Глава 151

Несмотря на неспособность отследить, когда конкретно что-то пошло не так, я не раз подмечал особенность, с которой работал мой рассудок. В определенные периоды жизни, не зависящие ни от лунных циклов, ни от сезонов, ни от чего вообще, я был способен из одной случайной навязчивой мысли развить пятнадцать последующих, поверить в каждую и найти вокруг стопроцентные доказательства правдивости. Сама Вселенная распихивала вокруг подсказки, укрепляющие веру в собственные выводы: три зеленых сигнала светофора подряд, тень ветки в окне, похожая на зловещий образ, или красивое время на часах, вроде шестнадцать-шестнадцать, в определенные для меня времена могли значить лишь одно — я чертовски прав во всем вообще, что надумал в тот момент.

А потом всегда наступал момент, когда эта эйфория уверенности сдувалась. Так я, до самой ночи доказывающий теорию каменных кругов, проснулся рано утром с ощущением того, что это полный бред. Спросить бы тогда, когда горячка и паника спали, дышало ли мне что-то в ладонь, когда я поднес руку к центру солнечных часов, ответ был бы отрицательный. Что дышало? Что моргало? Это была каменная пластина на земле, и даже если глубоко под ней что-то и было, как мог я это ощутить? Ни толчков, ни дыхания, которое я себе придумал, не ощущали ни волшебники, явившиеся на день открытых дверей, ни многие поколения проучившихся здесь студентов, ни администрация университета, лелеющая свою безопасность.

Почему понимание пришло запоздало, а эйфория не сдулась до того, как я с пеной у рта просвещал Роквелла в умозаключения о каменных кругах, древних богах и заговорах... Потому что жизнь жестока. Всякий раз, как приходило на ум, что Роквелла не удивит уже ничего, я блистал все новыми гранями. Будучи к утру абсолютно уверенным, что никакого приказа проверить солнечные часы им отдано не будет, а вчерашнее обещание было дано лишь с целью меня успокоить и уложить спать, я все ранее утро наблюдал за Роквеллом. Точнее, неловко присматривался, ожидая поймать в его взгляде, голосе или жесте отголосок того, что вчерашние разговоры его напугали.

Но Роквелл, не то в силу профессии, не то просто уже привыкший, что такой самородок, как я, был рожден для того, чтоб наводить в его жизни суету, был спокоен, как стена. К тому же, кстати об утренних неадекватах, при проспавшейся первой леди МАКУСА обсуждать мои чудачества было не к месту.

— Что? В смысле «он читал мысли»?

Поэтому мы обсуждали чудачества Роквелла. Тот, драматично закатывая глаза, пил кофе и снисходительно поглядывал на сестру.

— Я не читал мысли.

Хоть он и заверил, я все равно начал думать о то, чтоб ни о чем не думать. А Джанин была, видимо, из тех сестриц, которые созданы, чтоб портить жизнь старшим братьям — за неимением вокруг больше никого, она начала жаловаться мне.

— Джон в детстве читал мысли. Сейчас он, конечно, будет говорить, что это неправда...

— Это неправда.

— Но он действительно читал мысли всех наших соседей. Я помню.

— Ты не можешь этого помнить, ты была совсем маленькой.

— Я все помню, — возразила Джанин, опустив на тарелку треугольник омлета.

— Лучше бы ты дорогу до дома помнила, пьяница, — ехидно заметил Роквелл.

Джанин сжала губы и, опустив чашку, вышла из-за высокого кухонного стола. Я, тихо хохоча и скрывая лицо за большой кружкой, махнул ей на прощание рукой.

— Ты жесток, — откашлявшись, сообщил я, когда Джанин трансгрессировала.

Роквелл фыркнул.

— Я бы посмотрел на тебя, будь Лили хотя бы половину такой же дотошной, как моя сестра.

— Насколько дотошной?

— Джанин не выпускала из рук отцовский охотничий бинокль с подсветкой и прибором ночного видения. Догадайся, за кем она сутками наблюдала. Подсказка — не за птицами, — мрачно ответил Роквелл.

Я расхохотался.

— Но, в принципе, я ничего такого и не творил.

— Да-да, конечно.

— Правда, — кивнул Роквелл. — Я много учился.

Кивая в ответ, честно-честно, я допил чай. И, опустив чашку в раковину, где выводила мыльные круги заколдованная губка, вернулся на табурет и снова поинтересовался:

— А про чтение мыслей? Правда?

Роквелл цокнул языком.

— Никто не может читать мысли. Считывать образы, воспоминания, предугадывать ответы...

— Ты действительно умел это в детстве?

Он неопределенно кивнул, словно до сих пор сомневаясь.

— А как? — поразился я. — Кто тебя научил?

— Никто, это обычное дело. Случайные выбросы магии у детей-волшебников случаются сплошь и рядом.

Роквелл сказал это так спокойно и буднично, что я удивился еще больше, чем новости о чтении мыслей в целом. Так это прозвучало, вроде «в детстве я носил кепочку и комбинезон, а еще умел читать мысли людей, я был довольно скучным ребенком». Случайные же выбросы магии в детстве, конечно, у волшебников случались, но я судил по себе — в мои девять магия проклюнулась не в качестве телепатии, а в качестве взбесившейся в руках книги, больной ударившей меня в итоге по лицу.

— После смерти матери я действительно что-то такое умел, — признался Роквелл. — Будь у меня тогда побольше мозгов, я бы лучше узнал, кто виновен в ее смерти, чем подслушивал соседские секреты. И уж точно не рассказывал бы отцу.

— Он тебе не поверил?

— Поверил, даже больше: потащил меня на ток-шоу. Не к Опре, конечно, но куда-то на региональный канал. — Негромко стукнула, опустившись на стол, чашка. — Ничего у меня там не получилось в итоге, а отец вернулся в город еще большим посмешищем, чем обычно.

Не зная, как реагировать в целом, я пытался выглядеть спокойно и непринужденно, будто это был обычный завтрак, а мы обсуждали гороскоп в сегодняшней газете. Боясь спугнуть неосторожным морганием или выдохом, или встречным вопросом, я выглядел, кажется, как очень сопереживающий чему-то обыденному манекен.

Зная меня, как облупленного, и привыкший ко всем странностям Роквелл со мной не откровенничал никогда. Информацию о себе как о ком-то отличном от директора штаб-квартиры мракоборцев МАКУСА он вкидывал очень и очень дозированно. Настолько дозированно, что в первые пять лет нашей крепкой дружбы я в принципе не знал, что это за человек, иногда вспоминающий раз в год о моем существовании. По сути, я знал о нем не больше (если не меньше), чем все те люди, с которыми Роквелл периодически ругался на съезде конфедерации. Я не знал ни как он прошел этот путь: от Ильверморни и до верха Вулворт-билдинг, ни о его жизни за пределами небоскреба, ни о чем большем. Прошлое Роквелла до того момента, как он возглавил мракоборцев МАКУСА, было под грифом строжайшей секретности, а детство с отцом-пьяницей и надоедливой младшей сестрой было вообще не той темой, которой хотелось бы делить с посторонними. Но то, как спокойно и без пыток одним июльским утром Роквелл вдруг рассказал эту восхитительную историю о чтении мыслей, убийстве матери и позоре на телевидении ввергло меня в шок не меньший, чем если бы эту историю я прочитал где-нибудь на первой полосе газеты.

Поэтому я не знал, как среагировать так, чтоб не отбить у мистера Роквелла желание хоть что-то в этой жизни рассказывать людям.

— Сочувствую, — произнес я неловко. — Вряд ли потом тебе жилось легко.

— На самом деле, нет, — легко ответил Роквелл. — К тому времени, как мы вернулись в город, дома нас уже ждали люди из Вулворт-билдинг и федерального бюро расследований, а потому других вариантов, кроме как организовать мне счастливое детство, у отца не осталось.

Джон Роквелл работал на правительство еще до того, как пошел в школу — в принципе, чего-то подобного я ожидал.

— А сейчас ты так умеешь? — спросил я, снова думая о том, чтоб ни о чем не думать.

Роквелл прищурился.

— Пугать людей правительственными тюрьмами? Да, мы вообще-то так и познакомились...

— Читать мысли.

— Нет, — Роквелл мотнул головой. — Ильверморни так грузит знаниями, что уничтожает в учениках все, что не одобрено школьно программой. А что, страшно?

Он прищурился, и ровно до этого момента мне было скорей любопытно, чем страшно. И вот я начал лихорадочно думать о своих секретах, о чужих секретах, тут же о них не думать и держать в голове мысли ни о чем.

— Не-а, — протянул я. — Это телепату должно быть страшно. Пятьдесят процентов моих мыслей — «что украсть и где продать», двадцать процентов — секс, добро и конец света, а остальное — дискотека восьмидесятых.

О том, что сегодня четверг, и не у всего мира летние каникулы, я вспомнил внезапно и в тот момент, когда Роквелл подхватил пиджак и, попрощавшись, трансгрессировал. Я остался удивленным — половина лета прошла, а привыкнуть к тому, что будни не отсчитывались количеством дней, когда я просыпался в опустевшей квартире один, было сложно.

Что-то изменилось. Грызя остывший тост, я лихорадочно думал о том, что было иначе. Прогулки, кино. Никакой работы по ночам: ни в Вулворт-билдинг, ни дома, за бумагами. И вдруг появились еще и завтраки. Не просто спешное кофепитие, в процессе которого одной рукой застегиваешь штаны, как у нормальных людей. А «завтраки» — когда мы проснемся на час раньше, но в процессе никто никуда не спешит.

