Глава 145

— Подожди!

Встряв в сугробе по самые щиколотки, фигура подрагивала от холода. Зыбкий, противный, завывающий холод щипал покрасневшую кожу и заставлял то и дело облизывать обветренные губы. В ушах, которые частью тела уже не ощущались, свистел ветер, а задубевшие пальцы покалывало даже в карманах куртки.

Говорили, что будет холодно, но никто не предупреждал, что настолько!

Похожая скорей на простуженного и заблудившегося туриста, выбравшего для кемпинга максимально неподходящее время, фигура вертела головой. В чаще леса, которая окружала и будто нависла черными кронами деревьев, любопытствуя, что здесь в поздний час и такую метель забыли незваные гости.

Фигура и сама не знала, как честно ответить на этот вопрос. Это было не то место, где было неплохо погулять зимой и полюбоваться красотами снежного острова. Это было место, где от холода хотелось лезть в камин к тлеющим поленьям.

Здесь было страшно. Темноты человек не боялся, он вообще уже ничего не боялся, но там, где засыпанная снегом лесная тропа вела вдаль, сужалась и будто протискивалась меж густыми елями, обитало что-то недоброе. Оно будто глядело в ответ из лесной чащи, принюхивалось, гадало — кто это, зачем они здесь? Чужие?

Тяжело дыша и всматриваясь вдаль в попытке понять, это мигнули чьи-то глаза или блестели снежные хлопья, человек дернулся, когда вдруг услышал скрип.

Скрипнула ветка, зацепившись за черную мантию того, кто стремглав спешил в чащу, но виду не подавал, что заблудился.

— Скорпиус, стой!

— Я тебя за собой не звал.

Бросившись наперерез по сугробам и цепляя курткой колючие ветки, фигура перегородила путь.

— А сейчас мы оба разворачиваемся и возвращаемся обратно в замок.

Скорпиус удивленно вскинул брови.

— Если уж собрался поучаствовать, Поттер, то разворачивайся и возвращайся в замок один. И прикрой меня.

— И как я это сделаю? Думаешь, главу делегации Шармбатона на Святочном балу не хватятся?

— Значит иди и сделай то, что умеешь лучше всего.

— Прикрыть тебя снова?

— Напейся и устрой дебош. Ал, отстань.

Скорпиус раздраженно дернул мантию, зацепившуюся за ветки. И, подсвечивая путь огоньком на кончике волшебной палочки, двинулся вперед снова.

— На твоем месте, — бросил Скорпиус через плечо, слушая шаги позади. — Я бы не за мной следил, а за своей делегацией. Ребята дикие, вспыльчивые, такого могут без присмотра натворить, что твой «Орфанато» прикроют прежде, чем ты сам потеряешь к нему интерес. Или спонсоры из МАКУСА поймут, что ты не провидец-медиум, а обычный нищий шарлатан.

— Мой «Орфанато» сделал твой «Шармбатон» в первом туре так, что французов будут все бить до конца года...

— Не переживай, когда следующее задание турнира будет о «найди пять отличий между картинками» или «собери пирамидку» у «Орфанато» шансов не останется, — Скорпиус закатил глаза. — Еще раз.

Он повернул голову.

— Я тебя с собой не звал.

Альбус не отставал ни на шаг.

— Мне кажется, — стуча зубами, пробормотал он. — Там что-то есть.

И указал кивком головы в сторону сужающейся вдали дорожки.

— Там? Еще бы, — Скорпиус усмехнулся и ускорил шаг.

— И мы, конечно же, пойдем ночью на это посмотреть! Малфой, знаешь, в чем твоя проблема?

Рука отодвинула ветку, колющую щеку.

— Пусть я пьяница, пусть я мошенник, но ты — ебанутый. Я завтра брошу пить, послезавтра стану жить праведно, а ты как был ебанутым, так и останешься свистеть флягой до самого конца. Только когда тебе было шестнадцать — это было очаровательно, но когда тебя, блядь, восемьдесят, это уже опасно! Да послушай меня!

Альбус резко развернул друга за руку.

— Никогда прежде Дурмстранг не пускал на свой остров гостей. Никогда он не проводил турниры у себя, и вот когда это впервые в истории случилось, я считаю, что нарушить единственный оговоренный запрет и явиться на их священное капище — это мало того, что тупо, так еще и неуважение.

Скорпиус шагал вперед. Тропа действительно сужалась, будто робко теснясь между деревьями.

— Здесь уже кто-то был недавно, — произнес Скорпиус, присев на корточки и подсвечивая протоптанные в снегу следы.

— Значит эта стремная старая цыганка пасет нас обоих просто везде, — в голосе Альбуса прозвучала паника. — Идем отсюда.

— Ну конечно.

Скорпиус выпрямился и подсветив палочкой вперед, огляделся.

— Значит, это оно? — Он осторожно ступил на выпирающий, как ступенька, каменный круг.

И огляделся. Бледное узкое лицо выражало... разочарование.

— М-да. А разговоров-то было.

— Все? — Альбус, скрестив руки на груди, топтался у каменного круга, ступить на него не рискуя. — Увидел местную достопримечательность? Идем отсюда.

Скорпиус отмахнулся. Достав из внутреннего кармана мантии грубо-обтесанный голубой камень на металлической цепочке, он подбросил его вверх. Камень, взлетев на миг, не рухнул вниз, а застыл в паре дюймах от раскрытой ладони Скорпиуса. И, лениво покручиваясь, негромко дребезжал цепочкой. Скорпиус, измеряя каменный круг шагами, присел на корточки в самом центре и бережно смахнул снег с невысокой платформы. Изучая внимательно изгибы спиральных узоров, закручивающихся в самой середине, он накрыл ладонью ребристый центр и замер без движения. Неизвестно, что хотел он почувствовать ладонью, но, обернувшись, поманил Альбуса к себе.

— Иди сюда.

— Я туда не пойду.

— Испугался камня, Поттер?

— Лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом.

— Господи-Боже, — Скорпиус закатил глаза, отнял ладонь и выпрямился.

И, поравнявшись с другом, резко схватил его за руку и быстро кольнул палец кольцом в форме массивного серебряного когтя. Альбус широко раскрыл рот от возмущения:

— Если ты принесешь меня в жертву, я тебя ударю.

— Тихо, — шикнул Скорпиус, крепко сдавливая уколотый палец.

Капелька крови, сорвавшись с пальца на каменный круг, вмиг исчезла из виду. Зато ярчайшим голубым светом вспыхнул загадочный амулет Скорпиуса. Он, повиснув в воздухе над его ладонью, завертелся, как волчок, и задребезжал.

