Глава 149

Лето, в отличие от моего личностного развития, не стояло на месте. Июль начался и угрожающе приближался к своему десятому числу быстрее, чем я успел оглянуться на календарь и в ужасе осознать, что каникулы, оказывается, не такие уж и бесконечные, как хотелось бы. Впадать в апатию по поводу неумолимости течения времени было некогда — несмотря на каникулы и официальное право не делать ничего, я был занят. На сей раз не мыслями о собственной ущербности и не теориями правительственных заговоров о капищах и древних богах, а низменным — первого августа Матиасу исполнялось уже двадцать, а план на будущее за стенами Дурмстранга оставался крайне и крайне размытым.

Скажи мне кто-нибудь лет десять назад, что я так нешуточно запарюсь, до панических ожиданий худшего, вопросами академического будущего сына, я бы фыркнул и переспросил, за кого меня вообще принимают. Мое собственное высшее образование ограничивалось тем, что я три раза сходил на лекции по социальной психологии и уяснил, что больше познаний в социальной психологии подчерпнул из ток-шоу и уст пьяного тестя. Так уж сложилось в жизни, что мой уровень образованности заключался в умении изысканно посылать нахуй, а все остальное — дело везения и харизмы. Я смеялся над этим в двадцать, думал над этим в тридцать, в сорок же жалел, что не ходил на чертовы лекции и не получил хоть какую-нибудь профессию. Прикольно быть свободным, как ветер, беспечным и необремененным родительскими пинками навстречу светлому будущему, но когда оказалось, что профессия афериста не имеет ни социальных гарантий, ни возможности быть строчкой хвастовства в резюме, зато несет кучу нешуточных последствий, я понял, что в свои двадцать, был не свободным и беспечным, а тупым. По сути, я подтерся счастливым билетом и долгие годы ходил с довольным лицом. Напоминаю, за то что я, пьяная двадцатилетняя инфузория, решил учить старого бандита тому, как общаться с его собственными детьми, старик Диего не просто меня не пристрелил, как бешеную собаку — он оплатил мне обучение в университете Сан-Хосе. Что сделал я с бесплатным шансом получить знания и профессию? Ничего, потому что тогда я был не студентом, а гангстером, ни разу в жизни не державшим в руках оружие.

Прошло много лет, и я впервые задумался о том, что все потрачено, а мое гангстерство, не принесшее ничего, кроме долгов, угроз и вечного клейма, закончилось. В сорок лет я остался по уши в последствиях, и мой новый счастливый билет — Дурмстранг, случился в жизни просто потому что Фортуна смилостивилась. Я стал учителем, который не знает свой предмет. Учителем, который учится вместе с учениками и стыдится того, что вообще берет на себя право чему-то учить людей. И это сложно, двигаться по жизни наощупь, от двери к двери, и иметь единственный повод для гордости к сорока годам — не сдох в тюрьме.

Было много слов, еще больше чувств, и как это все сжать в одну мотивационную реплику для Матиаса — вот это задачка. Я помнил опасения старика Диего и был с ними даже отчасти согласен — будущее Матиаса в Штатах определял не аттестат, а клыкастая акулья челюсть. Навязчивое стремление сына утереть нос злопыхателям и стать мракоборцем грозилось обернуться роковым разочарованием и ошибкой — мы оба это понимали, но упертый Матиас постоянно ходил передо мной, принципиально читая свод законов и издавая задумчивое: «Угу... вот оно как».

Тогда было лето, впереди до падения в пучину неопределенности будущего — еще один семестр в Дурмстранге, и это время я решил посвятить поиску, так сказать, запасного варианта, на случай, если с первого раза и в конце лета мой упрямый сын в Брауновский корпус не поступит.

— Не.

Матиас варианты отсекал, не дослушивая даже. Я как мог пытался доносить свою точку зрения спокойно и убедительно.

— Рука в говне, читай программку! — Но я не железный.

Матиас насупился и уставился в экран телефона, который я тыкал ему в лицо.

— Ал, это пиздец!

— Пиздец- это в сорок лет без профессии в метро с картонкой милостыню просить.

— Ой, — фыркнул старик Диего, поразительно невмешивающийся и доставший из холодильника банку содовой. — Чей бы голубь курлыкал... Хотя на бездомных можно неплохо подняться. Не так, конечно, как на индейских казино и шмали, но при эффективном менеджменте на кусок хлеба заработать можно. Главное — в чужой район не заходить, а то ноги отрежут, и сам с картонкой сидеть будешь у трассы...

Я послал старику долгий уничтожающий взгляд. Старик кашлянул.

— Читай, — и тоже посоветовал Матиасу.

Матиас нехотя дал программке шанс, прежде, чем снова ответить:

— Не.

— Что не так? — уточнил я.

— Ихтиология. Че такое ихтиология?

Старик Диего аж газировкой подавился.

— Нет такого слова, — вразумил он.

— Вот и я о том же, — закивал Матиас.

— Это, — сухо ответил я. — Наука про рыб.

Дед и внук переглянулись.

— Читай программку, — процедил Диего. И в недоумении глянул на меня. — Зачем ему учить рыб?

Матиас взвыл.

— Чему вообще можно учить рыб? Под водой ртом хлопать?

Короче говоря, после гениальных умозаключений сына пятнадцать запасных вариантов высшего образования отлетели сами собой — нас туда просто не возьмут.

— Я исходил из твоих увлечений. Тебе же нравится рыба.

— Жареная, Ал!

Я цокнул языком.

— А можно было как-то уточнять?

— А давай ты тоже по такой логике куда-нибудь поступишь, Ал! Есть факультет по тому, что тебе нравится по жизни?

Сеньор Сантана аж рот рукой зажал, но, не справляясь со рвущимся из груди ответом, просто встал и вышел из дома.

— А ты че ржешь? — возмутился я, когда Матиас тоже фыркнул. — Сиди, колледж выбирай!

— Я поступлю в Брауновский корпус.

— А если нет?

Матиас вытаращил глаза.

— В смысле «нет»?

Он не хотел принимать даже мысль о том, что познаний для карьеры мракоборца на данном этапе у него не очень много. Как, собственно, и шансов пройти конкурс и попасть в избранные две дюжины, которым предстоит постигать нелегкую профессию мракоборца.

Я пытался направить если не одержимость, то хотя интерес Матиаса в сторону того, что в мир полон вариантов и возможностей, а профессия мракоборца — не единственное, к чему можно стремиться изо всех сил. Матиас сопротивлялся и бесился. Фактически, лето уже достигло середины, и это время было потрачено на мои бесконечные аргументы, которые Матиасом отметались прежде, чем я успевал их доносить. Ударом ниже пояса стало внезапное озарение — девяносто процентов моих вариантов отсеклись одним махом по той простой причине, что Матиас с аттестатом Института Дурмстранг в принципе не сможет поступить в обычный магловский колледж. Что делать в такой ситуации, я не знал.

Тогда я прям прочувствовал то, чем страдали бесконечные Уизли, которые друг другу ныли о тяготах того, как сложно куда-то пристроить детей после Хогвартса. Поттеров это миновало: Джеймс решил идти по стопам отца еще курсе на шестом, я — просто пропал без вести и избавил родителей от раздумий. С Лили, правда, Поттеры запарились, когда оказалось, что один сын — плохой мракоборец, а другой — хороший аферист. Мать тягала бедолагу-сестру по всем возможным вариантам: от Стокгольма до Рима все немногочисленные высшие учебные заведения волшебников были прочесаны вдоль и поперек. Программок и тестов накопилось столько, что впору обклеить чердак, а на собеседования Лили ходила чаще, чем в ванную комнату. В итоге отец устроил ей стажировку в министерстве, чтоб направлять Лили на практике, но направилась сестра разве что в сторону нервного срыва, раз в итоге, ни с кем не советуясь, просто сбежала по объявлению в газете на другой конец мира, в Северную Каролину, убирать помет в совином питомнике. И несмотря на то, что у этой история была неоспоримая мораль — родитель, уймись, не дави, пройдет время, и будет твоя дочь орнитологом, я вдруг понял, что не так уж и от скуки и ложных тревог маялись мои родители. Отпустить Лили и смириться — было чертовски правильно (девчонка в министерстве чуть не вздернулась в извечном стрессе и сортировке писем). Отпустить на самотек Матиаса...

— Самое главное в жизни, малой, это стоять на своих ногах, — душнил и душнил я. — Не надо иметь четкий план на жизнь, но надо, пока есть время и силы, подстраховать себя. Ты ведь умный парень. Знаешь, во что инвестируют умные люди?

— Знаю. В крипту.

— В крипту, — перекривлял я. — В себя надо инвестировать: в знания, в образование... На профессии мракоборца пути не останавливаются. Надо ходить, узнавать, пробовать...