От того, что ради меня, ради вселения в меня мысли о том, что не зря было это лето, закоренелый карьерист ломает свои привычки, график и вообще мироздание МАКУСА, я чувствовал, как на душе скребут кошки. Потому что сейчас у меня каменные круги и заговоры, а осенью я снова исчезну в Дурмстранге, куда опаздывают письма и не спешат новости.

Сделал ли я какие-то выводы? Да, спасибо, годы спустя, конечно, я сделал выводы. Тогда же я лишь задумался на миг. Короткий миг, и голову снова, как по щелчку, заняли мысли о каменных кругах.

И опять навязчивая эйфория накидывала одно за другим подтверждения того, что я был прав. Это походило на поиски у себя симптомов смертельной болезни, когда голова едва-едва почувствовала мигрень. В тот день я жадно читал про процесс над салемскими ведьмами, положивший начало истории МАКУСА. И нашел новую связь, лишь подтвердившую правильность русла моих догадок — на том месте, где нынче возвышался похожий на собор университет, в маленьком Салеме минимум двадцать человек было казнено по обвинению в колдовстве почти триста пятьдесят лет назад. Откуда взялся каменный круг и древний языческий бог, заточенный под ним — дайте мне еще литр кофе и сутки доступа к интернету, и я выдам три складные теории.

Мысль о том, чтоб искать авторитетное мнение в вопросах языческих святилищ не на сайтах молодых мам и не на имиджбордах, кишащих подростками и сорокалетними задротами, пришла спустя час, после того, как за Роквеллом захлопнулась входная дверь.

— Дрась-сьте, — я заглянул за дверь помещения, чье темно-алое убранство и бесчисленное количество роз придавало ему вид скорей гримерки оперной дивы, нежели кабинет магистра истории Салемского университета.

Кабинет я нашел не сразу. Отбившись от потока желающих своими глазами увидеть знаменитый университет (вчера их было больше раз в десять), я долго петлял лестницами и коридорами, ловил на себе взгляды портретов и волшебных статуй, живо поворачивающих головы, когда тот, кто не надо, заходил туда, куда не нужно. И почти отчаялся — найти в Салеме хоть что-то было невозможно. Я заблудился, потерялся и устал, пока вспомнил, что можно искать главного знатока истории прямо в зале, где проходил второй день открытых дверей. Но факультет истории волшебного мира рекламировал какой-то сверхважного вида студент, который был слишком молодец в этой жизни, чтоб отвечать на вопросы, и я, предварительно приклеив жвачку на информационный стенд, решил искать помощи у другого источника.

Одному было не справиться. Салем был огромным, имел не один корпус и тысячу закрытых дверей. Ни указателей, ни карт, ни провожающих, а на вопросы, не касающиеся оплаты за семестр, консультанты внизу не отвечали в принципе. Мне нужен был здесь хоть кто-то адекватный и не задающий вопросов, а потому я набрал номер Шелли Вейн.

— ...Темеритус Шарп. Так зовут магистра истории.

Имя я забыл, как только Шелли его произнесла.

— А зачем он тебе? И что ты делаешь в Салеме? — голос Шелли прозвучал очень насторожено.

— Ну-у-у, — протянул я неуверенно. — Квалификация...

— Повышение квалификации?

— Да.

Шелли присвистнула.

— Ясно. Но к Шарпу просто так не подойти. Он даже консультацию к экзамену через раз проводит, и то, не для всех. А в свое свободное время, без предварительной записи или письма — удачи, Ал.

Ну начинается! Короче говоря, проще было попасть на аудиенцию к древнему богу под солнечными часами, чем к магистру истории Темеритусу Шарпу.

— Короче. — Но Шелли знала секретик. — Иди за цветами.

И вот, отыскав кабинет магистра Шарпа на третьем этаже, я убедился в том, что без душистых пунцовых роз на порог салемский магистр посетителей не принимает вообще. Его кабинет был уставлен розами: цветы и в шелестящей фольге, и в мятом пергаменте, и охапками в вазах, и одинокие, будто случайно оставленные благоухать на лакированных поверхностях, пестрили всюду. Магистр был явным фанатом этих цветов — даже узор на алых стенах выглядел, как хитросплетения золотистых бутонов. Розы были непростыми, а такими пахучими и удушливыми, что сомнений не было — цветы магистр Шарп не на клумбе под окнами рвал, а скупал массово в волшебных лавках. Тех самых, что продавали цветы, чей усиленный заклинаниями запах мог заглушить вообще все вокруг. Такие цветы пахли парфюмом больше, чем цветами, медленно увядали, а еще стоили (особенно на День Валентина), как неплохая поддержанная метла.

По самым скромным подсчетам, таких волшебных цветов в душном кабинете магистра Шарпа было сто пятнадцать. От запаха у меня на миг закружилась голова. В носу заскребся противный ком грядущего чиха — где-то витал аллерген. На улице было жарко, а в алом кабинете — ну просо доменная печь будто. Это нагретое солнцем зашторенное окно, полыхающий камин, свечи, с едва-едва подрагивающими огоньками, горячий кофе, от которого тянулся, кружась вверх, дым, сочились пропитанные парфюмом розы, источая приторный аромат всех сладостей мира. И во всем этом, аж зашатавшись, стоял на пороге и с букетом роз я.

И пока я стоял и гадал, насколько в секунду от этой парилки подскочило давление, то не сразу заметил самого профессора Шарпа. Магистр истории был пожилым и невысоким. Он напоминал вишенку — такой круленький, лысый, в мантии из лоснящегося темно-алого шелка, надушенный от пухлых запястий и до кончиков тоненьких усов. Наши взгляды встретились.

— Это вам. — Я протянул букет на вытянутой руке.

Магистр Шарп шагнул ближе, мягко шурша мягкой подошвой удобных мягких туфель. Тихонько звякнули золоченные пряжки.

— Спасибо. — Идиотизма ситуации магистр явно не почувствовал — взял у меня букет так, будто это в порядке вещей. — Они прекрасны.

Я даже подумал, что у него день рождения. Вон, даже на многоярусном блюде пирожные кремом капали.

— Вы из газеты? — Магистр Шарп наколдовал вазу и сунул в нее букет. — Вас отправили взять интервью?

Ничего себе, скромняга.

— Нет. Я пришел к вам по личному вопросу. — Я чуть наклонился к нему и взглядом указал в окно, из которого должны были виднеться солнечные часы Салема, чтоб профессор сходу понял, что дело серьезное. — Меня к вам привели сугубо интерес и слава о вашем профессиональном опыт.

Не знаю, что там понял профессор в итоге, но он медленно обернулся, оглядел меня снизу вверх, прежде чем понимающе дернуть бровью и произнести:

— Проходите.

Дверь закрылась и щелкнул замок.

Знаете, всегда приятно встречать на своем пути людей, искренне обожающих свою работу, подходящих с горящими глазами ко всем ее тонкостям и не гнушающихся просвещать простых смертных с высоты своего незыблемого величия. Магистр Шарп, я сразу понял, был таким человеком. Он обожал свою науку и, сразу же разглядев во мне коллегу, бросился на помощь: и двери закрыл, чтоб нас не потревожили, и окна зашторил, чтоб солнце не светило, и в кресло усадил. А пока я распихивал по карманам конфеты из вазочки на столе, магистр Шарп, как и полагается профессору, сразу же поверил в мою наскоро слепленную легенду.

— Собираетесь поступать в Салем, значит?

— Если не найду чего-нибудь получше, — ответил я, скосив взгляд.

Над ухом шипело шампанское, которое магистр Шарп разливал в тоненькие бокалы.

— Получше Салема? — хмыкнул магистр. — Да вы, юноша, максималист.

— Я способный. Очень. И готов на все, чтоб поступить в Салем.

Магистр Шарп, сразу видно — педагог, вмиг разглядел во мне жадную до знаний натуру и родственную душу, что неудивительно. Кому как не мне, дурмстрангскому энтузиасту, было понять это стремление человека учить и просвещать. Магистр обошел стол, опустился в кресло и приспустил жабо, я же, поняв сигнал, что диалог состоится в своем самом непринужденном виде, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

— Я не из тех, кто мнется и тянет время. Давайте сразу к делу.

— Так.

— Я пришел к вам не только потому, что мне интересна программа поступления. Ну то есть, да, очень интересно, открываются... большие перспективы. Но в вас я вижу человека, точно понимающего, зачем мы здесь и что будет дальше, — я поводил пальцем по кромке тонкого бокала. — Во всем Салеме мне найти человека, способного расширить мои и без того глубокие знания в этой теме...

Магистр согласно кивнул. Я пришел по адресу, это точно.

— Короче, — я придвинулся к столу ближе. — Другой такой возможности может не представится, поэтому я хотел бы поскорее уже...

Шарп рывком стянул жабо, и пуговка улетела мне в пирожное. Вот человек, вот это рвение к науке!

— ... спросить вас о каменных кругах.

— Что? — Шарп рухнул обратно в кресло.

Понимая, что все сведущие называют это по-разному: кто «кругами», кто «кольцами», а кто «мегалитами», и меня могли не понять, я с готовностью достал из рюкзака охапку рисунков.

— Вот. — Я суетливо разложил все на столе. И, чтоб конфеты не мешали, сунул коробку в рюкзак.

Магистр истории выглядел шокированным. Должно быть, я проделал грандиозную работу в своем домашнем расследовании.

— Это совсем не редкость. В рамках исторических памятников, конечно же.

Магистр Шарп рассматривал рисунки, близоруко склонившись над столом.

