Глава 147

Навстречу алеющему рассвету по спокойным водам проснувшегося от зимы моря вдаль плыла лодка. Издалека казалось, что это была лодка. Очень узкая и похожая на игрушечного лебедя своей высоко поднятой кормой и похожим на птичью голову носом, она вдруг просто отчалила от пристани, где гремел цепями флот кораблей-призраков Института Дурмстранга. Лопнули, как стекляшки, тяжелые цепи, и лодка, рассекая волны, поплыла навстречу солнцу. И вдруг ни с того, ни с сего вспыхнула — огонь объял похожий на птичью голову нос, и старая сухая лодка в считанные мгновения оказался скрыт за потрескивающим пламенем. Темный дым валил вверх столбом, разносились волнами тлеющие щепки, а я, наблюдая за этим с каменных ступеней у берега, почему-то был согласен с заключением директора Харфанга о том, что спустя невесть сколько веков дух конунга Бальдра Красного Щита наконец-то обрел покой.

— Но если я узнаю, что кто-то бросил спичку в драккар, вы у меня все каникулы будете корабль из опилок на клей собирать. — Тем не Харфанг страшно зыркнул на учеников, первых подоспевших на пристань. Налитые кровью темные глаза директора школы выглядели, как официальное предупреждение кровавой расплаты.

Ученики с самыми честными лицами мотали головами. Неудивительно, что именно эти ребята, пригнанные с рассветом на тренировку по квиддичу, стали первыми, кто, взмыв высоко в небо, увидели, как загорелась лодка. Но даже такой безнадежный скептик, как госпожа Сигрид, сонно хмурившая горбатую переносицу, верила в то, что дух конунга успокоился больше, чем в поджог драккара шутниками с третьего курса. Потому что ни одна, даже самая смешная пакость не стоило того, чтоб рисковать жизнью и опоздать на тренировку к тренеру по квиддичу. К новому тренеру по квиддичу, который занял место Ингара с тех пор, как тот взялся читать защиту от темных искусств.

Черные путы, похожие на щупальца осьминога вдруг обхватили учеников поперек и резко, не дав даже пикнуть, рывком потянули назад, вверх по холму. Где уже ждал до глубины души недовольный опозданием команды новый квиддичный тренер.

— ... но там корабль горит.

— Еще одно опоздание, и у тебя ебало гореть будет. Десять кругов вокруг леса! — уперев посох, в который втянулись черные пути, в землю, прорычал Матиас.

— Но там же медведи!

— Ты здесь в большей опасности, поверь мне. Бегом!

Матиас, лязгнув клыками у лица бледного и рискнувшего оправдаться третьекурсника, потащил его за шкирку на стадион. Остальные потопали следом, с мольбой оглядываясь.

Я проводил учеников бесцветным взглядом. Надо бы перечитать ту главу книжки, которую украл из лобби отеля во время съезда конфедерации, о перенаправлении нервного напряжения в русло смены вида деятельности. Потому что с тех пор, как Матиасу ответственно доверили роль квиддичного тренера (при условии, что это не будет мешать его учебе), в нервном напряжении содрогались на острове все, кто хоть как-либо приближались к сараю с метлами.

— По-моему, — проговорил я с сомнением. — Это было опрометчивое решение.

Ингар, по привычке, молча покачал головой. Его преемник в тренерской более чем устраивал. Что ничуть не странно — сам Ингар славился умением доносить до команд тренерскую стратегию посредством молчаливого метания в несогласных бладжеров. Матиас же был более разговорчивым и открытым к диалогу. Настолько открытым, что остров содрогался от ора со стороны поля для квиддича так, что проснувшиеся от спячки медведи обходили местность за километр. Раньше диких зверей пугал древний бог с капища, нынче же — выпускник Сантана, которому дали минимальную власть над душами учеников, назначив тренером по квиддичу.

«Все изменилось, впрочем, не так и сильно», — думал я, молча шагая обратно в замок.

Все действительно изменилось, и, действительно, не так разительно, чтоб я уверовал в счастливые финалы. Скорей, я мог найти пять отличий между картинками того, как изменился Дурмстранг с тех пор, как его крыша рухнула на головы тех, на кого обрушился гнев лесного бога.

Остров будто очнулся от спячки. Я видел это в ясном небе и длинных днях. Слышал в щебете птиц, шуме прибоя и свежем ветре, заставлявшего зеленые кроны деревьев тихо шелестеть. Ощущал в сладком травяном запахе, которым пахли лес и подножье Медвежьих гор — это от спячки отряхивались неизвестные мне меленькие цветы, делающие землю похожей на пестрый темно-зеленый ковер. Скрипели шкафы, в которые пряталась теплая одежда, открывались окна, впуская в классные комнаты теплый ветер, искрилось горное озеро, приглашая отдохнуть у берега сразу же, как последний экзамен будет позади.

Неделю назад закончилась весна. Я пробыл здесь слишком мало, чтоб подмечать с полной уверенностью, но точно мог заметить — прежде здесь не было так тепло. Прежде зима будто уступала сезонам нехотя: солнце светило, но не грело, а едва-едва пришедшие в себя от лютых морозов деревья вновь мерзли, когда в конце апреля опускались внезапные заморозки. Цветы же... я не видел здесь цветов никогда.

«Здесь так красиво», — рассеянно думал я, утопая ногами в примятой зеленой траве там, поросшей там, где лежали примерзшие сугробы.

И дышать тяжело — весной пахло. Цветочки эти мелкие, терпкая хвоя, свежесть с моря. Незнакомое что-то. Прежде в Дурмстранге пахло гниющими трубами, забитыми сажей каминами и канализацией.

Институт Дурмстранг восстановили быстрее, чем надеялась даже оптимистка-травница. В тот миг, когда мы все, в декабре, оглянулись на развалины и увидели, что осталось от старого замка, даже оптимизма Сусаны не хватило, чтоб поверить в то, что эти развалины однажды получится собрать воедино. Но когда волей случая вышло так, что единственным местом, куда было возможно эвакуировать учеников от гнева древнего бога, был холл отеля, где проходил праздничный фуршет для делегаций съезда Международной Конфедерации Магов, невозможное оказалось вполне возможным. О крахе Дурмстранга в один миг узнал весь мир — неудивительно, что последний день съезда был посвящен внеплановому собранию, на повестке которого целых восемь часов был только Дурмстранг.

Впрочем, даже когда начались молниеносные работы по восстановлению замка, я не спешил верить в счастливый конец. И оказался по-своему прав. Как только, к середине марта, скандал с Дурмстрангом начал исчезать из газет, Северное Содружество потихоньку прикрутило кран, по которому в школу текло финансирование. Так мы вернулись к тому, с чего начался мой путь на острове: замок был цел, выглядел снаружи грозно и величественно, но надо ли говорить, что внутри это был ни разу не Салемский университет? Но даже несмотря на то, что две классные комнаты восстанавливал уже лично Ласло, убранство общежитий оставалось скромным, мебель и вовсе была создана чарами из разной прочности деревяшек, а за необходимым текстилем в виде постельных принадлежностей, скатертей и штор мы с Сусаной объездили все барахолки Румынии, грех было жаловаться. Побитый, но несломленный Дурмстранг продолжать жить и распахнул ворота еще прежде, чем взмыленный Ласло рухнул в кресло успел откупорить бутылку своей вонючей выпивки.

Школа снова открылась в конце марта, но чуда я не ждал даже тогда. И снова не ошибся в очевидном — рискнуть продолжить обучение вернулось меньше половины учеников. Общежития стояли полупустыми, в классах пустовали парты, а обедний зал казался непривычно просторным, когда в нем гул голосов звучал в разы не так громко, как прежде. Харфанг стремился открыть школу, даже если в нее вернется всего десяток учеников, и это был тот его приказ, который обсуждению не подлежал. Как ни пыталась вразумить рациональная Сигрид, как ни ругался Ласло, а возвращаться к учебному процессу в конце марта пришлось всем. Продлить учебу на лето в министерстве магии не разрешили, но на уступки все же согласились — так для старшекурсников Дурмстранга выпускные экзамены переносились на конец зимнего семестра следующего учебного года.

— Пиздец, — Матиас, как единственный представитель выпускников, заставший открытие Дурмстранга, был категорически не согласен с таким решением. — Зимой! Выпускной зимой! Я, по ходу, окончу школу в сорок семь...

Несмотря на прогнозы и опасения Дурмстранг выкарабкался. В конце марта началась учеба. Морозы отступили, а похожие на монетки маятники оставались спокойными вот уже несколько месяцев. И все это: пробуждение, триумф, весна, а теперь уже и лето, все это проходило мимо меня.

Будто безучастный свидетель, периодически листающий календарь, я существовал в Дурмстранге в тот момент, когда ему так необходим был мой неуемный нрав и стремление действовать: хоть как-нибудь, пусть плохо, но действовать. Я чувствовал себя стаканом, который не просто наполовину пуст, но который уже давным-давно высох, пустуя слишком долго. Стаканом, который стоит в серванте за стеклом, наблюдает за происходящим вокруг и ничего не понимает, потому что он стакан.

То, чего я так ждал, вернее придумал себе, чтоб ждать, а именно высшую справедливость, которая все же должна была свалиться на Дурмстранг, меня не радовало. Не чувствуя абсолютно ничего, кроме звенящей пустоты внутри, я прослонялся по замку, наблюдая безо всякого интереса за тем, как с каждым днем он возвращался к былому величию. Отстроенная стенка, на следующий день — еще одна. Блестящая черепица крыши, на следующий день — тонкий, похожий на шпажку в бутерброде шпиль. Поднимались рухнувшие башни со дна пропасти, камень за камнем тянулись к ним мосты-переходы, исчезала каменная пыль и строительный мусор. Таял снег, успокоилось море, а остров каждой травинкой грелся в весенней оттепели. А я мог лишь наблюдать, запоздало все это подмечая. И не чувствовал ничего — будто кто-то навязчивый долго листал у меня перед глазами альбом с фотографиями, а я, уже устав в них пялиться, просто ждал, когда все это закончится.