— Не переживай, Ал, — говорил Матиас, потому что переживал я в разы больше, чем он сам. — Если не получится с Брауновским корпусом, у меня уже есть запасной вариант.

Я поднял взгляд насторожено.

— Не возьмут в мракоборцы — напишу рэп о любви и стану знаменитым. Или вебкам. Так что лучше бы тебе верить в то, что я поступлю в Браун, Ал.

Всякий раз, как я думал, что дно пробито, Матиас всегда находил способ доказать, что нам еще есть, куда падать.

За советом я в итоге отправился к тому, кто как никто разбирался в пробитом дне, мракоборцах и безысходности. И несмотря на то, что советоваться с Роквеллом насчет воспитания детей было так же странно, как спрашивать мнение старика Диего о вопросах доброты и толерантности, я получил внезапно очень неплохой ответ:

— Зачем ты пытаешься его отговаривать? — удивился мистер Роквелл, когда мы на парковой аллее вечером выгуливали шагомеры в телефонах. — Гордых и упертых не надо уговаривать, им надо разрешить сделать ошибку. Пускай приходит в августе на вступительные экзамены и все сам для себя поймет.

— Да не готов он ко вступительным, — вразумил я. — Ну то есть, Матиас неглупый, но... понимаешь, два параграфа выучил, три заклятия осилил и все, он уже мысленно закончил обучение и пришел к вам в Вулворт-билдинг, учить жизни.

— Пускай приходит на вступительные.

— Он не сдаст!

— Да, не сдаст, — сказал Роквелл. — Никто не сдаст.

— В смысле?

Я так и завис с горлышком бутылки у рта. В повисшей тишине шипела газировка — я даже не услышал, как проехал где-то далеко впереди мотоциклист. Роквелл уклончиво глянул в сторону ровного ряда кленов и усмехнулся.

— Брауновский корпус подготовки мракоборцев, — произнес он. — Отсеивает процентов... ну семьдесят точно из тех, кто приходит с горящими глазами после Ильверморни. Иначе бы мне на этаже столов для всех не хватало.

— Но мракоборцев же у вас вечный недобор.

— Да. Но не потому что набираем на учебу мало. Набираем как раз с запасом. А суть в том, что до стажировки доходят из всего потока в среднем двое-трое в год, и те заикаются. Кто-то бросил учебу, кто-то перевелся, кто-то женился, кто-то на третьем году резко сменил профиль и ушел в науку. — Роквелл пожал плечами. — Понимаешь, те кто Ильверморни заканчивают, на радиоэлектронику не поступают к не-магам. Но и на работу не хотят, чтоб вот сразу, страшно. А еще у всех есть хорошие переживающие родители, которые точно так же, как ты Матиасу...

— Я не такой.

— ... выносят мозг курса с пятого о важности пробиться хоть в какое-нибудь высшее учебное заведение, потому что вариантов у волшебников в МАКУСА немного: или Вулворт-билдинг, или в палатку, котлами торговать. И в палатку пробиться ничем не легче. А притом, что МАКУСА половину двадцатого века вопил, что мы все вырождаемся, а сейчас уже не знает, что делать с бешеным бэби-бумом, ситуация с поступлением вообще очень интересная.

Я попытался провести в голове логическую цепочку, но получилось не очень. А еще отвлекся на пучок зеленого лука, так маняще торчавшего из позабытого пакета женщины, отвлеченной на телефонный звонок, и мысли вообще потекли в другое русло.

— А суть в том. — Роквелл перехватил мою руку, уже тянувшуюся к луку, и сжал ладонь, когда мы прошли мимо. — Что все эти детки, весь этот результат прироста волшебного населения, после школы идут штурмовать университеты. А вместе с ними идут еще и те, кто были на домашнем обучении у частников. И иностранцы. А так как университетов за последние лет сто больше не стало, и в стране их всего четыре, представь себе, какая конкуренция за место.

Это прозвучало как призыв Матиасу вообще никуда не ходить, потому что, сыночек, мы уже никуда не поступили. Но в то же время, я крепко задумался — а не лучший ли это был способ убедить Матиаса продолжать путь в Северном Содружестве? Огромная конкуренция, ограниченное предложение, ну куда мой сынок со своим посохом и аттестатом Дурмстранга? Причем не просто убедить словами, которые из моих уст прозвучат, как очередная нудятина. Может, надо один раз увидеть, что творится в приемной комиссии и трезво оценить свои шансы?

— Я тебе об этом и говорю, — кивнул Роквелл. — Браун отсекает большую часть желающих. Сначала на этапе просто среднего балла аттестата...

О-о-о, сыночек, мы остаемся в Дурмстранге навсегда, румынский язык нас не вытянет.

— ... потом практический вступительный экзамен оценивает степень владения магией в целом.

Я нервно присвистнул.

— А потом выживших отправляют на теорию, писать экзамен по истории магии, — заключил Роквелл. — И все. Там-то список поступивших и редеет окончательно.

— А что не так с историей магии? — поинтересовался я. — Ее вполне реально сдать на проходной балл.

По крайней мере, в Дурмстранге, где я ставил «Выше ожидаемого» уже за то, что ученик просто пережил зиму.

— Ее невозможно сдать.

— Да бред, возможно.

— Нет, — Роквелл покачал головой. — История — единственная дисциплина, к которой невозможно подготовиться на все сто. Потому что ни одна книга и даже ни один десяток книг не может уместить все исторические события. Чих совы в семнадцатом веке — уже историческое событие. Понимаешь, о чем я?

Я, глядевший вдаль, в самый конец длинной аллеи, сощурился от солнца и перевел взгляд на Роквелла.

— А смысл валить студентов?

Мы уже прошли и женщину с зеленым луком, и этап несостоявшегося воровства, а моя ладонь так удобно оставалась в теплой руке, что я спешил с уточняющими вопросами, чтоб Роквелл не спохватился и не сунул руку обратно в карман.

— Это часть вступительного испытания. Сам экзамен по истории практически бесполезен, да и сдать его невозможно — редко кто набирает тридцать из ста. А вот реакция на его завал — совсем другое, — пояснил Роквелл. — Здесь оцениваются не так знания, как поведение после. Настоящая суть экзамена — добиться проходного балла, завалив экзамен. Как — на усмотрение студента, тут уж и раскрывается настоящий характер.

— То есть, те, кто получили «неуд», развернулись и ушли — и есть настоящие завалившие?

— Точно.

— А как тогда сдать?

— А ты как бы сдал?

— Нахуй надо, я бы ушел, а в знак протеста по пути всю туалетную бумага из университета вынес бы.

Роквелл фыркнул.

— Нет, ну правда, — полюбопытствовал я. — Вот твоего имени нет в списках. Тебе говорят «иди домой, тупица». И как убедить экзаменатора?

— Как угодно. Тот год, когда преподавал я и экзаменовал, никогда прежде не доводилось унижать стольких людей за сутки. Вообще, у кого на что хватает характера. Из того, что знаю, Делия Вонг, например, в деканате двое суток плакала, причем так противно, что ей дали пересдать, лишь бы заткнулась. Свонсон — не знаю, как сдал, но декан ему остался до сих пор должен.

— А Эл Арден?

— Эл Арден сдала на девяносто семь из ста, но там случай особый, Аспергер в полный рост, мне кажется. До сих пор за мной ходит и спрашивает, где три ошибки. Вот так вот, одним словом. — Роквел пожал плечами. — Каждый, кто действительно хочет поступить, демонстрирует не только настойчивость и непримиримость с собственными ошибками, но и определяющие его черты характера.

— А ты как получил проходной балл?

— Это неважно, — уклончиво ответил Роквелл.

Я медленно повернул голову.

— Короче, так же, как я — лишний ужин в тюрьме.

— Да, — мистер Роквелл кивнул прежде, чем вытаращил глаза. — Что?

— Это неважно, — загадочно ответил я.

Итак, вечерние прогулки оказались полезными не только с точки зрения неторопливой физической активности перед сном, но и помогли узнать подноготную университетов МАКУСА. Так у меня и созрел зловещий план в результате которого Матиас сам запросится продолжать учебу в Северном Содружестве. Никаких обеспокоенных папаш и ихтиологии, никаких программок и тысячи вариантов — мы просто вместе походим на все дни открытых дверей в немногочисленные университеты для волшебников. Матиас разочаруется сам, мне же останется лишь увезти его осенью из Штатов навсегда.

В гениальном плане мне помогал, как показалось на первый взгляд, сам Джон Роквелл.

— Чтоб стать мракоборцем, должна ведь быть железная мотивация, верно? — спросил я ночью, когда в приступе бессонницы снова разбудил его, чтоб поговорить о важном.

— Конечно, — не открывая глаз, пробормотал Роквелл. — Иначе никак.

— Ну то есть, большая мотивация, чем «мне гадалка сказала»?