— Существует заблуждение, что каменные круги характерны только для Северо-западной Европы, но это не так.

— Да, их возводили во многих культурах. Но зачем? Есть ли связь?

Магистр истории отхлебнул шампанского.

— Никто доподлинно не знает. Магические ритуалы, своеобразные календари, жертвенники, захоронения... разные культуры возводили каменные кольца для своих целей. А учитывая, что в те времена общество не знало ни технологий, ни достаточного набора заклинаний, подобные сооружения требовали немалого труда. Так что вряд ли наши предки выкладывали валуны в круг просто так, чтоб историки будущего ломали головы.

Я глянул в зашторенное окно.

— А солнечные часы? Это ведь тот же каменный круг.

— Только далеко не такой древний. Его заложили в семнадцатом веке.

— Зачем?

— Как память о жертвах салемской охоты на ведьм разумеется. По камню в честь каждой казненной не-магами женщине.

— Знаменитая Титуба и все дела?

— Титуба — одна из многих историй. Некоторые историки полагают, что она была собирательным образом темнокожих рабынь, пугающих свои семьи оккультными практиками. Удивительно, как стали популярны среди молодежи эти каменные кольца, — магистр и правда удивился. — Вы второй, кто за сегодняшнее утро спрашивает о солнечных часах. Правда, отдам должное, он был и в треть не так любезен, как вы...

Я выпрямился так, что в спине что-то хрустнуло.

— В смысле, второй?

— Ты че здесь делаешь?! — взрычал я, несмотря на то, что пока долез по ступенькам на крышу похожего на собор университета, был готов выплюнуть легкие.

Матиаса я отыскал по запаху зова. От моего вопля сынок аж пошатнулся и едва уцепился за тонкий шпиль. Обернувшись и сдув с лица растрепанные ветром кудри, Матиас удивился не меньше.

— А ты че?

Глянув через его плечо, я видел, куда он Матиас смотрел и зачем забрался так высоко. С высоты острого шпиля на крыше университета каменный круг солнечных часов казался не больше циферблата наручных. Думали мы з сыном определенно об одном, но я все равно громко выругался и закрыл лицо руками.

— Ты просто в зале вчера посидеть не мог? Надо было тебе шататься по Салему, искать приключения?

— Я просто столовку искал!

И в этом весь Матиас: искал столовую, нашел языческое капище. Вдруг я спохватился.

— Как ты здесь оказался снова?

— Трансгрессировал.

— Ты плохо трансгрессируешь.

— А я и не сказал, что прям с первого раза получилось, — буркнул Матиас. — Ну закинуло штатом ближе-дальше, я автостопом доехал. Короче...

Он снова присел на корточки у острого края крыши.

— Надо что-то делать.

— Что ты здесь сделаешь?

— У меня с собой посох и тот отбойник, который ты у рабочих с ремонта на трассе украл.

Мы переглянулись. Матиас завел руку назад и похлопал по тяжелому рюкзаку за спиной. Рюкзак трещал по швам.

Не сказать, что предложение Матиаса было плохим. Проще разнести каменный круг и повалить валуны, чем прочесывать все библиотеки мира в поисках сдерживающих древних богов чар. Н один существенный изъян в потенциальном плане действий сыскался сам собой.

— Эти солнечные часы — национальное достояние МАКУСА, памятник жертвам салемской охоты на ведьм. Если мы его сейчас развалим, то о благих помыслах спасти человечество от злого подземного бога буде рассказывать или санитарам, или сокамерникам.

— То есть, для тебя не в новинку.

— Для меня — нет. А тебя с таким клеймом дебошира хрен возьмут в Брауновский корпус.

Матиас задумался.

— Надо что-то делать, — тем не менее уперся он. — А то там, возле солнечных часов, уже трется какой-то мутный типок.

— Какой типок?

Я приблизился к краю и прищурил взгляд от солнца. И действительно. Каменный круг, находившийся на зеленой пелене газона поодаль от похожего на собор университетского корпуса, дозорным обходила чья-то мелкая издали фигура.

— Что это он делает?

Может быть, в действиях фигуры был какой-то смысл, но с высоты крыши, наблюдая за ней, мне казалось, что этот человек просто ходил. То туда пошел — постоял. То в обратную сторону — и опять постоял. Будто шагами делал на каменном круге какую-то разметку.

— Не знаю, — Матиас пожал плечами. — Но я пришел раньше, и поставил маятники, так что хрена лысого он сейчас кого-то разбудит.

— Ага, только если он не найдет твои маятники и не снимет.

Тоже мне, защита. Защита — это пулемет, а эти блестяшки на ниточках — один сдвинь и все, рухнет защита.

— Не, — усмехнулся Матиас. — Не найдет.

Я повернул голову.

— С чего бы?

— Ал, меня из Ильверморни за грибы выперли, а тайники с ними по школе так и не нашли. Да мои закладки даже служебные собаки не вынюхивают. Удачи типочку, хорошего дня.

— Матиас.

— А, кстати, я еще у каменного круга пару грибочков прикопал, ну типа чтоб древний бог не нервничал, расслабился...

Мы должны любить наших детей любыми, но порой это так сложно...

— Давай-ка уходить отсюда, — протянул я вместо нравоучений.

Потому что, показалось или нет, но топтавшаяся у солнечных часов фигура обернулась и задрала голову в сторону крыши, на которой за нею наблюдали мы.

***

Осторожно и не дыша, как новорожденного котенка, Эл Арден держала в руках новый телефон. Телефон ей не нравился. Он был очень тонким и невесомым, как карточка, не помещался в руку, и вообще жил своей жизнью. Эл долго крутилась у коробки, пытаясь осторожно достать подарок, в итоге, стоило лишь взять его в руку, как мигнул, включившись, яркий экран, а Эл, перепугавшись, едва не уронила телефон на пол.

Как управляться с новым телефоном, если на него было страшно даже смотреть, Эл не понимала. Более того, не понимала, зачем ей вообще нужен новый телефон — старый пусть и имел на стекле три дюжины царапин, вмятину и вообще был немножко погнутый, но работал исправно.

От греха подальше, пока не сломала, Эл сунула новый гаджет обратно в коробку, закрыла крышку, обмотала старым свитером, чтоб наверняка, и спрятала в шкаф.

Сюрпризы Эл не любила, подарки принимать не умела и ни о чем заветном не мечтала в принципе. И, лишь дернувшись, чтоб ступить на путь кокетки, сходу поняла, что все это мракобесие не для нее. И даже несмотря на то, что тайный поклонник быстро смекнул, что надо отправлять не шоколадки, а просто любую горячую еду, а вместо плюшевых зайчиков — ножи с гравировкой, вчерашний подарок едва не довел Эл до нервного срыва.

— В смысле? — придерживая на груди полотенце, опешила она, выглядывая на рабочих, настойчиво стучавших в дверь. — В смысле, рояль?

Так, не ожидающей подвоха Эл разобрали дверь, едва не снесли часть стены, но затащили в маленькую квартиру огромный роскошный рояль. Лакированное черное дерево, золотые вензеля и полудрагоценные камни, искусная резьба — все это блистало великолепием, заняв в комнате все свободное место. Передвигаться приходилось боком, то и дело оббивая углы, дверь и стены пришлось чинить заклинаниями. Поняв, что поклонник немного с приветом, Эл отправилась на встречу чисто из любопытства. Но в первые десять минут не отыскав в прокуренном баре никого, кто выглядел как тот, кто мог подарить рояль, Эл решительно и едва не бегом покинула некомфортную обстановку первого и последнего в жизни свидания.

«Зачем оно вообще нужно? Фу», — думала Эл, сидя в одеяле и помешивая вилкой горячую лапшу.

И этот вечер с роялем и неловким ожиданием неизвестного было бы неплохо раз и навсегда забыть, как страшный сон. Если бы не жадные до подробностей коллеги.

— Что? — Эл нахмурилась.

Мистер Роквелл и пятеро мракоборцев, ни в коем случае не караулящие ее за дверью в общий зал, держали кружки с чаем и, не моргая, качали головами.

— Доброе утро.

— Доброе, — Эл с опаской прошла мимо, пятясь боком.

Мракоборцы проводили ее долгими взглядами. Эл оглядывалась и, на всякий случай, дабы не провоцировать мистера Роквелла на использование легилименции, достала из ящика стола мятую шапочку из фольги.

Несмотря на то, что сдвиги в личной жизни капитана Арден были достойны того, чтоб на сутки остановить работу всего Вулворт-билдинг и всеми легальными или нет путями узнавать подробности вчерашнего вечера, фокус внимания всей штаб-квартиры мракоборцев очень вскоре был смещен.

— Да что там происходит? — недоумевала Эл. Она как раз прижала тяжелой папкой уже пятый за последние полчаса громовещатель.

Громовещатели просто сыпались с потолка. На карнизах за абсолютно каждым окном теснились недовольные совы, ожидающие, когда у них заберут почту. Почты тем утром было столько, сколько Эл ни разу еще не наблюдала за все время службы. Конверты, свитки и коробчонки вылетали из камина друг за другом, наваливаясь в бесформенную кучу. В окна глядело не менее двух дюжин сов — птицы окружили этаж. Перекрикиывали друг друга красные громовещатели, вопя на всю штаб-квартиры нестройным хором голосов. Нераспечатанные конверты, и те, которые не успевали сгорать в камине, взрывались, наполняя зал едким дымком. Некоторые послания были с сюрпризом. Один конверт, распечатавшись сам по себе, издал высокий писк, от которого треснуло окно. А один, содержавший зловонный гной, прожег в столе дыру.