Скорпиус глубоко вдохнул холодный воздух.

— Да. Это оно.

И, кажется, торжествовал. Не понимая причину радости, ведь погода не улучшилась, а ощущение чего-то тяжелого и зловещего вокруг лишь сгущалось, Альбус сунул руки в карманы.

— И? И что теперь?

— Теперь надо его уничтожить.

— Что?

Это могло бы быть идиотской шуткой, но Скорпиус упер руку в каменного истукана, будто проверяя его на прочность.

— Ты собрался уничтожить их священное капище?

— Нет, я сюда приехал нянчить французских школьников и выбивать Шармбатону чемпионский кубок, потому что я — учитель алхимии по призванию, — Скорпиус едва не задохнулся в иронии.

Альбус застыл, как подкошенный.

— Ты использовал Турнир, чтоб попасть в Дурмстранг и уничтожить капище?

— Браво, Поттер, десять очков. Дурмстранг живет на бомбе замедленного действия, вряд ли они вообще понимают, что это такое, у них в лесу.

— А ты понимаешь?

— Да, — Скорпиус резко обернулся. — Я нашел два таких места в Европе, и чем меньше их останется до того, как стены лабиринта не сумеют больше сдерживать жрицу, тем лучше для общего блага.

— Она никогда не доберется до Европы.

— Ага, и в лабиринте покается.

Рука Скорпиуса расшатывала каменного истукана.

— Лучшее, что додумалась сделать международная конфедерация, чтоб успокоить весь мир — провести очередной турнир, но никто из тех, кто голосовал за сохранение жрице жизни, не задумался о том, какими были последние слова Рады Илич, уж не об этом ли капище случайно. Никто не задумался о том, что случится, если вдруг древних богов разбудит не рядовой дурмстрангский двоечник, а вся сила обозленного Обскура.

— Кроме тебя.

— Кроме меня.

— Да подумай же ты, наконец, головой, а не тем, чем обычно принимаешь решения, — прошипел Альбус, не сдержавшись и ступив-таки на каменный круг. — Уничтожить капище, над которым трясется все Северное Содружество — это уже не просто выставить себя дураком, это преступление, и тебя никто не пожалеет. Можно сколько угодно помнить о возможной опасности, но еще было бы неплохо иногда вспоминать, что у тебя год назад родилась дочь, Малфой. Поэтому, если не хочешь в камере Нурменгарда представлять себе, как она растет, то идем обратно в замок, берем шампанское и делаем вид, что никуда за весь вечер не отлучались.

Не зная, насколько аргумент был сильным, Альбус спустился с каменного круга обратно на протоптанную тропу.

— Даже если я, возможно, с тобой и согласен. Возможно. Нельзя просто взять и уничтожить древнее...

Каменный истукан рухнул и раскололся. Полукруглый скол, похожий на черепушку, покатился по площадке, громко цокая. Скорпиус отряхнул руки, но не успел обернуться, чтоб одарить Альбуса высокомерным взглядом, как истукан, будто в обратной перемотке «собрался» воедино снова: каменная черепушка покатилась в другую сторону, клацнула, слившись с основанием, истукан взлетел и опустился с треском на то же место, с которого был свержен.

Глаз Скорпиуса дернулся. Но прежде, чем друг за спиной подытожил все термином «очень плохая идея», капище озарила пронзительная зеленая вспышка. Зеленые сгустки тумана повисли в воздухе, медленно подгоняемые холодным ветром.

Альбус успел рухнуть в снег и закрыть голову руками. Чувствуя, как от едкого зеленого тумана медленно расходящегося над головой, пощипывает под одеждой кожу, он зажмурился и быстро откатился назад, когда рядом с дерева рухнула крупная мертвая птица.

Со стражей-истуканов сыпалась пыль — будто невидимой пилкой их стачивали в тонкие палочки. И вдруг каменный диск треснул надвое. Завитки спирали пронзила глубокая трещина, из которой повалил густой смрадный пар. Скорпиус, рот и нос рукавом, приблизился и осторожно заглянул вниз.

— Люмос, — прошептал он, вытянув палочку.

И долго стоял, глядя в разлом, подсвечивая ярким огоньком, пока, наконец, не заговорил:

— Да. Это то же, что я видел в...

Но не договорил, обернувшись. Мрачные волшебники, настрой которых никак не вязался с парадными одеяниями Святочного бала, стояли позади. Старый директор Дурмстранга, похожий на вылезшего из преисподней черта, пристукнул посохом, отчего пелена желтоватых щитовых чар потянулась дальше. Едкий зеленый туман, втягиваясь в густую желтоватую пелену, рассеивался на глазах.

Альбус приподнял голову и крепко зажмурился.

— Цыганка, да? Там эта цыганка?

Больше злого директора, темной магии и древнего капища он боялся здешней преподавательницы травологии, которая вечно оказывалась за спиной и так недобро зыркала, что от ее взгляда невольно все начинало чесаться.

Скорпиус цыганок не боялся. Но, встретив тяжелый взгляд темного мага, держащего защитный слой, медленно поднял руки вверх.

Казалось, я бежал по куриному яйцу, с которого чьи-то невидимые пальцы ловко счищали скорлупу. Подъем на покатый холм и без того был непростым, ведь каменные ступени были скрыты в сугробах, но тогда, когда остров трясло, под ногами разъезжались и пласты замерзшего снега. Эти тяжелые пласты, похожие на счищенную скорлупу, съезжали вниз, обнажая мерзлую черную землю и острые камни, а я, то в одну сторону отпрыгивая, то в другую, карабкался по холму вверх. Я поднимался и спускался по этому холму раз сто и в самую лютую непогоду, но никогда прежде не цепенел от понимания, что сейчас скачусь кубарем, если еще один сошедший пласт снега утянет меня за собой вниз.

Взобравшись, наконец, наверх и оказавшись на ровной поверхности перед широкой тропой, ведущей к стенам цитадели, я застыл. Земля под ногами дрожала. Вдали виднелись высокие квиддичные кольца, которые дрожали. Не просто дрожали! Эти три кольца ходуном ходили, мотылялись в стороны, друг в друга врезались и, совсем расшатанные, грозились вот-вот рухнуть. На еще один грохот, похожий на глухой раскат грома, я тут же повернул голову — западная башня, поверженная и похожая на обломанный карандаш, накренилась еще ниже над пропастью.

Высокие стены Дурмстранга дрожали. Остров будто вдруг проснулся от векового сна и стремился стряхнуть с себя монументальные постройки. Я чувствовал дрожь под землей — что-то большое, как гигантский змей, бугрилось глубоко под мерзлой почвой, толкалось вверх и норовило освободиться.