— Естественно.

Я крепко задумался.

— А у тебя какая была мотивация?

— Не жить с Джанин. Давали место в общежитии.

— А-а-а.

Короче говоря, ни хрена Роквелл не помогал, а потому обмозговывать операцию по спасению рядового Матиаса приходилось самому. В один из таких дней, когда я остался в Бостоне, продумывать маршрут по университетам МАКУСА и читать красочные рекламки-приглашалки, полусонный взгляд выцепил на книжной полке том. Который, судя по названию на корешке, был тем же «Магическим правом», которое мучил Матиас, только раз в десять тоньше — вот уж действительно «короткий свод».

Мне снова стало жаль Матиаса и его попытки, и я уже вытянул эту плотно всунутую в полку книжку, чтоб выпросить вечером у Роквелла для подготовки несостоявшегося чернокнижника к поступлению. Но понял, что совершил роковую ошибку, когда сунул нос и раскрыл книгу. Средь исписанных заметками страниц я отыскал припыленную волшебную фотографию, с которой на меня с интересом глядел незнакомый молодой человек.

Все. Это смерть.

В оправдание своего длинного носа и любопытства.... Ничего не скажу, потому что я не смел оправдываться! Пока я там, далеко на севере, несу в массы просвещение, мерзну и почти умираю, некоторые здесь, в Бостоне, трепетно хранят в страницах книг чужие снимки. Смотрят на них перед сном, хранят, наверняка, еще и под подушкой и прячут наутро опять, ведь под подушкой я ничего в тот день не нашел. Вот почему приходили в Дурмстранг редкие письма еще и с опозданием на месяц — мне просто никто не писал, по мне никто не скучал. Я был там, далеко, а он, на фотографии, был так близко — всего-то в двух шагах от дивана, в книге на полке. И виной не мое любопытство. Подумаешь, в книжку полез, я щас еще ковер подниму и наверняка найду в полу люк, открою его, а оттуда голодные шлюхи на меня выглянут и скажут сбивчиво: «Драсьте».

— Это пиздец, — пыхтя третьей сигаретой на крыльце, бормотал я в телефон. — Сусана, это просто пиздец...

Сусана подтвердила мою правоту и, как настоящий друг (единственный вообще, которому еще можно было хоть как-то верить) отложила сапку, ушла с огорода и разложила карты. Ей выпал старший аркан Дьявол, и это дало мне возможность заключить, что парень на фото — не только разлучник, но и сатанист. Сутки я ходил по квартире, потом безжизненно лежал и думал о бессмысленности этого всего, дважды прокрутил в голове план, как эффектно уйти из жизни тех, кто нас не ценит. В итоге засел на крыльце с сигаретой на следующие два часа, проворачивая с помощью телефона и смекалки масштабную розыскную работу на предмет того, кто там активничает в социальных сетях Роквелла в то время, как я активничаю в его жизни и пытаюсь вообще выносить это потребительское холодное отношение.

Честно говоря, не поймай я его за руку на предательстве, то даже бы не представил, как вообще выглядит профиль Роквелла в социальной сети. Наверняка что-то вроде минимума контактной информации и подпись «я сам тебя найду», фотографии из цикла «я и мои таблетки от мигрени», а в интересах: прогулки, закаты, измены. Но, как ни странно, интернет не знал ничего о Джоне Роквелле из Бостона, а единственным носителем этой фамилии из Орегона, если верить видео с любительским расследованием, оказалась некая женщина по имени Грейс, убитая неизвестным в июне две тысячи первого. Не уверенный, что хочу углубляться, я спрятал телефон.

И вот, набравшись смелости взглянуть на того, на кого старый подлец променял такой самородок, как я (в принципе, на кого угодно — я выглядел, как жухлая морковка, годами пролежавшая на дне овощного ящика), я снова раскрыл книгу с законами и взглянул на снимок межу страницами.

И аж верхнюю пуговицу на рубашке судорожно расстегнул — так на меня незнакомец на снимке глянул. Самым прекрасным парнем в мире был бесспорно мой кузен Луи, но сейчас он просто встал и вышел — вот как выглядел юноша на колдографии. Поэт наверное был, или художник: я нутром почувствовал, что у незнакомца был не только горячий конец, но еще и творческое начало. Смущаясь и отворачиваясь от бесстыжего взгляда, я то откладывал колдографию портретом вниз, то снова поднимал и смотрел. Потом мы решили познакомиться и обсудить эту ситуацию: я говорил, он молчал, что логично, ведь он — фотография. Мне вообще до этого момента не оказывали знаки внимания молча, особенно фотографии, поэтому присутствовал некий момент скованности. Но я через себя переступил, и мы с фотографией до самого вечера разговаривали, вернее я разговаривал, а фотография слушала, хоть и косилась позже куда-то за рамку снимка. Я все рассказал: и про Дурмстранг, и про детей, и про Сусану, и про планы на лето, все рассказал, и как раз рассуждал на тему того, раньше было лучше, когда в скважине щелкнул ключ.

Опустив фотографию и прикрыв ее на всякий случай рукой, как будто это скрыло бы ту глубинную связь, что возникла за это время, я выпрямился на высоком табурете, подпер щеку рукой и изо всех состроил непроницаемое лицо.

— Что случилось? — настороженно спросил Роквелл, лишь повернув голову.

Надо было сказать, как есть и не мучить нас, хотя душа была готова молчать и терпеть, но вдруг я поймал взгляд и осекся. И, подняв снимок, вытянул руку с ним.

— Вот же...

Оставалось только представить, сколько лет прошло с момента той колдографии, тридцать лет или больше, прежде чем Джон Роквелл узнался только по своим странным светло-серым глазам. Которые я на снимке почему-то не узнал.

— Где ты ее нашел? — полюбопытствовал Роквелл, когда мы ужинали. — Не помню, чтоб у меня вообще остались фотографии с последнего курса после переезда.

— Почему? — спросил я. — Скучаешь по беззаботной молодости?

— Вообще нет, — легко ответил Роквелл, ткнув вилкой в снимок на столе. — Он хорошо учился, но был полным придурком.

— Как и все мы... а что смешного?

Роквелл держался, как мог, надо отдать должное.

— Это же целый процесс. Полезть, найти фотографию, надумать себе историю, поверить в нее, найти доказательства, — улыбнулся он.

Я цокнул языком.

— Бред ревности, кстати говоря, опасная штука, очень опасная, — вдруг сказал Роквелл серьезно. — Если бы твои эти припадки не тешили мое самолюбие, я бы не знаю, что с тобой сделал уже.

Прошлое лето я промаялся и, поскуливая от скуки, под тиканье часов ждал под дверью, когда у Роквелла закончится рабочий день. Этим же летом не успевал вообще ничего: у меня психотерапевт, у Роквелла — шлюхи, у Матиаса — вступительная кампания, у старика Диего — плохое настроение, и во всем этом я был замешан и вынужден был принимать участие.

В пятницу своим вниманием меня, наконец-то, Господи, почтила королева очковых кобр. Не знаю, почему мы вообще общались. Причем общались очень дозированно: писем друг другу не писали, принципиально не тратя друг на друга чернила. Исключение, правда, дни рождения: в ноябре она получила от меня открытку «Любимой бабушке в девяностолетия», в апреле я получил от нее запечатанные друг в дружку семь конвертов, завернутые в двадцать слоев упаковочной бумаги и обмотанные рулоном пищевой пленки. В итоге, распечатав это все, сломав ножницы и едва не сломав пальцы, я отыскал лишь крохотный клочок пергамента в седьмом конверте, на котором рукой Сильвии было выведено лаконичное «Ты пидор».

Сильвия стала первым человеком, который вообще прочитал всю эту историю. Ее рецензия была ожидаемой. Она сказала, что это — говно. Как и я. Говно пишет говно — такое в природе бывает. Даже тогда, когда история уже была закончена, я все равно недоумевал, почему мы до сих пор общаемся.

Но сейчас история еще незакончена, поэтому, сделаем вид, что я все еще верил в то, что в глубине этой крохотной душонки сидит маленький комочек скрытой доброты.

Нихрена там, конечно, не сидело внутри Сильвии, кроме глистов, потому что она опять похудела и опять до критического состояния скелета морского окуня. В пятницу, когда мы встретились в заранее оговоренном месте неподалеку от Вулворт-билдинг, Сильвия была в худшем из своих худших настроений — мне так показалось, я до последнего ждал, что она мне радостно улыбнется. На самом же деле мне пришлось вспомнить, что раздражение и презрение — это ее нормальное состояние, впрочем, лето у Сильвии все же не заладилось. Я подробностей не знал, но Роквелл обмолвился коротко, что подругу мою несколько недель тягали с допроса на допрос.

Каково же было мое удивление, когда Сильвия рассказала сама.

