Глава 150

В доме, расположенном слишком далеко, чтоб его хозяин всерьез опасался быть потревоженным маглами, тихо не было никогда. И если поначалу тишина казалась Доминик, с трудом привыкающей к новой обстановке, лишенных многих благ развитой цивилизации, звенящей и даже пугающей, до проведенного здесь года с лихвой хватило, чтоб думать иначе.

Тихо не было. Громко тикали старые часы. Бились ветви разросшегося орехового дерева в окна. Стучали от ветра карнизы. Скрипел паркетный пол и сам по себе порой заводил мелодию древний патефон. Суету наводил огромный персидский кот: по ночам в него будто бесы вселялись, и питомец бешено бегал по всему дому, явно устанавливая рекорд по большему количеству перекинутых за ночь предметов. Вдобавок Люциус Малфой, хозяин дома и покровитель жирного кота, нехотя принял тот факт, что бывшая невестка не пытается вынюхать все секреты его тайной жизни изготовителя волшебных палочек, а потому, скрепя сердце, снял со своего рабочего кабинета проклятье от воришек и заглушающие звуки чары. Так Доминик потребовалось пару недель, чтоб перестать недоумевать, что это за адские звуки. В рабочем кабинете что-то постоянно то хлопало, то скрипело, то взрывалось, то искрилось, как неисправная проводка — кто бы знал, что изготовление волшебных палочек отнюдь не такой тихий и монотонный процесс, как могло показаться. Доминик все еще помнила, как чуть не залила горячим чаем весь стол и собственные колени, когда вдруг в кабинете на втором этаже прогремел оглушительный взрыв, вынесший раму расколоченного окна на десять метров от дома.

— М-да, — произнес Люциус, и глазом не моргнув. У него в руке даже чашка с чаем не дрогнула. — Передержали.

Но когда к звукам старого дома, к которому разумней было привыкнуть, чем засыпать, заткнув уши, одним ранним утром добавилось нечто надрывистое и громкое, похожее сиплый крип, Доминик вскочила в кровати. И, комкая одеяло, с трудом перевела дыхание — испугалась так, что сердце покалывало в груди. А когда, заправив волосы за уши, пыталась вспомнить, что же ей такое снилось, за окном вдруг снова прозвучал страшный звук. То ли вой, то ли крик, да так близко, будто прямо под окнами!

На всякий случай подхватив со столика тяжелый канделябр, чтоб, если что, отбиваться, Доминик дернула тяжелую штору в сторону и открыла окно. Уже светало — за кронами деревьев виднелось розоватое небо. Кроны шуршали от прохладного ветра. И вдруг снова оглушил этот жуткий глухой вопль, а Доминик, хоть и готовилась его услышать, но все равно едва не выронила канделябр из окна.

В далеком от цивилизации доме, единственный обитатель которого не услышит твои крики через беруши, отправиться искать источник адских криков на улице — дело вряд ли достойное премии за сообразительность. Но Доминик за премиями не гналась, а потому, спустившись во двор, прислушивалась и вертела головой, ожидая услышать вопль снова. Не сомневаясь, что это под окнами орет потусторонняя карга-банши, ведь других предположений касательно источника страшного звука не имелось, Доминик долго ходила вокруг дома, с опаской заглядывая за угол. Как вдруг взгляд задержался на малиннике — кусты ходили ходуном. Приблизившись и замиранием сердца раздвинув колючие ветви, Доминик увидела вовсе не потустороннюю жуть, решившую устроить обитателям дома шоковую терапию.

В малиннике, сминая ветки, сидела крупная птица. Она походила на очень болезненного стервятника: клочковатые зелено-коричневые перья были тусклыми, тощая шея — лысеющей, а выпученные глаза глядели на Доминик с еще большим недоумением, чем та сама на птицу. И вдруг, стоило руке Доминик неосторожно выпустить ветку и заставить куст зашуршать, птица издала душераздирающий вопль. Ее голова аж замотылялась в стороны, словно хилое тело птицы и само не выдерживало звуковой волны.

Доминик долго потирала уши, прежде чем снова заглянула в кусты. Птица моргнула и щелкнула горбатым клювом. И, неповоротливо потоптавшись в смятом малиннике, расправила крылья.

Не надо лезть со своим милосердием в дикую природу — Доминик поняла это тогда, когда гигантский дракон, которого она с чистым сердцем вознамерилась спасти, сбросил ее в море за четыреста километров от дома. Но поняла не до конца: так, уверенная в том, что странная птица покалечилась и орет от боли, Доминик уже трижды пожалела, что вытянула ее из малинника. Птица пиналась и взорвалась бы уже в свое жутком вопле, не зажми ей Доминик пальцами клюв. В конце концов, треснув спасительницу крылом по носу, птица вырвалась, перекинула стойку для зонтиков, испугала кота (при этом заверещав так, что треснуло в коридоре зеркало), а затем, полчаса где-то скрываясь, удобно устроилась на кухне, в большой сковороде, где осталось со вчерашнего ужина несколько кусочков кролика в сливочной подливке.

Люциус Малфой предрассветных воплей дивной птицы не слышал — спал старый змей так крепко, что спойствию его сна можно было завидовать.

— Мерлин всемогущий, — только и сказал Люциус, спустившись в столовую.

Мимо него, важно шлепая по ковру жирными от подливки лапами, прошагала крупная сутулая птица. Неизвестно, какого шуму наделала птица за утро, но над утренним чаем всклокоченная Доминик долго трясла руку, капая успокоительное из пузырька.

— Я думал, он давно сдох. Хм-м, — протянул Люциус задумчиво. — Значит, запах с чердака — не от него.

— Что это за птица? Гриф?

— Авгурей. Он просто верещит перед дождем.

— Ничего себе, синоптик, — буркнула Доминик. — У меня чуть инфаркт не случился.

— Глупости, Уизли. Авгуреи неопасны и в целом бесполезны.

Птица-авгурей как раз сунула голову в камин.

— И невероятно тупы, — произнес Люциус, направив палочку в сторону пламени, едва не опалившего дурной птице остатки перьев. — Глупое создание, одна польза — он пугал мою прежнюю сиделку. Нынешнюю, правда, тоже...

Доминик опустила на тарелку кусочек омлета и одарила Люциуса тяжелым взглядом.

— Но по крайней мере ты не упала в обморок.

— Зачем вы вообще завели себе такую глупую страшную птицу?

— Мне продали его под видом феникса. — Люциус скривился. — Меня тогда еще смутило, что птенца феникса продавали всего за сто галлеонов, но больше в министерстве фениксов не было ни у кого, поэтому я рискнул.

От комментариев Доминик удержалась, лишь фыркнув в чашку. И, потеряв дурную птицу из виду, повертела в руках длинное зеленоватое перо — одно из тех, что растерял авгурей в попытках сбежать от кота.

Люциус, отщипнув от теплой булочки кусочек, поднял взгляд.

— Я тоже об этом раньше думал, — сказал он, когда Доминик ощупывала перо на предмет прочности стержня. — Но перо авгурея — очень плохая сердцевина. И близко не заменит феникса. Какая птица, такая из нее и волшебная палочка...

Словно в подтверждение слов, авгурей скатился по лестнице кубарем, запутавшись в ковровой дорожке. Люциус закатил глаза.

Год пролетел незаметно. Несмотря на некоторую неопределенность в правильности решения остаться в доме старейшего Малфоя в качестве сиделки, Доминик чувствовала абсолютное спокойствие. Время словно поставили на паузу. Что-то происходило там, за бесконечным пейзажем зеленых лугов и далеко виднеющимися заснеженными горными пиками — что-то опасное, непонятное, оставленное без ответа. Доминик забыла, когда в последний раз брала в руки газету, кроме как для того, чтоб оставить для прочтения кем-то другим у камина. И лишенная слухов, сплетен и интернета, а вместе с тем — бесконечных проверок телефона на предмет пропущенных звонков, внезапно для самой себя вдруг успокоилась. Большой мир снова сжался — но не вокруг стен квартиры на Шафтсбери-авеню. В ежедневной рутине из кухни и старомодных комнат, книг и волшебных палочек, не пытаясь угнаться за далекими от нее мыслями младшего Малфоя, Доминик неспешно существовала бок о бок рядом со старейшим носителем благородной фамилии. Угождать капризам неприятных стариков в ее ранний и наивный карьерный рост не входило, но кто бы знал, как дорого может стоить спокойствие.

— Пожалуйста, — пробурчал Люциус. — Уже читала «Пророк»?

«Пророк» Доминик не читала. Ни за последние несколько месяцев, ни в конкретный данный момент. Тем утром она, то и дело сдувая лезшие в глаза волосы, выбившиеся из пучка на макушке, высаживала из горшков в землю у беседки аккуратные лавандовые кустики. Компанию ей составлял проснувшийся в плохом настроении Люциус — он сидел в плетеном кресле и, периодически поглядывая на солнце, как на кровного врага, неспешно читал газету.

— Последняя палочка с сердцевиной из драконовой жилы была продана утром шестого июля одиннадцатилетнему Раджешу Кхану... опять эти мигранты. — Люциус покачал головой. — Наша редакция присоединяется к пожеланиям «Дома Олливандеров» и желает юному Раджешу успехов в грядущем учебном году... ага, успехов, мальчик, забирай свою драконовую палочку и возвращайся домой в Мумбай — с тем, что стало с Хогвартсом, ты здесь в выдающегося волшебника не вырастешь.

Люциус раздраженно перевернул страницу.

— И что же теперь? — опустив в ямку лавандовый куст, поинтересовалась Доминик. — Олливандеры будут продавать только «единорогов» и «фениксов»? Перо феникса не так просто достать, что будет с ассортиментом?

— Погоди еще годика три-четыре. Вымрет последний единорог, вот тогда волшебные палочки Олливандеры будут делать из собственных волос. И будет следующее поколение первокурсников сидеть за партами или с заклеенным изолентой старьем, или, что хуже, с этим дерьмом из «новой коллекции с чешуей водяного черта».