Не разбирая, что скрипит и трещит над головой, я бежал вперед, за стены. Впереди упал и на миг огнем вспыхнул большой масляный фонарь, который покачивался до того над воротами. Под ногами трещала тропа, и я, заскочив за стены, закрыл за собой лязгнувшие ворота.

Из конюшен доносилось судорожное ржание. Деревянные постройки трещали — исполинские лошади, обезумев от страха, рвались наутек. В каменных чашах у лестницы вспыхивал огонь. Вдруг что-то огромное и сильное резко ударилось в стены и я, обернувшись на грохот, увидел в воротах большую вмятину.

Спешно поднимаясь по ступенькам, я чудом успел отскочить к перилам и вжаться в них, закрыв голову руками — сверху что-то упало прямо на лестницу. Не то балкон, не то горгулья, не то кусок крыши свалился вниз и, отколов от ступенек хорошую часть, рассыпался глыбами внизу. Последнее, что я увидел прежде, чем забежал в замок и захлопнул двери, были дрожащие подпорки крыльца.

Когда хлопнули двери, на миг шум снаружи исчез. Не было слышно ни треска, ни рокота, но зато топот шагов по старой лестнице вдруг прозвучал так громко, что я в вздрогнул и обернулся — показалось, что меня сейчас снесет толпа.

— Драсьте, — рассеянно кивал я. — Драсьте.

Ученики спешили в подвалы, но в Дурмстранге даже конец света не являлся уважительной причиной, чтоб не здороваться с учителем. Провожая бесконечную вереницу детей заторможенным взглядом, я вдруг спохватился и бросился в сторону распахнутых дверей, из которых в теплый замок дуло промозглым холодом.

Там, у моста-перехода к западной башне толпились учителя и с видом людей, которые сейчас от напряжения впадут в групповую кому, глядели вдаль.

Впереди стоял Ласло, одетый в дубленку поверх теплой пижамы и сосредоточено водил волшебной палочкой. У этого пьяницы была особая связь с замком — недаром большинство поломок и аварий удавалось исправлять только ему. Неудивительно, что именно его заклятью замок подчинился снова. Ласло что-то бормотал, водил волшебной палочкой, а треснувшая западная башня по ту сторону пропасти едва заметно вибрировала — невесть на чем удерживалась ее отколовшаяся верхняя часть, но заклинание учителя практической магии мешало ей рухнуть в пропасть. Башня, а вернее ее обломок так и завис, горизонтально, не падая вниз.

— Давай, давай, — шептала жадно строгая Сигрид. Над ее ладонью бешенным волчком вертелся большой синий кристалл.

Но смотрела ведьма не на него, и уж тем более на меня. Ее немигающий пристальный взгляд был направлен в сторону застывшей над пропастью башни.

— А че там? — поинтересовался я.

Действительно, че там. Ну башня треснула, как соломинка, ну падает в пропасть, ну и что здесь такого, обычная среда, в порядке, все по плану.

— Там, — одними губами прошептала серая от ужаса травница. — Замыкают защитный купол.

— А-а-а, — протянул я.

И глянул на то, как с протяжным рокотом башню упорно тянуло в пропасть.

— А каким образом?

— Западная башня — нежилая, но и там Сигрид распихала маятники, и если...

— Тихо, — прошептал Харфанг, тоже не сводя взгляда с башни. — Расшуршались, сплетницы. О, Поттер.

Мы рассеянно пожали друг другу руки.

— Ну что, как съездил?

Честно говоря, я уже и забыл, как съездил. Особенно когда вопрос подытожил рокот, с которым зашаталась главная лестница. Послышались вскрики учеников, спешивших из общежитий в подвалы. Массивная каменная лестница так опасно зашаталась, что откуда-то сверку посыпался песочек, а я, даже издалека, готов был поклясться, что вижу просвет между стеной и ступеньками там.

Вспыхнули алые искры. Лестницу вдруг снова повело в сторону и она с грохотом отъехала обратно на место.

— Быстро вниз! — гаркнул директор Харфанг, пристукнув посохом по полу. — А ну-ка, живее!

Ученики, вцепившиеся в перила, быстро спохватились и снова продолжили быстрый спуск.

Я не раз подмечал, какими здешние дети были стрессоустойчивыми. И даже когда Дурмстранг рушился прямо на глазах, и не просто рушился, а стремился своими разрушениями покалечить, ученики спокойно и организованно, строем и по инструкции направлялись в подвалы. Ни толкучки, ни беготни по ступенькам, ни воплей и причитаний: старшие следят за младшими, младшие не визжат, а храбро следуют вниз, следом. Как их так выдрессировал Дурмстранг? Непонятно.

В Хогвартсе такого не было. По крайней мере со мной и в мои школьные годы. На фразу декана «старосты, проводите учеников в гостиные», сказанную в момент чего-то, выбивающегося из привычного графика «кушать-учиться-спать», я обычно пугался, забывал, что я староста, из какого факультета вообще, где моя гостиная и почему возле меня стоят первокурсники и чего-то ждут.

Я проводил взглядом последнего, кто спускался в подвалы, подгоняя тем самым учеников. Высокая фигура Ингара сжимала в одной руке девочку-первокурсницу, в другой, увешанной сумками — маленького мальчишку. Старый двуручный топор угрожающе позвякивал о пряжку на поясе. Ингар, рыча что-то на непонятном грубом языке, повернул голову, и я мельком увидел на его глазах черную размазанную то ли маску, то ли краску.

— Не отпустило его еще? — поинтересовался я.

— Да где там, — взволновано сказала Сусана. — Он весь замок и перебудил до того, как началось...

Сигрид шикнула, не сводя тяжелого взгляда со своего вертящегося синего кристалла. Кристалл вертелся уже так быстро, что напоминал сплошной светящийся брусок — рассмотреть грани амулета и вообще его форму было невозможно.

— Ну давай же, — шептала она.

— Что-то долго. — Библиотекарь Серджу обладал уникальной способностью паниковать всегда и везде, но при этом действительно неплохо держаться в опасных ситуациях. — Не получится.

На него все цыкнули, даже я. Библиотекарь, недаром, что дурмстрангский учитель, был очень «глазливым». Таким людям вообще пессимиста быть законом запрещалось — если этот библиотечный негативщик будет долго причитать о том, что северное море вскипит, оно реально однажды вскипит, причем в тот момент, когда мы всей школой отправимся на пристань рыбачить.