— Просто интересно, — протянул я, когда Сильвия остановила машину. — Сколько стоит Книга Сойга, если ты сама за ней пошла, никого не подрядила и вообще согласилась лезть в такую аферу?

Судя по лицу Сильвии, милостивей было полоснуть ее ножом по горлу, чем задавать такие вопросы.

— Да ладно, — усмехнулся я. — Сколько?

— Да какая уже разница.

— Интересно.

Сильвия цокнула языком.

— Сто восемьдесят восемь.

Я фыркнул.

— Сто восемьдесят восемь галлеонов? Серьезно? Тьфу, херня, я в «Горбин и Бэркес» сервиз мамки хозяина под видом викторианского фарфора дороже продавал.

— Сто восемьдесят восемь, — Сильвия выглядела, как мученица. — Миллионов.

Когда я понял, что расслышал верно, и это не помехи из-за шума дороги, мне стало плохо.

— Сколько? — И я не узнал свой голос.

Сто восемьдесят восемь миллионов галлеонов — это... Это как? Да в мире нет столько золотых запасов, сколько стоила Книга Сойга! Это ведь гора размером с Эйфелеву башню, не иначе. Сто восемьдесят восемь миллионов галлеонов... аж в глазах на миг потемнело.

А где это хранить? Какой сейф вместит столько?

— Да как ты могла не забрать эту сраную книгу! — взвыл я. — Сто восемьдесят восемь миллионов галлеонов!

— Да заткнись ты уже, Поттер! — рявкнула Сильвия. — Да за сотую часть этой суммы я бы легко продала кому угодно твой зад в этих ублюдских джинсах, фу Боже!

— У этого места уже есть феодал, поэтому заткнись и завидуй молча, нищая неудачница. Сто восемьдесят восемь миллионов! Ебать! Зато она трусы шьет, молодец какая!

Сильвия вышла из машины, хлопнув дверью.

— Сто восемьдесят восемь миллионов, — не унимался я.

И нехотя поплелся следом.

— Мы вообще где это?

Сильвия достала из сумочки связку ключей.

— У меня дома. Я купила здесь жилье, были лишние деньги.

Понимаете, да, что это за человек? Были лишние деньги, и она купила квартиру! Когда у меня были лишние деньги (а их не было, я — учитель в Дурмстранге), я покупал себе шоколадку с орешками, и то потом две ночи плакал, съежившись в кровати зародышем, потому что не заслуживал всего этого!

Откуда у нее деньги? Ну серьезно, как? Она просто ходила по Нью-Йорку и со всеми ругалась, иногда шила трусы — откуда у тебя деньги, сука? Нет уже рядом наркобарона Сантана, у которого была своя математика из разряда «кило кокаина стоит девяносто тысяч долларов, у меня — семь кило, в итоге это на... пятнадцать долларов, а Сильвия все подтвердит и заберет себе разницу». Сказать бы, что всему виной — богатый спонсор, но нет! Она тощая и страшная, никто ее не любит, никто не будет покупать ей квартиры.

Больше, чем людей, которые не зарабатывают деньги, я ненавидел лишь тех, кто зарабатывал больше меня.

Но квартира была, по меркам прошлых аппетитов Сильвии, довольно скромной, в разы меньше той, что занимала весь верхний этаж одного из небоскребов Сан-Хосе. И очень походила на хорошо знакомую мне квартиру на Массачусетс-авеню — то же высокое крыльцо, едва ли не до второго этажа. Когда же дверь открылась, и в нос ударил запах нового и богатого, я с первого взгляда узнал неизменный вкус Сильвии. Агрессивный минимализм перекочевал из ее прошлого жилища в новое: пустые поверхности немногочисленной мебели, идеальная чистота, серо-белый глянец и единственное яркое пятно — гигантская монстера в горшке.

Я уже заранее знал, что там, на кухне. Пустые ящики, по одному комплекту посуды: ножик, вилка, ложка, тарелка, чашечка для американо, изящный стакан для кофе по-ирландски, удобная кружка и бокал на тонкой ножке — все начищенное, как новенькое, безумно дорогое и красивое, но в одном экземпляре. В огромном холодильнике — рацион на неделю: половинка грейпфрута, бутылка воды и несколько злаковых батончиков.

Короче, меня здесь не покормят, надо было приходить со своим майонезом.

— Откуда ты вообще знаешь о Книге Сойга? — спросила Сильвия. — Ты даже не спросил, что это такое.

Я сел на хлипкий с виду стул и фыркнул.

— Книга Сойга перекочевала в мир из дурмстрангской запрещенки. Еще до того, как я устроился учителем истории. Министерство в ходе очередной проверки приказало от нее избавиться, но директор, старый черт, прежде, чем ее сдать, трансгрессировал в ближайший город и сделал ксерокопию.

Сильвия чуть не выронила пакет.

— Ты серьезно?

— Да, отксерил на всякий случай. Копия лежит в учительской, я даже пытался читать. Ничего не понял, но очень интересно. А можно чай? — поспешил спросить я.

Задержав взгляд, но не уточняя, Сильвия спрятала бутылку вина обратно в холодильник.

— Кофе.

— Да, огонь.

Сильвия поставила под кофемашину две внезапно одинаковые маленькие чашечки. И произнесла не без интереса:

— Книгу на аукцион выставляли от имени этого Лейси. В лицо его, конечно же, никто так и не видел. То есть, все эти годы Книга Сойга была у него, и вдруг он решил от нее избавиться, и продает на аукцион, вообще без мысли о том, какую это запустит карусель. Есть мысли, по опыту, кто такой этот Лейси?

Я удивился. Оказывается, у меня был какой-то опыт.

— Не думаю, что он какой-нибудь серый кардинал. Мне кажется, он дебил.

Сильвия вскинула брови.

— Я для него, вернее для человека от его имени, однажды по всей Англии через перекупов не самой первой строчки «Форбс» искал пеликана. Ну то есть... пеликан. А из всего, что слышал о нем, еще при Флэтчере, вывод сделал не в пользу того, что Лейси умный.

Очень вкусно запахло свежесваренным кофе. Шипела кофемашина. Сильвия, не оборачиваясь на нее и не следя за чашками, слушала.

— Представь, что ты — очень богата, — произнес я.

— Я и так очень богата.

— По сравнению с богатством, которое я имею в виду, ты — нищенка вшившая. Представь, что ты ОЧЕНЬ богата. У тебя есть настолько все, что тебе скучно что-то не покупать. И вот ты в один день такая: «Хочу...пресс-папье».

— Зачем мне пресс-папье?

— Затем же, зачем и плита — чтоб было, но чтоб не трогать руками, — бросил я. — Короче, и ты ищешь того, кто может достать пресс-папье. И платишь... миллион долларов.

— Не плачу, — буркнула Сильвия. — Оно столько не стоит.

— Вот, — я ткнул в нее пальцем. — Ты просто из интереса приценишься. А Лейси не знает, сколько что стоит, он просто изначально дает за всякую херню огромные суммы. Поэтому я думаю, что он не злодей какой-нибудь, а дебил. И Книгу Сойга купил, потому что где-то в новостях услышал, поигрался с ней, ничего не понял, забыл на полке на пару лет, а потом решил продать, потому что алмазный тостер ставить некуда.

Сильвия протянула мне чашку.

— Думаешь?

— Просто чтоб ты понимала: весь сейф Флэтчера, все это золото — это Лейси.

— Нет...

В больших глазах Сильвии отражалось отчаяние. Я, сделав крохотный глоток кофе, сдержал смешок — как тебе такое, госпожа Кобра, когда старый вонючий жулик провернул такие сделки с Лейси, а ты не сумела даже книжку украсть?

— Да ты шутишь. — Сильвия качала головой. — Клоун.

— Я никогда не шучу с тобой. Только тогда, на первое апреля, сам Бог велел, праздник же, помнишь? Помнишь? — я расхохотался. — Когда я был у тебя на побегушках в картеле, и ты меня отправила в химчистку за платьем. Я его заклинанием уменьшил на три размера, и ты в него не влезла. Помнишь, да? Ты две недели жила на одной воде и кокаине, пока не ебнулась в обморок на лестнице. А потом Диего заставил тебя съесть ведро крылышек, и обещал прострелить колени, если не съешь. А потом у тебя отказал желудок, и ты две недели лежала под капельницей, помнишь, да?

Сильвия глядела на меня, не моргая и даже, казалось, не дыша.

— Прости, пожалуйста, — произнес я, неловко похлопав ее по руке.

— Я почти забыла, какой ты ублюдок, Поттер.

Хоть бы кофе, кобра такая, налила больше — я в один глоток выпил содержимое крохотной чашечки, и больше неловкую тишину было сглаживать нечем.

— О! — И вдруг меня осенило. — Кобра, нужно экспертное мнение. Ты ведь в свое время успешно сдала вступительные экзамены в Брауновский корпус?