— Вы упорно уверены в том, что волшебники вырождаются, что даже бессмысленно с вами спорить.

— А ты не спорь, сама все увидишь, — заверил Люциус. — Олливандеры верны традициям, что бесспорно хорошо, но дальше рецептов прадеда не видят ничего. Помяни мое слово — лавка Олливандеров закроется, их низкопробные палочки итак стоят дороже, чем везде, а сейчас, когда нет даже попыток искать альтернативные сердцевины, я даю этой лавке еще пять лет существования, и то, это очень позитивный прогноз.

— Вы можете продавать свои рецепты.

— Ни за что.

— Вы делаете палочки «в стол», — снова напомнила Доминик.

— Никто не будет покупать палочки у Пожирателя смерти.

— Да ладно, вас же как-то выбрали министром магии.

— Я не буду продавать свои волшебные палочки прыщавым грязнокровкам и их потным детям, — скривился Люциус. — Малфои — не торгаши.

Доминик фыркнула.

— У вас есть шанс спасти многие поколения волшебников от вырождения, которого вы того сами ожидаете.

— Я что, похож на спасителя?

— Вы не похожи даже на того, кому жаль, что вырождение произойдет.

— Вот именно, Уизли, — буркнул Люциус. — Вдобавок, может и обойдется. Твоя тетка Грейнджер, конечно, сомнительный политик...

Он аж скривился.

— Но забрать у Олливандеров монополию на волшебные палочки и пустить на рынок «Дом Бове» — хорошее, очень хорошее решение. Кстати о хороших решениях и твоих странных родственниках.

— Про моих странных родственников хотя бы бестселлеры не пишут.

— Потому что вы Уизли, Господи, про что о вас писать? Утром подоили козу, а к вечеру родили тройню — простой насыщенный событиями вторник? — Люциус скривил губы в усмешке. — Я имел в виду твоего племянника с волшебным посохом. Ты ему написала?

Доминик подняла взгляд.

— И как вы себе это представляете? «Здравствуй, Матиас, это твоя тетя, я однажды сварила тебе суп. Пришли, пожалуйста, свой посох, мы хотим его разобрать и посмотреть, как он сделан внутри. Целую, Доминик». Так, да?

— А что? В целом, неплохо. И вообще, зачем ему посох, сейчас летние каникулы.

— Ну зачем, зачем вам нужен его посох? — простонала Доминик, выпрямившись и утерев лоб рукой, на которой болтались садовые перчатки. — У вас есть три волшебных посоха в мастерской: два разобранных в щепки, а третий — окно подпирает.

— А мне нужен этот.

— И что в нем особенного?

— Ты шутишь, Уизли? — Люциус изумился. — Ты же сама мне о нем рассказала. Посох с сердцевиной из берцовой кости! Я и подумать не мог, что кто-то может использовать в качестве сердцевины человека.

— Племянник мог и пошутить.

— Пускай шутит, юморист, другая профессия ему с аттестатом Дурмстранга и не светит. Но посох я бы изучил.

Упав в соседнее плетеное кресло, Доминик стянула перчатки и отряхнула их от земли.

— Вы думаете, что дефицит качественных волшебных палочек можно заменить посохами?

Люциус покачал головой.

— Ни за что. У посохов очень дурная слава. Они громоздкие, неудобные, сначала использовались только кочевниками, и то больше как палица. Вдобавок, магия в них агрессивней, чем в палочках — посохи созданы для боя, а не для созидания. А от северян пошла мода заговаривать свои посохи, руны на них вырезать, талисманы вешать. Возьмет чужая рука посох — и все: не то руку оторвет, не то глаз выжжет, а может и что похуже будет. Не для нас такие орудия.

Доминик вскинула брови и наполнила стакан янтарным яблочным соком. Люциус, свой запас утреннего дружелюбия исчерпав, снова уставился в газету.

Потребовалось полгода, чтоб уговорами и аргументами заставить хозяина дома согласиться на прогулки. Упертый Люциус не покидал дома не менее трех лет, и, судя по извечной духоте в комнатах и круглогодично греющих каминам, редко позволял воздух извне проникнуть внутрь. Плотные задернутые шторы собирали пыль в складках, окна местами затянуло паутиной, а сам хозяин дома, нездорово бледный, как мел, не имел ни желания, ни сил ходить дальше столовой и мастерской.

— Я не в том возрасте, Уизли, чтоб наматывать круги по всей Австрии, — бурчал Люциус едко. — Отстань и иди на кухню, там уже целых пятнадцать минут никто не гремел посудой.

— Не надо гулять по всей Австрии, вокруг вас — прекрасная природа и чистейший воздух, а перемещение из одного кресла в другое, знаете ли, лишний месяц жизни вам не подарит, — вразумляла Доминик при каждом удобном случае. — Если не верите, мой брат — целитель...

— Это который на луну воет или у которого в исподнем моя тупоголовая невестка Астория кольцо за триста тысяч потеряла?

На этом аргументы в пользу того, что Доминик могла что-то понимать в жизни, обычно заканчивались. Люциус возвращался в кресло у камина и накрывал ноги пледом.

— Можно просто пройтись вокруг дома. — Вторым раундом Доминик начинала нудеть обычно во время ужина.

— На сухие сорняки я могу посмотреть и из своего окна.

Так неожиданно для себя на плечи Доминик свалилось еще одно дело. Всю зиму она холила и лелеяла луковицы в горшках, заставленных в ее комнате так, что до кровати и шкафа приходилось пробираться боком. Весь март расчищала заросли сорняков в саду, в апреле гнула спину, бережно высаживая в рыхлую землю хрупкие цветы, и в мае, впервые за долгие годы затворничества, Люциус Малфой, опираясь на трость, вышел из дома на прогулку в саду, полном распустившихся нарциссов.

В июне же старый змей и сам заинтересовался садоводством.

— Это мне не нравится, — бурчал он. — Убери это. А это — пересади туда.

Шагомер, презентованный ему сиделкой на Рождество, наматывал по восемь тысяч шагов в сутки — это Люциус Малфой расхаживал по дорожкам в саду туда и обратно, раздавая указания и критикуя работу Доминик.

В тот день Доминик до вечера провозилась в малиннике. Смятые листья и сломанные ветки кустов наталкивали на мысль о том, что крикливый авгурей решил гнездиться именно там. Собирая перья и подвязывая сломанные ветки, Доминик использовала волшебную палочку лишь единожды — когда сил тащить мешок с садовым мусором не осталось.

— Нет! — воскликнула Доминик. — Вон!

Но глупая птица авгурей упорно лезла в свежеспасенный малинник. Рывком подхватив птицу, сдавленно крякнувшую, обратно в вольер за домом, Доминик тщательно проверила все защелки на решетчатой двери — Люциус говорил о том, что птица была тупой, но сбегать из вольера умела мастерски (в прошлый раз сбежала так профессионально, что год ее не видел никто). И, вернувшись в дом, опешила от голосов из гостиной прежде, чем успела снять перепачканные влажной землей резиновые сапожки.

— ... в книге этой бездарной писаки — ни слова.

— Хочешь сказать, что я зря опасаюсь?

— Я этого не говорил, Драко.

Драко?

Доминик опешила. Бывший свекор не был в Австрии частым гостем, а самочувствием отца интересовался лишь в редких письмах, в которые не забывал включать тирады негодования об отказе Люциуса посещать целителей. Более того, гостей, сердечно сопереживающих выжившему из ума старику, не любил и сам Люциус — ежедневной компанией Доминик и галантного господина Вернера, доставляющего почту и грузы, он вполне довольствовался. Гадая, почему Люциус, ожидая сына, не поторопил ее с ужином и, более того, даже не предупредил, Доминик задержалась у дверей в гостиную. Теплой ностальгией по общению со свекром она не мучилась — Драко был высокомерен, неприветлив, холоден, общался коротко и всегда так, будто с трудом сдерживает едкую шутку в сторону невестки. Но никогда прежде, ни в одну редкую встречу, полную натянутой вежливости и безмолвных взаимных проклятий, Доминик не слышала, чтоб его голос звучал так.

— Может, — прошептал Драко, склонившись в кресле. — Предложить ему денег?

— Денег? — Люциус издал ледяной смешок. — Каких денег ты собрался ему предложить? Которых у него и без твоих жалких подачек столько, что он может купить всех нас, а на остаток — еще и вдову Вонга с ее девчонкой?

— И что тогда делать?

— Молиться на то, чтоб я протянул еще пару лет.

Люциус скривил губы.

— Деньгами собрался удивлять... Оставь их себе, будет на что доживать свой век в позоре, если Грейнджер-Уизли разнюхает правду и напишет продолжение этого дерьма.

Драко дернулся на робкий стук в двери. Его острое лицо поймало взгляд Доминик с опаской. Люциус повернулся в кресле и сжал набалдашник трости.

— Накрой стол на троих, будь добра.

— Я не останусь на ужин, — отрезал Драко и повернул голову снова. — Здравствуй.

Доминик медленно кивнула в знак приветствия.

— Если ты думал почтить своим присутствием на полчаса, навешать на меня общие проблемы и убраться восвояси, оставив своего отца решать все, снова, не получится, Драко. Ты останешься на ужин. И на ночь — вот-вот начнется дождь. — Люциус снова скользнул взглядом в сторону Доминик. — На троих

Доминик, кивнув, вышла из гостиной и плотно закрыла за собой двери.

— Ты точно не в своем уме. Если она узнает...

— Она знает гораздо больше секретов нашей семьи, чем тебе может присниться в кошмарном сне. И она, разорвав узы, не выставила ни счет за молчание, ни побежала в редакцию «Пророка» ябедничать. Или цени то, что она была твоему сыну достойнейшей партией, или признай, что сам не воспитал сына достойно — иначе бы он это сокровище не потерял.

