфет, и не усел выковырять одну, чтоб протянуть пленнику, как Матиас, вытянул раздвоенный язык на добрые полтора метра, вытянул им конфетку из коробки и втянул язык обратно в рот.

— Где маятник? — мягко, насколько позволял вид человека, которого заживо разрывали адские псы, поинтересовался мистер Сойер.

Матиас проглотил конфету и поднял взгляд. Рука, сжимаемая веревками, продемонстрировала средний палец.

— Я тебя сейчас сглажу.

— Я — выпускник Дурмстранга. Удачи.

А дальше случилось непредвиденное. Стоило Сойеру отвернуться буквально на пару секунд, как связанный затейник умудрился сбежать. Живые путы, обвивающие еще пару мгновений назад его тело, беспомощно опали — на них, как на тропических лианах, издевательски раскрывались огромные желтые цветы.

Матиас не был бы Матиасом, если бы не превратил побег из Вулворт-билдинг в то, что я застал, задрав голову на спираль знаменитой винтовой лестницы.

— Я обращаюсь к каждому и каждой. Черные братья, сестры, мигранты, работающие сутками там, куда не снизойдет спуститься тиран... -Матиас воинственно оглядел столпившихся репортеров. — Вставайте с колен и свергайте белую руку, сжимающую кнут! — Бля-я-я-ядь!!! — взвыл я на первом этаже, закрыв лицо руками.

Живешь себе, живешь, и вдруг твой сын объявляет правительству расовый протест.

— Чей это мальчик? А чей это мальчик? — я притворно завертел головой.

С ярусов небоскреба выглядывали люди. Щелкали камеры и теснились репортеры — к черту нунду и теракт, тут угнетенное нацменьшинство толкает речь против режима!

— Мои предки пахали на ваших плантациях, а мои ровесники заочно виноваты в ваших преступлениях. Но мое имя «Сво», а фамилия — «Бода», и хрен там плавал, если я промолчу о том, что происходит в МАКУСА на самом деле. Зло, коррупция, культ — насрать, достаточно быть черным, чтоб вас без суда и следствия задержали правоохранительные органы! Это неправильно, я читал книжку про кодекс, я точно знаю!

Высокая и статная Айрис Эландер, облаченная в извечно траурные одежды из плотной черной ткани, глядела вниз и тыкала пальцем.

— А я говорила, — ликовала она. — Я говорила, что мальчишка еще о себе напомнит, если его не приструнить вовремя? Что ты стоишь, Локвуд, что ты стоишь?!

— ... без факта нарушения и ни за что, цвет кожи решает, кому быть обвиненным, а кому выносить приговор! Ты довольна, индианка Сакагавея, за то, что белый человек сделал с твоей землей и твоим народом? Сейчас, камеры наверх, — Матиас задрал руки, тыча в спираль винтовой лестницы. — Они спускают на меня псов, чтоб закрыть мне рот, они — гордые сыны демократии и свободы слова. И пусть мои ноги стоят на этой земле, сердце бьется в ритме Республики Эль Сальвадор, а рот говорит голосами предков — это вам не заткнуть и не сломать. Потому что в том, что касается отстаивания своих убеждений, ты — как хер: или крепкий и твердый, или мягкий и ссышь, а единственное мягкое, что во мне есть — это ничего. Кстати об убеждениях. Я открыт для знакомств, где оставить контакт для горячих христианок тридцать пять плюс?

— А чего ты ржешь? — недоумевал мистер Сойер. — Он в Браун поступать собрался, на мракоборца.

Мистер Роквелл, выглядывая с седьмого этажа, вытаращил глаза и зашелся хриплым кашлем.

Матиаса было не заткнуть, но я, протиснувшись в толпу репортеров, дернул его за руку вниз по лестнице.

— О, — Матиас спохватился, узнав меня. — Ал, ты как здесь? Опять под следствием?

— Сыночек, — кивнул я, таща его вниз и слыша, как за нами бежит толпа репортеров. — Что это было?