Ничего, кроме лени, которая с каждым днем захлестывала все сильнее. Пытаясь отматывать назад, чтоб понять, когда интерес ко всему вдруг просто исчез, я так и не смог выловить тот самый переломный момент. А потом началась учеба.

То, что держало меня на плаву прежде, стало пыткой. С каждым днем мне становилось тяжелее просыпаться по утрам. И если еще весной я заставлял себя подняться на негнущиеся ноги посредством уговоров и нытья, то к лету без пинка от Сусаны был не в состоянии даже скатиться с кровати. Я уставал уже заранее: тело, как после длительного бега, болело, мышцы сводило, но куда большим аргументом не вставать было банальное ся нежелание. Потому что учитель из меня был, если честно, дерьмовый.

Я ждал что сейчас, когда Дурмстранг отполирован, а министерство настроено в кой-то веки покровительственно, директор Харфанг сумеет найти лучшего учителя истории магии. Настоящего, так сказать. Директор делиться своими планами не спешил, я же, точно себя настроив на поиски новой работы, понимал, что не справляюсь. И даже не знал, как смогу доработать до конца летнего семестра: детей в классе стало меньше, а вести уроки оказалось тяжелее. Говорить было тяжело, порой не хватало воздуха, чтоб закончить предложение, и голос звучал севшим и будто захлебывающимся. Удивительно, но я настолько помнил то, что раз за разом повторял ученикам, что почти не задумывался над тем, что говорить вообще. Четкая схема и лучшие цитаты из учебников отпечатались на подкорке мозга, а потому это единственное, что удерживало меня не упасть лицом в доску и прошептать, что урок окончен в первые пять минут после звонка.

Как упаковщик на фабрике, который за сорок лет стажа мог быстро и с закрытыми глазами собрать коробку, я вел уроки просто на автомате. Не потому что я был хорошим учителем — нет, я просто знал десять учебников истории наизусть. Хорошим учителем я точно не был, потому как интерес к работе и попытки за нее бороться будто по щелчку пальцев выключили в моем сознании под конец семестра.

И от этого, казалось, не очнуться. Я не мог — ощущение внутри пустоши, по которой медленно шуршит перекати-поле, было сильнее понимания, что надо бы взять себя в руки. И пока я существовал в состоянии унылой бактерии, Матиас, вот уж не знаю, кем или чем вдохновляясь, рвал и метал за достойное окончание летнего семестра.

Мне было стыдно за то, что именно тогда, когда успехи Матиаса в учебе неслись вперед просто галопом, я был не в силах взять себя в руки, чтоб помочь ему хотя бы напутствием. Но, странная штука: когда я жужжал сыну в ухо необходимостью учиться и получить чертов аттестат, он отмахивался. Когда же я вдруг затих, Матиас, в битве за аттестат, казалось, готов был бить лица. Его средний балл поднялся с унылого «слабо» до уверенного «выше ожидаемого». Вернее, поднялся бы до уверенного «выше ожидаемого», сумей Матиас выпросить проходной балл по самой муторной дисциплине у самого бескомпромиссного преподавателя.

До конца семестра у госпожи Сигрид выдалось тяжелое время.

— Пересдача, — вкрадчиво шептал Матиас, карауля ее у учительской.

Сигрид на мольбы не смилостивилась, предпочитая оценивать теоретические знания, а не навязчивость студентов.

— Пересдача, — звал Матиас, барабаня в окно ее спальни на самом верху западной башни.

За что один раз чуть не получил по носу ставнями и не рухнул с метлы в пропасть.

«Пересдача» — И даже в последний день учебы, когда оценки были уже выставлены, госпожа Сигрид с утренней почтой получила анонимное послание. Составленное из вырезанных газетных букв, приклеенных на обратную сторону выдернутой из старой поваренной книги страницы с рецептом охотничьего жаркого из сов.

Тут уж мне пришлось приходить в себя, пока Сигрид не засудила моего жадного до знаний сына за преследование.

— И че ты собрался делать, просто интересно? — рычал я, таща из леса клетку с серой совой и хмурого Матиаса за руку. — Твое счастье, что это не она.

Подробностей «гениального» плана я не услышал.

— А че она мне не ставит «превосходно»? — возмущался Матиас. — Если бы я знал, что Сигрид зажмет проходной балл, то первым бы побежал в декабре на эвакуацию, а не вешал по острову маячки...

— Потому что никто не поставит тебе хорошую оценку под действием угроз и шантажа.

— А Харфанг? Сразу мне «удовлетворительно» на «выше ожидаемого» исправил, когда я сказал, что мне вообще-то нельзя летать на метле из-за травмы головы в детстве.

На мое счастье, госпожа Сигрид была хоть и уставшей от назойливо клянчившего оценку Матиаса, но беззлобной.

— Я с большим удовольствием поставлю тебе «превосходно» в зимнем семестре, когда ты сдашь экзамен соответствующе. — Она поставила в торгах жирную точку, собирая вещи в учительской.

Матиас решил зайти в последний раз, но с козырей. И, делая вид, что не знает меня, шипящего на него в углу учительской, произнес:

— Просто решил уточнить, — невинно произнес он, сложив руки за спиной, отчего алая форма на его бицепсах натянулась. — Насколько артефакторика, считающаяся министерством магии устаревшей, важна для поступления на мракоборца?

Брови Сигрид поползли вверх. Я звонко закрыл лицо рукой.

— Иди отсюда, — бросил я, зыркнув на Матиаса, честно хлопающего глазами.

Сигрид кашлянула в сторону.

— То есть, это не шутка? Ты всерьез решил стать мракоборцем?

Матиас кивнул.

— А что? — и насторожился.

Сигрид усмехнулась.

— У тебя есть еще полгода, чтоб передумать.

Надо ли говорить, что Матиас воспринял это не как предостережение ведьмы, некогда самолично обучавшей мракоборцев, а как вызов?

— Летом я поступаю в Брауновский корпус, — заявил он, когда мы, таща чемоданы вниз по склону, опаздывали на корабль.

Я коротко зажмурился.

Не понимал парень, что сдать трансфигурацию на «выше ожидаемого» и румынский на «превосходно» — это еще не гарантия поступления в одно из серьезнейших учебных заведений МАКУСА. На серьезнейшую специальность. С биографией знаменитого американского грибника-отравителя.

И это если его вообще на порогу пустят, с его-то акульим оскалом.

— Сигрид не так и не права, — осторожно произнес я. — Служба мракоборцем — это сотня мифов, которые придется изо дня в день развенчивать, а потом попытаться трезво взглянуть на вещи и понять, надо ли оно тебе вообще.

— Надо. — Даже если и нет, Матиас был настроен принципиально. — Стану мракоборцем, вернусь на остров и арестую госпожу Сигрид. Чтоб знала.

— За что?

— Да хотя бы за кражу. Из учительской постоянно воруют мел. Подкину ей в мантию два кусочка, а потом такой: «Ага, воровка! Сидеть будешь!»...

— Матиас.

Говорить было сложно. Язык будто опух, а воздуха то и дело не хватало. Не знаю, почему — меня будто упорно тянуло назад, в молчаливое смирение и серую апатию. Думалось тоже непросто — медленно, рассеянно, но я чувствовал через эту густую топь, что «включаюсь». Через «не хочу», но прихожу в себя — меня вытягивал, сам того не понимая, Матиас. В своей юношеской упертости и восприятию объективной критики, как вызова, он стоял на пороге неправильного решения, которое готов был принять из принципа.

Путь мракоборца, навязанный гадалкой, по-своему сработал: он стал Матиасу хорошей мотивацией не смириться со своей необучаемостью, а, напротив, поднапрячься в учебе и достичь результатов. Но воспринимать его всерьез я отказывался, и наивно надеялся, что откажется и Матиас — мне казалось, что Матиас все про себя сам понимает. Чего уж говорить, если в ответ на вопрос, который задают мракоборцам на собеседовании о том, можно ли пожертвовать одним человеком ради спасения сотни, Матиас на полном серьезе уточнил, христианин этот человек или нет.

Я не хотел, чтоб Матиас становился мракоборцем. Даже будь он каким-то другим, с другими качествами (хотя, каким, другим?), я ни одному бы родителю не пожелал стать свидетелем того, как сын или дочь связывают жизнь со службой мракоборцем. Я слишком хорошо знал, что это такое, чтоб просто принять и гордиться.

Это действительно профессия, окутанная сотней мифов. О ее подводных камнях не предупреждают во время учебы — ареол важности и почетности сохраняется вплоть до первого года службы. Меня предупреждать не надо было. Так уж вышло, что я, существуя по ту сторону этой почетной службы, знал, что это такое, быть мракоборцем, лучше, чем большинство студентов Брауновского корпуса.

Мой отец мракоборец. Лучший в мире мракоборец, а потому его почти никогда не было дома. Без него проходили праздники: я задувал сначала шесть, потом восемь, потом десять, а потом и одиннадцать свечей на торте, пока папа рисковал жизнью, прочесывая дартмурские топи в поисках беглых преступников. Без него часто отправлялся с платформы девять и три четверти Хогвартс-экспресс: зачем нужна, в самом деле, толпа провожающих, когда с чемоданами всегда мог помочь дядя Рон? Без отца, но в попытках его не разочаровать, прошла большая часть моей жизни, и привело это к чему-то хорошему? Ни к чему, кроме того, что я навеки остался подсудимым обманщиком, а дом в Годриковой впадине вряд ли когда-то снова смогу посчитать «домом».