Доминик аж споткнулась на пороге и перекинула подставку для зонтов. Портрет белокурой ведьмы, несомненной родственницы Малфоев, закатил глаза в насмешливом презрении.

На ужин Драко, вопреки приглашению, не остался. Люциус же, казалось, не особо по этому поводу расстроился. Чувствуя неловкость тишины и то и дело поглядывая на пустое место за столом, накрытое для гостя, ужина не дождавшегося, Доминик в итоге произнесла:

— Сегодня вторник.

Люциус поднял взгляд, отпиливая ножом от индейки кусочек.

— Наблюдательно.

— В том смысле, что завтра в министерстве рано начинается рабочий день. Думаю, мистер Малфой не остался, потому что ему рано вставать.

— Разумеется.

— Вы можете пригласить его на выходные.

— Это цель моей жизни.

— Перестаньте вести себя так, будто вам все равно, — упрекнула Доминик. — Он такой же одинокий и упертый, как вы.

— Переезжай в мэнор, чирикай у Драко над ухом, скрась его серые будни. Два дня даю: или он сам вздернется на перилах, или отправит тебя бандеролью обратно сюда.

Доминик цокнула языком. Люциус усмехнулся.

— Чем ты недовольна? — спросил он. — Ты не в том положении, чтоб натужно улыбаться Драко и делать вид, что он тебе приятен. Он прекрасно понимает, что ты бы его компанией не наслаждалась, о чем вам говорить за ужином?

— О его проницательности.

— Неплохо, Уизли, неплохо. Отточить еще злорадность, и можно выводить тебя в люди — ты готова ко взрослой жизни в свои сорок четыре.

Доминик снова закатила глаза. Молчание снова повисло. Было слышно, как едва-едва заметно нож стучит по дну тарелки, нарезая мясо тонкими ломтиками. Не зная, как юлить, Доминик, не выдержав, спросила прямо:

— Это ведь Лейси? Тот, кого боится ваш сын?

Люциус нахмурился.

— Что ты знаешь о Лейси?

— Ничего, как и все.

— И он первый, кто пришел тебе в голову, когда речь кратко зашла о том, кто может угрожать бывшему Пожирателю смерти?

Доминик опустила вилку и промокнула губы салфеткой.

— Нет. Но первый, кто пришел в голову, когда вы пошутили про «купить Вонгов». Я знаю, насколько богаты Малфои, и боюсь представить, насколько богаты Вонги. Когда Скорпиус служил в посольстве, и мы жили в МАКУСА, нередко приходилось вливаться в местный бомонд. И в МАКУСА даже ходит своеобразный анекдот о том, зачем Вонгам нужен Китай.

— Ну и зачем Вонгам нужен Китай?

— Потому что в Америке их деньги не помещаются.

— Смешно, — даже не улыбнувшись, произнес Люциус.

И снова повисло молчание. Доминик сложила салфетку вдвое.

— Книга Розы взлетела. Прошло меньше месяца, а ее не читал только ленивый. Бросьте в меня камень, если вы тоже не думаете, что к концу года Роза издаст продолжение, чтоб сорвать еще один куш.

Камней под рукой не нашлось, и Люциус лишь вскинул бледные брови.

— Я не изменю своим принципам и не брошусь выносить Розе под запись все секреты семьи. Но если мне предстоит стать той, кого она будет пытаться раскрутить на сенсацию, я должна хотя бы знать, что мне предстоит отрицать и о чем врать, — произнесла Доминик, решительно отодвинув тарелку с недоеденным ужином.

Позади сами по себе захлопнулись двери в столовую, заставив вздрогнуть и обернуться. В скважине щелкнул ключ — не изменяя старческому маразму, домовому эльфу Люциус Малфой не доверял.

В звенящей тишине, повисшей не менее, чем на минуту, было слышно, как где-то под потолком, у люстры, жужжит неосторожно залетевший в комнату мотылек.

— Кто еще знает? — выдохнул Доминик, сделав усилие, чтоб вырвавшиеся из пересохшего горла слова, прозвучали четко.

— Виновники, разумеется. Я. Знала Нарцисса. — Люциус не сводил взгляда. — Валентайны — мать и отец. И ты.

— Скорпиус?

— Нет.

— Астория?

— Никогда. Иначе бы мы все уже захлебнулись этим позором.

— Я никому не скажу.

— Я знаю. Мудрое решение.

Закрыв приоткрытый рот ладонью, Доминик слепо глядела в стеклянный кувшин с яблочным соком. Люциус, откинувшись в кресло, приспустил узел темно-зеленого шейного платка и сжал крючковатые пальцы на подлокотнике.

— Драко всегда был слаб. Единственный сын: выпрошенный, вымоленный... Нарцисса разбаловала его из любви, я — из вины к навязанным идеалам. Выпускать его на волю после войны было глупо, но необходимо — в те годы нашлось по наши души много мстителей. МАКУСА был лоялен, а Салем дал ему то, что не смогло дать в то время ни одно место в мире. Нарцисса мучилась — Драко приезжал на каникулы очень редко, но лучше бы ему тогда было остаться в МАКУСА и не встречать Эмилию, тогда еще Валентайн. Она заканчивала в тот год Хогвартс. — мрачно сказал Люциус. — Ей была с младенчества уготована честь связать две благородные семьи, но мать ничему ее не научила. Эмилия была слаба на передок еще до того, как по стране об этом начали ходить слухи.

— Они были совсем детьми.

— И поэтому их проблемы решали родители. Решили бы. Не будь Драко столь же глуп, как и эта валентайновская прошмандовка — они хранили тайну до последнего, не подумав о том, что к тому моменту, как Эмилия будет сдавать выпускные экзамены, ее живот будет заметен всему Хогвартсу.

— И что вы сделали?

— Лучшим было бы обручить их, но Валентайны не рисковали родниться с Малфоями в те годы, пока каждый помнил о том, что отец и сын носят Черные метки. Вдобавок, Эмилия была обещана наследнику Тервиллигеров, а расстроить их помолвку — значило рассориться с Тервиллигерами, на что Малфои пойти не могли. Тервиллигеры всегда мастерски умели усидеть на двух стульях сразу, и в немилость после войны не попали. Нам было важно дружить. А потому, когда прервать беременность не удалось, Эмилию увезли в родовое гнездо в Кент, на домашнее обучение. Драко вернулся в Салем, а мы с Нарциссой начали спешно подбирать ему достойную жену. Выбрал он, правда, такую же прошмандовку... что поделать, такие уж вкусы. Одно хорошо — сердечными муками ни один, ни другая не страдали.

Доминик закрыла лицо рукой. Голова кипела — не от непонимания, от ярости.

— И сколько ему сейчас? На сколько он старше Скорпиуса?

— На два года.

— Господи, — прошептала Доминик. — То есть, пока мы учились в Хогвартсе... любой мальчик, старший на два года, мог быть этим ребенком?

— Глупости, — вразумил Люциус. — Пока его родители делали вид, что не знакомы друг с другом, я позаботился о том, чтоб скрыть этот позор. Породу Малфоев не скрыть, поэтому мальчик вырос за пределами Британии. Когда ему исполнилось семнадцать, и он увидел снимок в нашем «Пророке», и не мог не подметить сходство, то начал задавать вопросы опекуну уже настойчивей. Тогда я наведался в гости и предложил очень достойную сумму в обмен на Непреложный обет о молчании.

— И он согласился?

— Конечно, он согласился. Но не учел тогда две вещи. Что однажды умру, и Непреложный обет развеется, и что этот сучок разбогатеет так, что никакими деньгами его не уговорить принести еще один обет, но уже Драко, — раздраженно выплюнул Люциус.

— Это ужасно, — прошептала Доминик.

— Самое ужасное, что когда я умру, и обет развеется, Лейси подвесит всю семью на ниточки. Драко протянет еще лет тридцать, если работа не сожжет его прежде, но если со Скорпиусом что-нибудь случится, сучий бастард унаследует все наше состояние.

— Со Скорпиусом ничего не случится, смерть его обойдет.

— Может быть. Но если вдруг окажется, что я не сумасшедший маразматик, и преступления Скорпиуса против государства будут раскрыты, он в лучшем случае сбежит, а в худшем — попадет под трибунал. И чертов Лейси снова получит все наше состояние. Не потому, Уизли, мы ждали от вас со Скорпиусом детей, чтоб понянчить внуков. Вы не оставили законного наследника.

Доминик мученически простонала, снова повторив:

— Это ужасно.

И перевела на Люциуса взгляд.

— Не успело остыть поле боя, как группка людей, чье покровительство и нейтралитет по отношению к тому, что едва не уничтожило страну, берет на себя право решать, позорят их дети свои семьи или нет!

Люциус вдруг расхохотался.

— Вам кажется это смешным? — поразилась Доминик. — Сколько еще обиженных сирот должно вывалить свой гнев на мир, чтоб вы признали ошибку?

— Ты считаешь ошибкой спасение семьи от позорных слухов, Уизли? Двух семей от позора?

— Единственное из вашего рассказа, что я считаю позором — это то, что в двадцать первом веке имеют право на существование идиотские устои чистокровной средневековщины! Эмилия была рождена, чтоб скрепить две семьи... Драко должен был сделать наследника... Мы выбрали для него дочь Гринграссов... Хоть кто-то в вашем маленьком элитарном мирке рожает детей для того, чтоб просто любить их? — Доминик схватилась за голову. — Из поколения в поколение передается этот бред о чести семьи и сохранении чистоты крови! Жените кузенов на кузинах, обручаете незнакомых молодых людей, чтоб дружить семьями, требуете наследников, которых точно так же, как и своих детей, сделаете через двадцать лет несчастными. Это не благородство чистой крови, это фабрика безумия.

— Мы с Нарциссой обручились, будучи едва знакомыми, и прожили в мире и уважении до последней минуты! — прорычал Люциус.