Матиас обернулся на вспышку камеры.

— Импровизация. Этот, с перекошенным ебалом, на меня смотрел без уважения.

— Который из?

— Все.

— Ты их запомнил?

— На всю жизнь.

— Молодец, уходим.

Эпопея продолжилась — уйти нам не дали. Стоило спешно толкнуть дверь входа для посетителей, как рывок в области живота заставил едва не выпустить изо рта содержимое желудка. Вихрь, круговорот — и вот мы с Матиасом оказались в круглой захламленной комнатке, потолок которой смыкался высоким куполом. Пахло пылью и какими-то зельями, на полах широкого шкафа рядом теснились склянки и диковинные инструменты. На подоконнике у узкого окошка цокал челюстью человеческий череп, а человек, перенесший нас в башню, стоял у стола, скрестив руки на груди.

— Где маятник? — проскрежетал он.

Я этого человека узнал. Его можно было назвать уродливым, но скорей пугающим: тело огромное, сильное, крепкое, круглая голова состояла из сплошных шрамов, руки в корке давних ожогов. Передо мной был несомненно темный маг — не случись на пути Дурмстранга, не распознал бы. На шишковатом пальце поблескивало кольцо, похожее на стальной коготь — несомненная приблуда темных волшебников, готовых в любой миг чиркнуть кольцом не то себя, не то рядом стоящего, чтоб пролить кровь. Такое кольцо носила Рада Илич, такое же тяжелело на сухом пальце директора Харфанга. И глаза у волшебника были лихими, иначе не сказать: правый — карий, левый — зеленый, чуть прищуренный, отмеченный шрамом, как от удара лапой дикого зверя. Дурмстранг меня научил определять этот недобрый взгляд: у Харфанга он был, у Ласло, Сусана зыркать сглазами умела. У глазливых знаете, какие глаза? Ясные, яркие, так взгляд и цепляющие, чуть щурящиеся хитро, будто улыбаясь.

И вдруг я узнал человека перед собой. Видел его единожды, и так он, несмотря на шрамы, выглядел в магловской одежде просто и неприметно, что фамилия вспомнилась не сразу. Сойер.

Главный архитектор лабиринта Мохаве.

— Где маятник? — проговорил он явно не в первый раз.

Я сначала опешил и хотел было послать колдуна куда подальше прежде Матиаса, но вспомнил. Сам не ожидая, что все случится, я просил Роквелла отправить кого-нибудь проверить солнечные часы Салема. И он поверил мне. Он отправил Сойера, лучшего ликвидатора МАКУСА, проверить мою галлюцинацию.

Этот человек, покрытый шрамами, был тем, кто спроектировал лабиринт Мохаве. Я был в его темнице и едва не остался там умирать, как сотни и сотни до меня. Он был, бесспорно, ужасным человеком, который не знаю как вообще спал по ночам, но он отправился к солнечным часам и искал. Дотошно и тщетно искал там то, что заставило мой рассудок сделать кувырок и надумать кучу всего запредельного.

— О Боже, — я опустился на стул и закрыл лицо руками. — Матиас, скажи ему, куда спрятал свои маятники.

Маятники Матиас сделал сам — переплавил серебряные сикли и заговорил, как мог. Заговорил плохо: диагностике Сойера они больше мешали, чем помогали. Вдобавок, два маятника обнаружились сразу, их особо не прятали. А вот третий, замыкающий треугольник защитного купола над солнечными часами... я не очень понял, как и почему, но после объяснений ликвидаторам проклятий пришлось вернуться в Салем, чтоб раскручивать огромный телескоп в обсерватории, меж линз которого Матиас умудрился запихнуть тонкую серебряную пластину заговоренного маятника.

— Телескоп смотрит всюду, куда его поворачивают. Обсерватория выходит окнами на солнечные часы. То есть, если спрятать маятник в подвижной трубе телескопа, то он тоже будет двигаться и менять площадь купола, — пробурчал Матиас в свое оправдание. — А че, никто не сказал на дне открытых дверей, что нельзя вставлять в телескоп инородные тела! И вообще, мы всех спасали...