И вдруг амулет, крутящийся над ладонью Сигрид, начал жить своей жизнью. Он резко взмыл вверх и засиял так ярко, как может не всякая лампа. Бледное лицо Сигрид, освещаемое этим пронзительным светом, казалось синеватым. Ведьма пробормотала цепочку каких-то очень путанных заклинаний и свободной рукой хлопнула каменную стену рядом с собой.

По стенам и потолку поползли вереницы ярко горящих символов. Не то мелкие руны, не то узоры, они проступали так быстро будто их едва успевала чертить сияющими чернилами чья-то невидимая рука. Вереницы расползалась по потолку, выше по этажам, от кристалла над ладонью Сигрид и до повисшей над пропастью западной башни потянулся тонкий луч пронзительного бледно-голубого света. Из противоположной двери, закрытой и ведущей к мосту-переходу на восточную башню, тянулся такой же — две башни соединило одной линией сквозь кристалл, который, взмыв еще выше, завис под потолком и продолжал волчком крутиться.

Неизвестно, как и когда Сигрид продумывала защиту замка, но она будто готовилась к чему-то подобному — тряска утихла. И на наших глазах обломанная западная башня сама по себе потянулась обратно на место, «выпрямляясь». Медленно-медленно, как стрелка обратно тикающих часов, башня двигалась. А из ее окна вдруг вылетел кто-то, седлающий метлу. Он стремительно приближался, пролетая над пропастью, и я узнал его скорей шестым чувством, чем по кудрям, которые трепал ветер.

— МАТИАС!

Я так гаркнул, что с карнизов немногие уцелевшие сосульки попадали вниз. Матиас, перепугавшись от внезапного крика куда больше, чем от того, что чуть вместе с западной башней не упал в пропасть, дернулся в воздухе и опасно покачнулся.

— Вы что?! Отправили его в падающую башню замыкать какой-то купол?! — я чуть не задохнулся.

И оглядел коллег.

А кого еще? Ласло пьян, Сусана летать не умеет, Харфанг пока ногу через метлу перекинет, так сам рассыплется, библиотекаря ветром сдуем еще на моменте посадки, Сигрид колдовала свое на месте, и даже моргать забывала. Единственным, кто на метле держался хорошо и мог бы слетать в западную башню, был Ингар, но вместо него снова буйствовал дед-конунг.

— А если бы он не смог? Это ведь...

— Я все объяснила, что нужно делать, — отрезала Сигрид.

Объяснила? Объяснила?!

Сигрид, читавшая артефакторику, объясняла так, что умеющие колдовать уже на пятнадцатой минуте ее уроков забывали, как держать в руке палочку. А это ведь Матиас! Он ученик неспешный, так сказать — ему быстро объяснить можно только где найти в этом замке покушать.

— У парня большой талант, — заверил Харфанг. — Сначала делает, потом думает, а потом пугается...

Вот уж не сомневаюсь. Как меня трясло от злости!

Матиас за неполных три года нарушил все мыслимые и немыслимые школьные правила, постоянно лазал туда, куда не надо, и во всякую опасность, от которой правильнее бы спасаться бегством, нырял прежде всех и с головой. Не сомневаюсь, что когда башня падала, мой кавалер ордена слабоумия и отваги поднял руку и вызвался слетать и посмотреть че там такое раньше, чем Сигрид успела достать из кармана свой защитный амулет.

А еще ж кавалер ордена хитрый, как три лисицы, по-любому что-то за свои старания выторговал у директора. Никак легализовать в классе шаманизма свой лаунж-притон с гуляшем и грибами.

— Правда будет по трансфигурации «Выше ожидаемого»? — Прежде, чем спрыгнуть с метлы на мост-переход, Матиас решил уточнить.

Я выругался.

— Ну что, как съездил? — Матиас, таща метлу, следовал рядом.

— Тебе повезло, что ты с метлы не навернулся, — прошипел я ему в ухо. — Потому что я тебя за грибы в рюкзаке убью, как только свидетелей рядом не окажется...

Мы быстро шагали по коридору. Ласло то и дело метал заклинания, подлатывая на ходу разрушения. Затягивались трещины на стенах, собирались в каменные чащи обломки на полу, поднимались и вновь возвращались на свои места доспехи и старые щиты. Под ногами хлюпала вода — трубы снова не выдержали испытания на прочность.

— ... и короче башня наклонилась, и я перенес этот кристаллик с верхнего этажа на нижний, потому что при наклоне верхушка башни получается все равно выше уровня моста. И если свет идет от вашего амулета, то если мой будет находиться ниже по уровню, что скорость будет быстрее, типа как наклонная плоскость, да?

Матиас болтал, госпожа Сигрид же слепла в контрасте — судя по всему, не до конца верила в то, что ученик, не всегда пишущий название ее дисциплины без ошибок, будет способен понять задачу и активировать амулет в падающей башне.

— В подвал, — я развернул Матиаса обратно к лестнице.

— Там темно, страшно и воняет.

— Значит, будешь как дома. Иди.

Я закрыл за собой двери в обедний зал. Светящиеся белые узоры защитных чар покрывали потолок и стены, отчего никогда прежде на моей памяти не было в этом теплом помещении так светло. Защитные чары делали свое дело, но все же что-то, что ломало замок, было сильней — я слышал, как тихонько постукивают о подрагивающие стены прибитые к ним щиты.

— Что-то помощь из Северного Содружества не спешит, — проговорила Сигрид недовольно. — Не удивлюсь, если балканцы первыми отзовутся на зов.

— А Содружество занято, у них сегодня как раз фуршет в Копенгагене, — протянул я, опустившись на лавку. — Что вообще происходит?

Меня не было всего пару дней! Вернулся в руины.

— Это со стороны капища?

— Да, — коротко оборвал Харфанг. И больше на глупые вопросы отвечать был не намерен.

Вопросы, любой, который бы задался, был бы глупым. Все понимали, что происходит, и что древний лесной бог, не получив от свое й хитросделанной адептки из сторожки дядьки-конюха жертву, больше ждать был не намерен. И в этом молчании повисло напряжение. И если бы мы сейчас начали громко обсуждать, а как же так получилось, кто виноват и кто не досмотрел, это было бы большим поражением Дурмстранга, нежели разрушения.

— Надо детей эвакуировать, — отвернувшись от окна, за которым бушевала метель, проговорила травница. В ее пышных волосах блеснули большие серьги, похожие на золотые подковы. — Черт уже с ним, с замком. Щиты пока держат, но оно же все трещит. Надо успеть, пока нам крыша на головы не упала.