— Единственные, — прорычала в ответ Доминик. — Из последних шести поколений, вы прожили в мире и уважении. И сделали все, чтоб запретить своему сыну любить сердцем, а не указом, и когда он полюбил, снова, не ту, кто достаточно вас устроил свой кротостью...

— Закрой рот.

— ... вы сделали все, чтоб отобрать у нее своего сына, ее сына и навсегда выставить страшным воспоминанием. Четыре великие семьи берут на себя право менять мир, но не пытаются менять свои средневековые устои!

— Хорошо, что у вас так и не было детей, — произнес Люциус. — Как и мать Эмилии Валентайн, ты бы ничему не научила свою дочь.

— Если бы у нас со Скорпиусом была дочь, — прошипела Доминик, не мигая глазами, полными слез злости. — Вы думаете, я бы сидела и наблюдала за тем, как не могу спасти ее?

Она бросила скомканную салфетку на пол.

— Я не сокровище. Я — революция, которую тридцать лет назад однажды и навеки полюбил ваш непутевый внук. Я могу быть не согласна его политическими решениями и драконами в подземельях, но в одном я уверена на все сто, и вы не докажете мне обратное — он никогда не позволил бы нашим детям повторить судьбу кого-либо из вашей семьи. И если бы вдруг кто-нибудь пришел с напоминаем о том, что наша дочь была рождена для того, чтоб скрепить узами две благородные семьи, то сломал бы ноги, шагая нахуй из нашего дома. Если бы у нас была дочь.

Вытянув из кармана волшебную палочку, Доминик взмахнула ею, приманив из кухни бутылочку с зеленой пробкой. Люциус глядел на нее с вызовом — в серых глазах плясали ехидные огоньки.

— Будешь лечить жестокое сердце тирана?

— Хочу, чтоб вы дожили до того момента, когда ваши устои рухнут так же, как и идеалы молодости, — проскрипела Доминик, и, разбавив зелье водой, протянула хозяину дома стакан.

Не споря, Люциус осушил стакан в один глоток. И, опустив его на край стола, спросил:

— Знаешь, почему спор молодого и старика всегда бессмысленный?

Доминик вскинула брови.

— Потому что молодой не уважает канонов чужого прошлого, а старик — не признает правил чужого будущего. — Он нашарил трость и тяжело поднялся из-за стола. — В одном нам с тобой надо все же согласиться.

И неспешно направился на свое привычное место, к камину.

— Жаль, что у вас нет детей. Уж лучше бы состояние досталось законному наследнику. Пусть даже, с таким-то воспитанием, я бы вряд ли смог посчитать его достойным.

***

В последний раз Эл Арден ощущала такое презрение, до ступора сковавшее тело, что аж дышать было сложно, лишь раз — когда ее в супермаркете оттиснули от единственной работающей кассы самообслуживания комментарием: «Ты что здесь, самая умная?».

Бледные ресницы дрожали. Блеклые глаза не моргали. Длинный нос морщился, как от зловония.

— Тебе что, пары твоей грязной крови в голову ударили, раз мысли в этой пустой черепушке сплелились в то, что твой поганый рот выплюнул в мой адрес? — ледяным тоном прошептала Эл, не сводя взгляда с человека за столом. — У кого это здесь мания величия, ты, псина безродная?

В обеденный перерыв, впрочем, как в любое время суток, мракоборцы МАКУСА могли с наслаждением вечно наблюдать за тремя вещами: как течет вода, как наклоняется за упавшей салфеткой Фиби из административного (специалист воистину обширного...профессионализма), и как капитан Арден ругается с телефонными мошенниками.

— Под пять процентов годовых купи лопату и иди копать себе могилу, вонючий ублюдок. — К Эл было опасно подходить — она выглядела так, словно без раздумий была готова плеснуть в лицо кому угодно горячий бульон из-под лапши быстрого приготовления. — Я твой голос запомнила и номер записала, еще раз ты мне позвонишь — я найду тебя. А когда я найду тебя — ты потеряешься. Нет, я не хочу оформить кредит. Я хочу оформить тебе в хлебало с ноги...

Эл злилась. Она не любила говорить по телефону вообще, но никогда не была столь общительна, как угрожая и обозначая ущербность рискнувшего позвонить ей абонента.

— Откуда у него мой номер? — Эл разъяренно наматывала лапшу на вилку и недоумевала. — Кто-то из вас отправил его в банк?

Мракоборцы за столом с силой сдерживали смех.

— Эл, — протянул Даггер, оторвавшись от бургера. — Это не так работает.

— А как?

Даггер задумался. И, оглядевшись в поисках кого-нибудь, знающего ответ, не отыскал подсказки и туманно пояснил:

— Это темная магия.

Пользоваться благами обеденного перерыва было непривычно — такой роскоши, как целый час свободного времени, у мракоборцев не было давно. Обедать часто приходилось второпях или вовсе пропускать прием пищи, а потому Эл, слабо представляя, как можно потратит на еду целый час, то и дело поглядывала на часы. Причиной того, что у мракоборцев случился внезапный обеденный перерыв, стал приказ мистера Роквелла всем немедленно покинуть этаж и молча обедать, не разнося панику по Вулворт-билдинг, до тех самых пор, пока он лично не пришлет им сигнальный Патронус.

Приказ был странным, впрочем, понятным. Несмотря на то, что весь этаж был очерчен защитными рунами, вспыхнувшими белым светом в тот миг, когда начальник ликвидаторов проклятий Сойер доставил в кабинет Роквелла сутулого бородатого человека, затрещали ближайшие ко входу на этаж ступеньки винтовой лестницы.

Где последние сутки держали выловленного за ухо пророка Гарзу, и какие слова нашел мистер Сойер, чтоб убедить его не крушить свои волнением все на пути, но когда дверь за ликвидатором закрылась, пророк с опаской обернулся и долго смотрел в закрытую дверь.

— Как вы это сделали? — недоумевали мракоборцы, спуская по винтовой лестнице. — Как он не развалил камеру?

— Он же на одном из допросов заставил весь небоскреб подпрыгнуть.

— А как вы вообще его доставили? Можно наложить сильные чары на помещение, но не на человека, а особенно, если он пророк...

— Да не пророк он никакой. Как вы сумели его убедить?

— Договорился, как еще, — скромно ответил Сойер на шквал вопросов, постукивая пальцами по перилам винтовой лестницы. — По опыту умею с такими ментальными хулиганами общаться. С такими, как Гарза: что чихом могут стену развалить, а потом с честными глазами говорить, что они не специально, а это выброс магии от стресса.

— А как? — любопытствовали мракоборцы. — Что вы сделали?

— Будет сильно нервничать — у него кости рассыплются, все, что ниже колена, будет волочиться, как тряпочка. Пока не сгниют. Сам придумал. Ну, я пошел, дома кошка от наркоза отходит, ходит, как пьяная, плачет, жалко ее, сердце разрывается. В переносном смысле, конечно, а не как от того заклинания. — Мистер Сойер глянул на часы. — На этаж не соваться.

И трансгрессировал прямо с винтовой лестницы, на полпути к спуску на семнадцатый этаж.

Мистер Роквелл закрыл папку и, сунув ее в ящик стола, снова глянул на сидящего перед ним человека. То ли всеми силами поддерживая образ человека необычного, далекого от мирских тягот, то ли по стечению обстоятельств, Иезакииль Гарза всегда выглядел странно. Его редкие волосы были похожи на никогда не мытые сальные сосульки, зато пышная борода была подстрижена и даже, с большой натяжкой, ухожена. Одежда была несвежей, и делала пророка похожим на бездомного: футболка была для него слишком большой и широкой, зато штанины широких брюк мотались выше щиколоток. А ясные, пронзительные синие глаза навыкате придавали этому человеку вид... короче говоря, полностью соответствовавший образу жизни бродячего пророка, который на своем фургоне устраивал для больных и одухотворенных представления под открытым небом.

— Кстати об этом. — Мистер Роквелл протянул пророку приготовленный заранее майский выпуск «Золотого рупора». — Вы так молниеносно убрались в другой штат и пропали, что мы даже не успели проговорить, что это вообще было?

Пророк молчал. Лишь, с удивлением пуча ясные глаза, заглянул в газету.

— Вы разбиваете лагерь прямо возле Салемского университета. И устраиваете там сеансы молитво-исцеления и... остальной прикладной шарлатанщины, — не сдержался мистер Роквелл.

— Можешь не верить, тебя вера уже не спасет.

— Я и не верю, а вот ваши верящие в чудесные исцеления поклонники съехались в Салем, и организовали палаточную общину. Мало того, что под окнами Салемского университета, так еще и под носом у не-магов. Мракоборцев вы не боитесь, а о Статуте о секретности не слышали, и я даже не стану предполагать, какие связи и с какими политическими деятелями вселили в вас такую уверенность. Один только вопрос.

Мистер Роквелл сложил старую газету.

— Почему вы, пророк, целитель и просто мессия, в конце мая вдруг просто сбежали из собственной общины? Что случилось в Салеме, что так вас напугало, раз вы бросили своих благодарных последователей и исчезли?

Гарза качал головой и невесело улыбался. Тонкие пряди волос качались, свисая вниз.

— А тебе это понравилось, Джон? — поинтересовался он вдруг. — Разгонять людей, которые искали помощи? Насмехаться с их надежды, угрожать и прикрывать это все законом?

— Не понравилось. Но что мне еще больше не понравилось, так это масштаб последствий. Целый город не-магов стал свидетелем того, как волшебники устроили паломничество вокруг музея ведьм. До семи лет заключения за нарушение статута о секретности, как тебе перспектива устраивать проповеди сокамерникам?

— Я пытался помочь этим людям.