— Все жечь, ничего не распаковывать! — отдал приказ мистер Роквелл, вытряхивая в камин короб писем из своего кабинета.

Легко сказать. В хаосе гневных посланий невозможно было отыскать действительно важную почту. Ежедневные сводки, новости, улики и важные показания рисковали оказаться сожженными. Разбирая гору корреспонденции у камина, мракоборцы торопливо сортировали все по принципу «важное» и «в огонь». В «важное» попали отчет из могильника Сан-Хосе, свежая газета, запечатанная коробка с биркой из «Снадобья Ф. Деметриуша» и запоздалый приказ президента Локвуда не покидать штаб-квартиру мракоборцев до того момента, как недовольная толпа, штурмующая Вулворт-билдинг, разойдется.

Недовольная толпа прорывалась, как сообщил чей-то Патронус-куница, уже на третий этаж небоскреба. Мистер Роквелл, захлопнув дверь своего кабинета за секунду до того, как в нем разом взорвалось девять Громовещателей, сел в кресло у макета и закрыл лицо рукой.

— Будем ждать.

— Это из-за ареста пророка? — Рыжеволосый мракоборец отложил на стол почту из «важного» — журнал не-магов «Паранормальные явления» (крайне спорное чтиво, выходящее раз в месяц, впрочем, имело очень важную роль в работе штаб-квартиры мракоборцев).

— Из-за него, конечно, — бросил мистер Роквелл. — Гарза заимел множество поклонников.

— Ага, — буркнула Эл, бросив стопку писем в камин. — Какая-то больная по имени Эмоджен отправила сорок семь писем с угрозами правительству.

Эл нахмурилась, обернувшись на начальника.

— Мы правда не можем с этим ничего сделать?

— Арден, если судить всех сумасшедших, то в стране останемся жить я и мистер Даггер. Какая жизнь тогда бы началась, да, мистер Даггер?

Мистер Даггер и без того каждый день себя корил за то, что однажды в Брауновском корпусе посмел ляпнуть, что и без зачета по магического праву проживет, а его, профессора Роквелла, вообще видит в последний раз в жизни.

— Как он это делает? — мракоборцы продолжали сжигать ненужные письма. — Ну двадцать сектантов собрать вокруг себя, ну сорок.

— Такое ощущение, что за Гарзу восстал весь МАКУСА.

— И даже не последние его граждане, — сухо протянул мистер Роквелл, лениво рассматривая очередное гневное письмо, отправитель которого оставил на конверте именную печать.

— Может есть смысл рассказать прессе правду? — поинтересовался длинноволосый мракоборец, ловко разрезав ножиком упаковочную ленту на коробке из «Снадобья Ф. Деметриуша». — А то Гарза и срок получит, как мученик, и отсидит свое, как невиновный пророк...

Коробка раскрылась, и из нее, вместо звяканья друг о друга пузырьков с зельями, донесся приглушенный рев. Мистер Роквелл, выпустив из рук письмо, настороженно повернул голову.

— Назад.

Длинноволосый мракоборец бесшумно отодвинулся к стене и, выхватив из кармана волшебную палочку, замер, не сводя с коробки на столе немигающего взгляда. Мракоборцы, окружив стол, держали палочки наготове. Мистер Роквелл, не опуская поднятой ладони, к чему-то принюхивался — он стоял слишком далеко от коробки, чтоб чувствовать, как с ее бездонного дна пахло мускусом и влажным сеном.

И вдруг из коробки высунулась лапа. Мощная лапа с твердыми, как сталь, когтями, опустилась на затрещавший стол, оставляя борозду глубоких царапин. Из коробки, такой ничтожно крохотной, едва ли уместившей бы торт на большую компанию, вылезала доселе невиданная тварь.

Это был огромный леопард. Его пятнистый окрас был блеклым, казался пыльно-серым, а плотная шкура была усеяна тонкими шипами, похожими на воткнутые дротики. Треснул стол, когда леопард, поразительно бесшумно для таких габаритов, спустился на пол. Урча недовольно, он мотал головой. Желтые глаза блестели, когти скрежетали по полу. Ладонь мистера Роквелла оставалась поднятой.

Мистер Роквелл, на два тона побледневший, глядел то на леопарда, то, бегло, на мракоборцев.

«Тишина», — одними губами и отчетливо приказал он.

Эл, поймав взгляд, прижалась к двери и бесшумно повернула в скважине ключ. Леопард урчал и расхаживал по общему залу мракоборцев, сшибая столы длинным хвостом, похожим на кнут. На мракоборцев, застывших у стен, он не обращал внимания — казалось, тварь искала отсюда выход. И вдруг раздался громовой хлопок. Это взорвался очередной вылетевший из камина громовещатель.

Рык леопарда оглушил до звона в ушах, и крик мистера Роквелла раздался как через толщу воды.

— Не дышать!

Из широко раскрывшейся пасти леопарда вместе с рыком вырвалось зловонное дыхание. Оно, пахнувшее, как гора гниющих тел, повисло в воздухе тяжелым смогом. Нос лишь почувствовал режущую боль, а горло запершило, а мракоборцы, рухнув на пол, уже с готовностью задержали дыхание. Наколдовав пузырь воздуха у рта и носа, похожий на медузу, Эл первой подняла голову. Морда леопарда, усеянная шипами, была совсем близко. Настолько близко, что по спине пробежали мурашки, когда влажный кожистый нос принюхался к белому лбу. Желтые глаза мигнули и леопард, отвернувшись, направился дальше. Мощная лапа с одного удара развалила стол на пути в щепки.

И вдруг снова зарычал. Еще громче и пронзительнее, выдохнув новую порцию зловонного смога, когда тело обвили выпущенные из пяти волшебных палочек веревки. Леопард пошатнулся, но веревки легко лопнули. Сверкали залпы оглушающих чар, трещала мебель под ударами мечущегося зверя, вздымались тяжелые лапы, и вдруг зверь вздыбился. Его усеянная шипами шея надувалась, как мяч, отчего вместе с головой напоминала гигантскую рыбу-ежа. И вдруг шею «сдуло» обратно, а острые шипы со звонким свистом разлетелись в разные стороны.

Взмахнув палочкой и закрывшись перевернутым столом, мистер Роквелл осторожно выглянул и тут же отпрянул — хвост леопарда едва не полоснул его по лицу. Острые шипы пронзившие перевернутый стол, были разного размера: и крохотные, как дротики, и длинные, напоминающие стрелы. Шипы вонзились в пол, стены и самих мракоборцев, едва успевших снова рухнуть на пол. Из камина издевательски сыпались все новые и новые письма, а леопард, вновь надувая шипастую шею, скалил крупные зубы.

Пятясь от острых шипов, вонзающихся в пол быстрее, чем она успевала отползать, Эл нашарила чью-то палочку и выкрикнула заклинание. Заставить леопарда пошатнуться могло не меньше шести одновременных вспышек сильных Оглушающих чар.

В штаб-квартире царил хаос. Некоторые мракоборцы, истыканные шипами, лежали на полу и судорожно дергались. Свистели острые шипы, так и норовя проткнуть насквозь любое препятствие. Под ногами хрустели обломки мебели. Ругались и взрывались громовещатели. Мистер Роквелл, подав знак уже не ладонью, а криком, выпустил из палочки яркий алый луч. Пораженный одновременной атакой семи едва ли уцелевших мракоборцев, леопард дернулся и припал на лапы. В тот же миг корка плотного льда сковала его до самого туловища и, пригвоздив к полу, помешала снова сдвинуться с место. Лед полз по мощному телу вверх и, обвив шею зверя, словно плотным ошейником, заблестел в дневном свете из разбитых окон, как горный хрусталь. Леопард глухо рычал и мотал головой. Ледяная корка трещала, но не крошилась.

Эл, тяжело дыша, съехала по стене на корточки. Вызвав мелькнувшего и мигом унесшегося прочь Патронуса, мистер Роквелл опустил волшебную палочку. Его рубашка быстро пропитывалась красным — не менее пяти шипов пронзали правую руку, а один, крупный, сидел глубоко под лопаткой. Мракоборцы, кто мог, поднимались на ноги, и, на ходу вытягивая из себя шипы, шипели и жмурились от боли. Заключенный в ледяную глыбу леопард скалил зубы и попытался выдохнуть зловонное дыхание, но чье-то заклинание заткнуло клыкастый рот комом тряпок.

— Что это такое?

Ничего так не объединяло коллег, как всепоглощающий ужас. Эл, моргая, не могла отделаться от ощущения, что шея твари сейчас опять надуется, разобьет лед и по общему залу разлетится новая порция разноразмерных острых шипов.

— Это нунду? — Она подняла взгляд на мистера Роквелла поверх заключенного в лед зверя.

Мистер Роквелл присел на корточки перед двумя судорожно дергающимися мракоборцами. Мелкая дрожь их тел напоминала агонию.

— Определенно.

— Но они вымерли, — прошептала Эл.

По крайней мере, в одном из ее учебников из будущего говорилось так. Нунду — опаснейшие твари родом из Восточной Африки, очень походили на огромных леопардов. Хищник-людоед, не имеющий ни врагов, ни страхов в природе, обладал вдобавок еще и смертоносным дыханием — говорилось, что дыхание нунду может убить целое поселение. О том, что такая тварь в итоге вымерла, автор учебника особо сочувствия не проявлял.

— Вот это громовещатель, — послышался сдавленный голос рядом. — Это месть за Гарзу? Да?

Первым обернулся мистер Роквелл, и полупрозрачные глаза его вдруг так расширились, будто за спиной Эл из коробки вылез еще один нунду. Эл тоже обернулась и, подавившись вздохом, зажала рот руками.