Сильвия на меня взглянула. Ох, этот взгляд! Богиня без иконы, снизошла к грязноротым плебеям, осветить их тленное существование своим светлейшим ликом.

Ну конечно, заюш, конечно, мой нежный, я успешно сдала вступительные экзамены в Брауновский корпус! Так сдала, что уже ушла домой, а за мной еще три квартала бежали декан и тогдашний начальник мракоборцев, умоляя поступить к ним на учебу, а быстрее всех бежал, на коленях, еще даже не мракоборец и даже не студент Джон Роквелл, но уже заранее кричавший: «Рената, плюнь мне в ебало!». Вот о чем был взгляд Сильвии — моя принцесса, мое почтение.

— Ну естественно, — ей даже вздохнуть от чувства собственного достоинства было тяжело.

— Как ты сдала экзамен по истории? — полюбопытствовал я. — Его ведь невозможно сдать.

Сильвия скосила взгляд. Длинные ресницы на миг дрогнули.

— Да, — призналась она. — Вопросы адовые, готовься-не готовься, три правильных ответа, если повезет. Но я сдала.

— И как?

— Нас экзаменовал старый мракоборец. Не профессор и даже не аспирант. Я подумала, что вряд ли он настолько эрудит, что знает правильные ответы, а потому сказала, что страдаю дислексией и плохо читаю по-английски, попросилась сдавать устно. И наплела с три короба, экзаменатор не мог меня проверить. — Сильвия улыбнулась.

Все-таки в одном Флэтчер был прав: в тебе или эта жилка есть, или ее нет, и не будет.

— А что? — поинтересовалась Сильвия. — Доступ к ширинке Роквелла нынче открывается пропуском штаб-квартиры мракоборцев, и ты решил поступать в Брауновский корпус?

— Да если бы.

Я тяжело вздохнул.

— Матиас надумал. Ничего слышать не хочет, и другие варианты в упор не видит.

— Мои соболезнования, — протянула Сильвия. — А не рановато ему?

— Ему в августе двадцать.

Сильвия моргнула.

— Можешь поверить, что ему уже двадцать? — вздохнул я.

— Я не могу поверить, что мне уже не двадцать, а во все остальное — легко. — Она пожала худыми плечами. — И что? Какие у него реальные шансы поступить?

Я честно покачал головой.

— Ну, — и признался. — Он не самый умный. Но хитрый.

— Тогда у него все шансы. Умный человек думает, что он в комнате самый умный. Хитрый же — понимает, что он не самый умный, а потому внимательно глядит по сторонам и наблюдает. Отсюда вопрос, про хитрых и наблюдательных: знает ли Матиас, какой у него на самом деле в будущей карьере мракоборца есть блат?

Я потупил взгляд.

— Иди нахуй, — и буркнул, стараясь не слушать, как карканьем хриплой чайки насмехается надо мной Сильвия.

Так, лето мчалось вперед, проходило в беготне между двумя штатами и, соответственно двумя домами. Я никуда не спешил, но чувствовал, что никуда не успевал. В попытке и пожить тайной жизнью в Бостоне, и напоминать в Детройте о том, что не ушел за сигаретами на десять лет снова, я трансгрессировал то туда, то сюда, и вымотался не так от перемещений, как от попыток усидеть на двух стульях. Позавтракать здесь, а поужинать там. Уснуть Бостоне, чтоб на рассвете трансгрессировать в Детройт, и выйти из ванной комнаты с видом, будто только что проснулся и вообще ночевал в соседней комнате. В желании, чтоб две грани моего лета никак не пересекались и, желательно, никогда, я далеко не сразу понял простую истину.

— Ал, — прохладно сказал Матиас, когда я очередным утром вышел завтракать с видом бодрой проснувшейся Белоснежки. — Если ты думаешь, что я действительно такой придурок, то не вижу смысла продолжать борьбу за аттестат.

Моя рука дрогнула, чуть не пролив кофе на колени.

— Что-что?

— Я не буду вести себя так, будто она мне нравится, не буду называть ее мамой, и я не хочу проводить с ней время. В остальном — плевать, это твое дело. Из пожеланий — лучше бы ей быть католичкой.

Я моргнул.

— Жаль, конечно, что это не повариха, — проговорил Матиас, и, чудовищно сомкнув челюсть, надвое разгрыз кочан капусты. — Но ничего. С поварихой сведем деда.

Матиас грыз капусту. Меня грызла совесть.

— Вообще, Ал. — Матиас проглотил огромный кусок капусты, чудом не застрявший у него в горле. — Достаточно того, что она живая.

— Спасибо, сыночек.

— И что она женщина. Она ведь точно женщина? Ты не дал себя обмануть?

— Малой, — строго одернул я. — А ты никуда не опаздываешь?

Малой спохватился и глянул на часы.

— Все, погнал. На. — И вручил мне огрызок капусты. — Я добрый.

— Как Бэмби, — кивнул я. И рассеянно проводил Матиаса взглядом. — А куда ты опаздываешь?

Матиас обернулся у двери.

— Я нашел работу.

Матиасу надо было отдать должное. Притом, что выдающимися интеллектуальными способностями он не страдал никогда, Матиас был пробивным, как кувалда. Каким образом за неделю каникул парень с татуировкой на лице сумел отыскать работу в Детройте... сложно, очень сложно.

Детройт, о котором я пишу и который запомнил, не был городом возможностей. Этот город был банкротом, тонущим в преступности, безработице и периодических акциях протеста. Приличный и создающий ощущение благополучия центр окружали трущобы. Покинутые дома с проросшими сквозь крыши деревьями, здания-коробки дешевого социального жилья, где ютились целыми семьями на пяти квадратных метрах, магазины со старыми вывесками, заколоченные окна, и чем дальше от центра, тем более зловещий окрас приобретал город. Некогда промышленный гигант едва выживал за счет мусороперерабатывающего завода на задворках. Здесь было не то что сложно найти работу — почти невозможно. Магазины закрывались, предприятия банкротились, на одной только нашей улице шесть семей поколениями жили на пособия. А таких вот воротил, вроде старика Диего, которые переправляли через канадскую границу отрихтованные автомобили и оружие, впору считать «честными работягами».

И я уже начал представлять, куда и кем мог устроиться Матиас.

— Скажи честно, — попросил я сразу. — Из полиции за тобой не придут?

— Я — спасатель в бассейне.

Я приоткрыл рот. Матиас, косо глянув на меня, цокнул языком и, стянув рюкзак с плеча, расстегнул молнию и вытянул полотенце.

— Верю, верю, — поспешил убедить я.

И вышел вслед за ним на улицу.

— И как?

— Да нормально. Только свисток потерял, поэтому ору, если что, — ответил Матиас. — А так просто на стуле сижу, книжку про законы читаю, готовлюсь к Брауну.

— А разве можно? Вдруг кто-то в бассейне утопнет, пока ты читаешь?

— Ничего страшного, через дорогу от нас — ритуальные услуги. Все, давай, я пошел.

Я проводил его взглядом. Матиас очень вскоре исчез — ускорил быстрый шаг вдруг так, просто пронесся через дорогу и скрылся из виду прежде, чем я успел моргнуть, щурясь от жаркого солнца. Лишь красный рюкзак мигнул вдали размытым пятном.

То, что у бассейна, периодически гаркая на посетителей, Матиас действительно будет вникать в учебник, я не сомневался. Лишь снова, когда напомнилась важность для сына поступить именно в Брауновский корпус, именно в МАКУСА, и именно сейчас, засомневался, правильно ли вставлять палки в колеса. Впрочем, не сомневаясь долго, я вскоре вернулся в Бостон, где засел за очередную программку из гладкого пергамента с вензелями. Роквелл был абсолютно прав в одном: не надо убежать гордых не делать что-то, надо позволить им разочароваться и сделать свои выводы. Ничего лучше, чем разочаровывать сына, я не умел, а потому это лето было посвящено марафону по немногочисленным волшебным университетам с целью доказать, что есть в мире и другие профессии, но лучше их постигать далеко за пределами МАКУСА.

Первым в списке по маршруту разочарования был старейший и знаменитейший Салем.

***

Меж двух высоких башен растянули гигантское полотно. Похожее на красную атласную ленту, полотно высилось над острой крышей похожего на собор университета и трепетало на ветру. И вдруг полотно рассыпалось на миллиарды невесомых алых искр. В небе, похожий на сотканное из огней облако, остался сиять лишь бессменный символ Салема — раскинувший крылья феникс.