— Почему возле Салемского университета? Опять. Если я правильно помню, в двадцать седьмом году тебя и группу твоих фанатиков уже раз еле выгнали оттуда. Что там, возле Салема, особо святой источник из фонтана льет? И следом же: что тебя так напугало в конце мая, почему сбежал?

Повисло молчание. Мистер Роквелл вскинул брови. Гарза зажмурился и устало развел руками.

— Можешь нести сыворотку правды, если не готов верить мне на слово.

— Зачем переводить бесценное зелье, ты обманешь сыворотку снова.

— По какому праву, — негромко спросил пророк. — Меня остановили на границе?

Он причмокнул сухими губами. И из-под густых бровей глядел на Роквелл разочарованно.

— Я ничего не украл и никого не убил. В МАКУСА, защищенный от не-магов — таких же людей, как и мы... вернее я, — Гарза склонил голову. — Каждый день въезжают люди, которые в чем-то таком повинны, а я не сделал ничего, кроме того, что попал тебе в немилость. И меня развернули на границе, когда я отправлялся домой. Почему?

Мистер Роквелл развел руками.

— Потому что ты, еще раз напомню, нарушил статут о секретности. Когда собрал в Салеме секту.

— Подумать только, ты называешь людей, которых призван защищать, сектой.

— Не надо взывать к моим чувствам и тянуть время, — посоветовал мистер Роквелл. — Адвокаты сенатора Хелли не спешат ломать дверь моего кабинета. Кстати о сенаторе Хелли. Я думал, ты был достаточно обеспокоен ее спасением, чтоб в конце концов бы почтить присутствием ее похороны. Но вместо этого ты в срочном порядке бежишь обратно в джунгли. Не сомневаюсь, что это тоска по жене, которая до этого целый год в диком лесу справлялась в одиночку с одиннадцатью детьми, но спрошу. Что заставило попытаться покинуть страну: нечто, что появилось в Салеме в конце мая и заставило тебя бежать из собственной общины, или смерть сенатора Хелли, обозначающая крах шарлатанства и то, что теперь у Роквелла развязаны руки?

Мистер Роквелл взмахнул палочкой прежде, чем пророк успел открыть рот. Тут же на стол мягко опустился небольшой стеклянный куб с заключенным в нем маленьким обгорелым свертком из сухих трав.

— И таких в доме Хелли мы нашли двадцать семь. Узнаваемый почерк, попытки отрицать связь с культом будут?

— Я спасал больную женщину.

— Ты навешал лапши отчаявшейся женщине, дал ей надежду, которую не могли дать лучшие целители, окутал ее иллюзией и унял боль. Нет, ты ее не спасал, ты заставил ее поверить в то, что она спасена.

— Я хотел помочь ей!

— А вот в это верю, — кивнул Роквелл. — В то, что ты веришь, будто помогаешь людям — в это я верю. Ты действительно никому и ни за что не выставил счет.

Гарза откинулся на спинку стула. Мистер Роквелл тоже сел удобнее и сцепил пальцы в замок.

— Мы плюс-минус ровесники. А значит, в Ильверморни и в целом, в МАКУСА, ты застал то же, что и я. Ты мог бы быть хорошим целителем: хочешь помогать, умеешь найти нужные слова, читал книжки, раз умеешь убирать руками старые шрамы. Но быть грязнокровкой среди волшебников не почетно, а мессией среди не-магов — даже изобретательно. Я верю, что ты странствовал в поисках бога, но не нашел его там, где ему молятся. А то, что нашел на рынке Сонора — это не бог, не боги и никакая ни сила, которая звала тебя. Это Обскур. Очень старый и сильный Обскур, которая, не зная в давние времена, как объяснить свои выбросы магии, объяснила их волей богов и придумала себе культ. В другое время я бы пожалел твою наивность и посоветовал бежать подальше от этой фанатички, пока ее боги не нашептали ей прирезать тебя и твою семью.

Мистер Роквелл выпрямился.

— Но от тебя почти тридцать лет рожают целые поколения девочек. Поэтому ты сядешь за нарушение статута о секретности в Салеме, и любого срока твоего заключения мне хватит для того, чтоб это доказать.

Синие глаза застыли. По стене возле мистера Роквелла пробежала тонкая трещина, но тут же пророка скрючило в приступе острой боли. Он ударился высоким лбом о край стола, резко наклонившись, чтоб сжать руками судорожно дернувшуюся ногу. И не менее минуты хрипло дыша, наконец поднял глянул на мистера Роквелла через свисающие на лицо волосы.

— Я просто хотел вернуться домой.

— Нет, — покачал головой мистер Роквелл. — Не получится. Дома уже нет. Его владелица, та самая сбежавшая из культа, что приобрела это жилье в глуши для бабки-жрицы, уже на полпути к возврату себе своей законной собственности.

Гарза улыбнулся.

— Она не сможет выставить на улицу детей. Ни одному человеку, женщине, не хватит зла, чтоб выгнать из дома ни в чем неповинных детей.

Мистер Роквелл на миг опешил.

— Не хватит злости? Ренате Рамирез?

В синих глазах Гарзы сияла искренняя вера.

— М-да, — протянул мистер Роквелл и, разгладив подлетевший к нему пергамент, макнул перо в чернильницу. — Ни хрена ты никакой не пророк.

Что происходило на этаже — мракоборцы, отобедавшие уже всем ассортиментом кафетерия, могли лишь гадать. Вулворт-билдинг пока еще не рухнул на головы государственных служащих, но эта тишина вносила лишь интригу в и без того горячие раздумья.

— Короче, — проговорила Эл, оторвав взгляд от пыльной книги, позаимствованной из башни ликвидаторов проклятий. — Существуют чары, способствующие моментальной остановке сердца. Никаких волшебных палочек и прочей атрибутики. Только сила мысли и импульсивная магия — как раз про Гарзу. И никаких улик.

— И вылез через окно.

— Точно.

Длинноволосый мракоборец задумчиво почесал висок.

— Интересно, а если Роквелл умрет, нам дадут зарплату за месяц?

— Как можно о таком думать? Что за глупый вопрос? — вспыхнула Эл. — Конечно, дадут. Зарплата же по итогам отработанного месяца.

— А если Роквелл не успеет подать ведомость в бухгалтерию?

— Почему мы вообще думаем о том, что он умрет? — вразумил рыжеволосый мракоборец.

— Потому что он старый, что пиздец.

Именно на этой неосторожной фразе серебристому Патронусу, принявшему облик крупной пумы, нужно было появиться за спинами мракоборцев и молча ждать, пока первая жертва обернется.

— Патронусы не умеют слышать, — шептала Эл. — Только передавать сообщения того, кто их отправил. Спокойно. К тому же Роквеллу запрещено использовать легилименцию по отношению к коллегам...

На пустом этаже мракоборцев, где было тихо-тихо вплоть до того, что было слышно, как мелко дребезжит свет мигающих на стенах защитных рун, мистер Роквелл стоял у волшебного макета с кружкой горячего кофе. И, поймав взгляды, кивнул довольно:

— Пророк идет под суд.

Но тут же уничтожил ликование в зачатке, продолжив:

— Дожить бы до заседания.

«Блядь», — пронеслось в голове Эл то, о чем разом подумали все.

— Сэр, — на правах капитана и обязанности парламентера, произнесла Эл. — Мы не имели в виду...

Роквелл фыркнул.

— Это абсолютно законный интерес, думать о том, что будет со штаб-квартирой, если меня вдруг не станет. Я отвечу на вопрос, что будет с вами, исходя из трудового договора и Кодекса.

Полупрозрачные глаза оглядели мракоборцев.

— Вы пойдете по миру. Нищие, голодные, безработные. Вас даже в монастырь не возьмут: Элизабет забитая, как антихрист, а остальные — жрут много. Поэтому вы пойдете по миру с протянутой рукой. Все, кроме Даггера.

Мистер Роквелл улыбнулся, отыскав взглядом высокую фигуру, которая как могла пыталась скрыться за затылками коллег.

— Даггера похоронят вместе со мной. Я уже распорядился в завещании. Мы проведем вечность под землей вместе, моя любимая наложница, Гюльнихаль Хатун... — Мистер Роквелл аж глаза вытаращил. — Господи, почему я это помню...

И снова строго оглядел подчиненных.

— Рассыпались по рабочим местам, отряд сердобольных. Мистер Даггер, задержитесь после смены, будете учить меня писать на мобилке смс-ки.

Мракоборцы поспешили разбирать почту — у окна сложилась целая стопка конвертов. Даггер вздохнул.

— Может лучше Эл?

— У меня планы на вечер.

— Вот именно, мистер Даггер, не отлыни... что-о-о? — Мистер Роквелл чуть кофе на макет не вылил, резко обернувшись.

Эл, вжав голову в плечи, моргнула.

— Но если нужно, — и произнесла уверенно. — Я могу остаться...

— Нет, — выпалил мистер Роквелл. — Не смей. Иди.

И глянул на наручные часы.

— Иди сейчас.

— Сейчас полдень. Инвентаризация аптечек сама себя не проведет, — буркнула Эл.

Взмахом палочки отлевитировав к себе огромную папку с бумагами, она зашагала прочь. Мистер Роквелл скосил взгляд.

— То есть, вот это вы выспросить не смогли за обед.

— Да мы же не знали, — прошептал Даггер в изумлении.

— Да мы же не знали, — прогнусавил в ответ мистер Роквелл. — Доверительные отношения с напарником — краеугольный камень карьеры мракоборца. Командная работа — «Отвратительно», мистер Даггер. Как ты вообще прошел собеседование?

— Какое собеседование? Это же декан Грейвз поспорил с вами, что меня никогда не возьмут в Вулворт...

Мистер Роквелл, одарив его ледяным взглядом, направился из общего зала прочь.

— Какова последняя утвержденная квота на дозволенную длину бинта при разовом отрыве от рулона?

Доверить Эл Арден инвентаризацию аптечек было решением, которое имело все шансы довести проверяющего до нервного срыва.