Зато наша большая семья нигде так крепко не ощущала родственную связь, как в больнице Святого Мунго, куда папа попадал чаще, чем целители успевали от него отвыкнуть. Четыре оглушающих в грудь, пробитая голова, ядовитые пчелы, укусы и порезы, переломы и сглазы — Мальчик-Который-Выжил вырос в Мужчину-Который-Все-Еще-Держится. И даже сейчас, когда его возраст требует заслуженного отдыха без погонь и гор отчетов, министерство магии сподобилось награждать Гарри Поттера всем, чем только можно, но не выходом на пенсию.

Джон Роквелл был мракоборцем. Я знал о нем лишь то, что он позволял узнать, но мог вполне представить, как все началось. Он пришел в Вулворт-билдинг в свои двадцать, поднялся в штаб-квартиру, где и состарился в итоге, превратился в ледяную машину закона и справедливости, похоронил два или три состава своих коллег и никогда он уже не сможет изменить жизнь и просто стать кем-то другим. Он заперт в штаб-квартире мракоборцев, прикован цепью к своему креслу, свободы у него — не больше, чем у храпящего в камере бродяги. У него нет выходных, у него нет отпусков, у него нет жизни за пределами Вулворт-билдинг, зато есть огромный оклад, которого хватает на титановый протез колена и запас крепкого алкоголя.

Общество магов, которое должно боготворить мракоборцев, как кажется тем, кто выбирает этот путь поначалу, не боготворит их. Не ценит успехов, но всегда подмечает провалы, и когда камеры журналистов вспыхивают, фотографируя уставшие изможденные лица, то можно заранее ожидать, как уже в вечерней газете будут смаковать, не зная деталей, то, как мракоборец оплошал и недоработал.

Это неблагодарная работа. Несправедливая, изнуряющая и опасная. Пожелал бы я, знающий обратную сторону, о которой на лекциях молодым мракоборцам не расскажут, такое для Матиаса? Да никогда в жизни. Нет, это прекрасно, что в него однажды поверила гадалка, но мне потом Матиаса от этой службы мракоборцем всю жизнь лечить и утешать.

Каникулы начались. Мы вернулись в Лондон. Я все еще думал.

Матиас был не из тех, кто слушал советы. Он был из тех, кто понимал, что что-то не так, после того, как грабли, на которые он в пятый раз наступит, пробьют ему черепушку до сотрясения мозга. Здесь нужны были не аргументы, а факты. Так, Матиас, увидев, как я жил в Паучьем тупике, и поняв, что это не прикол, понял, что жизнь бродяги и афериста романтична примерно так же, как покрытый говном топор. Нужен был наглядный пример, чтоб Матиас увидел, как сурова к мракоборцам жизнь и служба.

— Как ты думаешь, — поинтересовался я. — Почему твой дядя Джеймс постоянно подкидывает своих детей бабушке и дедушке, вместо того, чтоб самому ими заниматься?

— Потому что вы с ним братья родные, — ответил Матиас, одарив меня очень долгим тяжелым взглядом.

Я потупил взгляд.

— Не в этом дело...

— Ваш папа вас тоже к соседям на порог подкинул?

— Нет! Я к тому, что дядя Джеймс — мракоборец, он постоянно работает, вечно на дежурствах, занят.

— И че ты его осуждаешь? Ты тоже много работал и поэтому меня растил Диего.

— Я? Я бухал.

Я — олень. Матиас приоткрыл рот.

— То есть, — протянул он. — Ты не был космонавтом?

— Ну как, — протянул я. — Вертолеты и космос видел.

— И не работал на НАСА?

Неизвестно, впрочем, кто больший олень: я или мой возлюбленный тесть Диего.

— Да ладно, — Матиас расхохотался. — Я знаю, что ты пробухал. Все мое детство. Папа.

Красивое лицо вмиг посуровело. Черные глаза уставились на меня со слепой безысходностью.

— Иди, — буркнул я. — Вещи разбирай.

Матиас, не двинувшись с места, покачал головой.

— Я тебя знаю. Только отвернусь, и все, — он цокнул языком. — Хлопнула дверь, папа сбежал...

— Да иди уже!

Матиас, гадко гогоча, подхватил тяжелый чемодан, как пакетик с хлебом, и потопал на второй этаж.

— Космонавт, — хихикал он. — А я-то думал, когда у тебя коробку от телескопа в комнате нашел, что ты планетарий обнес... А оно вот как. Смотрел в ночное небо, искал на орбите потенциальных собутыльников...

Я добавил сыну ускорения, метнув в него диванную подушку.

Дом номер восемь в Паучьем тупике было местом куда, должно быть, на время моего отсутствия заселялась семья дементоров. Иначе не объяснить, откуда в четырех стенах и под прохудившейся крышей взялось эта мерзкая, вытягивающая остатки жизненных сил, атмосфера.

Я просто закрыл дверь, опустил чемодан на пол и еще ничего не успел сделать, как тяжелое нагнетающее ощущение захлестнуло прежде, чем щелкнул на двери замок. Запах. Пахло тяжело, сперто, гнилым деревом, старой мебелью, пылью и чем-то прокисшим. Грязь. Подошва кроссовок липла к полу, обивка дивана казалась сальной, стекла — в мутных разводах, повсюду слой пыли и паутина. Я видел с порога виднеющуюся часть кухни. И мне не хотелось туда заходить: там липкая мебель, плита с пригорелыми пятнами и грязный, страшно гудящий холодильник. Я еще ничего не успел сделать, только вошел в дом, а здесь уже было грязно, пыльно, воняло...

Это как приговор. Я точно не оставлял в конце августа полное мусорное ведро и немытую посуду в раковине, не копил под креслом грязное белье и уж точно не вытряхивал на пол содержимое пепельницы. Откуда этот беспорядок брался? Даже не беспорядок — хаос помойки.

А был еще второй этаж, и там — клондайк всего этого. Комната, некогда принадлежавшая Флэтчеру, а ныне забитый его барахлом склад. Пакеты, тюки, сумки, чемоданы, старые тряпки, дырявые тазы, мелкий мусор под ногами, драные книги, пыльные стопки старых желтых газет, липкие банки, бутылки, грязно-серый матрас... зачем он все это собирал? Зачем тащил в свой дом хлам, не имеющий никакой ценности, в то время как его собственное хранилище в «Гринготтс» ломилось от золота? Каждый год я задавался этим вопросом, и каждый год пытался хоть немного очистить дом. Мне всегда что-то мешало довести дело до конца. А тем летом, когда я вернулся домой в настрое сонной амебы, самый максимум, на что меня хватило — походить по замусоренной комнате, попереставлять пакеты и упасть на диван в гостиной, без сил уткнув лицо в сальный подлокотник.

День пронесся незаметно, и я не предпринял вообще ничего. Ни оттащить чемодан, ни переодеться, ни придумать, что поесть, ни уследить за Матиасом — я лишь слабо поднял голову, когда хлопнула за ним ночью входная дверь.

И снова не получилось утонуть в хандре, даже в свой отпуск — следующим же утром Матиас разбудил меня. Не просто из вредности, а с просьбой (требованием) сопроводить его немедля в самый волшебный в стране магазин для покупки книг, которые приблизят к поступлению в Брауновский корпус без экзаменов и аттестата на лишние сто шагов.

— Что? — я слабо оторвал голову от подлокотника.

— Вставай, мне нужны книги! — Матиас пнул диван. — Про закон там, кодексы...

— Прям щас?

Матиас глянул на часы.

— Ну не прям щас, — и смилостивился. — Сейчас пять утра, еще все закрыто.

— Ты разбудил меня в пять утра, засранец?

Я рухнул обратно на диван.

— К завтраку, — пожал плечами Матиас.

Я так обалдел, что мигом проснулся от сонной неги. Живешь так, живешь, и вдруг слышишь: «Вставай, папа, я приготовил завтрак».

Но обалдел рано.

— А где завтрак? — и спросил, оглядев пустую пыльную кухню.

— Надеюсь, что в процессе. Я хочу есть. — Матиас сел за стол выжидающе.

— Тьфу.

— Ал, я голодный. Свари мне кашу, а то я сейчас пойду есть соседей.

— Фу, не надо! Они же наркоманы.

Нехотя я открыл кухонный шкафчик (дверца будто сотню кило весила, так ослабели почему-то руки). И оглядел великолепие всего, что на меня едва не выпало. Вековые пакеты на прищепках, мешочки, банки. Осмотрев через мутное стекло банки из-под соленых кабачков содержимое — овсяные хлопья, я обернулся.

— Есть овсянка. Но с жучками.

Матиас задумался.

— Похуй, протеин.

Матиас будто был создан для того, чтоб воспитываться дедушками-бабушками. Потому что количество еды, которое он мог поглощать за прием пищи, измерялось ведрами.

— Да когда ж ты уже наешься? — поражался я.

Облизывая от пригорелой овсянки половник, Матиас скосил взгляд.

— У меня растущий организм.

Растущий организм уже дверные проемы макушкой подпирал, но я поинтересовался из чистого интереса, а не осуждающе. Мои кулинарные способности, а особенно спросонья и с дрожащими руками, даже хлеб маслом не позволяли ровно намазать — надо ли говорить, что каша походила на несоленый подгорелый клейстер и вызывала скорей рвотный рефлекс, чем аппетит.

Как казалось мне, ярчайшему представителю «потерянного поколения волшебников», человеку, у которого нет детей, в Косом переулке делать нечего. Для меня эта длинная извилистая улица навеки осталась местом, где в конце августа взмыленные родители затаривают в Хогвартс своих сонных чад. Кому еще понадобится штурмовать Косой переулок, да еще и в конце июня, когда чада только-только сошли с «Хогвартс-экспресса» на летние каникулы, я представлял слабо. Кто эти люди, которые трансгрессировали сюда со всех уголков Британии, чтоб купить баночку жабьей икры, сушеные корешки бадьяна и свежий хрустящий багет, притом, что везде, абсолютно везде, есть магазины и аптеки.