— Да? — На лице длинноволосого мракоборца отражалось полнейшее недоумение. Но недоумение скорей от ситуации в целом, нежели от того, что его голову, от уха до уха, пронзал тонкий, похожий на стрелу шип.

Дверь палаты распахнулась. Сначала в палату влетел поднос, полный пузырьков, мотков полотняных тряпиц и разных инструментов. Следом спешно зашел ведущий целитель отделения увечий от живых существ, а за ним — ведущий целитель из интенсивной терапии. Целители переглянулись, сверились с заключением диагностических чар, затем снова переглянулись и, наконец, глянули на мракоборца, поступившего в «Уотерфорд-лейк» пятнадцатью минутами ранее. Судя по тому, как растерянно выглядели целители, на своей практике они с таким сталкивались впервые.

У мракоборца из головы торчал шип, длинною с вертел для мяса. При всем при этом мракоборец был вполне бодр, лишь периодически покачивался и оглядывался вокруг растеряно. Белый, как полотно мистер Роквелл, надо отдать должное, сам выглядел еще хуже, но к распоряжению целителей держать мракоборца в сознании, подошел со всей серьезностью.

— Где бы мы не бродили... — Голос мракоборца звучал немного сонно. Язык заплетался.

— Где бы мы не бродили, — кивал мистер Роквелл, крепко и ритмично сжимая холодные пальцы мракоборца.

— У нас один настоящий дом...

Целители ворошили свои замысловатые инструменты. Мистер Роквелл нетерпеливо вытянул шею, поглядывая и всем видом демонстрируя, что сейчас гимн Ильверморни, и так уже по второму кругу звучащий, закончится, как и идеи у него самого.

— Наш единственный и незаменимый, — бормотал мракоборец.

Взмах палочки целителя за его спиной заставил шип быстро дернуться в сторону и покинуть пределы головы травмы не заметившего парня. Мракоборец на миг запнулся и рухнул, как сломанная марионетка.

В течение последних двадцати минут в больнице «Уотерфорд-лейк» вспыхнул хаос. В тихом коридоре, где наконец решили проблему очередей и негодований пациентов, пахло лилиями, молодая дежурная сестра только-только налила себе в кружку порцию душистого кофе. Как вдруг вспышки трансгрессии и крики в приемном отделении заставили ее с перепуга вылить кофе себе на униформу.

— Ну конечно, мракоборцев мы лечим в первую очередь! — язвительно негодовала старуха, которая зачем-то недовольно сидела под отделением недугов пищеварительных систем, несмотря на то, что очереди не было и близко. — Я здесь с семи утра ожидаю!

— Нет, блядь, мы все силы МАКУСА бросим на лечение твоего поноса! Таз подставь и сиди тихо, у нас пятнадцать раненых!

— Арден! — рявкнул мистер Роквелл. — Сука, сюда иди, на секунду отвернулся, она уже с кем-то ругается!

Эл, взглядом сообщив старухе, что они еще в этой жизни пересекутся, причем где-нибудь в темной подворотне, поспешила на зов.

— Прошу прощения, сэр, проводила разъяснительные беседы с гражданским населением. Где целители, хоть кто-нибудь, у нас код двадцать девять!

Мистер Роквелл тяжело вздохнул и драматично прикрыл глаза.

— Арден, код двадцать девять — это кентавр в общественном бассейне. Иди, водички попей, все хорошо.

Косясь на острые шипы в его руке, Эл недоверчиво огляделась. Звездой приемного отделения был бесспорно длинноволосы мракоборец с шипом в голове. Парень слабо понимал, что происходит, лежать не хотел, а потому встал с каталки и, пошатываясь, отправился в сторону кофейного автомата.

Мистер Роквелл, мракоборцы и целители проводили его недоуменными взглядами.

— Мориарти, — окликнул мистер Роквелл неуверенно.

Мракоборец обернулся. Шип в его голове стукнулся краем о кофейный автомат.

— Ты как?

— Порядок, сэр. — Мориарти продемонстрировал большой палец.

С появлением ведущего целителя отделения увечий от живых существ ясности не прибавилось. Нунду еще не вымерли, но Эл была близка к истине — выживших после встречи с африканским чудищем обычно не оставалось, лечить было некого, а потому целители не знали, насколько ядовиты шипы, которыми оказались истыканы мракоборцы. Целители бегали, зелья шипели, больница наполнялась любопытными паникерами из Вулворт-билдинг.

— Нунду? Нунду этажом выше, у мракоборцев, а если бы он выбрался на лестницу?

Рабочего дня сегодня явно не получилось бы — волшебники обсасывали все подробности, пересказывали друг другу сплетни и попросту не хотели возвращаться в небоскреб. Целители, решительно настроенные оставить пострадавших под наблюдением до улучшения состояния (или понаблюдать, ядовиты шипы или нет), ругались — любопытных зевак из Вулворт-билдинг в больницу набилось столько, что протискиваться в коридорах приходилось боком.

— Стоять! — гаркнул мистер Роквелл так громко, что целительница, тонким пинцетом выковыривающая крохотный обломок шипа из его спины, перепугалась и едва не выронила стерильный инструмент на пол.

Эл, пробирающаяся в полном людей коридоре в попытке остаться незамеченной, тоже дернулась. Ее белобрысую голову мистер Роквелл углядел в щель приоткрытой двери.

— Ты почему не в палате? — опешил мистер Роквелл.

— Я в порядке. — Эл моргнула в ответ. — Меня не задело.

Мистер Роквелл недоверчиво вскинул брови.

— Да я серьезно, — Эл подняла руки и покрутилась.

— Хорошо. Без разрешения в штаб-квартиру не возвращайся. Всем, кто не был на месте, я отправил Патронус.

Эл кивнула и ускользнула прочь.

Казалось, только ленивый в то жаркое послеполуденное время не трансгрессировал из Вулворт-билдинг в коридоры больницы. Вдали дымились пурпурным камеры — на такое громкое событие, как теракт в штаб-квартире мракоборцев, слетелись и репортеры. Не заглядывая в лица и не отвечая на вопросы, Эл пробиралась по коридору прочь. Как вдруг уцепила взглядом совершенно неприметную фигуру, стоявшую у завешенного шторками окошка одной из палат. Фигура не сводила с Эл бесцветного, но приглашающего приблизиться взгляда.

— Привет.

— Привет, — сухо кивнула Эл.

Иен Свонсон оглядел ее внимательным взглядом.

— На тебе ни царапины?

— Очень повезло.

— Это точно. Я о нунду не слышал особо, но, судя по слухам в коридоре, у вас на этаже случилась просто кровавая баня.

Эл закатила глаза.

— Роквелл думает, что это кто-то за пророка вступился, — шепнула Эл. — Мы весь день получали гневные письма.

Свонсон, задумчиво пристукивая пальцами по набалдашнику трости, кивнул.

— Да, как для оборванца из джунглей, Гарза очень харизматичен. Джону бы поучится: он легко умеет производить хорошее первое впечатление, но так же легко умудряется все портить и находить врагов.

Поспорить было сложно: совершенно очарованная профессором Роквеллом, подписавшим ей рекомендацию для Брауновского корпуса, и готовая за него в благодарность умереть, спустя всего неделю учебы Эл была готова собственноручно толкнуть высокомерного сноба под автобус.

— Это к чему? — спросила Эл.

Вместо ответа, Свонсон глянул наверх. Эл, недоумевая, задрала голову.

Швы потолочных плит сияли тончайшими, проходившими по ним, полосками яркого белого света. Ничего не освещающий в полутемном коридоре, белый свет очерчивал по швам потолочных плит ровный узор сияющих квадратов, тянущийся далеко вперед.

— Это, — выдохнула Эл в ужасе. Тонкие белые линии не грели, не светли, лишь едва-едва слышно дребезжали.

— Да, это оно, — протянул Свонсон шепотом. — Изысканное больничное освещение.

— Оно тянется в палаты по потолку...

— И если кто-нибудь где-нибудь крутанет бегунок и свет прольется ярче, маленький секрет директора мракоборцев узнают все сопереживающие государственные служащие. — Свонсон обвел взглядом толпы волшебников в коридоре. — И, вот уж как совпало, здесь пресса и полный этаж истекающих кровью...

— Я понятия не имею, о каком секрете ты говоришь, — ответила Эл.

— Ну разумеется.

— Но ты знаешь, как выключить этот свет?

Свонсон покачал головой. Эл задрала голову и снова оглядела потолок.

— Где-то должен быть источник, откуда-то свет должен расползаться.

— Сможешь выключить? — шепнул голос.

— Да, — кивнула Эл. — А как?

Тонкие линии белого света на потолке издевательски мигали.

— Я знаю человека, который знает человека, который сейчас на смене с целителем из исследовательского, пароль от шкафчика которого знает мой друг-уборщик. Он оставит перчатку-пропуск в запретный коридор в последней правой кабинке женского туалета на третьем этаже.

Эл медленно повернула голову, смерив коротышку снисходительным взглядом.

— А просто сказать, что у тебя есть пропуск ты не мог?

Свонсон нахмурился.

— Нет. Ты скучная. — Он глянул на часы, задрав сдвинув вверх манжет черной рубашки. — Через десять минут я должен быть на срочном совещании, посвященном тому, что случилось в штаб-квартире сегодня. Тебе придется иди одной.

— Значит, шансы на благоприятный исход заметно возрастут.

Свонсон и бровью не повел. И, сжав набалдашник трости, отпрянул от стены.