— Я уточню, — только и сказал мистер Роквелл.

Голова у него кипела. Не то от количества отчетов, которые необходимо было отправить срочно и до конца дня, не то от орущих Громовещателей недовольных работой штаб-квартиры мракоборцев, не то от того, что вот Эл Арден со всей серьезностью подошла к вверенному заданию и требовала от окружающих того же.

— Рябиновый отвар — одно из простейших в приготовлении зелий, оно варится от силы три часа, почему срок реакции целителей на запрос о нем — двое суток? — Эл была в лучшей своей форме со времен недолгой работы в архиве.

Это могло продолжаться бесконечно. В стандартной аптечке мракоборца, похожей на поясную сумку, помещалось шесть тоненьких пробирок с зельями первой необходимости, моток плотных бинтов, маленькая шоколадка и упаковка пластырей. А также, по личной инициативе мистера Роквелла, на собственном опыте ощутившего несовершенство набора, сосудосуживающие капли и презерватив (чтоб можно было нырять под воду, если придется, не боясь утопить телефон, мистер Даггер, ничего смешного!). И абсолютно к каждой позиции в наборе у капитана Арден были претензии. Претензии не к набору, а к халатности тех, кто обеспечивал его своевременную комплектацию.

— Почему на упаковке бинта нет маркировки «не для продажи»?

Мистер Роквелл смотрел в окно.

— Вечереет, — заметил он.

— Да, сэр, — кивнула Эл. — Поиск всех ста восьмидесяти пустых пробирок для мастера зелий затянулся. Мы можем оптимизировать процесс хранения тары из-под зелий? Я могу заняться этим — поверьте, когда я вычислю по отпечаткам пальцев, кто додумался выкинуть пустые пробирки в мусорное ведро, круги ада Данте покажутся нарушителю просто вертушкой в парке аттракционов...

— Ты никуда не опаздываешь?

Эл задумалась. И, глянув на часы, кивнула.

— Да, сэр.

— Вперед, — кивнул мистер Роквелл.

И, сверля спину Эл тяжелым взглядом, бросил:

— Стой.

Эл обернулась и вскинула бледные брови. Мистер Роквелл, замявшись, не очень уверенно глянул снова, потом в окно, а потом, перебрав в голове несколько вариантов реплик, спросил:

— Наверное, все мысли о том, в чем пойдешь, да?

— Нет, — удивилась Эл. — Я пойду в этом.

И раскинула руки, демонстрируя форму.

— Элизабет, — мягко произнес мистер Роквелл, потирая лоб. — Тебе не кажется, что появление в униформе силовых структур может создать некое... напряжение в обстановке вечера?

Эл задумалась. Такие мелочи она не обдумывала вообще.

— У меня еще есть то платье с аукциона...

— Лучше в форме.

Эл прищурилась.

— Но дело твое, — заверил мистер Роквелл. — Хорошего вечера.

— До завтра, сэр.

Не дотянувшись даже до дверной ручки, Эл обернулась, когда услышала, как по столу забарабанили пальцы.

— Что-нибудь еще?

— Нет, конечно нет. — Встретив заинтригованный взгляд, с которым Эл Арден отошла от двери и опустилась на стул, мистер Роквелл признался. — Я не тот, кто должен тебя предупреждать...

— О чем? — удивилась Эл.

Мистер Роквелл глянул в стену, но портрет на ней покачал головой и шагнул за раму.

— Ты умная леди...

— Баронесса.

— Ну естественно, — мистер Роквелл закатил глаза. — И я не вправе тебя учить тому, чего не требует Кодекс, но...

— Сэр, — снисходительно произнесла Эл. — Вряд ли я узнаю что-то новое.

— Просто помни: чем бы вечер ни закончился, — мистер Роквелл кашлянул в кулак. — Ни на кого не надейся. Помни о защите.

— Разумеется, сэр, в наше-то неспокойное время, — кивнула Эл. — У меня с собой кастет.

Мистер Роквелл закрыл лицо рукой.

— Дай знать, если тебя нужно будет забрать или встретить.

— Зачем?

— Просто сделай, что я говорю.

— Хорошо, сэр, — кивнула Эл не очень уверенно.

И, снова попрощавшись, вышла из кабинета. Мистер Роквелл, фыркнув, снова закрыл лицо рукой.

***

В Косом переулке на сдачу я купил календарик. Это был самый обычный календарик, с отмеченными на нем датами праздников и особых дней волшебников. Пятнадцатого июля у волшебников отмечался «День Заунывника».

Заунывник — это цветок. Большой красный цветок, из которого делаю очень сильные снотворные препараты. Достаточно лишь понюхать такой цветочек, случайно проклюнувшийся на клумбе у дома, и можно свалиться в здоровый суточный сон, а потом проснуться из него в состоянии похмельного бедолаги, сброшенного в прорубь.

Зачем волшебники отмечали День Заунывника — черт его знает. Наверное, автором календаря был подрабатывающий на стороне Ласло — для него что не день, то национальный праздник и повод накидаться.

Так уж случилось, что День Заунывника совпал с днем, когда знаменитый Салемский университет проводил в своих стенах день открытых дверей. И это было, черт возьми, очень символично.

Я как мог пытался бороться с сонным состоянием, пока мы, виляя сквозь толпу, плелись от зала к залу, изучая университет. Комната благородных металлов. Комната международных связей. Комната алхимии. И еще сорок залов, представляющих самые разные магические специальности, о существовании многих я узнал тогда впервые.

Это могло бы быть ужасно интересно, но так оно все было долго и нудно, что я с трудом волочил ноги. При этом пытался заинтересовать Матиаса хоть чем-то.

— Иностранные языки, — я буквально тягал сына из зала в зал. — Это же твое. А если здесь есть румынский и цыганология, тебя сразу на третий курс возьмут — ты же у Сусаны учился.

— Нет, — буркнул Матиас. — Брауновский корпус.

Наверное он разгадал мой замысел, раз снова уперся. Конечно, он бы не поступил в Салем, даже если бы мы были в состоянии оплатить обучение. Салем требовал исключительных знаний — я очень сомневался, что средний балл «Удовлетворительно» в дурмстрангском аттестате обеспечил бы путевку в академическую элиту Соединенных Штатов. Но я хотел показать все богатство выбора, ведь не одной службой мракоборца полон волшебный мир. Я и сам, в свои уже за сорок, только узнал о том, как может быть разнообразно будущее волшебника. В понимании того, кто со школьной скамьи угодил по ту сторону закона и долго от этого кайфовал, у выпускников Хогвартса было два пути: министерство и торговля. Я узнал о том, насколько мир магии большой, и попытался заинтересовать Матиаса хоть чем-то.

— Хрен с ним. — Я указал на стенд в полупустом зале. — Волшебные водоросли и грибы.

— Брауновский корпус, — прорычал Матиас в ответ.

Но проще было сдвинуть планету с орбиты, чем Матиаса с принципиально и назло всем выбранного пути.

Короче говоря, мы ходили то туда, то сюда, то обратно и слушали фанатиков своей профессии. Первый этаж похожего на древний собор университета был полон людей. Старшекурсники: кто в школьной форме (не одной лишь сине-алой, принадлежащей Ильверморни), кто в магловской одежде. Взрослые волшебники, с интересом слушающие докладчиков. И мы с Матиасом, два шныря, зеваем и ищем, где здесь буфет.

Было бы интересно, не будь все так скучно. Было интересно, чем занимаются студенты на факультете оккультной философии, а не какой знаменитый волшебник закончил этот факультет в начале двадцатого века. Было интересно, что нужно, кроме кучи денег, чтоб выучиться на алхимика, но нам рассказывали о Николасе Фламеле. Мы услышали много истории и традиций, но очень мало конкретики. Я уж задумался, как Шелли Вейн из всего этого потока информации уловила суть: что сдавать, какой балл, когда вступительные экзамены. А потом вспомнил — пока я заливался дешевым пойло и учил мир жизни, Шелли получила брошюру Салемского университета от профессора Флитвика и готовилась своими силами.

Шелли. Я то и дело изучал толпу волшебников, выискивая ее розовые волосы. Умом понимая, что вряд ли середину лета она встретит здесь, когда экзамены позади, я жад и опасался вдруг увидеть ее, пока рядом, по пятам следовал Матиас. Время шло, а я не хотел их знакомить: придется объяснять, как так вышло, что отец, которого в жизни Матиаса не было, устраивал (плохо) жизнь другого, чужого ребенка. Их встреча еще не случилась, но я знал, что она закончится плохо: что-то было в ней роковое, нехорошее, темное.

Мое сердце сделало подъем-переворот, когда я увидел в толпе яркую макушку. Но нет — я почти предобморочно перевел дыхание. Это была возрастная волшебница с короткими, темно-вишневыми волосами, внимательно слушающая информацию в зале градостроительства.

— Мне здесь не нравится, — ныл Матиас, морща нос. — Такая атмосфера... фу. Я хочу домой.

И повернул голову.

— Отведи меня домой.

Но началась официальная часть в огромном зале с бархатными сидениями, поднимающимися вверх амфитеатром. И я, шикнув, уставился на сцену.

Я узнал, сколько в Салеме садов и аллей. Узнал вековые традиции и то, что это место было сердцем магии в еще задолго до создания Магического Конгресса Управления по Северной Америке. Узнал, что именно здесь начали свой путь легендарные «Вермонтские Волки» — звездная квиддичная команда. Все узнал, кроме конкретного — как к вам, таким крутым, поступить простому смертному.

— О, — Матиас проснулся вдруг. — Туда мне надо.

Я удивился.

— Куда? На академическую греблю? — А декан одного из факультетов как раз рассказывал все тонкости.

Матиас нахмурился.

— Греблю?

— Да. Академическая гребля.

— А-а-а, я услышал «ебля». И думаю: «а че академическая?», а потом такой: «бля, а какая, мы в университете». Пардон, — Матиас съехал по креслу вниз.