Думаю, к концу лета нас засудит Салем — от раскручивания знаменитого и практически бесценного телескопа ликвидаторами проклятий научное сообщество было не в восторге.

— Как ты понял, что это Матиас, с трибун орет лозунги? — поинтересовался я, выжатый, как лимон. — Ты в последний раз его видел семь лет назад...

Роквелл глянул на меня с насмешкой.

— Он очень на тебя похож.

Я фыркнул. Породы Поттеров в Матиасе не прослеживалось от слова «совсем».

— Я что сказал делать?

Тем вечером сеньор Сантана, сидя за столом, глядел на нас обоих. Причем, даже сидя перед нами, стоящими, умудрялся глядеть сверху вниз.

Матиас изучал взглядом красоту нашей стены, а я вздохнул:

— Сидеть тихо и не привлекать внимания.

— А вы что сделали?

Я вытянул руку и выключил волшебное радио, из которого уже с третьей радиостанции возбухал со ступеней винтовой лестницы Вулворт-билдинг Матиас.

— Зато меня пригласили выступить на саммит, — ввернул Матиас. — Я, конечно, не знаю, что такое саммит, но че бы и не выступить...

Диего, уж не знаю, что скрывал и как все было с вампирами плохо, был в ярости.

— Твои гены, — прорычал он, когда Матиас поплелся в комнату.

— Ваше воспитание, — буркнул я в ответ.

Старик нахмурился и, глядя на вверх, на лестницу, огладил колючий щетинистый подбородок.

— И все-таки отлично получилось.

Я чиркнул зажигалкой и, закурив, сел на стул за обеденным столом.

— А знаете, что самое абсурдное? Малой теперь поступит вообще куда угодно, даже без вступительных. Он теперь на весь МАКУСА угнетенное национальное меньшинство, жертва правительственного произвола.

Старик Диего цокнул языком устало и зажмурился на миг.

— Увози его отсюда. Они будто ждут, что вампиры сожрут достаточно людей, чтоб объявить им законную бойню.

Я знал, что он прав. И знал, что Матиасу здесь жизни не будет. Я забрал Матиаса в Дурмстранг потому что лишь бы хоть куда-нибудь, в самую дыру, но только чтоб за парту. Кто бы знал, что это будет его местом, которое совсем скоро придется покинуть.

А дальше... а некуда. В мракоборцы его не возьмут — даже если продаст душу и сдаст экзамены, не с его списком пакостей поступать на службу государству. А больше он ничего и не хочет. Одна дорога — гнить в Детройте, с дедом ворованные автомобили через границу перегонять, и то, до первого ареста. Было целое лето, чтоб что-то придумать, и вот оно уже скоро заканчивалось. Черт, это было так обидно. И глупо. Я ничего не дал сыну, ничему не научил и ничего не вложил, но так наивно хотел, чтоб он добился любых высот. Хоть чего-то, чтоб когда ему будет столько, сколько мне, он не сидел унылой устрицей на крыльце, не курил в сторону и не думал о том, как же, черт возьми, он устал от всего этого.

В тот вечер, уже поздний, когда стемнело, прилетела сова с письмом. Я ждал судебного иска, мы ведь сломали салемский телескоп. И еще Матиас наговорил на четыре года правительственной тюрьмы сегодня на ступенях винтовой лестницы Вулворт-билдинг.

Боже, как оно все мне было «дорого». Я так устал от того, что постоянно что-то решал, должен был решать, бегал, суетился... именно в тот вечер я вдруг устал. Хотел бы вернуться сюда снова, новым летом, с самого начала, без видений, теней и домыслов, каменных кругов, проблем и обязательств. Хотел быть в этой стране туристом, а не оглядываться в ожидании, что на запястьях щелкнут снова кандалы, причем из-за чего угодно. Я хотел просто лето. На Аляске было хорошо — я не написал об этом, потому что тогда, в те дни, у меня в голове было лишь блаженное ничто.