Феникс раскидывал крылья дважды в год: в сентябре, когда учебный год начинался, в начале июля, когда последний экзамен оставался позади, и наступал торжественный день церемонии прощания на каникулы. Исполинский феникс над Салемом и в этот раз вызывл громовые аплодисменты и возгласы восторженных студентов, гордых за принадлежность к старейшему и знаменитейшему университету в МАКУСА. Затем свое слово сказал ректор Айсгрубер — слово затянулось на полноценную речь. Затем выступал хор — выступал хорошо, но долго. Шелли Вейн, стоявшая во втором ряду ожидающих почестей, чувствовала, что еще секунда, и она упадет лицом в клумбу, чем несколько омрачит торжественность момента. За последние три дня Шелли спала не больше четырех часов, а потому ей было вообще не до речи ректора, не до выступления хора и всего этого торжества. Ей хотелось просто получить эту сраную грамоту и уехать домой.

День с самого начала обещал быть плохим. Она опять не выспалась и полночи проворочалась в кровати, подбирая хоть сколько-нибудь удобную позу, в которой зуб мудрости, решивший напомнить о своем существовании, перестал бы болеть. Потом все утро мучилась, хватаясь то за волшебную палочку, то за косметичку, чтоб скрыть отек на левой щеке. Потом долго ругалась и чистила строгую парадную мантию — какой-то шутник посчитал забавным измазать ворот незастывающей липкой жвачкой. Затем оказалось, что из ее курсовой работы, за которую уже была выставлена оценка, пропал какой-то чертеж. До церемонии прощания с этим учебным годом Шелли просто доползла и изнывала — было просто невозможно жарко. От солнца, казалось, медленно плавилась макушка. Глаза закрывались — хотелось спать. Но на сцене под открытым небом пел хор, никто никуда не спешил, а студенты, казалось, искренне наслаждались церемонией — у некоторых в глазах даже блестели слезы. Фотограф щелкал дымящейся камерой.

Салем просто лучился крепкими связям и традициями. Так сразу и не сказать, что все его студенты готовы были легко поджечь комнаты друг друга, чтоб избавиться от конкуренции на факультете.

Наконец, когда хор проводили аплодисментами, началось награждение лучших студентов за выдающиеся успехи. Один за другим молодые волшебники поднимались на сцену и Шелли, провожая взглядом то одного, то другого, задумчиво пыхтела сигаретой.

Когда ее имя прозвучало, Шелли поспешно направилась на сцену. Переступив через чью-то вытянутую в подножке ногу, поднялась по невысоким ступенькам навстречу магистру Миттернахт. Магистр алхимии приветственно улыбнулась и вытянула ладонь для рукопожатия. Пожать руку выдающейся волшебнице и поистине великому педагогу, было честью — магистр Миттернахт обладала не только арсеналом знаний, но и педантичностью. Именно она, будучи куратором научной работы с начала семестра, за сутки перед сдачей нашла в чертежах Шелли не только пять ошибок, но и неверное оформление списка источников, скошенную нумерацию страниц, неподходящий по стандартам шрифт печатной машинки и вообще посоветовала оформить теоретическую часть от руки, как заведено.

Шелли, не моргая, смотрела в глаза магистра. Вокруг глаз ведьмы были морщинки, а тяжелые веки чуть дрогнули. Попытавшись выдавить из себя улыбку, достойную хорошего студента на награждении, Шелли приоткрыла рот и, не сдержавшись, выдохнула густой персиковый дым, который, как могла, пыталась проглотить после глубокой затяжки, предшествующей приглашению на сцену.

Магистр Миттернахт, чье лицо в густом дыме на миг исчезло, скривилась и проводила Шелли таким взглядом, будто молча советовала ей сломать себе на обратном пути ноги.

Из окна своей комнаты в общежитии наблюдая за тем, как в свете солнца переливается искристый феникс, а там, где была сцена, растягивают шатер из невесомой бледно-белой ткани, Шелли Вейн произнесла:

— В гоббледуке есть фраза, обозначающая усталость. Она звучит как-то вроде «замахался как ссанный веник». Или не ссанный? Короче, «устал, как веник устал мести пол». Так вот, это про меня.

Шелли глядела на шатер с явной надеждой, что его снесет ветер.

— А знаешь, откуда я знаю эту фразу? С занятий по гоблинскому языку, который мне надо было учить, чтоб повысить свой средний балл.

Рамки ее самообладания, казалось, дрожали. Шелли зажмурилась — веки были тяжелыми.

— Учить гоббледук, чтоб повысить средний балл. Заниматься стрельбой из лука, чтоб получить допуск к экзаменам. Платить за частные занятия по нумерологии, чтоб получить допуск выше «Удовлетворительно». Я — астроном.

Шелли сунула в рот электронную сигарету. Сладкий персиковый дым наполнил комнату.

— Это — паноптикум.

Гость глядел ей в спину, подмечая, как подрагивают острые плечи.

— То есть, — проговорил он. — Не пойдешь отмечать со всеми?

Шелли покачала головой. И, принюхавшись к запаху в комнате, обернулась.

— Что ты делаешь?

Гость опустил взгляд на собственную ладонь. На ладони румянилось нечто, похожее на толстые золотистые корешки.

— Наггетсы жарю.

Шелли вытаращила глаза.

— Ты жаришь наггетсы на руке?

— Ну, — гость глянул, чтоб уточнить. — Да. Будешь?

— Поэтому ты мне и нравишься. Конечно буду, я не привыкла отказывать тем, кто предлагает еду.

— Не ляпни этого на каникулах, тот мутный усатый сосед может истолковать иначе...

В принципе не представляя, как может быть злодеем тот, кто использует совершенный контроль над Адским пламенем, чтоб поджаривать рукой куриные кусочки в панировке, а не прохожих, Шелли осторожно подцепила протянутую закуску. И снова уставилась в окно: не то тоскливо, не то с величайшим презрением.

— Не пойду. Еще с первого курса поняла, что на студенческих вечеринках я совсем не звезда. — Шелли отряхнула пальцы от крошек панировки. — Да и я не хочу пытаться с кем-то подружиться, они все одинаковые.

— А твоя соседка? — гость кивнул в сторону пустой кровати. — Вы же уживаетесь.

— За закрытой дверью — вполне.

Шелли уперла руки в подоконник.

— Из них всех, — она обвела пальцем волшебников, суетливо готовящихся к предстоящей вечеринке. — Сюда пришли за знаниями человек... восемь. Остальные пришли потому что их родители могут себе это позволить. Ну и чтоб потом, пять лет спустя, гордо и томно говорить всем: «Я учился в Салеме». А так, я вижу их каждый день, живу с ними, и понимаю: им ничего не нужно. Нужна им великая наука? Да насрать, половина моего курса не в состоянии настроить астролябию. Салемским студентам не нужно ничего, кроме привилегированности своего положения. Они приходят в библиотеку фоткаться, а на ярмарку талантов — выгулять вечерний наряд. Им нужно не образование Салема, а чувство принадлежности к Салему. Поэтому им плевать, что нам портрет Эландера раз в месяц рассказывает, как надо жить. Что без стрельбы из лука ты не сдашь экзамен по механике, а половину твоего среднего балла определяет инвестиция, которую сделала семья в фонд университета. А если у тебя в планах не быть частью тусовки и пытаться что-то делать сверх домашнего задания — лучше бы тебе повеситься на квиддичных кольцах, потому что в Салеме так не принято.

Гость глядел ей в спину исподлобья. Шелли хмурилась.

— Не уверена что продержусь здесь еще один год.

— Ты просто очень устала. Из-за маховика.

— Нет, — отрезала Шелли. — Это всегда было так, но я предпочитала не замечать и быть просто благодарной, что меня сюда взяли. Бред... Получается, лучше всех ко мне здесь относился магистр Аль-Саад.

— Он украл твое изобретение.

— По крайней мере, чтоб сдать ему астрономию, нужно было знать астрономию, а не заниматься стрельбой из лука и покупать справочники его авторства.

Она была совсем расстроенной. Не результатами экзаменов, не отношением сокурсников, не пренебрежением магистра Миттернахт и даже не тем, что маховик времени, имевший все шансы стать величайшем изобретением в стенах Салемского университета, не работал. Шелли была разочарована всем и сразу — единственным, чего ей искренне хотелось в тот день, это собрать вещи и покинуть кампус как можно быстрее.

— Ал вообще в любой непонятной ситуации звал работать в Дурмстранг. Типа меня уже ждут, а если привезу с собой телескоп — даже будут платить зарплату...

— В Дурмстранг? — гость вытаращил глаза и неподдельно ужаснулся. — Не вздумай! Там народ в учительской — как за столом на именинах у Сатаны.

— Да ладно тебе.

— Я серьезно. Нет, ты что. Нельзя бросать Салем.

На страже университетской привилегированности, внезапно, встал сам гость. Как будто это не он провел недавнюю ночь с линейкой и чернильницей, ругаясь и рыча, пока осторожно переделывал съехавшую на миллиметр нумерацию страниц в научной работе Шелли.