Но мое субъективное мнение было очень ошибочным. Даже в конце июне, вообще не в сезон покупок и школьных сборов, с самого утра в Косом переулке было не протолкнуться. Все же не только школьные принадлежности здесь продавались — здесь продавалось все. Магазинчики, на вид тесные и карикатурно-крохотные, близко жались друг к дружке, но ассортимент каждого из них поражал. Здесь действительно можно было найти все: от горячих пирожков с самыми разными начинками и до последней модели гоночной метлы. А если необходимо было найти «действительно все», пожалуйста — вдали виднелась черным тоннелем узкая закопченная подворотня, что вела в Лютный переулок.

Переулок гудел. Ухали совы и проносились над головами волшебников игрушечные метлы, зазывая посетить лавку квиддича. Пестрили вывески: одна из них, украшавшая вход в магазин волшебных петард и хлопушек, периодически громко взрывалась и разлеталась на мелкое разноцветное конфетти. В витрине кондитерского магазина виднелся тягучий молочный шоколад, который медленно помешивала сама по себе большая деревянная ложка — ложка раз за разом высоко вздымалась, и шоколад стекал обратно в котел, поливая при этом повисшие в воздухе красные яблоки.

А возле книжного «Флориш и Блоттс» творилось какое-то нашествие. Волшебники буквально сносили дверь, толпясь и стремясь попасть внутрь. Я с трудом сумел поднять вообще на крыльцо.

Матиас же очереди не любил.

— Пшел-сука-нахуй, — прошептал он, и за спиной пристукнул о брусчатку волшебный посох.

Волшебников, толпящихся на ступеньках, снесло назад, будто крюком поддетых. Я, вжавшись в перила, обернулся на Матиаса.

— Ну не запоминаю я ваши заклинания, — буркнул Матиас и чуть подбросил посох. Посох взмыл вверх и резво нырнул, немыслимым чудом уместившись, обратно в рюкзак. Молния за спиной Матиаса звякнула, закрыв отделение рюкзака.

Первое, что я увидел, протиснувшись в книжный магазин, была еще одна толпа. Я не сразу понял, что здесь за сходка, пока не услышал противный и смутно знакомый голос. И боком пробираясь вперед, вдоль книжных полок, я увидел в конце магазина книжный стол, вокруг которого и собралась толпа. А за столом сидела, подписывая очередной экземпляр, по-видимому, бестселлера, всклокоченная и кудрявая Роза Грейнджер-Уизли!

Это было так... странно. Я не представлял, что у творчества моей самой противной кузины имеется столько почитателей. Да и какого там творчества? Роза не была писателем. Она была бульварной скандалисткой. Уделом ее «творчества» были грязь и глупости: правительственные заговоры, гадости о тех, кто зарабатывал больше средней зарплаты, круги на кукурузных полях и разборы на тему «кто с кем спит». Ее читатели — обозленная и не особо думающая категория населения, эдакий класс ниже среднего: недовольные жизнью люди, проклинающие власть, цены в магазинах, и винящие во всех своих бедах вон тех вот дебилов, что занимают кресла в министерских ложах и ни хрена не могут ничего решить, более того, скрывают от населения истинную суть вещей. Роза уверенно держала свою читательскую нишу в ожидании очередного шедевра, который охотно печатал «Пророк» (разумеется, в рамках цензуры), но чтоб она писала книги, бестселлеры... Один раз ее попытка написать книгу едва не стоила моей афере грандиозного разоблачения, а Роза, оставшись в дураках и с пустыми страницами, не заработала на своих трудах ни кната. И вот, столько лет спустя «Флориш и Блоттс» трещит по швам от желающий приобрести экземпляр из-под ее пера.

Я задумчиво повертел новенькую книгу неожиданного авторства Розы. Обложка была живой, красивой. На фоне едва заметных темных вензелей были изображены похожие на медальоны портреты. Они то зыркали друг на дружку, шипя гадости, то глядели на читателей, то покидали темные рамы, оставляя полотна пустеть. Серебристые буквы сверху складывались в название бестселлера — «Дом воспоминаний. Шепчущие стены».

Даже не перевернув книгу, чтоб прочитать на ее обратно стороне краткое описание, я смотрел на обложку с портретами незнакомых белокурых людей, и понимал, чье имя Роза Грейнджер-Уизли топчет во имя карьеры на этот раз.

— Сука, — прошипел я, с остервенением сунув книгу обратно.

И повернул голову, выискивая взгляд, который чувствовал щекой.

Сколько лет я не видел Луи? Пять? Больше? Я почти не помнил его лица, но узнал моментально — высокая фигура, нагруженная покупками, стояла в толпе по ту сторону тесного магазина. Луи оставался все так же несмазливо красив, но что-то в его лице изменилось. Был ли это отголосок возраста, который смерть в свое время поставила на паузу, или изнуряющая работа в хосписе Святого Мунго — не знаю, что это было, но что-то в этой безукоризненной красоте было усталое, спокойное, не лощенное. Не знаю, как выглядел я сам — зеркало давно держало меня в интриге. Но Луи узнал меня даже прежде, чем я повернулся, чтоб оглядеть всех этих людей, толкающихся за бестселлер. С первого взгляда узнал, так сказать — насколько я помнил, мое лицо было вообще не из тех, которые оставляют в памяти след на всю жизнь. Я выглядел как сын-наркоман бедной соседки из дома напротив. Когда-то. Судя по тому, что Луи узнал меня мгновенно и в толпе, за годы на севере с капищем под окнами я не похорошел.

Наши взгляды встретились. Я понял, о чем был взгляд Луи: Скорпиуса мы оба не видели уже... не возьмусь сказать сколько времени. Дружба навеки, после сорока, она такая: мы не виделись годами, не помнили лиц друг друга и переписывались только раз в год, желая «счастья-здоровья» на именины. Лет десять обещали встретиться и посидеть нормально, но у одного семья, у другого работа, третий в тюрьму сел, короче, все как у людей. Но тот взгляд, на который я ответил красноречивым молчанием через весь магазин, был о том, что если в течение десяти минут после презентации книги Розу Грейнджер-Уизли не собьет автобус, мы найдем лопаты и, вспомнив молодость, где-нибудь на задворках эту сучку прикопаем.

Макнув перо в чернильницу отработанным движением, Роза остановила взгляд на руке, придвигающей к ней бестселлер. Тонкий палец, украшенный удлиненным серебряным кольцом, нетерпеливо постучал по обложке.

— Поздравляю.

Подняв взгляд, Роза опустила перо. Доминик, глядя на сидевшую за столом писательницу сверху вниз, приветливо улыбнулась.

— Стояла в очереди? Я и так собралась отправить тебе экземпляр.

В простом платье, похожем на длинную бутылочно-зеленую рубашку, подпоясанную тонким ремешком на талии, Доминик из толпы во «Флориш и Блоттс» действительно не выделялась. Медного цвета волосы, собранные в хвост издалека и в тусклом освещении магазина казались темными. Я узнал Доминик не по ее лисьему лицу с полуулыбкой на кукольных губах — скорей по настороженному взгляды Розы понял, кто подошел к ней, подписать новенький бестселлер.

Роза снова макнула перо в чернильницу. Деревянные браслеты на запястье глухо стукнулись друг о дружку.

— Надеюсь, ты не в обиде? — поинтересовалась Роза, взглянув снизу вверх снова.

— В обиде? На что?

— Я писала это не чтоб обосрать твоего бывшего мужа.

Доминик усмехнулась.

— Иначе бы я доплатила тебе за продолжение. Я верю, что ты никого не хотела обидеть. — Она легонько пожала плечами. — На счастье, Малфои из тех людей, кто умеют прогнуться, когда нужно, и принять поражение...

Роза захлопнула подписанный экземпляр. И, едва успев придвинуть, дернулась, когда украшенная серебряным кольцом рука крепко прижала ее ладонь к прохладной обложке книги.

— Но из тех семей, которые помнят и не прощают обиды, — тихо произнесла Доминик. Волнистая прядь, выбившаяся из хвоста, упала ей на лицо. — Надеюсь, твой деревянный дом защищен лучше, чем каменное поместье моего свекра, которое уничтожил огнедышащий дракон.

Я, слыша ее шепот издалека, фыркнул. Не знаю, почему мои бывшие друзья развелись, но, кажется, понимал, почему поженились.

Черт. Они развелись.

Мое отношение к обоим Малфоям было сносное и тянулось оно со времен школьной скамьи — и это не сломать об колено, я всегда буду смотреть на них через призму Хогвартса и своих юношеских воспоминаний. Скорпиуса я считал глупым и избалованным, Доминик — просто пустой, и не имеющей за своей генетически-кукольной оболочкой ничего большего. Я был тем самым третьим другом, которому нет места на тротуаре, когда по нему идет эта пара, которому не к месту сказать слово и напомнить о своем существовании, когда двое влюбленных целиком и полностью поглощены друг другом. Я был тем, кто в тайне ждал разлада, потому что мой друг существовал для кого-то еще, и закатывал глаза на поцелуи и прикосновения, потому что ирония испокон веков была лучшими доспехами отчаяния и зависти. Я знал, что никогда и ни с кем у меня не будет такой связи, как у этих двоих, просто созданных кем-то свыше друг для друга. Я был молодым и глупым, одним словом.