Но в письме, которое Матиас под моим усталым взглядом распечатал, не было ни громовещателя, ни судебного иска. Там был сложенный вдвое пергамент с печатью в виде раскинувшего крылья орла на фоне звезд. Нам прислали тем вечером знакомую мне программку из Брауновского корпуса. Но не на факультет мракоборцев — не три курса учебы и список требований. А на курс ликвидаторов проклятий — полгода теории и практика, практика, практика.

А еще в конверте была сложенная вдвое короткая, но подписанная рекомендация к поступлению. Ее моему сыну подписал и вместе с пригласительной программкой отправил архитектор лабиринта Мохаве.

— Ал, — Матиас опустился на крыльцо рядом. — Че мне делать?

В его руках шуршала на теплом ветру рекомендация. Я тяжело вздохнул, выдыхая дым. И повернул голову на шум из гаража — ничего не могло напомнить о предупреждении и самом существовании старика Диего лучше.

Диего был прав. Но, предвкушая, что меня вскоре будут бить, скосил взгляд и глянул в раскосые черные глаза сидящего рядом Матиаса.

— Пробовать. Там разберемся по ходу.

Я едва заметно ему улыбнулся, хотя на душе скребли кошки. И, глядя в полутьме под светом лампочки над крыльцом на лицо, такое непохожее на мое, не с первого раза, вдохнув воздух, смог признаться:

— Я очень тобой горжусь, Матиас. И что бы ты с этой бумажкой не решил, мы разберемся.

Ну да он это и так знал. Но, коротко усмехнувшись, не выплюнул мне в ответ подколку. Лишь ссутулился и, щуря черные глаза снова принялся перечитывать рекомендацию.

— Спасибо.

Следующим вечером я вернулся на Массачусетс-авеню. Мистер Роквелл поднял взгляд поверх чашки, в которой дымился душистый цветочный чай.

— За то, что поверил мне с этими солнечными часами, — произнес я. — Это... мне это важно.

Ну да он и так это знал. Странная штука, я тогда даже не спросил что там, под каменным кругом Салема, опасно ли оно, живое ли оно — кажется, мне было важнее, чтоб в мою фантасмагорию бреда просто поверили, чем принесли стопку задокументированных доказательств.

— Был обязан проверить, — кивнул Роквелл. — Да, эти капища и древние боги звучат странно, но я тебе верю.

Опустив рюкзак на диван, я хмыкнул:

— Ты единственный, кто на это до сих пор способен.

— Думаешь?

Он, опустив чашку подхватил с тумбы коробку, обмотанную пергаментной бумагой и перевязанную тесемками.

— Пришло сегодня утром, — негромко сказал Роквелл, опустив коробку на кухонный стол рядом со мной.

И, не заглядывая, не спрашивая и даже не поясняя, на миг задержал ладонь на моей спине, прежде чем подхватить чашку и тихо подняться наверх. Содрав упаковочную бумагу и распечатав коробку, я снял с нее крышку и едва не подавился вздохом.

В коробке оказалась знакомая мне с детства книга. Потрепанная, с рваными корешками и топорщившимися сальными страницами, не раз перечитываемая и не одним поколением старая «История Хогвартса» авторства знаменитой Батильтды Бэгшот.

«Старый экземпляр Гермионы, нашелся сорок лет спустя на чердаке в «Норе». Прости, что так долго, мы с Роном действительно еле отыскали эту книгу»

Папа

Я перечитал короткое письмо не меньше пяти раз, прежде чем опустил клочок пергаментам на стол. И, дернув плечами, с которых в один миг будто отвязали тяжелые гири, закрыл лицо рукой. Губы тянулись в улыбке, которая будто сомневалась, время пришло или нет.

И я улыбнулся.