— Ты всегда успеешь уйти и хлопнуть дверью, — заверил он. — Пережди лето, остынь.

— Остынь? А ты бы на моем месте остыл?

— На твоем месте я бы ушел еще после первого курса и не оборачивался на взрывы.

— Вот видишь.

— Что «видишь»? — гость прикрыл глаза. Черный живой след клятвы зигзагом дрогнул на его веке. — Рошель...

Он тяжело вздохнул, улыбнувшись.

— Тебе еще очень мало лет.

— Ну начинается, проснулся дед к пенсии... — Шелли закатила глаза.

— Не перебивай деда, нихуя никакого уважения к возрасту. Так вот, да, тебе еще очень мало лет. И Салем — это не первое место, в котором тебя будут окружать злобные идиоты и завистники. Тебе нужно это место.

Шелли невесело улыбнулась.

— И сильно оно меня спасло в твоем времени?

— Нет, — честно сказал гость. — Но твое место здесь, ты же бешеный технарь. Об открытиях, совершенных на бабушкином чердаке, мир не узнает. А уйти из Салема сейчас... подумай, будешь ли ты счастлива крутить гайки в комнате и пилить ногти в гетто. Пережди. Импульсивные поступки часто несут непоправимые последствия. А в пассивно-агрессивной мести ты и так превзошла всех, кого я знаю.

Шелли нахмурилась.

— Я просто изменила пароль от вай-фая в музее ведьм с «МузейВедьм» на «парааминодиэтиланилинсульфат1234».

— И после этого антагонистом считают меня...

Остановившая автомобиль у обочины женщина, с кем-то очень эмоционально спорящая по телефону, проводила выскользнувших из дверей для персонала знаменитого Музея Ведьм Салема людей недоуменным взглядом. Гость натянул капюшон, поспешно скрыв живые черные следы на лице от глаз маглы, выронившей от изумления мобильный телефон.

— Парамино...

— Парааминодиэтиланилинсульфат.

— Как ты это придумала?

— Я не придумала, это штука для проявления фотопленки. Подходящий пароль для защиты сети.

Гость хмыкнул.

— Теперь понятно, почему тебя в Салеме все не любят.

Шелли скосила взгляд.

— Не так уж и все, — возразила она. — В клубе лунных коровок...

— О-о-о, ну тогда конечно.

— ... мы часто играем в «Подземелья и драконы».

— С лунными коровками?

— По ситуации. Правда, после зимнего семестра численность нашего клуба сократилась с шести до двух человек. — Шелли обернулась. — А еще выпускники с «теории магии». Странные ребята, мутят какую-то ритуальную запрещенку в подвале столовой, но они покупают у меня кровь девственницы по двадцать галлеонов за колпачок, поэтому это не мое дело, и я не сдаю их ректору.

— Ты даже для общажной барыги странная.

Шелли отмахнулась. И осторожно придерживая за дно хлипкую клетку с крохотным воробьем, снова оглянулась.

— Что мы будем делать? — вдруг полюбопытствовала она. — Лето.

Гость сжал ручку ее старого чемодана, колесики которого грозились отлететь на следующем же бордюре.

— Все, что хочешь. Что угодно.

Полная свобода выбора Шелли не обрадовала. Ее губы сжались на миг в тонкую линию.

— Вечер Рошель?

Гость медленно кивнул. Первый такой вечер случился прошлым летом, еще три — с конца декабря.

— Завтра тебя уже здесь не будет?

Гость снова кивнул.

— Мы не то делаем, — сказала Шелли серьезно, когда они, наконец, обошли бесконечный длинный забор, тянувшийся от музея ведьм, и свернули за угол. — Мы пытаемся обмануть законы Вселенной и время, вместо того, чтоб придумать, как снять твою клятву.

— Ее нельзя снять, — повторил гость.

— На любую магию есть контрдействие. Даже на смертоносное заклинание, Гарри Поттер сломал систему. Ты же знаешь, кто такой Гарри Поттер?

— Немного, — гость скосил взгляд и усмехнулся. И посерьезнел, поймав взгляд. — Клятву не снять и не обмануть.

— А сбежать в свое время и помешать себе поклясться — это не обман клятвы?

— Это тогда был единственный вариант, который пришел мне в голову. Но, — гость уклончиво замялся. — Уже не единственный. Поэтому я не тороплю с маховиком так, как раньше. Не получится — ничего, я что-то придумаю. Так что... прости, что чуть не выбросил тебя в окно в нашу первую встречу, я просто не знал, с чего начать диалог.

Шелли хохотнула. Но снова посерьезнела.

— Ты же не можешь повлиять на клятву, что ты придумаешь?

— Не могу повлиять на клятву, но могу повлиять на того, кому поклялся. Оказывается, я очень хорош в...

— Переговорах?

«Эмоциональных пытках», — хотел было сказать гость, но Шелли, глядевшая без страха в его исполосованное живыми шрамами лицо, моргнула.

— Именно так, — кивнул гость. — Эй...

Он почти с мольбой заглянул в лицо Шелли, шуток не понимающей.

— Сегодня твой вечер. Чего хочешь?

Шелли задумалась.

— Могу загадать все-все?

— Что угодно, — кивнул гость. — Хочешь на море?

— А толку, ты не любишь воду.

— А причем здесь я?

— Я и в ванной поплавать могу, — протянула Шелли. И, прошмыгнув в подворотню между двумя домами, протянула руку для трансгрессии. — Я не знаю, чего хочу. Хотя...

— Нет.

— Ну почему?

— Потому что, нет.

— В прошлый вечер Рошель я сказала, что хочу целоваться, и ты притащил манекен для отработки искусственного дыхания.

— И че? — Гость вскинул бровь. — Ты теперь знаешь, как спасать утопленников.

— Я не хочу спасать утопленников.

— Не хочешь — не спасай, это твой вечер, Рошель.

Шелли цокнула языком и, сцапав гостя за рукав, звонко трансгрессировала.

Круговорот и миг, ноги почувствовали опору, а в лицо дунуло жаром. Даже прежде, чем увидев перед собой старый темно-бордовый дом, гость узнал запах этой улицы. Пахло жарой. Раскаленным асфальтом, сухой травой, дорожной пылью и, едва-едва, дохлой рыбой со стороны озера неподалеку.

— Подожди, — гость встрепенулся, когда Шелли уже шагала по дорожке на крыльцо.

В доме жила Вэлма. Которая внучку бесспорно любила, но не всегда узнавала и вообще запоминала события — как бы бабушка, снова не витая в фантазиях, не бросилась с порога, широко раскрыв рот, на запах человека. Как бабушка и внучка уживались вообще, и как внучка оказалась до сих пор не съедена, гость гадал уже не впервые, но Шелли, угрозы не понимая, уже открывала ключом дверь.

Вэлмы дома не оказалось, что саму Шелли ничуть не удивило.

— Она и не должна сидеть взаперти, что бы там ни вякали тетя Тара и соседи, — произнесла Шелли, поднимаясь наверх. — Может быть, она на работе.

— На работе? — опешил гость. — Вэлма работает?

Шелли вдруг резко обернулась.

— А почему она не может работать? — бросила она с вызовом. — Она нормальная, просто немного рассеянная.

— Да я знаю, — успокоил гость, приподняв чемодан над ступеньками. — И ничего не имею в виду. А кем она работает, просто интересно?

— Певицей на автовокзале.

Шелли пыталась, как могла, но улыбки не сдержала.

— Это еще неизвестно, кем я буду работать после Салема, — и заявила, толкнув дверь своей комнаты. — Может, пойду к Вэлме в дуэта барабанщицей.

В своих прощальных вечерах Шелли не была изобретательна на желания. Досматривая второй фильм, гость распутывал узлы нитяной шторы, в которой запутался шарнирными лапками механический и очень вежливый Пчеложук, и думал о том, где здесь подвох. Шелли ничего н просила сверх просто и понятного, ничего не ждала и не требовала обещать. И гость, следя не так за сюжетом фильма, как за нитью собственных умозаключений, вдруг даже вздрогнул от неожиданно резких шагов.

— Что? — И повернул голову.

Шелли нервно заламывала руки.

— Маховика нет.

— Что?!

Бледная, как полотно, Шелли качала головой.

— Его нет ни в рюкзаке, ни в чемодане, я еще удивилась, что не надела его на шею, думала, что сложила с остальными вещами. Господи! — Она вдруг резко опустилась на диван. — Я даже не помню, бросила ли его в чемодан вообще! Чертовы экзамены, я вообще с трудом помню, где моя комната!

— Спокойно, — пробормотал гость. — Если бы ты оставила его на столе, я бы заметил.

— Его могли вытащить из комнаты. Сью, Исидора, кто угодно — двери не запираются сложнее, чем на «Алохомору». Кто-то же вытащил мою парадную мантию, кто-то постоянно ворует мои конспекты, блин, ну это так и работает! Кто-то мог украсть маховик утром...