— Только поспеши. Кто знает, сколько осталось времени.

Задерживаться в больнице Эл не планировала — этому месту она доверяла не больше, чем могильнику Коста-Рики. Но обстоятельства в корне изменились. В туалете на третьем этаже было чисто и даже пахло приятно, цветочным моющим средством, однако ожидание затянулось — все кабинки оказались заняты и закрыты изнутри.

Бросив пиджак на подставку для полотенец, Эл уперла согнутую ногу в раковину. Стоять было неудобно, закатывать мокрую штанину черных джинсов — еще неудобней. Рана ниже колена казалась неглубокой, и шип из нее получилось выдернуть легко и незаметно еще в Вулворт-билдинг, но с тех пор прошло не так много времени, а уже третью крепкую перевязку, наскоро намотанную в туалете, можно было выжимать от крови.

Шипя и разматывая мокрую тряпку, Эл сокрушенно жмурилась. Опасаясь быть замеченной и поймать заинтересованные взгляды, она ускорилась, как могла и быстро стянула насквозь мокрую тряпку в раковину. И, гадая, хватит ли бумажных полотенец для того, чтоб облепить рану со всех сторон и снова натянуть узкую штанину, вздрогнула от ужаса, когда невесть откуда ее негромко окликнул голос:

— Помощь нужна?

Застыв на месте, с рукой, вытянутой к подставке для полотенец, Эл глянула в зеркало. Туалет был пуст, если не считать людей, засевших в закрытых кабинках. Эл резко обернулась, а я, сидевший на подоконнике у открытого окна, махнул ей рукой.

Эл перекосило.

— Это, — выдохнула она, опустив ногу. — Это женский туалет!

Я вскинул бровь и выдохнул дым в окно.

— Из мужского меня выгнал уборщик.

— Что ты вообще здесь делаешь?

— Пришел к Роквеллу, но меня не пускают. У тебя, — я указал сигаретой. — Кровь.

Эл опустила взгляд на ногу.

— Да, спасибо.

— Ты в больнице.

— Не доверяю целителям.

— Это правильно, я тоже. — Я спрыгнул с подоконника. — Только интернету. Эй, ты че?

Она такая бледная была, перепуганная, будто я был с ножом. Нет, я был с ножом, но он был за поясом, то есть угрозы от меня было минимум, а девчонка прям предобморочная.

— Это просто кровь, ты от этого не умрешь. Хотя, хуй знает, — я надергал охапку бумажных полотенец. — Но ничего, как говорится, нет ноги — не вступишь в говно. Омар Хайям.

Я, закусив сигарету, присел на корточки и прижал полотенца к ране. Эл дернулась назад. Вытянув у нее из заднего кармана волшебную палочку прежде, чем последовало возражение, я пристукнул ею по влажной от крови закатанной штанине. Джинсы вмиг высохли, и я осторожно натянул их, сухие и теплые, поверх вороха полотенец.

— Я искала по больнице поясную сумку, хоть чью-нибудь, — Эл закусила губу. — В аптечке мракоборцев есть кровевосстанавливающее зелье и рябиновый отвар. Но наши сумки куда-то пропали из приемного отделения во всей этой...

Я, глядя в окно, на виднеющиеся пейзажи мегаполиса, стянул с плеча рюкзак и расстегнул молнию. Эл заглянула внутрь.

— Ты украл наши аптечки?!

— Я не украл...

— Ты украл!

— Во-первых, я плачу налоги. На минуточку.

— Ты не платишь налоги.

— Это неважно. Нельзя считать украденным то, что лежит без охраны.

— А бумажки-липучки и шапочки для волос со стойки в приемной тебе зачем?

— Тебе нужна аптечка или нет?

Эл больше не выделывалась и сунула руку в рюкзак. Рябиновый отвар я видел прежде — эта зеленая горькая штука в каждой семье хранилась на случай «всего»: от сбитой коленки и до бубонной чумы. А второе зелье, которое белобрысая в один глоток жадно выпила, было похоже больше всего на густой сливовый сок. В тот момент, когда я уже застегивал рюкзак, распахнулась дверь кабинки у стены. Надменного вида дама одарила меня недоуменным взглядом, и направилась к соседней раковине. Эл, спешно сунув пробирку в карман, бросилась в кабинку.

— А че там? — полюбопытствовал я, заглядывая через перегородку.

Когда вскоре и соседняя кабинка освободилась, я поспешил понаблюдать, а потому встал ногами на сидение и с любопытством глядел на то, как Эл стояла возле унитаза и крутила головой.

— Здесь ничего нет.

— Ну да, мадам смыла за собой, этикет, хуле ты думала.

Эл раздраженно отмахнулась. И, присев на корточки, снова заглянула под унитаз. Я вскинул бровь.

— В бачке смотрела?

Эл глянула на меня.

— В бачке?

Я кивнул.

— Что, дневник и сигареты от родителей не прятала?

— Нет.

Пожав плечами, я кивнул.

— В бачке ищи. Крышка снимается. Просто вверх дерни.

Более странного приказа Эл еще не получала, но послушно обхватила крышку сливного бачка. Внутри, плавая в воде, лежал завязанный пакет. Эл, просияв, разорвала пакет и достала из него узкую перчатку телесного цвета. И медленно подняла голову, поймав мой взгляд.

— Я не знаю, как это объяснить.

Мы стояли на входе в туалет и глядели на тонкие полоски белого света в потолочных плитах. Ничего не освещающие, они казались просто яркой частью потолочного узора, но я, глядя вверх, слышал, как свет очень тихо, но противно дребезжит.

— Но мне нужна помощь, чтоб это выключить.

Я повернулся к высокой белой Эл.

— Идем.

А людей в больнице — как на прививку в разгар эпидемии, честно слово. Я, стремглав трансгрессировав после звонка с просьбой «не волноваться и принести в «Уотерфорд-лейк» зарядку для телефона и немного крови из холодильника» — дело одно. Но не понимал, чего сюда столько сопереживающих набилось. Более того — репортеры, жадно собирающие комментарии ничего толком не знавших очевидцев, рыскали по больнице и рвались в палаты, отчего целители просто кипели и многие разговоры звучали на очень повышенных тонах.

Миновав коридор, мы вышли к пандусу, и я задрал голову. Спираль пандуса тянулась вверх, а высоко на потолке, ярко освещенном парящими свечами, едва были заметны белые узоры вокруг квадратных потолочных плит.

— Второй этаж, — прочитала Эл со смятого клочка пергамента, оставленного вместе с перчаткой.

Мы поспешили по пандусу вниз. Направление «второй этаж» оказалось размытым — две развилки, четыре коридора, два отделения, а закрытое крыло исследователей, насколько я помнил, периодически меняло свое местоположение. Оно, защищенное от любопытных проныр, появлялось то в одном конце больницы, то в другом, и этот звук, с которым двигались стены, однажды меня, как раз в больнице трезвеющего, сводил с ума.

Я оглядывался и внимательно слушал так же, как тогда. Я помнил, как это звучало, надо было просто навострить уши и не слышать гул вокруг. И даже если запретное крыло то исчезало, то появлялось с определенной периодичностью, то заточенная в нем собака лаяла без привязки к графику.

Я слушал собаку.

— Туда, — сказала Эл до того, как я включил экстрасенсорику, настроил локаторы и прислушался.

Она стояла в самом конце пустого коридора у глухой стены без дверей, окон, стендов, скамеек рядом, лишь с табличкой «Осторожно, ядовитые пары!».

— А, ну да, — согласился я.

Как отвратителен мир, в котором шестые чувства и паранормальщина порой уступают холодной логике.

Пошевелив пальцами, обтянутыми тесной перчаткой, Эл прижала ладонь к стене. По стене проступили узоры из белого света, а ладонь резко, как дверцу шкафа-купе, сдвинула часть стены в сторону. Бесшумно, ни камушком не скрипнув, впереди открылся проход.

— Ну что, — заглянув в знакомый серый коридор, протянул я. Было тихо. — Идем.

Эл, задрав перчатку, подула на заметно покрасневшую ладонь. И, повернув голову на тихий стук позади, ткнула меня в бок.

— Ал.

Я обернулся. Позади, у входа в коридор, замерла, явно забыв, куда шла, сгорбленная бабушка, опираясь на ходунки. Бабушка глазела на нас. Мы глазели в ответ.

— Идем, — не сводя с бабушки взгляда, шепнул я и толкнул Эл в запретный коридор.

Бабушка зацокала ходунками дальше. Я шмыгнул в коридор за Эл, которая тут же «дернула» стену обратно, закрыв проход.

Этот длинный серый коридор, который я, к сожалению, хорошо помнил, был покинут. Он не был стерильно чист и не пах только-только вымытыми до блеска полами. Пахло затхло, воздух был тяжелым и пыльным. В коридоре были оставлены разнокалиберные коробки, накрытые брезентом стулья и столы. А единственным, что тускло освещало коридор, были наши волшебные палочки и повторяющие швы потолочных плит тонкие узоры яркого белого света.

За стеклянной дверью впереди не было собаки — никто не встретил нас задорным лаем и прыжками у своей стеклянной тюрьмы.

— Наверное, они все же переехали отсюда со своими опытами, — протянул я, подсвечивая не так себе под ноги, как на запертые двери без дверных ручек вокруг. — Раз собаки нет.

Эл внимательно на меня глянула.

— Нет. Иначе причастные целители не хранили бы до сих пропуски.

— Тоже верно. В любом случае, остался кто-то, кто отвечает за этот свет.

Интересно, что мы с ним или с ними в итоге сделаем.