***

Квартира была белой. Даже в темноте наступившей ночи ее гладкие стены казались светлыми. Свет уличного фонаря не попадал в прозрачно-чистые окна, саму улицу слышно не было — в белой комнате повисла звенящая тишина. Однако несмотря на то, что спать ничего не мешало, Эл не спала.

Лежа на диване, с подлокотника которого свисали полусогнутые ноги, в окружении своих немногочисленных вещей, она слепо глядела на торчащие из ведерка для льда длинные ветки белых хризантем. Цветы ждали ее в новом жилище — свежие, белоснежные, приветствующие. За сутки они подвяли и уныло висели, осыпая пол белыми лепестками.

Рука комкала крохотную открытку. Несмотря на то, что в комнате было темно, и прочитать написанное было невозможно, Эл поглаживала выступающие золотые буквы, раз за разом повторяя про себя послание, которое выучила наизусть.

«Ладно, ожерелье тебе тоже не понравилось. Исправляюсь: предлагаю желание. Любое, самое смелое, самое невозможное. Дай знак, что согласна — сделай так, чтоб в большой толпе я снова отыскал тебя с первого взгляда.

Любое желание)»

Эл комкала и расправляла открытку.

«Чего я хочу?» — думала она не так ради желания, как просто вдруг задумавшись и поняв, что не знает ответа.

Раньше она хотела домой. Но уже понимала, что дома нет и не будет — ее мира уже нет.

«Я не была счастлива дома», — думала Эл честно. — «Почему же хотела туда вернуться?»

Эл наверняка была счастлива здесь. Но не могла этого даже мысленно вымолвить. Здесь у нее постоянно болели мышцы, а голова оборачивалась в страхе поймать явно о чем-то подозревающий взгляд. Здесь была свобода, но ноги упорно вели к дому, а руки закрывали дверь на все замки.

Ничего не хотящая и ни к чему не стремящаяся Эл просто пережидала еще один год.

Лихорадочно думая, чего обычно хотят люди, она отсекала варианты. Ни денег, ни вещей, ни впечатлений не хотелось. Хотелось, чтоб перестала болеть голова.

Порвать открытку, выбросить хризантемы и не думать о заветных желаниях просто для тех, кто не держал в руках лампу, в которой томился и ждал указки волшебный джин.

Съежившись на диване и опустив руку, которая мягко опустилась костяшками пальцев на прохладный пол, Эл закрыла глаза. Вспоминая отрывки жизни, старой, как мир, и новой, чужой, суррогатной, она думала. Жизнь изменилась, желания — нет. Их не было.

Рука сжала открытку, но вдруг пальцы дрогнули и разжались. Желание было. Она помнила о нем в обеих жизнях, в обеих же о нем заставляли забывать, но почему, если оно вызывало...

«Эйфорию». — Эл открыла глаза.

Горячую, обжигающую, прямо как льющееся навстречу в лицо пламя. Эйфория жгла сильнее огня — Эл помнила, что даже не зажмурилась, широко раскрытыми глазами глядя, как зеленые лучи проклятья, выпущенного из ее палочки, почти пронзили лязгающее острыми зубами лицо. Не хватило минуты, секунды...

Эл резко села на диване и опустила ноги на пол. Не включая свет, Эл огляделась и, нашарив рукой лямку рюкзака, придвинула его к себе. Дрогнувшие пальцы расстегнули молнию рывком.

Ладонь пригладила короткие волосы, зачесав их назад. Ноги нырнули в удобные разношенные кроссовки, шнурки туго затянулись узлом. Звякнули ключи, щелкнул замок. Эйфория толкала вперед, заставляя переставлять ноги вниз по ступенькам. Дверь распахнулась, лицо обдало прохладным ветром. Рука сжала мятую открытку.

«Голову поджигателя», — Эл выпрямила спину и глянула на край неба, мигающего огнями небоскребов и рекламных экранов.

И, не одергивая у бедер позвякивающее металлическими пластинами холодящего кожу платья, направилась мимо гудящей автомобилями дороги в сторону Таймс-сквер.