Я поймал ее короткий взгляд, и понимал о чем он. Распустить учеников — для Харфанга это последний аккорд агонии Дурмстранга. Старый черт держался принципа «переживем и это»: и грязную репутацию, и холод, и безликую хтонь из леса, лишь бы школа продолжала жить (хоть как-нибудь).

— Сколько времени щиты выстоят? — Харфанг повернул голову.

Сигрид прикрыла глаза и пожала плечами.

— Я даже приблизительно не знаю.

— У нас множество каминов по всему замку, — упорствовала Сусана. — Разжечь все и переправить учеников подальше, не к одному же камину в очереди толкаться. Успеем.

Ласло согласно кивал.

— Да только куда? — мрачно протянул Харфанг. — Где поблизости может быть достаточно каминов, подключенных к сети летучего пороха?

Где здесь поблизости вообще что-нибудь? Так и хотелось спросить.

Мы на острове, вокруг — вода, далекая лампочка какой-то нефтекачалки за горизонтом, и больше ничего. Где мы на карте? Даже приблизительно не знаю до сих пор.

— Копенгаген, — вдруг выпалил я. — Отель, в котором проходил съезд, я знаю адрес. Там куча каминов, работающих на время съезда. Съезд еще не закончился, можно попробовать переместить учеников туда. Не знаю, насколько это далеко, но...

— Ты предлагаешь эвакуировать учеников из Дурмстранга прямо под нос всей международной конфедерации? — Харфанг саркастично расхохотался. — А потом отбрехиваться, что все под контролем?

— Да! — воскликнул я. — Слушайте, я идейный, что пиздец, но на одной чаше весов сейчас триста учеников, на которых вот-вот рухнет замок, а на другой — наша и без того гнилая репутация. Жизнь, одна и плевать чья, гораздо ценнее того, что всем миром будут обсуждать потом.

Я огляделся в поисках поддержки.

— Клептоман прав, — кивнул Ласло.

— О. Кто клептоман?

Вот так вот тащишь за весь коллектив, а ты после этого не молодец, а клептоман.

— Во-первых, не клептоман, а правособственнический экстраверт, — произнес я прохладно. — А, во-вторых, я же пытаюсь что-то делать, а не лишь бы поорать. Объективно, есть другие варианты, кроме Копенгагена? Да — супер, нет — плохо, но как есть. Надо что-то делать, нельзя сейчас вернуть детей в общежития, мол, больше не трясет, все под контролем. Да, все плохо, но пока еще все живы, и это от нас зависит. Если пришел конец, то не обязательно брать его в рот.

Взгляды, с которыми ко мне повернулись коллеги, были лучшей мотивацией срочно писать заявление об увольнении.

— Это метафора. Типа конец — это еще не конец. В конце всегда есть сцена после титров. А если ее нет — фильм херня, но мы же здесь не херней занимаемся. Не скажу, что план есть, но давайте что-то делать, потому что у меня сейчас будет паническая атака, — признался я.

Мой дар, он же и проклятье, на протяжении всей жизни точно был в том, что я, даже будучи несогласным, всегда всех понимал. Как же я понимал Харфанга, который доживал остатки своей жизни только Дурмстрангом и был вынужден без лишних торгов и колебаний выбор, который грозился окончательно уничтожить школу. Эвакуация учеников из проклятого изолированного Дурмстранга в отель, где фуршетствует и готовиться к завтрашним ниочемным заседаниям международная конфедерация — так Дурмстрангу близился «окончательный конец».

Многочисленные камины вспыхивали зеленоватым пламенем. В замке стало очень тепло, даже душно, запахло давней сажей и пылью. То и дело мелькали везде вещи: то чемоданы, то скромные рюкзаки. Ученики, уже суетливей, то поднимались вверх по лестнице, то спускались с поклажей. Голоса гудели, шептались взволнованно, головы поворачивались, то изучая светящиеся узоры повсюду, то оглядываясь на директора Харфанга.

В этой суете я был как в замедленной съемке и не понимал, кому помогать и за кем бежать: или к Ласло, разжигающего камины один за другим, или к Сусане, подгоняющей учеников на лестнице, или нагнать глядевшего на все это с площадки над холлом директора Харфанга и шептать ему в ухо, что все правильно. Но приоритет определился сам собою.

— Куда собрался?

Матиаса я перехватил на крыльце. Трещины и сколотые ступени, присыпанные снегом, делали крыльцо похожим на крутой берег у моря.

«Скажешь, что в баню, грибницу свою забрать — полетишь каминной сетью не в копенгагенские апартаменты, а в ближайший сиротский приют», — заранее готовился пригрозить я, но ответ Матиаса выбил из-под ног почву покруче недавнего землетрясения.

— Рада, — коротко произнес он. И глянул так, будто сказал что-то очевидное. — Ее надо забрать из сторожки.

Лучше бы за грибницей шел, честное слово. Я терпеливо вздохнул, но Матиас, заранее готовясь конфликтовать и атаковать здравый смысл децибелами, возразил сразу же:

— Это идет с капища! Рада и ее конченый дядя живут в трех метрах от капища, что они, переждут в погребе, пока это все закончится? Если закончится! А замок защищен этими светящимися кривульками, я точно знаю, я сам в западной башне маятник вешал.

У всех дети как дети: бегают, суетятся, чемоданы в эвакуацию собирают, мой же самородок, подслушав про эпицентр опасности на острове, принял гениальнейшее решение: «Все, я пошел туда». И хоть мне стало самому интересно, как это влияние капища почувствовалось там, совсем близко, в сторожке, здравый смысл победил юношеское любопытство.

— Посмотри, — я развернул Матиаса к выгнутым неведомой силой воротам. — Что-то оттуда рвалось в замок. Госпожа Сигрид не знает, сколько выдержит защитный купол. Что бы ни проснулось там, на капище, оно очень опасно.

— Да я тебе о том же!

— А я — о том, что переться с защищенного замка прямиком в лес, через капище, это тупо, Матиас!

— И че теперь, пусть остаются?

Я крепко задумывался, взвешивая желание когда-либо видеть дядьку с арбалетом и его племянницу-демоницу снова, живыми и здоровыми.

— Ладно, — и сдался.

И снова придержал Матиаса за локоть.

— Ты — в камин, эвакуироваться...

— Но...

— А я — в сторожку. Будешь торговаться, оттащу к камину за ухо, пройдешь без очереди, как душевнобольной.

Матиас насупился и нехотя направился обратно в замок. А я, глядя сквозь приоткрытые лязгающие ворота вдаль, на темный лес, так и чувствовал, как сжимается желудок.