Но когда повзрослел и поумнел достаточно, оказалось, что за школьной любовью друзей стояло большее, чем подростковые клятвы. Скорпиус прожил не год и не два без любви, которая обещала быть вечной, и бросил вызов смерти, ее забравшей. Доминик любила его любым: избалованным сынком, безработным неудачником, общественной насмешкой и государственной угрозой. Как так получилось, что они потеряли все это?

Это было так... неправильно. У них должно было быть еще несколько сотен лет впереди. У них должны были быть дети — у этих творцов истории о вечной любви должен быть магнум опус. Почему вышло в точности до наоборот? Как довело время двух, предначертанных друг другу до того, что один избегал, как мог, а другая изнемогала от одиночества и скуки в четырех стенах?

Почему?

Вечная любовь, как и вечная дружба, испытание временем с треском проваливала. А сколько того времени прошло? Ничто, крупица по сравнению с тем, что ожидало впереди.

— Почему?

Доминик выглядела хорошо. На Шафтсбери-авеню, по крайней мере, когда мы виделись в последний раз, она выглядела как простуженная, что готовилась умирать.

— Так получилось, — просто ответила она, дав понять, что первой за несколько лет встречи недостаточно, чтоб сходу и в придорожном кафе-мороженном открывать душу будет неуместно.

Перед Доминик высилась большая чаша ледяного лимонного щербета. Я, ковыряя ложкой в порции безвкусного мороженного, вскинул бровь.

— Я о том, почему из тысячи вариантов ты пошла работать к старшему Малфою сиделкой? Ну то есть... ты даже не медсестра. И почему к старшему Малфою? Из всех несносных дедов Британии ты выбрала самого-самого!

Доминик фыркнула.

— А ты, значит, после лабиринта Мохаве решил стать учителем истории магии в Дурмстранге?

Я осекся.

— Да, — и признал. — Аргумент.

Снова усмехнувшись, Доминик спрятала новенькую книгу в сумку. Я задержал взгляд, но спрашивать не стал — как для тех, кто числился «бывшей», Доминик достойно не плясала на костях своего неудавшегося брака. Вытянув шею, она выглядывала в потоке людей на главной улице фигуру брата.

— А ты за книгой Розы пришел? — поинтересовалась Доминик.

— Я? Нет, конечно. Я выгуливаю Матиаса...

Я спохватился и огляделся. Брови кузины поползли вверх.

— Потерялся по ходу.

Доминик завертела головой.

— Там, — она указала в сторону белого здания банка «Гринготтс», чьи колонны виднелись с другого конца улицы. — Патрулируют мракоборцы, может спросить у них...

— О, нет. Они Матиаса вряд ли видели?

— Почему? Он не мог дойти до банка?

— Он будет обходить людей в форме за три подворотни. У него три пакета галлюциногенных грибов и волшебный посох темной ведьмы с собой.

— Волшебный посох?

— Ага, — протянул я. — Хрен знает почему, но с палочкой он колдовать не умеет, мы думали, что он сквиб...

— Серьезно? А почему с палочкой не получалось? — В глазах Доминик заблестел неподдельный интерес.

Я, принюхиваясь к сладкому запаху зова, витавшему где-то неподалеку, завертел головой.

— Пять секунд.

И сорвался с места так резко, что стульчик на террасе зашатался.

— ... вообще туда не суйся. Это Лютный переулок. Половина его обитателей хочет моей смерти, а половине я все еще должен денег...

— Да нормальный переулок, я почти обменял пакетик грибов на стакан человеческих ногтей, зачем — не знаю, но торговля идет, спрос есть, грибочки мутятся, и ... — Матиас застыл у столика и скосил взгляд. — Опа...

— Матиас.

Но тот уже опытным взглядом охотника за немолодыми и отчаявшимися оценил отсутствие на безымянном пальце и резко опустился на стул рядом с опешившей Доминик.

— Hola señorita, — и, придвинувшись ближе, сдул с лица кудрявую прядь.

Доминик подняла на меня шокированный взгляд.

— Это Матиас?

«Еще не поздно сделать вид, что впервые видишь этого ушлепка», — пронеслось в голове.

Нет, я и сам подмечал, что Матиас растет быстро, очень быстро, но чтоб так поражаться, как Доминик. Она аж глаза округлила, но вдруг взяла себя в руки и улыбнулась.

— Немного подрос с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Бровь и татуировка над ней дернулись вверх.

— Ты даже не представляешь, насколько.

В ожидании Луи, которое затянулось, я доедал мороженое нехотя и думал о том, что внешнее и внезапное благополучие Доминик оказалось ширмой. Так-то фляжка у кузины знатно посвистывала — волшебный посох Матиаса заинтересовал ее больше моей жизни, собственных перспектив и новой книжки Розы Грейнджер-Уизли. И пока я пинал Матиаса под столом за ехидный ответ на вопрос тетки о том, может ли она взглянуть на его посох, Доминик буквально залезла в рюкзак и, вытянув волшебную палицу, едва не сбила ею зонт над нашим столиком. И так над ним зависла, разглядывая то рукоять, то зазубрины, что внимания не обращала ни на меня, колотящего стул ногой, ни на Матиаса, пристукивающего пальцами вытянутой руки по спинке своего стула.

— Такой жесткий, — протянула Доминик, невесть зачем попытавшись согнуть посох, занимающий весь стол.

— Но очень нежный.

— Матиас, — прорычал я тихо.

— Это вяз?

Матиас пожал плечами. А Доминик, даже не оборачиваясь на него, дышащего ей в ухо, зачем-то нагнулась, чтоб прислушаться к посоху на столе. Тогда я понял — не в себе кузина.

А еще бы, не в себе! Развод, одиночестве, безденежье, да еще и старый Пожиратель смерти в подопечных. Как остаться в здравом уме?

— А что внутри? — Доминик так резко повернула голову, что чуть не стукнулась с Матиасом лбом.

Черные глаза блеснули.

— Матиас, — заранее гаркнул я.

Доминик сомкнула губы.

— Внутри посоха.

— А-а-а, — Матиас отмахнулся. — Берцовая кость самоубийцы.

— Что? — опешили мы с кузиной в один голос.

Я аж мороженным подавился, а Доминик моргнув, спохватилась быстрее.

— Можно я его сфотографирую? Твой посох?

— Матиас! — снова предостерег я, лишь клыкастый рот приоткрылся.

Доминик действительно принялась фотографировать на телефон волшебную палицу: рукоять, зазубрины и бугристый шов. Уж не знаю, зачем и оставалось лишь гадать, попросит ли она посох в итоге распилить, чтоб глянуть на сердцевину своими глазами. Поэтому я перевел тему, напомнив:

— А куда ушел Луи? Вы разве пришли не вместе?

— Нет, — не отвлекаясь от фотографирования, ответила Доминик. — Я приехала на презентацию новых товаров к Олливандерам. Луи должен уже вернуться — он пошел за Джейд в «Волшебную брюкву». Кажется, они разминулись с этой толпой фанатов Розы у «Флориш и Блоттс».

Я кивнул, будто с пониманием.

— А ее новый муж не против, что Луи слишком часто напоминает о себе?

— Не думаю, они, насколько я знаю, уже не вместе с Джейд.

— Чего это? Родила рыжеволосого ребенка, и муж начал что-то подозревать?

Доминик, задержав взгляд, сдержанно кашлянула. Я, повернувшись на стуле, поймал взгляды стоявших за спиной оборотней. Луи, нагруженный забитыми бумажными пакетами, удерживал еще и горшок с какой-то рассадой, на которой колыхался одинокий зеленый помидор, а низкая черноволосая ведьма, похожая на злую фею, крепко сжала ручку светло-голубой коляски. Погремушки-звездочки на коляске угрожающе зазвенели.

Я, не зная, куда деть руки, закрыл ладонью рот. Матиас придвинулся ближе на стуле и склонил голову к Доминик.

— Важное уточнение, — прошептал он. — На девяносто девять процентов я приемный...

Встреча с родственниками, друзьями, на секундочку, закончилась в лучших традициях: один вышел из запоя и вступил в шизофрению, у другого сын родился, третья жила за границей и непонятно на какие деньги, а четвертый на встречу вообще не пришел. Мы друг с другом поговорили минут семь, попрощались, сговорились обязательно встретиться «как только, так сразу» и разошлись с пониманием, что друг друга в ближайшие пять лет не увидим. Это было так иронично, и так по-своему неправильно, до обидного. Но понимание очевидного было разумнее: а как правильно?

— Даже если можно обмануть смерть, нельзя обмануть время, — произнес я негромко. — И время не делает дружбу хуже, а людей унылей. Оно просто меняет их, направляет. И это правильно. Неправильно в условные сорок пять таскаться друг за другом и бросать миру вызов раз за разом.

Мы с Матиасом, в ожидании, когда из «Флориш и Блоттс» разойдутся фанаты творчества Розы Грейнджер-Уизли, сидели в «Дырявом котле». Вот уж, кому удалось обмануть время — этому тесному темному обшарпанному пабу. В те времена, когда я оказался здесь впервые, когда Джеймса собирали в Хогвартс, а я держался за мамину руку и с тревогой оглядывался, он выглядел точно так же. Не сомневаюсь, что и с тех пор, когда мои родители собирались в Хогвартс в свое время, «Дырявый котел» не изменился.

— Все меняется, — подытожил я, сунув в рот сигарету. — И не всегда это к худшему.

В этом пабе, и кажется даже за этим столиком я сидел тревожным будущим первокурсником, ковырял заусенцы и ждал вместе с родителями опаздывающих на марафон школьных покупок Уизли. В этом пабе, у той занозистой стойки, жарким летним днем мы с моим лучшим другом в наши пятнадцать с самыми честными лицами уверяли бармена, что нам уже есть двадцать один, и мы ни разу не Поттер и Малфой. Из этого паба я в свои девятнадцать тащил пьяное тело Наземникуса Флэтчера, себе под ноги блюющее и задыхающееся. Из этого паба в мои тридцать три меня вытолкала, на ногах не стоящего, хозяйка, с советом не появляться здесь больше и не позорить семью.