Мы шагали по коридору. Шли на узоры света, пытаясь понять, откуда они тянулись. Вокруг не было ни слышно людей, ни видно, и даже ими не пахло. Ничем не пахло кроме пыли и резкой вони, источник которой был вскоре найден — мы как раз проходили мимо хоть и запертой, но все же комнаты, в которой целители хранили коллекцию заспиртованных диковин.

Эл была напряжена, как струна — то и дело глядела на потолок, будто наблюдая за тем, верно ли мы идем вслед за узорами света. Мы оба опасались, что вот-вот откроется одна из дверей, мирно работающие над будущим науки исследователи выйдут в обманчиво заброшенный коридор и скажут нам: «Здрасьте». В повисшей тишине, которая угнетала, я решил раскрепостить атмосферу и, дабы растрясти напряжение, поинтересовался:

— Че как там, нашли запонку?

Эл дернулась, как от удара током. Нервная девчонка, ничего не сказать. Она повернула голову и неуверенно протянула:

— Н-нет.

— Хреново искали. — Я пожал плечами. — О, нам, кажется, туда.

Потому что больше некуда — коридор заворачивал влево. Я толкнул дверь, оглядел еще один пустой коридор. Не захламленный, но куда теснее. Мы молча направились вперед, не прошли и десяти шагов, как внезапный рывок в уровне живота закрутил спиралью. Перед глазами вспыхнула черная пустота, и вдруг меня будто вытряхнуло откуда-то сверху. Упав на колено, я мотнул головой и проморгался. Затем глянул на упавшую рядом Эл. Пару секунд мы молча глядели друг на друга, а затем, не сговариваясь, обернулись. Позади была глухая стена, пестрящая тускло горящими белыми узорами.

— Портал, — выпалила Эл и первой бросилась бегом в конец заворачивающего влево коридора

Я, сорвавшись с места, промчался быстрее и, толкнув плечом дверь, выставил руку, перегородив Эл путь дальше.

— Стой.

Я придирчиво оглядел коридор, а вернее тот его кусок, который мы успели пройти. Это было несложно — наши следы виднелись на тонком слое пыли, устилающей пол. Ничего, что мы оба смогли бы случайно зацепить при продвижении вперед, а потому, внимательно оглядывая цепочку внезапно прервавшихся следов, я сказал неочевидное:

— Это пол.

И присел на корточки. На одной из четырех темных плиток впереди, тянущихся от стенки к стенке, остались наши следы.

— Думаешь, эта? — Эл присела рядом.

— Думаю, все четыре.

Жужжание света на потолке стало громче. Я, подняв голову, глядел на то, как замигали ярко-белые узоры.

— Ал.

— А? — я снова глянул рядом с собой.

— Мне кажется, — Эл заговорила тише. — За нами наблюдают. Свет.

Она возвела взгляд вверх. Я понял ее, и кивнул.

Свет стал гореть ярче. Не так, чтоб от него хотелось зажмуриться, но неприятно — полоска белого свечения в швах между потолочными плитами будто стала значительно шире.

И вдруг я услышал звук. Знакомый, тот, который ожидал услышать, когда мы только искали исследовательское крыло. Крошился камень. Тихо-тихо.

Но это не стены. Я в очередной раз поднял взгляд и увидел, как трескаются, будто яичная скорлупа, потолочные плиты. В тонких трещинах виднелся свет.

— Назад! — крикнул я, и толкнул Эл обратно в главный коридор.

Плиты рухнули с потолка. На вход в коридор пролился густой белый свет. Захлопнув дверь, я глядел на него сквозь стеклянную вставку и слышал, как этот свет мелко гудит, будто неисправная лампочка.

Сверху что-то потрескивало. С каменных плит в главном коридоре сыпался песочек.

— Уходим. — Я потянул Эл за локоть к выходу из запретного крыла.

То ли от мелкого жужжания и белого света, то ли от самой Эл я чувствовал тревогу. Я не знал, ни что это за свет, ни что это за девчонка, но в голове засела настойчивая установка — надо уходить и не оборачиваться.

Эл не сводила глаз с трескающегося потолка. И спешно пробежала вперед, когда три плиты сверху рассыпались и пролили свет, который белым столбом осветил половину темного коридора.

— Нам его не выключить, — бросил я, когда мы спешили к выходу. — Тот, кто следит за кнопкой, подкрутил мощность, когда мы сунулись близко.

— Что если он сейчас подкрутит так, что свет вспыхнет во всю мощь в палате Роквелла?

Эл снова и снова оборачивалась. Позади падали осколки потолочных плит, проливая все новые столбы белого света. Коридор гудел, как осиный улей.

— Вряд ли, — протянул я, тоже обернувшись. — Смотри, как он зажигается. Последовательно. Друг от дружки будто. Пока дойдет до палаты Роквелла, мы успеем его отсюда забрать.

Эл натянула перчатку-пропуск и прижала ладонь к глухой стене. Я снова обернулся, наблюдая за тем, как проливается, догоняя нас, белый густой свет. Узоры на потолке, тянувшиеся за стену, в больницу, мигали.

— Как бы так не вышло, что тот, кто запускает эту гирлянду, уже побежал звать охрану, — осенило меня. — Блядь, ну что за больница, вечно я из нее ухожу в наручниках...

— Что? — спросила Эл глухо, задержав ладонь на стене. — Что ты сказал?

— Как есть. Если нас уже по ту сторону стенки ждет охрана, каждый сам за себя...

— Гирлянда?

Эл задрала голову.

Хитросплетенья ярких белых узоров, огибающих плиты на потолке, тянулись по всей больнице, тянулись отсюда, из этого коридора, и были похожи действительно на растянутую по потолку гирлянду. Опасный белый свет, обнажающий истинный облик и обжигающий кожу, легко сходил за декор и освещение, но эта идея была не новой — не здесь придумали эту технологию, не в запретном коридоре.

«Гирлянды растягивал мистер Сойер», — вспомнила Эл. — «Защищая больницу от Селесты, он придумал растянуть сеть маячков и скрыть ее в гирляндах, так, чтоб не пугать пациентов. Если этот свет работает так же, как сеть Сойера...»

Эл жадно глядела за тем, как проливаются столбы белого света там. Тонкие узоры походили на единую ярко-белую нить, огибающую квадраты потолочных плит.

— Мы можем разорвать сеть.

Я задрал голову.

— Не то, чтоб у нас прям очень много времени...

Белый столб света пролился из треснувшей потолочной плиты в метре от меня.

— Подсади меня.

— Че?

Но Эл уже вскарабкалась на накрытый брезентом стол, а с него — беспардонно вытянула ногу к моему плечу.

— Это плохая идея, — предупредил я.

Упала еще одна плита, стремительно приближая очередной столб света к выходу из коридора. Свет стал еще ярче, а следующая плита треснула быстрее — тот, кто следил за нами, явно устал нас выгонять.

— Похуй, давай! — крикнул я. И пошатнулся, когда Эл осторожно наступила на мое плечо. — Нормально, нормально, я тебя держу.

Эл, пошатываясь на моих плечах, схватилась за исписанную узорами стену. Боясь разогнуть колени и упасть, она стояла криво, и я чувствовал, как дрожали ее ноги.

— Не ссы, я мешков щебня за раз выношу больше, чем ты весишь. Я тебя держу, спокойно.

Я был обездвижен, а хотелось бежать. Не понимая, чем этот едкий свет так пугал, я ждал будто, что на меня кислота выльется из треснувшего потолка. Я видел этот свет раньше, помнил его, и даже бегал под них, спасаясь в этом самом коридоре от подопытных инферналов. И все, чем этот свет был опасен, это тем, что был слишком ярким, омерзительно мелко зудел и после него очень хотелось пить.

Но когда свет приближался в этот раз, я чувствовал страх и ждал боль. Аж живот втягивал, стоя неподвижно и удерживая девчонку на плечах, чтоб меня не задели яркие лучи, в голове себе твердя: «Он безопасен, он безопасен».

Чувствуя, как печет лицо, очень близко направленное к сияющим белым узорам в плиточных швах, Эл щурилась. Было так слепяще-ярко, что она не могла разглядеть текстуру — чем было, огибающее квадратную обшивку потолка. Не долго думая, она ткнула кончиком волшебной палочки и поддела сияющую белую линию. Линия противилась, но, стоило добавить немного силы, и она провисла.

— Ал, это провод! — просияла Эл. — Будто провод! Или не провод, здесь нет электричества, но это какой-то проводник!

— Рви его нахуй!

Пристукнув палочкой и воскликнув заклинание, которое отдачей пошатнуло ее, Эл упала. Что-то точно получилось: раздался звук бьющегося стекла, и вдруг коридор погрузился в кромешную темноту. Белый свет потух, узоры на потолке потухли. Остался лишь запах озона и едва заметный дымок. С потолка свисало что-то, похожее на две тонкие оборванные лианы.

Эл, тяжело дыша, перевернулась на спину. Щеку и пальцы противно пекло, но лицо ее все равно озарила улыбка облегчения. И вдруг Эл снова насторожилась и рывком села на полу.

— Мы можем обыскать крыло теперь.

— Уходим отсюда, — я рывком поднял ее на ноги.

— Но свет выключен.

— Именно. Больше нам здесь делать нечего. Дай пропуск.

Нехотя девчонка протянула мне тугую перчатку телесного цвета.

— Мы могли узнать тайную запретного крыла, — буркнула Эл недовольно.

— В последний раз это привело меня в лабиринт Мохаве. — Я натянул перчатку и, прижав ладонь к стене впереди, «сдвинул» ее в сторону, открывая проход.