Зимний лес был тихим. Деревья шелестели от ветра, но ни страшных завываний, ни пожаров, ни обломанных ветвей не было — буря будто не тронула лес, обогнув его и устремив всю ярость на старый замок. Но в этой обманчивой тиши я чувствовал что-то недоброе — холодный воздух был густым и тяжелым, мелкий снег колол лицо, будто дробленое стекло, а туда, где тропа сужалась и вела в самую глубь леса, ноги идти не хотели. Что-то там было страшное, словно притаившийся зверь, злое, выжидающее.

Рябь снега перед глазами сговорилась с воображением и рисовала страшные картины. Но впереди оказалось не безликое зло, а преподавательница артефакторики. На ветру ее расшитая перьями мантия красиво развевалась и напоминала длинный хвост птицы.

Я приблизился. По одному лишь взгляду понял — мне не казалось. Что-то здесь было.

У каменного круга, не ступая на него, стояла Сигрид, придерживая ворот мантии у шеи. Короткие седые волосы трепал ветер, горбатый нос морщился, мелко вдыхая холодный воздух. Приглядевшись, я увидел, что не мантию Сигрид придерживала у шеи, чтоб не мерзнуть, а сжимала ладонью мелко дребезжащий амулет в виде заключенного в терновые ветви куска черного агата.

По ту сторону каменного круга стояли Рада и дядька-конюх. Судя по их бледным напряженным лицам (куртка Саво была застегнута не на те пуговицы и сидела косо) их сторожку тряхнуло куда сильней, чем западную башню. Откуда-то вдали валил дым. Вряд ли сторожка уцелела — она была хлипкой и могла рассыпаться в первые минуты буйства стихии.

Тишину прерывал собачий лай. Ушастая псина конюха то и дело припадала на ноги и бешено махала хвостом. Рада, растрепанная и наскоро одетая в теплую мантию поверх длиной полотняной сорочки, была бледнее снега вокруг. От ее прерывистого дыхания изо рта валил пар. Рада жадно глядела на нас с Сигрид, в ожидании чего-то: не то ответов, не то спасения. Я же быстро отвел взгляд, когда принюхался. Где-то неподалеку запахло тягучим и сладким зовом.

«Убью», — спокойно подумал я, в который раз лелея мысль привязывать Матиаса к трубе, когда куда-то ухожу.

Псина заливалась лаем и упорно рвалась наутек. Саво, выпустив поводок, не успел его подхватить снова — собака стремглав ринулась прочь, в сторону стен Дурмстранга. Собака была среди нас, по ходу, самой адекватной.

Кося взглядом в сторону, откуда тянуло зовом, я не видел Матиаса. А потому прошептал, зная, что услышит, скорей для него, чем для всех остальных:

— Давайте просто вернемся в замок.

И со мной спорить не стали. Я понадеялся, что Матиас уже на полпути обратно, но вдруг взгляд остановился, и мне стало страшно:

— Рада, нет!

Но она, направляясь к протоптанной тропе, ступила на каменный круг. И застыла, пригнув голову, не так от моего вскрика, как от того, что произошло, стило ее ногам неосторожно шагнуть на каменную площадку. Окружавшие капище истуканы трещали — с них сыпалась каменная корка, обнажая причудливые силуэты с уродливыми лицами, едва ли похожими на человеческими. Каменная спираль засияла алым и, медленно закручиваясь, вдруг испустила из своих трещин густой пар.

Спираль закручивалась в центре капища, вокруг плоского камня, и вдруг этот камень стал похож на очень ровный круглый янтарь. Мне нужно было присмотреться и собрать мысли воедино, чтоб принять то, что увидел — это не плоский камень посветлел вдруг, это открылся чей-то гигантский глаз.

В глазу бешено метался зрачок. Глаз быстро оглядывал все, что мог: небо, лес вокруг, истуканов, и вдруг остановился — он увидел Раду, медленно шагнувшую каменного круга назад.

Я, тоже не дыша, вытянул руку и Рада, осторожно обходя капище, двигалась навстречу. И вдруг лес сотряс такой силы толчок, что ели пригнулись к земле, треща ветвями, а я не устоял на ногах. И, поймав взгляд пятившейся назад в снегу Сигрид, понял, что такому ее в свое время не учили, и что делать она не знает.

Спираль на каменном кругу остановилась. Землю вокруг избороздили глубокие трещины. Каменные плиты капища проваливались вниз, а то, что вылезало наружу, вытянуло гигантскую руку и длинными кривыми пальцами загребло землю рядом вместе с сухими кустами. Пальцы, похожие на стволы деревьев прошлись в метре от моих ног и оставили глубокие борозды в мерзлой земле.

— Бежим, — одними губами прошептал я, но даже кричать не пришлось. Меня услышали все.

Серебристая сова взмыла высоко в небо — Сигрид не была бегуном на длинные дистанции. Я не сводил взгляда с Матиаса, который бежал быстрее всех.

— Не оборачивайся! — кричал я. — Беги вперед!

То, что нас догоняло, даже не ускоряясь, было... я не знаю, что это было. Я рискнул обернуться дважды, и этого не хватило для того, чтоб у меня появилась хотя бы крупица логического понимания, что это — то, что вылезло из-под земли на том месте, где стояло древнее капище.

Это был гигант. Его голова высилась над лесом, а длинные, чересчур длинные руки, сминали деревья вокруг так легко, будто он пробирался через поле пшеницы. Это мог бы быть великан. Да, наверное, это был великан, великанов я прежде не видел. Его кожа была темной и грубой, похожей не то на камень, не то на кору дерева. Он был очень худ и волочил за собой длинные руки, которыми когда махал, сбивая деревья, как препятствие, над нами, бегущими, нависала угрожающе огромная тень. Косматая голова, которую венчали кривые ветвистые рога, был маленькой на таком-то теле, а волосы и борода сыпались серым пеплом, оставляя за собой шлейф дыма. Великан издавал страшные звуки — протяжный не то рык, не то вой, бессвязно надрывисто хрипел, будто уже выдохся гнуть тонкие колени и тянуть за собой длинные руки, и молил нас не убегать так быстро. Впрочем, быстрым наш бег был очень и очень относительно. Саво Илич едва мог шагать вверх по холму и сквозь снег — помнится мне, он и передвигался так вообще, медленно, тяжело.

Великан хоть и не был резвым, но в один шаг догонял сразу и метров на двадцать. Когда его тяжелая ступня опустилась на землю совсем близко, я обернулся и увидел высоко над собою согнутое колено, с которого сыпались... это была все же кора. Труха. Великан тяжело наклонился, вскинул свою длинную руку и растопырил пальцы, но те лишь уткнулись и зачерпнули едва заметно поблескивающий желтым защитный купол, похожий на желе. Я обернулся назад и увидел вновь принявшую человеческий облик Сигрид — кончик ее волшебной палочки дымился.