— Чей это мальчик, кто забыл мальчика? — лепетал я, оглядываясь, когда взгляды всех, сидевших в радиусе пяти метров, были сконцентрированы на нас.

Самое интересное, я потерял счет времени и не понимал, когда все это закончится. По ощущением, мы в Салеме провели, проникаясь науками, уже года полтора.

— Куда ты пошел, сядь на место, — прошипел я, когда Матиас, половину языка стерев, пока им презрительно цокал, поднялся на ноги.

— Я в туалет, — прошипел Матиас в ответ.

Я нахмурился, что-то как-то нутром не доверяя сыну.

— Точно?

— Хорошо, давай я нассу на штору, так нас точно никуда не возьмут, и мы пойдем домой.

— Все, иди уже, незнакомый мальчик.

На нас снова обернулись все, кажется, даже декан и мраморные статуи. Но я из десятка недовольных лиц, узнал лишь одно, обернувшееся тремя рядами впереди.

— О-о-о-о...

— О Господи, — прошептала первая леди МАКУСА, в ужасе отворачиваясь, и закрывая лицо сумочкой, но я, полусогнутый, чтоб никому не мешать, уже спешил присесть рядышком.

В огромном зале шипящих снобов я узнал Джанин Локвуд не так по лицу, как по волосам. У нее были просто роскошные волосы — аккуратные голливудские локоны цвета жидкого меда, сияющего на солнце. В огромном зале блестели две вещи: хрустальная люстра с тремя ярусами свечей и прическа первой леди. А вслед за тем, как я узнал первую леди, моментально пришло осознание — ее просто не могло здесь не быть. Лето, ее дочь, учившаяся в Ильверморни курсом младше Матиаса, в этом году закончила школу. И самый, ну просто самый престижный университет в стране, собирающий сегодня в своих стенах самых богатых людей и их детей. Джанин не могло не быть здесь, даже несмотря на то, что на лице ее дочери, таким похожим на ее собственное, не было ни капли заинтересованности в том, что происходит.

— Ну, рассказывай. — Я подсел рядом с Джанин и наклонился. — Что там, как оно?

Джанин глянула на меня, как на больную бешеную тварь.

— Прошу прощения, — процедила она, до последнего делая вид, что не знает меня. — Мы знакомы?

— Ма, Господи, ну конечно знакомы, это бойфренд дяди Джона, его здесь все знают. — Похожая на рыбку худая «первая дочка МАКУСА» так цокнула языком, будто аж воздухом подавилось.

Я отклонился, чтоб глянуть на это внезапное дарование.

— Что, — прошептал ей. — Куда аттестат намылила?

— Мне это все не нужно, я привела маму, может она сама куда-нибудь поступит и отвяжется от меня.

— Шарлотта, — процедила первая леди, так и чувствуя, что сейчас на месте сгорит.

— Правильно, Шарлотта, — кивнул я девчонке. — Дай пять.

Наши ладони за спиной Джанин хлопнули друг о дружку.

— Я тоже так думал в свои восемнадцать, учеба — это для рабов системы и мамкиных выползней. Я тоже за свободу. Поэтому сразу ушел на закладки и траву, двенадцать лет бесценного опыта без всяких университетов. Один в живых остался. Остальным... — Я закурил и выдохнул дым через плечо. — Светлая память. Тем, кого нашли, конечно.

Джанин почти визжала, не будь так обеспокоена тем, что мешает сидящим неподалеку внимать.

— Что ты здесь делаешь, ничтожество? — прошипела Джанин мне в ухо, когда Шарлотта подперла голову кулаком и безо всякого желания здесь быть смотрела в спинку кресла напротив.

— Да ладно тебе, почти родные люди, — я придвинулся ближе.

Джанин заскулила.

— Нет.

— Что «нет»? Сорвала моими руками свадьбу брата, и сидит тут, нос кривит. Давай, — я ткнул ее в бок. — Оставь малую внимать, не грудная, справится. Малая, справишься?

Шарлота закатила глаза.

— Она справится. Идем в буфет, — зашептал я. — Пропустим по стаканчику за то, чтоб кошатница из Хидден-Гров сломала себе ноги.

— По какому стаканчику? Это — университетская столовая, здесь не наливают.

— Че, уже ходила спрашивать? — усмехнулся я. — А там, через дорогу, магазин есть, если что... Да ладно, ладно.

Джанин оглядывалась в поисках охраны.

— Ну просто идем, тортиком угощу. А то ж я буду тебе над ухом жужжать, всему залу мешать.

Джанин, задыхаясь от раздражения, резко поднялась на ноги и сжала сумочку. Я, аж растерявшись, тоже поднялся.

— Только на три минуты, — прошипела она с презрением, шагая к выходу. — И никакого магазина, мы в древнейшем университете Америки...

Жить нужно так, чтоб не поддаться неприязни и иметь достаточно чести для того, чтоб закрыть от охраны своим телом неприятную женщину, пока она каблуком и зубами открывает вторую бутылку красного сухого.

У первой леди МАКУСА было одно удивительно свойство, не впервые я подмечал: напудренная, чопорная и важная, как пятнадцать министров, она становилась абсолютно нормальным человеком, когда думала, что на нее никто не смотрит.

— Они ничего не хотят, — горько произнесла Джанин, когда я протянул ей зажатую в двух пальцах сигарету. — Ни к чему не стремятся, и даже просто ничего не хотят.

Первая леди пожала плечами. Я, развалившись на скамейке в парке у кампуса, чистил апельсин и понимающе кивал, как никогда понимая все оттенки ее печали.

— У нас же этого не было. — Джанин развела руками, и картонный стаканчик покачнулся, чуть не пролив содержимое на нежно-бирюзовый шифон ее платья. — Ни связей, ни денег. Мы за каждый балл ночей недосыпали, мечтали, пытались, проваливались, снова пытались. А они...

Она махнула рукой то ли в адрес своих детей, то ли подметив ущербность всего поколения.

— Ничего им не нужно.

— Потому что привыкли с пеленок, что чуть что — мама из родительского бежит разбираться, — протянул я.

Джанин вздохнула и сделала глоток.

— Мама всегда плохая.

— Да не плохая она, — тоже проглотив теплое вино, сказал я и подставил лицо солнцу. — Пизданутая немножко, но нормальная. Че началось-то?

— Мама плохая, потому что заставляет учиться, уроками достает, вопросами. А папа хороший, потому что он всегда жалеет. Будто я не понимаю, не совсем же зануда, — закивала Джанин. — Я в колледже так отжигала, что вообще странно, что я здесь делаю.

Лицо Джанин преисполнилось величайшим замешательством. Она выпрямилась на скамейке и оглядела окрестности Салемского университета.

— Ты училась в колледже? — удивился я.

— А что, я кажусь тебе настолько тупой, что не нашла бы туда дорогу?

— Да не, не. Но почему Шарлотта думает, что ты не училась после Ильверморни?

Джанин цокнула языком.

— Господи, я училась во вшивом государственном колледже на архивариуса, чтоб хотя бы попасть в очередь на трудоустройство в Вулворт-билдинг. Этим не хвастаются, такое себе достижение.

Я расхохотался.

— Я больше мать, чем кто-либо в этой жизни, — важно сказала Джанин, вернув мне сигарету. — Пусть я не достигла карьерных высот и не спасаю мир каждый день...

— Это да. — Я подлил ей вина. Бутылка на солнце так нагрелась, что вино чудом еще не вскипело.

— Но я отдаю всю себя семье и материнству, и всегда знаю, где мои дети. О Боже! — Джанин вскочила. — Где моя дочь?!

Я аж дернулся и чуть не облился вином. И даже начал тоже оглядываться.

— Да забей ты, — но спохватился и снова откинулся на скамейку. — Пусть гуляет, может ей так Салем понравится куда больше, чем если с мамкой по всем аудиториям за руку ходить.

Джанин выпучила глаза и моргнула.

— Как ты можешь быть таким спокойным?

— Джанин, мы в университете. В университете, блядь, что может случиться? Самое опасное, что сейчас здесь может быть, это мой утырок. Но если я хорошо знаю своего сына, то он или уже час как свалил домой, или что-то ворует в зале трофеев. Успокойся, хорошо сидим.

Я долил остатки вина, чуть расплескав, но принципиально втиснув все по стаканчикам. Короче, не зря съездили: дети потерялись, информацию прослушали, я — чуть веселый и бесконечно задумчивый, а первая леди хотела в караоке.

— Четко, очень и очень четко, — бормотал я, подсказывая. — И смотри в глаза, чтоб они ничего не заподозрили. И обозначь, кто ты здесь. Почему тебе должно быть стыдно, когда ты немного выпила? Это им должно быть страшно, когда ты трезвая. Ты здесь — самка тигра. Тигриха. Иди и зайди, как первая леди.

— А ты?

— Я посижу еще.

— Идем. — Джанин взяла меня под руку, и вместе с нею на первом же шаге зашатало и меня.

Мы возвращались в университет, у здания которого дожидалась охрана первой леди. Первая леди, уверенно доцокав каблуками до входа, уставилась на телохранителей взглядом, полным величия сильной женщины.

— Мы остаемся, — произнесла Джанин отчетливо. — На второй раунд.

Я кивнул. И, моргнув, когда мы вошли в прохладный холл, повернул голову:

— Какой второй раунд? Ты с кем боксировать собралась, Джанин? Хотя похуй, хорошо сказала. Вообще так по жизни и надо с трудностями: больше «похуй», реже «нахуй», ибо нехуй. Аристотель.

Не факт, конечно, что Аристотель, кажется, если быть точным, это сказал Сократ. Тем не менее в этих словах, глубинная мудрость которых с каждым новым обдумыванием лишь крепчала, первая леди МАКУСА усмотрела просто феноменальный смысл. Ее аж парализовало на миг.