В этом пабе, в мои немыслимые «за сорок», я сидел с взрослым, таким непохожим на меня Матиасом, ждал, когда приведут в порядок книжный магазин, и пил сливочное пиво. Оно было немыслимо омерзительным и сладким, на вкус напоминающим диабет второго типа, но я, утерев губы от густой пенки, протянул:

— Да. Определенно не всегда к худшему

Матиас не понимал. И я, скосив взгляд, напомнил едко:

— Это я к чему. Нельзя подкатывать к родной тетке! — И задумался. — К двоюродной. Нельзя!

— Курица — не мясо, тетка — не родственник.

— Матиас, нельзя. Фу. Она помнит тебя маленьким, как гномика. Даже один раз супом накормила.

Матиас вскинул бровь.

— И че теперь?

— Книжки читать.

— Книжки?

— Книжки, — заверил я. — Любые. Залпом. Очень помогает от этого дела.

Матиас нахмурился. Я взглядом указал вниз.

— Чтение, а особенно чего-то научно-популярного, перенаправляет энергию снизу вверх. В мозг. Поверь на слово, — я вздохнул. — Да ну ладно тебе, дело понятное. Но, малой, ты это... не это самое, а то будет беда. Понял?

— Отец, тебе только шифровки по радио передавать, честное слово.

Я залпом допил гадкий напиток.

— Книжки читай, умник.

Хотя всякий раз, когда Матиас залпом что-то читал, он в результате то грибы галлюциногенные под кроватью плодить научился, то Адское пламя выучить сумел.

— Ну или пластилин тебе купим, — бросил я. — Будешь сидеть в уголочке, лепить. А не как в детстве

— А че в детстве? — поинтересовался Матиас. — Не помню, чтоб я лепил из пластилина.

— А ты и не лепил из пластилина. Ты его жрал. Особенно тебе желтый нравился — прям запихивался, полные щеки. — Я стряхнул пепел в пепельничку. — А потом тебя пучило, как зайца. И гадил радугой. Я тебя еще долго единорогом называл.

Кажется, весь «Дырявый котел» притих, чтоб послушать эту жизнеутверждающую историю. А я, впервые приглядевшись не так к неизменному антуражу паба, как к народцу, что проводил здесь это жаркое летнее утро, заметил, что поглядывают в нашу сторону с интересом. Узнали во мне того самого жулика и пьяницу? Или скорей акульи челюсти Матиаса вызывали такой неподдельный интерес у зевак.

— Идем, — бросил я негромко, решив не выяснять.

Судя по тому, что презентация новой книги Розы Грейнджер-Уизли продлилась не дольше часа, а полка с бестселлером опустела, противная кузина своей писаниной сорвала очередной куш. Книжный магазин без наплыва, жаждущих приобрести громкую новинку, казался пустым. Угрюмый продавец как раз клеил на витрину плакат, оповещающий о том, что тираж «Дома воспоминаний» в продаже будет отсутствовать до среды. Длинная метла сама по себе елозила прутьями по полу, заметая подсохшую грязь и дорожную пыль. А в самом магазине, когда мы вошли с Матиасом, крутились лишь стайка девчонок, рывшихся в коробе старых журналов, почтенного вида колдун, внимательно изучающий стеллаж с рецептами зелий, и явный турист в одежде, похожей на белое сари, выбирающий открытки. В августе здесь очереди до самого «Дырявого котла» тянулись, в июне же, неудивительно, что было тихо — за школьными учебниками студенты Хогвартса в первую неделю летних каникул не рвались.

Прекрасно понимая, что здесь и сейчас, срочно заиметь что-то о кодексах, законах и праве Матиасу надо было лишь для того, чтоб уверить меня в своих самых серьезных намерениях. Трезво оценивая его шансы сдать вступительные экзамены на мракоборца, да еще и этим летом, да еще и без аттестата из Дурмстранга, я не возражал. Напротив, идею очень одобрил — две страницы скучнейшего свода законов будет достаточно для того, чтоб Матиас задумался о том, что гадалки врут, а в мире существуют другие профессии.

— А че так... — Матиас, взвешивая в руках толстенный фолиант, называющийся «Магическое право. Короткий свод», кажется, начал что-то понимать. — А че так много-то?

Этим коротким сводом можно было отбиваться от троллей. Книга была с две ладони в толщину. Я улыбнулся.

— Ну подожди паниковать раньше времени. — И хлопнул Матиаса по плечу. — Это на вид кажется, что ты это не осилишь, а как будешь учить наизусть, так сразу будет легче.

— Наизусть? — Матиас явно думал, что я издеваюсь.

А я не издевался. Что я там говорил о мифах профессии мракоборца? Прежде, чем с палочкой зло по задворкам гонять, надо посвятить не год и не два зубрежке. Будь все так просто, мой брат Джеймс, с нашей-то фамилией, не провалился бы в академии мракоборцев четырежды.

— Туда же. — Я снял с полки и протянул Матиасу толстую «Три тысячи судебных процессов». — И сейчас надо что-то типа «защита от темных искусств для маленьких почемучек»...

Я, стараясь не терять серьезного выражелния лица, оставил Матиаса в ужасе листать фолианты. А сам отправился в другой конец магазина, к знакомым с детства полкам, где теснились школьные учебники и книги, настоятельно рекомендованные для самостоятельного изучения. Учебники, правда, не узнавал — обложки совсем изменились. И я, уже вытягивая за корешок учебник по защите от темных искусств, вдруг остановил взгляд на полке выше — она была на уровне моего лба. То, что я на ней увидел, заставило меня зависнуть с приоткрытым ртом и пальцем на корешке учебника.

На полке выше тоже были книги. Причем одинаковые, судя по узорам на корешках. Одна из них, демонстрирующая посетителям магазина обложку, была повернута так, что я, лишь подняв взгляд, увидел и узнал ее название. «История Хогвартса» — было написано золотыми буквами. Самое рекомендованное ученикам чтиво. Оно было во всех списках всех курсов, «Историю Хогвартса» читали в Хогвартсе абсолютно все, но лишь единицы от корки до корки.

Та «История Хогвартса», что стояла на полке, была бесспорно о том же, о чем я читал в детстве. Но обложка была новой, другой вообще. Не коричневой и шершавой, будто нарочно состаренной. На обложке нового, современного издания, была изображена знакомая мне с первого курса панорама: вид на башни, высокий зеленый холм, на склоне которого высились три массивных каменных глыбы. Я сотни раз спускался по этому холму мимо тех камней на урок ухода за магическими существами. И мне нужно было один раз, тридцать лет спустя, побывать на севере и увидеть обложку «Истории Хогвартса» с панорамой знакомого мне места под таким углом, чтоб наверняка понять — я видел такое строение прежде.

Я знал, что это было такое.

— Смотри.

Я развернул новенькую книгу к отцу так, чтоб тот увидел тоже самое — как три гигантских камня на хогвартском склоне образовывают дугу.

— Узнаешь?

Отец хмурился.

— Конечно. Это, — он склонил голову, присматриваясь. — Возле деревянного моста. Отсюда ведет дорожка хижине Хагрида.

В Годриковой впадине было влажно — собирался дождь, отчего духота лишь усилилась. Мы сидели в беседке, и это была наша первая с родителями встреча с тех пор, как... с давних, короче говоря. И обсуждали мы не летние планы, не учебу Матиаса и не то, как там поживает очередной рыжий дядюшка. Не юля долго в светские беседы, я сразу показал отцу «Историю Хогвартса».

— Это именно дуга, смотри, камни расположены полукругом. И это не природа их так поставила. Расстояние между глыбами плюс-минус одинаковое. Если отзеркалить эту каменную дугу и соединить — выйдет круг.

Мне казалось все таким очевидным, что было сложно пояснить. В голове была стройная теория, нет, даже не теория, а факт. Но поясняя отрывисто и будто вспоминая позабытые слова, я чувствовал, что звучит все отнюдь не так складно, как у меня в голове. Отец глядел то на обложку книги, то на мои рисунки каменного круга из Дурмстранга, то на меня самого с опаской.

— Я думаю, что это, — я ткнул пальцем в каменные глыбы на обложке. — Часть того же святилища, что и в Дурмстранге. Тот же каменный круг, только, этот будто уходит вверх в холм. Поэтому не достает частей.

— Почему ты так думаешь? — спросил отец.

Вместо ответа я наложил на обложку «Истории Хогвартса» свой рисунок. Зарисованный каменный круг походил на шестеренку.

— Это капище сводило меня с ума три года. Я на нем каждую зазубрину выучил, и когда увидел эту обложку во «Флориш и Блоттс»... это как вспышка, понимаешь? Да даже эти монолиты в Хогвартсе так и называются — Каменный круг.

Отец поднял чашку и неуверенно пожал плечами.

— Да, но я не думаю, что это часть... какого-то языческого святилища.

— Тогда что это? — допытывался я.

Судя по тому, как папа замялся и потянул время, отпивая чай, «Историю Хогвартса» он в свое время тоже не дочитал.

— Не знаю, Ал. — Но признался честно. — Руины. Развалины башни. Мы никогда этим вопросом не задавались. Камни и камни...

В беседку, вытирая руки на ходу, направлялась мама. Ее длинные волосы, заплетенные в косу, поблескивали на солнце.

— Матиас просто солнышко, — улыбнулась она, сев за столик. — Уже вызвался помочь поливать лужайку за калиткой.

Я повернул голову.

— Он соседок кадрит, — вразумил я. — Забери у него шланг, пока здесь мамочки со всей Впадины у забора не собрались. У малого... сложный период.