Великан взревел, а мимо меня, вернувшись, пронесся Матиас — его кудри хлестнули меня по щеке.

— Иди вперед! — услышал я голос сына прежде, чем успел обернуться и проследить за ним.

Он толкнул Раду скорей в снег носом, чем вперед, к холму, и, взвалив на спину конюха, как мешок с картошкой, бросился к тропе. Тяжело утопая в снегу, Матиас, как мог, обернулся — длинные пальцы великана, вновь зачерпнувшие снег вместе с землей, едва не утянули его назад.

— Авада Кедавра! — зеленая вспышка заставила меня зажмуриться.

Никогда прежде я не использовал это заклинание, полагаясь обычно на миролюбие и ножи. Не сомневаюсь, что оно бы получилось. В один миг, когда рука чудовища чуть не утянула Матиаса с холма, у меня в голове замелькала одна-единственная установка: плевать что это, кто это, откуда оно вылезло и какого оно размера — оно должно умереть. Но оно не просто не умерло — не отшатнулось даже. Зеленая вспышка смертоносного проклятья растопила вокруг сугробы до самой земли, но прошла сквозь тело великана, как безобидная дымка. Я, задрав голову, глядел вверх и не верил своим глазам, а Рада уже тянула меня к стенам.

— Оно не умирает! — воскликнул я, выдохнув на бегу. — Что это такое?

Рада, была бледнее снега вокруг. Грозди ее коралловых бус звенели, а спутанные длинные волосы бешено трепал ветер, когда она, подгоняемая у стен Сигрид, забежала за ворота прежде меня.

Я слабо представлял, как лязгающие погнутые ворота и стены цитадели удержат великана, который своими ручищами повалил половину леса. И, пятясь назад, уже почти зажмурился, когда над воротами вскинулись эти огромные руки. Но удару помешал чуть прогнувшийся, но выстоявший защитный купол. Поблескивающая желтоватая субстанция, казавшаяся наощупь густой и вязкой, вдруг покрылась проступившей вереницей мелких сияющих рун.

Сигрид косо усмехнулась, бесстрашно задрав голову и глядя вверх на то, как пудовые кулаки великана колотят купол. Но улыбка быстро сошла с ее лица — по куполу пробежала трещина — едва заметный просвет, тут же заставивши руны погаснуть.

— Сколько у нас времени?

Вспыхивали камины зеленым пламенем — Сусана заталкивала учеников в камины одного за другим, не давая огню погаснуть. В холле было очень жарко.

— Я не знаю. — Сигрид стянула расшитую перьями мантию и бросила ее на перила лестницы. — А-ну-ка!

И, прикрикнув на учеников, столпившихся у окон и выглядывающих на бьющегося в агонии великана, взмахнула палочкой. Ставни звонко захлопнулись. Сверху слышался рокот, похожий на глухие раскаты грома. Содрогалась лестница, дрожали стены и дребезжали окна — это разъяренный гигант, не сумевший преодолеть защиту замка с первого раза, колотил по волшебному куполу своими ручищами. Со второго этажа, который подо мною просто трясся, я наблюдал, задрав голову, за тем, как прогибался под кулаками великана защитный купол. Точно как желе, на которое нажимали пальцами — так этот купол пульсировал и терял упругость.

— Да что это такое?! — наконец спохватился я, обернувшись.

И, самое главное, в каком абзаце трудового договора и насколько мелким шрифтом упоминалось, что в лесу у замка живет вот это чудовище! Но, судя по тому, что на лице запыханного Ласло было то же выражение, что и на моем — нет, не только меня при устройстве на работу развели, как ребенка.

Харфанг глядел из окна вверх. Посох в его дрожащей руке мелко постукивал об пол. Директор Дурмстранга был мертвецки бледен. Лицо его казалось еще более изможденным, но уже не болезнями и усталостью, а ужасом.

Харфанг не ответил, кем или чем было то, что вылезло из-под земли на том месте, где каменный круг капища обратился бездной. Вряд ли он сам до конца догадывался о том, что было заключено все эти годы под землей, кому принесла жертву Рада, и кому, в свое время, принес жертву сам. Он знал и постоянно твердил про древних богов, которых заклинал чтить и обходить десятой дорогой, но когда гигант с тлеющей бородой и волосами и длинными сильными ручищами и кожей, будь он тем самым богом или его стражем, выбрался наружу и громил замок в... да вот буквально за окном, Харфанг утратил всякое понимание реальности.

Глядя, как древнее существо молотит кулаками и ревет так громко, что заглушает грохот, с которым дрожал замок, я наблюдал, как оно раз за разом вскидывает свои длинные руки.

— Руки! — воскликнул я, обернувшись на Харфанга. — Слабое место — руки! Смотри!

Я развернул директора к окну.

— Ему тяжело их поднимать. Надо бить в локти...

Едва я успел проговорить, как алый луч, вырвавшийся из посоха Рады взмыл вверх и пронзил предплечье вскинутой в очередном ударе руки. Но гигант снова не шелохнулся, когда красные искры прошли сквозь него, как утренний туман. И, опять тяжело, ревя, опустил кулаки на защитный купол.

Купол вмялся.

— Ему все равно, — прошептала Рада. — Это проклятье выдирает конечности, я столько раз это делала...

Рада Илич — лучший учитель младших классов в нашей школе.

— Это — бог! — вразумил Харфанг громко. — Хоть в локти бить, хоть в голову — у смертных над ними власти нет.

Кажется, попытка смертных атаковать гиганта только разозлила. Он опустил свои длинные руки, которые вновь заволочились по земле, и, задрав увенчанную рогами голову, издал громкий рев. Страшный звук эхом звучал в скалах, в каждом коридоре, каждой трещине, и замок погрузился в темноту. Камины, вспыхивающие зеленым пламенем, потухли, словно их все вмиг, на всех четырех этажах, задуло одним выдохом.

Повисла тишина. Ученики, не успевшие перенестись прочь, пригнули голову от очередного рокота — кулачищи гиганта пробили в защитном куполе новую брешь. Над холлом опасно качалась люстра, на которой дымили потухшие свечи.

Сусана осторожно подняла взгляд — тоже видела, как падают куски крыши.

— Купол не выдержит!