От того, как было светло в главном помещении, пришлось зажмуриться. А потому не сразу рассмотреть уже ожидающего нас на входе в коридор целителя. Не успел я придумать, что делать, а целитель — выстрелить из палочки сигнальными искрами, как вдруг его подкосило. Он на секунду вытянулся, как струна, и рухнул лицом вниз. Из-за угла, прихрамывая, вышел невысокий молодой человек. В руке у него была трость, но на нее он не опирался — приблизившись, я увидел, что в наконечнике трости торчит едва заметная тонкая игла.

— Вон отсюда. Ядовитые пары- произнес молодой человек, кивнув в сторону вывески на стене у запретного крыла. — И позовите на помощь, у целителя Хэмиша сердечный приступ.

Даже не пытаясь спорить, я поспешил прочь к пандусу. Коротышка быстро вытянул из кармана толкнувшей его плечом Эл перчатку-пропуск, и ни разу на нас не оглядывался.

***

— А почему нельзя было просто меня предупредить, и я бы трансгрессировал домой?

Мы с Элизабет переглянулись. И углядели во взглядах друг друга озарение.

Можно быть сколько угодно героем, но иногда важнее просто быть умным.

— Вы истекали кровью, — робко сказала Эл.

— Нет. Я сидел в палате, ел желе с обезболивающим и даже не думал о том, что двое особо одаренных полезут в исследовательское крыло, искать приключений на одно место.

У мистера Роквелла выдался очень тяжелый день. Пить ему строго-настрого запретили целители на ближайшие пару недель, а потому он жарил банановые блинчики. От запаха который его, видимо, подташнивало — не знаю, в какой части процесса блинчикожарения Роквелл ощущал релакс, но выглядел он не очень.

— А если бы это была артерия, — произнес Роквелл, опустив на тарелку круглый пышный блинчик. — Арден, если бы была задета артерия, насколько бы тебя спасли салфетки в туалете и рябиновый отвар?

Эл отвела взгляд и взяла вилку.

— Полная больница целителей.

— Ну все, хорош, — одернул я, девчонку уже пожалев. — Живая, здоровая, все хорошо. Лучше скажи, что обо всем этом думаешь?

Отпилив кусочек блинчика, я отправил его в рот. Роквелл, обернувшись у плиты, скрестил руки, насколько позволяла плотная перевязка на правой, на груди.

— Говорите, коридор был пуст?

Я кивнул.

— Но кто-то управляет лучом.

— И портал, который не дает пройти вглубь, — напомнила Эл. — Кто-то там сидит.

— Свет ведь в целом безопасен для людей, — протянул Роквелл. — Из того, что нам известно. Персонал больницы и пациенты видят просто красивое освещение на потолке. Это мера предосторожности. Когда вампиров объявили неприкосновенным видом, больница подстраховалась.

— Почему это? — нахмурился я.

— Потому что это место воняет кровью, оно как маяк посреди моря.

— Ну подожди. — Я поерзал на высоком табурете и наколол на вилку очередной блинчик. — Сначала тварь в Вулворт-билдинг. Такая тварь, что стопроцентно если не убьет, то покалечит. Потом этот балаган в больнице. Нет, понятно, всем интересно, журналисты везде, лезут в палаты. И вдруг включается луч.

Эл Арден, умудряющаяся сидеть на краю барного табурета с идеально прямо спиной, пилила блинчик ножом так тихо, что приборы по тарелке даже не скрежетали, кивнула.

— Свонсон тоже думает, что это подстава против вас.

Мистер Роквелл опустил на тарелку еще блинчик.

— Да?

— Он дал пропуск.

Я кивнул, хотя не знал, кто такой Свонсон, откуда у него пропуск, и почему его мнение так авторитетно, что сам Роквелл задумался.

— Ну послушайте, — проговорил я. — Нунду. Его не купить в зоомагазине, его вообще нигде не купить, уж поверьте мне. Их в Африке четыре штуки осталось, и те всю Танзанию в страхе держат. Тот, кто его купил, переправил в коробке, и не куда-нибудь, а в самое защищенное место в МАКУСА — это не какой-нибудь рядовой придурок, недовольный вашей работой. По факту, чувак на пару дней выкосил работу штаб-квартиры мракоборцев. И луч в больнице, так и дожидающийся, пока на тебя, Джон, соберется поглазеть побольше свидетелей. Ну не верю я в такие совпадения. Сусана, кстати, тоже.

— Ну тогда конечно, — мистер Роквелл так закатил глаза, что на миг аж преисполнился собственной иронией.

Он думал. Так крепко думал, что нажарил стопку блинчиков, высотою с треть метра. Устав есть, я отодвинул тарелку.

— Можно я домой возьму, если останется? — Эл тоже наелась, но не сдавалась.

— Бери, — бросил мистер Роквелл. — Гадость с сахаром, конечно, но всяко лучше, чем питаться одной лапшой быстрого приготовления.

Я ахнул, повернув голову.

— Нельзя есть одну лапшу, ты что! Там же приправы сжигают желудок.

— Вот, — кивнул мистер Роквелл.

— Надо майонез добавлять, чтоб он смазывал слизистую. Надо знать такие вещи. — Я постучал пальцем по виску. — А если туда еще сосиску порезать... это просто Прованс.

— Боже, дай мне сил. — Роквелл возвел глаза к потолку.

Эл трансгрессировала. Она была немногословна и очень скованна. Стоило в ушах перестать звучать хлопку трансгрессии, я помешал в чашке чай и поднял на Роквелла взгляд.

— Кто она?

Мистер Роквелл, размяв шею, нахмурился.

— Капитан мракоборцев МАКУСА.

— Я серьезно.

Я говорил действительно серьезно. Роквелл выпрямился. И, опустившись на табурет рядом, взглянул на меня не без страха:

— Ты помнишь ее?

— Конечно я ее помню. Она искала мою запонку.

Роквелл закрыл лицо рукой и потер переносицу.

— Конечно.

Я упер руку в скулу и вздохнул.

— Джон, я даже не о том, что в ее истории где-то точно затесались Малфои. Ты и сам не мог этого не заметить — Скорпиус служил у вас консулом сколько? Дохрена времени, чтоб запомнить его бледную рожу, как предупреждение о государственных переворотах. Я даже могу это объяснить — его папаша тот еще ходок. Но я не о том вообще.

Я глянул в светло-серые глаза.

— Она не человек. Не пахнет им, ты не мог этого не чувствовать все это время. Она не просто так боится врачей — или сама додумалась, или кто-то вбил ей в голову, что врачи могут раскусить ее происхождение.

— Какое происхождение?

— Ее жжет луч. Пусть думает, что я не видел, но я видел. Перестань, ты знаешь, что она не такая, как все.

— Она такая, как надо, — жестко одернул Роквелл.

И я заткнулся. А он тяжело вздохнул.

— Да, я знаю. Она необычная.

— И тебе не интересно?

— Нет.

Я удивился.

— Почему?

— Потому что она знает, что ее жжет луч, и лезет его выключать, чтоб никто в стране не узнал во мне вампира. Вот почему. Тысяча причин почему. Она хорошо выполняет свою работу, а на остальное мне плевать. И я прошу тебя, — Роквелл поднял взгляд. — Не пытайся узнать. Особенно у нее лично. У нее ответов нет, и не надо ей пытаться их искать.

Я мотнул головой.

— Джон, я не из побуждений сдавать ее на костер. Но как минимум ей нужно знать, что она другая.

— Ей нужно делать свою работу, а в трудовом договоре нет строчки «быть человеком».

Наши взгляды встретились. Спустя не менее полминуты, я сдался первым и мирно развел руками.

— Да. Ты прав.

Однажды, год назад, я уже обещал не задавать вопросы об Эл Арден. И был благодарен, что Роквелл об этом не напомнил.

***

Больно ударившись бедром об угол занимающего все свободное пространство рояля, Эл Арден шипела и ругалась. Опустив на исписанную золотыми вензелями крышку инструмента бумажный пакет, в котором лоснились от меда еще горячие блинчики, Эл клацнула по выключателю. Первое, что она увидела на столе, и чего точно не было, когда она утром покинула квартиру, была подарочная коробка, перевязанная белой атласной лентой.

Тайный поклонник, явно надеясь на еще одну встречу, с которой Эл на этот раз не сбежит, не терял попыток.Но любопытство было сильней негодования. Эл развязала бант и сняла с коробки крышку.

Внутри на бархатной подушке оказалось колье. Тяжелое и многослойное, из заостренных, как наконечники стрел, подвесок, оно мерцало черными опалами в дрожащих руках Эл. Подарок был красивым и несомненно драгоценным, но ничего, кроме засосавшей под ложечкой тревоги Эл не ощутила — уже после рояля ей стало тревожно, и на том, она думала, подарки закончатся, особенно когда своим присутствием поклонника она почтить не рискнула.

Пальцы подцепили крохотную открытку.

«Хотел подарить тебе нунду, но мой подарок наделал беду. Исправляюсь — ожерелье безопасно, но лучше примерить его немедленно»

Л.

Судорожно выдохнув, Эл моргнула. И, тяжело дыша, прижала тяжелое ожерелье к груди. Цепочка жгутом сжала шею, щелкнула сзади застежка. Серебро и опалы холодили кожу. Тяжелая опаловая подвеска задергалась. Эл, комкая открытку, бросилась в ванную и, уперев руки в раковину, выпрямилась перед зеркалом. Вместо опаловой подвески к груди спускался, цепляясь клешней за цепочку, блестящий черный скорпион.