Родители переглянулись. Мама насмешливо дернула бровью. И, налив себе чаю, придвинула «Историю Хогвартса» ближе.

— Что это за камни? — без пояснений спросил я у мамы.

Мама глянула на меня рассеянно.

— Каменный круг?

— Да.

— Понятия не имею. Фред говорил, что здесь казнят тех, кто завалит экзамены. — На маминых губах дрогнула улыбка.

И мы пили чай. Душным вечером мы сидели в беседке и пили обжигающий зеленый чай. Мама привнесла то, чего не хватало для нормального разговора. Не знаю, чем там дядя Рон нагрешил, но мама так смачно негодовала, ругая «глупость в его-то возрасте», что я и сам невольно начала кивать, угукать и сопереживать ситуации. Когда же мама, вспомнив про мясо в духовке, понеслась обратно в дом, я снова повернулся к отцу.

— Что если святилища, типа капища в Дурмстранге, существуют по всей Европе? Миру? Каменные круги — это рукотворные сооружения, не принадлежащие какой-то одной конкретной культуре. Типа Стоунхендж.

— Никто не знает достоверно, что такое Стоунхендж. А Каменный круг в Хогвартсе... слушай, я больше верю в то, что это действительно развалины, а не святилище.

— Если это просто развалины, почему они не пострадали битвы за Хогвартс?

— Ал...

— Или, если пострадали, как многие постройки, в чем смысл министерству магии отстраивать потом эти развалины?

Папа вздохнул и с хлопком опустил ладонь на стол. Конечно, моя конспирология с элементами язычества его не радовала. В первую нашу за полгода встречу. Но у меня в голове была настолько ясное понимания, четкая картина, что я готов был с пеной у рта и на повышенных тонах доказывать свою правоту тем, кто сидит и ни черта не делает.

— Я видел, что капище сделало с Дурмстрангом. Своими глазами, я был там, и чувствовал каждый его сигнал о том, что будет плохо всем. Я чувствовал, что под землей что-то есть — оно будто пыталось стряхнуть с себя Дурмстранг. Я слышал по ночам его хрип! Оно развалило замок и просто уничтожило преподавательницу — хоронить было нечего, — шептал я. — И вот я вижу эти камни, часть капища, снова, на обложке «Истории Хогвартса», и узнаю это место — оно все это время было там!

— Вот именно, Ал! — воскликнул отец. — Будь эти камни частью чего-то языческого или... не знаю, чем угодно, но не просто камнями, уж кто-нибудь за ту тысячу лет, что существует Хогвартс, заметил бы исходящую угрозу. Как это было с Дурмстрангом — все знали, что там опасность в лесу, говорят, там, на месте, вредноскопы в руках взрывались...

Я нетерпеливо мотнул головой.

— Капище Дурмстранга приняло пятьдесят лет назад жертву от директора Харфанга. Не Северное Содружество и не альянс конфедерации выгнал с острова оставшихся Пожирателей смерти — их выгнал древний бог, которого разбудил Харфанг.

— Откуда ты можешь это знать?

— У нас это на сайте школы написано, — закатил глаза я. — Это факт, капище приняло жертву, бог остался доволен, но не уснул. Поэтому капище все следующие годы коптило небо над островом, поэтом разваливался замок и бежали преподаватели. Что если в Хогвартсе этого не повторилось лишь потому, что никто не знает, что это за камни у деревянного моста? Что если просто никто не догадывается, что это — часть святилища, которое уходит в холм. Посмотри же.

Я снова придвинул к отцу книгу.

— Камни расположены дугой, на одинаковом друг от друга расстоянии — их не ветром на холм надуло. Кому понадобилось строить каменную дугу? Я больше поверю, что это был, точно как дурмстрангский, каменный круг часть со временем оказалась... в холме. Хрен знает, менялся рельеф со временем, землетрясения, землю подняли специально, не знаю.

Я крепко зажмурился и потер напряженный лоб.

— Да, это все звучит, будто я забыл принять таблетку, но если есть шанс, крохотный, что я прав, то Хогвартс стоит на бомбе замедленного действия. Что если это святилище было спокойным только потому, что никто еще не разбудил древнего бога? А сейчас, когда о катастрофе в Дурмстранге писали все издания магического мира, есть гарантия, что какой-нибудь такой же придурок-пятикурсник, как я, не начитается всего этого, не придет к тем же выводам и не полезет первого сентября откапывать это капище, чтоб принести богу в жертву пирожок за «Превосходно» по трансфигурации? — Я сунул в рот сигарету, забыв о табу не напоминать родителям о своей очередной пагубной привычке. — И это самый безобидный будет исход. А если к святилищу полезет не школьник, а тот, кто реально понимает, что это такое и как можно использовать спящего бога...

Я чиркнул зажигалкой и вместо ответа пожал плечами.

— Пожалуйста, поверь мне снова хотя бы один раз.

Отец, позабыв об остывшем чае, глядел на меня внимательно и с сомнением. Чувствуя, что до привычного «Ал, ты снова пьешь?» осталось просто «три, два, один», я запустил пальцы в волосы.

Подняв «Историю Хогвартса», отец еще раз внимательно глянул на обложку.

— Ты читал ее?

Я кивнул.

— Ночью. Там ни слова о Каменном круге. Как я понял, автор просто красивую фоточку на обложку поместил,

Отец снова опустил взгляд на обложку.

— Якуб Горски. — Он прочитал имя автора книги и задумчиво хмыкнул. — Новое рекомендованное издание для школьников — старые, моих времен, кажется, давно уже не найти. Что ж, это выглядит действительно так, что его может осилить школьник.

— В смысле? Из-за цветной обложки.

— Не только. Книга легче. — Отец взвесил ее на ладони. — Ты помнишь, как выглядела твоя «История Хогвартса»? Которая авторства Батильды Бэгшот?

Я фыркнул. Старым изданием «Истории Хогвартса» можно было проломить недругу череп. Книга была страниц на шестьсот, и осилить половину — это уже уровень профессора истории магии в Дурмстранге.

— Может быть, там и было что-то про Каменный круг, — проговорил отец. — Бэгшот писала о каждой дверной ручке.

Я просиял.

— А где моя старая «История Хогвартса»? На чердаке?

Отец опешил.

— Спроси что полегче, Ал. Поискать можно, но вряд ли она все еще там. Столько лет прошло!

Какая же насмешка судьбы! Я все школьные годы об эту книгу спотыкался, двери ею подпирал, на старшего брата замахивался, терял по триста раз в общей гостиной Гриффиндора, как столик и подставку для ног использовал. И когда вдруг эта книга оказалась нужна тридцать лет спустя, внезапно, оказалось, что ее нигде не найти! Ни в книжных магазинах Косого переулка — старое издание сняли с продажи. Ни дома, потому что я был на триста процентов уверен, что мои плюс-минус прилично выглядевшие школьные книги родители давно передали в другие руки. Потому что у меня хренова гора родственников, у всех дети и внуки, книги передавались от семьи к семье вместе с телескопами и латунными весами. И это не потому, что мы все нищие — это потому что мы все наполовину Уизли, у нас культ того, что ничего нельзя выбрасывать. Отследить, к кому, к какому двоюродному кузену-племяннику могла попасть моя «История Хогвартса» было так же невозможно, как и отследить, где сейчас моя детская коляска.

Ну хоть залезай в хогвартскую библиотеку, ищи это старое издание и воруй! Случись это несколькими годами раньше, когда в Хогвартсе еще училась Шелли — и проблем бы не было, она бы мне вынесла книгу без лишних вопросов. Пусть Шелли и единственное напоминание о том, что в этом гнилом мире осталось еще что-то прекрасное и светлое, она была из неблагополучной семьи. Лапочка лапочкой, но если надо украсть для благого дела — анонимно одолжит на неопределенный срок.

«В принципе, можно подрядить Матиаса. Он даже вопросов задавать не будет», — я задумался над другим вариантом.

«Что за пиздец, Ал, почему твои дети воруют?» — пронеслось в голове укоризненное.

И я уже поплыл, гребя веслом в сторону острова Самокопание, и задумался о том, что отец из меня еще худший, чем учитель истории в последние месяцы, и вообще все так как-то плохо, что хоть по стеночке съезжай. Но мысли развеял голос отца.

— Я знаю, у кого может быть на руках старый экземпляр Батильды Бэгшот, — вдруг произнес он. — Гермиона.

Я приободрился и даже отбросил мысли о том, что не достоин существования, как дитя природы.

— Серьезно?

— Да. Она «Историю Хогвартса» раз тридцать перечитывала от корки до корки. Даже если у нее и не сохранился экземпляр, она точно помнит каждый абзац.

— Можем с Гермионой связаться? — Уж не думал, что однажды захочу так самолично поговорить с главой государства.

Папа покачал головой.

— Боюсь, что пока нет. Она отбыла в Бельгию и недоступна даже для совиной почты.

Я чуть не выругался.

— А можешь попросить ее поискать книгу, когда она вернется? Или, если не найдет, просто спросить у нее про камни возле деревянного моста?

— Конечно, — заверил отец. — Я сразу тебе напишу.

«Напишу! Папа, у тебя возле руки телефон. В чем сложность не отправлять сову, которая неделю еще лететь будет, а за три секунды набрать мой номер?» — Я никогда этого не понимал.

Учить снова пользоваться папу телефоном без кнопок не решился. И на том спасибо.

Но было маленькое уточнение.

— Только не пиши на Паучий тупик, — попросил я, наблюдая за тем, как от ветерка шумит листья на кусте жасмина.

— Снова уезжаешь? — отец вскинул брови.

— Да, на каникулы.

— Ясно. — Рука подняла чашку — папа вспомнил про остывший чай. — И на какой адрес мне отправить письмо?