Шелли закрыла лицо руками.

— Подожди, — гость сжал ее дрожащее колено. — Салемские сучки тебя не любят — это факт. Воровать тетрадки, помады, да даже деньги — ладно еще. Но маховик, даже если найти его и украсть, то смысл об этом молчать? Насмешка обидчика рассчитана на реакцию. Смысл втихую украсть маховик и молчать?

— А такой, что все знают, что я постоянно что-то собираю. Дворецкий не отходит от моей комнаты и стучит декану. Исидора меня ненавидит, и во всей утренней беготне она могла залезть и поискать. Но она тупая, она не знает, что такое маховик времени. А Миттернахт знает, и если маховик попадет к ней, мне придется всему Салему объяснять, как и зачем я собрала у себя в комнате артефакт, угрожающий безопасности магического мира! Господи! — снова воскликнула Шелли. — Я не знаю, что хуже — если меня отчислят из Салема и передадут спецслужбам, или если Исидора выдаст мое изобретение за свое в следующем году!

Гость замер на миг.

— Слушай, — проговорил он медленно. — А она-то лазила! Пизда с каре — ее ведь Крейн поймал у твоей двери, когда ты в ванной оттирала от мантии жвачку. Ты помнишь, она крутилась у двери!

Шелли, тараща глаза, лихорадочно вспоминала.

— А она такая еще: «Ой, там что-то у Шелли снова в комнате шумит»! Сука!

Запутанный в обрывке нитяной шторы механический жучок отчаянно пытался помочь хозяйке, протягивая то одну шарнирную лапку, то другую. Полосатые крылышки воинственно скрежетали. Гость глянул на часы.

— Они ведь все еще в Салеме. Отмечают конец учебы. Вещи все в общежитии.

Шелли поймала взгляд.

— Думаешь, возвращаться?

— После полуночи их всех разгонят. И хрен мы потом кого-нибудь отыщем.

Согласно кивая, Шелли протянула руку для немедленно трансгрессии. Каждый миг был на счету — в усидчивости на месте трех десятков уже четвертый час отмечающих начало каникулы студентов оставалось лишь сомневаться.

Успев захлопнуть двери в общежитие прежде, чем в нее угодили заколдованные струи окрашенной чернилами воды, Шелли обернулась на оклик.

— Есть? — с надеждой взмолилась она, задрав голову.

Гость, свесившись с перил лестницы, покачал голову. И, стараясь не замечать и не задерживать взгляд ни на пижаме Шелли, заляпанной чернилами и краскам, ни на липкие от сладкой колы розовые волосы, свисающие сосульками, выпалил:

— Там мало вещей, может это не все...

Шелли глядела на него вверх. Потекшая тушь на липком лице криво растеклась под ее глазами. С отвлечением внимания Шелли явно справилась лучше, чем гость с обыском чужих чемоданов.

Рука сжала полированные перила.

— Ничего, — проговорил гость, спустившись. — Тела обыщу.

— Не надо, — отмахнулась Шелли.

И поспешно выставила вперед руки, загораживая выход, но прежде, чем кончики пальцев успели лишь дотронуться до несущейся навстречу фигуры, гость дернулся вперед, будто наткнувшись на невидимую преграду. Черные следы раскалились алым, как горячие угли в камине, и заметались, как живые змеи, явно норовя поглубже въесться в кожу.

Взгляды обоих скользнули в сторону пробивших полночь напольных часов. Застыв друг перед другом, словно по обе стороны пропасти в три шага, Шелли и гость, переглянулись — вечер Рошель закончился.

— Иди, — прошептала Шелли, утерев липкую щеку.

Лицо, исполосованное раскаленными следами, глядело на нее виновато.

— Рошель...

— Иди, я справлюсь, — заверила Шелли. — Правда, все в порядке.

Она растянула дрогнувшие губы в улыбке, щуря полные слез глаза.

— Расскажи Алу, — твердо сказал гость. — Как есть.

— Что рассказать? Что меня отчислят из Салема, а с порога заберут на допрос спецслужбы?

— Будто он не поймет. Расскажи, он придурок, но расшибется за тебя, если надо.

Шелли зажмурилась, сомкнув слипшиеся ресницы. Пропасть в три шага переступили с двух сторон, и сжав руки на широкой спине, Шелли ощущала, как под горячей кожей судорожно сокращаются мышцы. Осторожно, не размыкая клыкастую челюсть, губы коснулись мокрой розовой макушки, и гость, не прерывая миг прощания, вдруг поднял взгляд в сторону окна. Раскосые глаза прищурились, прежде, чем рука вытянулась, а пальцы задели огонек свечи на столике. Высокая фигура, почувствовав, как разжались руки на спине, снова задела дрогнувший огонек свечи и исчезла в огненной вспышке, рассыпавшись на персидский ковер хлопьями черного пепла.

Толкнув тяжелые двери, Шелли вышла на крыльцо и, сев на ступеньку, сунула в рот сигарету.

«Гори, ведьма, гори», — И, выдыхая густой персиковый дым, без удовольствия и сожаления наблюдала за суетой разбегающихся прочь студентов и тем, как догорает растянутый на лужайке шатер.

***

Музей пожарной безопасности после полуночи ожидаемо пустовал. Шаги отбивались в пустом здании гулким эхом. Над потолком подрагивали висевшие в воздухе огарки свечей — именно их свете гость, застыв на месте, и увидел блеснувшую цепочку в руках Скорпиуса Малфоя. Тот стоял, скучающе ожидая на верхней ступени лестницы, опирался на мраморную колонну и покручивал в длинных пальцах крохотные песочные часы. Невесомая пыль в часах ярко сияла.

Скорпиус перевел взгляд и резким движением смотал цепочку маховика и сжал песочные в обтянутой перчаткой руке. Правая же рука, скользнув в карман брюк, вытянула и через ступеньки бросила к ногам гостям повязку из грубой коричневой кожи. Не сводя взгляда с бледного лица, не выражающего ничего, гость опустился на корточки и, подобрав повязку, прижал ее ко рту и дрожащими пальцами затянул на затылке тонкие ремешки. В звенящей тишине едва слышно звякнула застежка.

— Она, — проговорил Скорпиус негромко. — Действительно выдающаяся волшебница.

Голос его звучал беззлобно и даже печально. Спустившись по ступенькам и поравнявшись, Скорпиус уставился в лицо напротив.

— Ты ведь не оставишь меня? — Обтянутые перчаткой пальцы осторожно вытянули черную прядь волос, прижатую повязкой, и заправили за ухо.

Гость покачал головой. И, услышав непонятный звук: не то выдох, не то писк, опустил взгляд и опешил. Мелкая домовая эльфиха, ушастая и перепуганная, тут же юркнула за ногу хозяина. И, комкая край его строгой мантии, дрожала с ног до головы.

Скорпиус глянул вниз.

— Она тоже, — и ответил с мягкой улыбкой. — Спасибо, Хестер.

Не сводя глаз с крохотного существа, гость хрипло задышал в повязку. Глаза впились в эльфиху, прожигая взглядом, который та боялась ловить, и просто попискивала, то прячась за хозяина, то жмурясь и мотая головой.

— Трусихи тоже способны на смелость. — произнес Скорпиус. — Хестер не исполнила приказ и была наказана, но проявила большую храбрость, чтоб нарушить приказ и вернуться с таким ценным грузом.

— Хозяин, — прошептала эльфиха, благоговейно задрав голову.

— Непокорность должна быть наказана. — Скорпиус снова повернул голову, уставившись в лицо, хрипло дышавшее за повязкой. — Как бы мы ни были привязаны к нашим слугам, как бы они иногда не вели себя хорошо и даже превосходили ожидания, непокорность нельзя прощать, а преданность нужно вознаграждать и подпитывать. Согласен со мной?

Гость коротко кивнул и закрыл глаза.

— Хестер, — Скорпиус глянул на эльфиху, комкавшую его мантию. — Слушай мой приказ.

Эльфиха заморгала и разжала тонкие пальцы на мантии хозяина.

— Оставайся здесь. Не уходи никуда.

Хестер закивала, что-то тихо причитая себе под нос. Скорпиус, повернувшись, зашагал обратно на второй этаж.

— А ты, — и бросил негромко. — Делай с ней, что хочешь.

Эльфиха пискнула и попятилась.

— Хозяин!

— Я приказал тебе не возвращаться, — Скорпиус повернул голову. — Непокорность должна быть наказана.

Гость медленно повернул голову. Ремешки на повязке, скрывающей клыкастый рот, опасно потрескивали. Скорпиус, больше не оборачиваясь и не слыша мольбы трусихи Хестер, поднялся на второй этаж и взмахом палочки погасил в музее свечи.