— Ты просто... — Она зажмурилась. — Ты просто очень умный человек.

— Ну да.

— А ты сам не хочешь учиться в Салеме? Тебе возьмут.

— Я?

Я скривился.

— Не. Я не создан для науки. — И вздохнул, признавшись. — Я создан для любви и суеты. А остальное... патетика.

Я очень слабо помнил, как проходил этот день в Салеме. Помнил, что мы вернулись в зал-амфитеатр, сели на дальний ряд и постоянно гоготали. Потом снова ходили по залам факультетов, где я спас Джанин от присевшего на уши профессора, почти раскрутившего ее на финансирование новой зельедельческой лабораории (Джанин, честное слово, кукушка: ушами хлопала, кивала, на все была заранее согласна).

А потом я искал Матиаса. На огромной территории университета мы, как ни странно, разминулись, и собираться отыскать его я надеялся не так при помощи логики и поиска улик под окнами женского общежития, как по сладкому запаху зова. И, задрав голову, на высокий, расписанный фресками потолок, только принюхался было к воздуху, как сразу же стал объектом, в который врезалась направляющаяся к выходу толпа. Видимо, я слился с обстановкой (ага, я, в футболке с петушком, слился с салемскими колоннами и витражами) — на меня даже не оборачивались, продолжая движение. Пошатнувшись, когда поток волшебников совсем затолкал плечами, я не устоял на ногах и припал на колено. Ладонь, едва не отдавленная чьим-то ботинком, почувствовала едва ощутимые мелкие гудящие точки где-то глубоко под холодным мрамором пола.

И точно бы подумал, что это гул от сотен шагов в холле, если не готов был поклясться — я ощущал гудящую, ноющую, будто от воспаленной раны землю, раньше, за тысячи и тысячи миль отсюда, на острове, где грозно подпирал черное небо башнями Институт Дурмстранг.

Я не раз оказался едва не сбит с ног, пока пробирался через толпу волшебников, пытаясь ускориться и миновать их. Горло хотело кричать и призывать всех покинуть Салем, но из груди не вырвалось ни звука, кроме сбивчивого дыхания. Я чувствовал этот зудящий гул: дребезжанием хрустальных подвесок на люстре, мелкими толчками пола под подошвой кроссовок, гулом чужих шагов и собственным сердцебиением. Мне будто был проложен маршрут змейкой под землей — клянусь, я бежал и задевал подошвой дрожащую поверхность сначала мраморного пола, а затем мягкой травы устилающей аккуратную лужайку. Я не оглядывался, и не думал о том, что перелез через кусты, чтоб бежать четко по линии следования. Это было похоже на запах зова — навязчивый, перебивающий все прочее, он вел своей дорогой куда надо, к другому вампиру.

Я боялся назвать зовом то, что почувствовал, но, увидев издалека, сразу понял, что звало.

Это был круг крупных валунов, опоясывающий большую каменную платформу. В разы меньше того, что я видел в Дурмстранге. Но, бесспорно, то, что в итоге предстало предо мной в Салеме, было ему младшим братом: каменная платформа была иссечена спиралевидным рисунком, а вокруг были, чуть выступающие вверх, римские цифры. От центра круга, там, где спираль замыкалась, торчал, казавшийся инородным телом, металлический клювик, отбрасывающий на каменный круг тень.

Они сделали из древнего святилища солнечные часы.

Присев на корточки, я медленно вытянул дрожащую руку и опустил в центр спирали. Пальцы уперлись в торчащую из каменного круга стрелку, а ладонь обдало жаром, похожим не на летний зной, а на чье-то прерывистое дыхание.

Одернув руку, я не устоял на корточках и повалился на спину. Нос, делая вдохи, уловил сладкий зов. И я, поднявшись и отряхнув джинсы, бросил на солнечные часы тяжелый взгляд. Но прежде, чем решил, что со всем этим делать, нужно было немедленно забирать отсюда Матиаса. Так было решено — в Салем мы точно не поступаем.

***

Я понимал, что завтра иду к доктору-мозгоправу. И, возможно, пролежу в оббитой матрасами палате все лето. Тем не менее, я готов был на это, лишь бы утолить ту жадность, с которой я показывал вечером Роквеллу то свои рисунки, то новенькую, но уже в руках затасканную «Историю Хогвартса» с каменным кругом на обложке, то блокнот с записями.

— Каменные круги есть во многих культурах. Их возводили и для ритуалов, и для астрономии, и как курганы, и по приколу просто, но это — я уверен, что это святилища. Смотри. — Я сложил в один ряд на высоком кухонном столе свои рисунки дурмстрангского капища, «Историю Хогвартса», повернутую так, что каменные глыбы походили на полукруг, и телефон, на экране которого остался снимок солнечных часов.

Роквелл глядел на каменные круги. Потом поднял взгляд на меня. Он смотрел так, что мне хотелось по-детски сгрести все свои рисунки и книжки в охапку и сбежать наверх, громко хлопнув дверью.

«Тебе кажется, это никакие не святилища, я не знаю, что это, но точно не святилища» — я слышал этот от отца и готов был услышать снова.

— Я видел, что сделало капище Дурмстранга. И надеялся почитать в старой, прям очень старой версии «Истории Хогвартса», что это за камни там, в Хогвартса. Я видел их своими глазами, когда учился, они реальны, это не иллюстрация. Но отец не пришлет книгу, — я застопорил. Почему-то вдруг ясно для себя это поняв. — Он не пришлет, да.

Середина лета. Не летит сова столько.

— Наверное, — проговорил Роквелл. — Уже не пришлет. Чтоб не подпитывать твою одержимость

— Пожалуйста, — взмолился я. Роквелл вздрогнул, когда я сжал его руку. — Поверь мне, пожалуйста.

Понимая, что мои аргументы неубедительны и смешны, я судорожно полистал блокнот. Рисунки капища быстро запестрили перед глазами.

— Каменные круги связаны. Под землей в Салеме что-то есть. То же самое я чувствовал все три года в Дурмстранге. Оно не давало мне спать, пугало чертей, рушило замок. Я чувствовал, как дрожит земля, а то, что было под нею будто пыталось стряхнуть Дурмстранг с острова. Я много думал...

Я если водички не попил бы, задохнулся и умер бы на месте.

— Всем известно, что в Дурмстранге что-то фонило. Капище. В Дурмстранг не попасть просто так, остров скрыт и защищен. Рада Илич не знала, в чем поклялась жрице, но что если клятва, была в том, чтоб разозлить древнего бога? Он почти разворотил весь остров, что если жрице нужно это? Хаос ради хаоса, показательный гнев богов, но не своими хилыми ручками она его явит — достаточно пробудить бога, и он в гневе уничтожит все вокруг. Что если Хогвартс, Салем и прочие каменные круги-святилища — это потенциальные могильники? Ни инферналы, ни жрицы. Просто ходи по миру и пробуждай богов, а дальше они все сделают сами.

Роквелл приоткрыл рот, чтоб одернуть меня, заткнуть, но даже ничего не смог выговорить. Я закрыл лицо рукой и захлопнул блокнот.

Позади послышались шаги. Лицо первой леди, о существовании которой в пределах города мы забыли, вклинилось между нами с Роквеллом и глянуло на обоих по очереди.

— Я не поняла ни слова. Но давайте сейчас просто поедем туда и со всем разберемся...

— Джанин, поспи, пожалуйста.

Джанин, цокнув языком, тяжело вздохнула и, подхватив со стола кувшин с водой, направилась наверх. Мы проводили ее одинаковыми бесцветными взглядами. Наверху негромко хлопнула дверь. Я сел на высокий табурет и ссутулился.

— Не знаю, — и бросил раздраженно. — Не знаю, почему я опять в это влез. Оно преследует меня.

Каменные круги преследуют меня, ага. Камни, да.

— Ты можешь думать, что хочешь, папа может думать, что хочет. Но я знаю, что прав. Просто знаю, что прав. Нет, это не помешательство. Не знаю, может это какое-то проклятие, но я в ясном уме, пусть и несу херню. Пожалуйста, Джон, поверь мне, хотя бы в то, что я не сам себе все придумал, и эти каменные круги реальны.

Мистер Роквелл моргнул и глянул на меня искоса.

— Что если это не проклятие? — вдруг спросил он. — Что если это дар?

Я почти задрал голову, чтоб расхохотаться.

— Какой дар? Ты издеваешься? — Конечно, он издевался. Он был циничным, но здравомыслящим. — Ладно, не верь мне. Но, прошу, пускай солнечные часы в Салеме проверят. Пусть ничего не найдут, а я приму то, что помешался и до конца своих дней готов поминутно пить таблетки от больной головы.

Мистер Роквелл думал. Пока не вытянул из блокнота мой рисунок и не уставился на него снова.

— Я не могу приказать перерыть вверх дном Салемский университет. Это сорвет университету вступительную кампанию, а значит, лишит огромной кучи денег. Салем очень бережно относится к своей репутации, меня не поймут.

— Да. — Я потер переносицу. — Конечно.

— Но, — Роквелл отнял руку от моего лица. — Я попрошу лучшего ликвидатора проклятий негласно, без ордера, взглянуть на солнечные часы.

— Честно? — я ахнул, будто он только что, на кухне, пообещал мне власть над миром.

— В рамках какой-нибудь профилактической оценки мер безопасности университета. Да.

— Когда?

— Завтра утром.

У меня аж голова закружилась. Оказывается, для счастья мне надо чтоб просто кто-нибудь взрослый глянул на каменные круги и подтвердил, что они мне не показались.

— Спасибо. — Я упер колено в табурет, чтоб дотянуться через стол и рывком обнять Роквелла.

Будто он только что меня из горящего дома вытащил. Он хлопал меня по спине. Слишком долго и в одном ритме, чтоб я, уткнувшись лбом в твердое плечо, не надумал себе, что Роквелл о чем-то очень крепко задумался.