Какой красивый был куст — я аж засмотрелся. Листики такие были, зеленые.

— Ты знаешь, на какой.

Чашка так звонко опустилась на столик, что расплескала содержимое.

— Ал, это уже не смешно!

— Так мы и не смеемся. — Я поднял взгляд. — Ты — злишься, а я — почему-то оправдываюсь.

Судя по тому, как отец закрыл лицо руками и что-то бубнил, не то ругаясь, не то сокрушаясь, за мной будто явились конвоиры и сказали: «Прощайтесь с вашим придурком, мы забираем его обратно в лабиринт Мохаве.

Я налил себе чаю и принялся выжидать, когда из отца вытечет драма.

— Если принципиально сложно написать на конверте этот адрес, — проговорил я. — Можешь отправить сову в Детройт к Диего.

И перебил, когда отец открыл рот, чтоб возразить.

— Или не отправлять письмо вообще и сделаем вид, что этого разговора не было. А если, чтоб поговорить с тобой, мне придется всякий раз краснеть за список людей, которым я дорог, мы можем сделать вид, что это наш последний разговор.

Кем меня видели родители все это время? Школьником, постоянно попадающим в передряги? Да, понимаю, но лучшим доказательством того, что мне уже не семнадцать лет, был мой взрослый почти двухметровый сын. Ну слепите это как-то в одну картину, ну посчитайте, сколько мне лет на самом деле, и дайте себе шанс представить, что ваш Ал уже вырос достаточно, чтоб самому решать, что в его жизни ошибка, а что — спасательный круг!

— Мне кажется, — произнес отец спокойней, даже виновато, но тихо и твердо. — Что ты совершаешь большую ошибку.

Я пожал плечами и усмехнулся.

— Она стоит того, чтоб однажды за нее ответить, — я ответил честно.

И вдруг, унюхав сладкий зов, заглушивший и аромат жасмина, и имбирный запах печенья, прикрыл рот рукой и перевернул «Историю Хогвартса» обложкой вниз.

— Так че там дядя Рон? — и, чуть покачав головой, спросил буднично у отца, прежде, чем в беседке появился, быстро пронесшись, Матиас.

***

Прижимая телефон к уху плечом, Роза Грейнджер-Уизли цокнула языком.

— Не надо воспринимать это как очернение фамилии. Это биография. И, нет, я не должна была советоваться с тобой, ты мне не начальник, Роджер. Роджер. — Роза терпеливо вздохнула. — Да, я тебя слышу. Не надо кричать в телефон, от этого связь лучше не станет...

Ключи опустились в глиняную пиалу у двери. Роза стянула плетеные сандалии и зашлепала по прохладному деревянному полу босыми ногами.

— Вот еще бы редакции «Пророка» вычитывать независимую авторскую литературу! Подожди, Родж! Я не штатный корреспондент, я — фрилансер. Ваша продажная цензура меня уже отъебала во все дыры, можно я не буду согласовывать с «Пророком» каждый свой очерк? Нет? Тогда печатай в своей газете только Примма — этот пропагандон проходит любую цензуру и никого не обижает. Все, короче...

Разговор Розе наскучил — всю дорогу до коттеджа, она вынуждена была следить за дорогой и слушать негодование главного редактора «Ежедневного Пророка». Подняв кувшин, в котором плескалась вода с кружочками лайма, Роза наполнила стакан.

— До новых встреч, не визжи мне в ухо.

И, с остервенением прервав вызов, опустила телефон на тумбу.

Роза Грейнджер-Уизли давным-давно усекла правило: чем большего ты добиваешься, тем больше тебя ненавидят. Ненависти Роза не боялась, скорей ею подзаряжалась и никоим образом не пыталась меня отношение злопыхателей к себе.

Оценивать успех в финансовом эквиваленте было рано, но Роза подсчитала: учитывая, что продажи книги стартовали совсем недавно, а успех уже был оглушительным (издательство не успевало отпечатывать копии, подключая при этом все возможные магические мощности), придется подумать о расширении банковского хранилища. Тешась мыслями о гонорарах и придыхании, с которым теперь будет звучать ее имя, Роза как могла старалась откидывать мысли о терзающей ее нутро пустоте. Взахлеб писать книгу днями и ночами, стирать клавиши пишущей машинки и глотать кофе, забывать есть и неделями не вылезать за пределы четырех стен было мучительно. Но куда более мучительно оказалось жить после того, как в конце будущего бестселлера была поставлена финальная точка. Не представляя, чем заниматься дальше и как жить без круглосуточной работы над книгой, Роза не умела и не хотела отдыхать — ее сжирала пустота триумфа.

«Буду поздно. «Чистометы» снова рванули. Люблю тебя» — было наскоро написано на записочке.

Записочку приклеили в точности там, где рассеянная Роза точно бы ее заметила — на зеркало в ванной комнате. Отлепив клейкий листок от зеркала, Роза сложила его в карман. В понимании, что раз модернизация старых метел снова обернулась не успехом, а производственной аварией, супруга будет поздно и будет ей не до фильмов и гончарства в мастерской, Роза изо всех сил попыталась не думать о том, что наедине с самой собой ей будет тяжело.

Лист в пишущей машинке оставался чистым. Ковыряя бамбуковыми палочками в глубокой тарелке с пряной гречневой лапшой, Роза глядела в пустой лист и лихорадочно думала. Новая идея для новой книги в голове не генерировалась — видимо, бестселлеры один за другим действительно не писались.

Вечер прошел тихо. Периодически поворачиваясь, чтоб переключить на большом экране телевизора канал, Роза занималась заготовкой гранолы. Запеченные в духовке овсяные хлопья с орешками и кусочками сухой вишни были сдобрены медом, а потому поблескивали и ароматно пахли, впрочем, аппетита не вызывая. Медленно перекладывая заготовки в банки, Роза поглядывала на экран телевизора безо всякого интереса. О чем был фильм, который она смотрела уже минут двадцать, мысли не было ни единой.

На прикроватной тумбочке дымила квадратная свеча, обвязанная палочками корицы. В спальне витал легкий померанцевый аромат, любимое постельное белье терракотового цвета приятно холодило кожу. За окном шумели на ветру деревья, а долгожданная прохлада проникала в открытые окна, обдувая свежестью — наконец-то спала ужасная жара, с которой началось лето. Имея в арсенале для крепкого сна все, Роза долго лежала в кровати и глядела в телефон.

«Так», — спохватилась она, когда почти заказала в интернет-магазине полный комплект ненужного хлама для дома. — «Завязывай».

Отложив телефон экраном вниз подальше не тумбе, Роза съехала вниз на подушке и плотно надвинула на глаза мягкую маску для сна и уперто заставила себя уснуть.

Проспав, по ощущениям, всю ночь, Роза проснулась от невыносимой духоты. Стянув с глаз маску и откинув с липкого лба взлохмаченные волосы, она расстегнула на пижаме три пуговицы и тяжело выдохнула. Рука нашарила на тумбе телефон. Телефон подсказывал, что проспала Роза не ночь, а пару часов — было едва за полночь.

Высокий огонек тянулся от фитиля ароматической свечи. Померанцом пахло удушливей, и совсем не успокаивающе. В ужасной духоте, от которой хотелось дышать ртом, как запыханная собака, Роза повернула голову и, подсвечивая телефоном темные очертания комнаты, удивилась.

Окна оказались наглухо закрыты — ручки были повернуты в положение вниз. Рядом натянулось одеяло, и Роза, одернув ладонь, вздрогнула. Бугорок накрытой фигуры рядом, сипло дышал. Повернувшись на бок, Роза опустила руку на него руку:

— Давно ты вернулась, Ева?

Из-под одеяла раздался звонкий смешок. Роза изменилась в лице. И дрожащей рукой приподняла одеяло. Из-под него, свернувшись калачиком рядом, на нее глядела знакомая из ночных кошмаров девочка лет десяти. Ее узкое лицо бледное лицо было настороженным, а серебристые волосы мягко вздымались от дыхания у лица.

Роза вытаращила глаза и медленно попятилась на кровати назад. Глаза девочки вдруг моргнули, будто напомнив — она не кукла, не призрак, а живая, настоящая. Тихо хихикнув снова, девочка прижала к тонким губам палец, безмолвно призывая Розу молчать.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула Роза глухим шепотом.

— Играю в прятки, — прошептал голосок из-под одеяла. — Прячься. Он идет искать...

Дверь в спальню протяжно скрипнула, заглушив тоненький голосок. Роза, застыв в кровати, тяжело дышала, не сводя с девочки под одеялом глаз. Девочка закрыла улыбающийся рот руками и снова накрылась с головой, прячась.

Свечка на тумбе вспыхнула так, будто на зажженный фитиль плеснули бензин. Сверху раздавался скрип и треск. Балки на потолке скрипели. Чувствуя, как из раскрывшегося над ней рта ей за ворот капает густая горячая слюна, бесстрашная и беспринципная Роза Грейнджер-Уизли, крепко зажмурилась и закричала.

И вскочила в кровати, разбуженная криком. Комкая одеяло, Роза оглядывалась и тяжело дышала — в кровати этой ночью не было никого. От ароматической свечи тянулся приятно пахнущий дымок. Горящее лицо обдавал прохладный ночной ветер, от которого постукивали бамбуковые роллеты на распахнутых окнах.

Дрожащая рука вытянулась, чтоб схватить с тумбочки телефон. Пальцы наткнулись на небольшую платформу, на которой оказался телефон. Платформой оказался новенький экземпляр книги «Дом воспоминаний».

Роза задержала дыхание, медленно стащив с книги телефон.

«Не может быть», — и нервно усмехнулась, успокаивая прерывистое дыхание.

Рядом, едва не опалив рукав пижамы, вспыхнула померанцевая свеча.