Ласло бросился на подмогу, но даже ему, виртуозу заклинаний, умеющему творить магию в любом состоянии трезвости, не удавалось разжечь ближайший камин — огонь вспыхивал и тут же затухал, а из камина тянулся едкий дымок гари. Сигрид внимательно оглядывала вереницу мигающих рун, покрывающих стены и потолок. И, вновь замерев под бешено вертящимся синим кристаллом, нашептывала заклинание. Кристалл висел под потолком, как лампочка, а исходящие от него белесые лучи, что соединяли две башни, заметно потускнели.

— А если растянуть еще один?

Не один я, обернувшись, не сразу понял, что генератором идеи был Матиас. Сигрид повернула голову.

— Нельзя растянуть еще один купол над теми же точками, — сказала она внезапно серьезно, без ноток иронизирующего над идиотским предположением ребенка специалиста.

— Не над теми же, — мотнул головой Матиас. — Если растянуть купол между ближайшей к лесу башней, сторожкой Саво и...

Он огляделся, и, просияв, указал в окно.

— Любым кораблем на пристани! Получится треугольник, не очень ровный, но типа если пркинуть, что отрезок от башни до пристани будет идти касательной к уже существующему куполу, то этому чуваку придется ломать уже две защиты: пробить касательную и наш старый купол.

— По касательной? — Сигрид так опешила, что даже не дрогнула, когда от грохота сверху ее кристалл чуть просел под потолком.

— Ну если башню, сторожку и пристань соединить лучами, то будет треугольник, типа прямоугольный. АВС, короче. — Матиас чертил посохом, оставляя на полу обугленные следы. — И отрезок АВ, то есть, башня-пристань, это типа катет, он же касательная к куполу, который уже стоит... ну вот же!

Он отчаянно поднял взгляд.

— Чуваку с руками придется пробить не только окружность нашего купола вокруг замка, но и катет треугольника «башня-сторожка-пристань». Вряд ли он, конечно, не сможет, но мы минут десять-пятнадцать лишних выиграем. А я слетаю маячки поставить, не вопрос...

— Нет! — одернул я.

Но Сигрид уже вытянула из кармана несколько похожих на монетки медальонов.

— Да подождите!

Почему Матиас делал все, чтоб раз и навсегда на этом острове убиться.

— Нет, — я развернул его за плечо.

— Ал, варианты? — раздраженно произнес Матиас. — Щас два-три таких еще удара, и он пробьет купол, разнесет замок и всех нас похоронит под обломками.

Матиас пристукнул посохом по полу.

— Сюда-нахуй!

Его метла, оставленная у дверей к мосту-переходу, взмыла навстречу, едва не задев головы учеников в холле.

— У меня не получается ваше «акцио», — пояснил Матиас смущенно, когда на него обернулись.

Гигант снова треснул ручищами по куполу. И, просунув длинные пальцы в брешь, сжал шпиль башни и вырвал его вместе с крышей.

— Ал, не нуди, — отмахнулся Матиас, перекинув ногу через метлу, когда мы вышли к развалинам на месте балкона. — Пока ты нудишь, я туда-обратно слетаю раза три уже. Вообще-то, я пытаюсь что-то делать, а не косячу, как всегда.

— А если он заденет тебя руками?

— Тогда я ему всеку с ноги.

— Матиас, это бог!

— Это не мой бог! Это — капищный урод, который вылез из-за меня, — огрызнулся Матиас.

— Не из-за тебя, — вразумил я. — Не надо вешать на себя чужие...

— Если оно уничтожит школу, мне не дадут аттестат! Все короче, мы щас все умрем, а ты опять душнишь! Я быстро, — бросил Матиас и оттолкнулся от развалин прежде, чем я успел выдавить хоть еще одну мольбу.

Он быстро взмыл в воздух и, не набирая высоту, облетел великана так низко, что почти задевал прутьями метлы стены вокруг замка. Великан медленно повернулся и взмахнул рукой. Точно муха для великана, Матиас увернулся и стремглав направился в сторону пристани.

Великан ревел, то ли разгадав замысел, то ли устав колотить по куполу. Вскинув длинные руки снова, он нанес очередной сокрушительный удар и вдруг тяжело отшатнулся назад. И, заметавшись, ревел так, что содрогнулись горы. Я не понял, что случилось, но повернул голову на хриплый смешок рядом.

Никогда прежде на знакомом лице Ингара, извечно непроницаемом, не было такой торжествующей усмешки. Пронзительные голубые глаза в черной поволоке на лице смеялись, не сводя взгляда. Ингар опустил руку, крепко сжимающую старый широкий лук.

Харфанг сказал, что у смертных над древним чудищем нет власти, ясно обозначив шансы выстоять, но забыл о том, что среди нас находился один-единственный, кто по ту сторону Вальхаллы уже побывал.

— Щит! — вцепившись в перила, заорал я, заставив весь холл обернуться. — Красный Щит может убить его!

Красный Щит в теле квиддичного тренера достал из колчана еще одну стрелу.

Великан, щуря желтый глаз, под которым, как заноза, торчала едва заметная стрела.

Впрочем, крохотный шанс быстро перекрыло мрачное полотно реальности — я не представлял, сколько потребуется стрел, чтоб свалить гиганта с ног до того, как он, разъяренный от боли и злости, не разнесет Дурмстранг до последнего камня. Кулачищи обрушили на замок еще один удар — брешь в волшебном куполе напоминала рваную рану. Четвертый этаж сыпался и я, едва успев дернуть за собой уже прицелившегося Красного Щита, успел рухнуть вместе с ним на лестницу прежде, чем площадка, на которой мы стояли, обломками рухнула вниз.

— Быстро, быстро, вниз! — кричал я, подгоняя учеников, которые ринулись вниз, бросив ждать чуда у потухшего камина на четвертом этаже.

Вспыхивал и затухал огонь в каминах — Ласло метался по первому этажу, то к одному очагу, то к другому. Замок грохотал и сыпался. Ученики вскрикивали и пригибались. Рухнула с потолка люстра, рассыпавшись по полу на щепки и огарки свечей. У каменных глыб, что были раньше куском четвертого этажа, я увидел знакомые треснутые очки. Оставался ли библиотекарь Серджу под развалинами или в панике унесся летучим порохом прочь прежде остальных, я не знал.

— Кто видел Серджу? — запыханно спросил я, спустившись в холл. — Не знаю, его, кажется, засыпало...

— Ласло, не бросай камины! — гаркнул Харфанг, стоило учителю практической магии дернуться навстречу. — Поттер, идем.

Мы замерли на лестнице, и я наблюдал за тем, как директор водил посохом, заставляя тяжелые глыбы легко взлетать. Новый громовой удар гиганта отшатнул нас обоих. Снова раздались вскрики учеников. Я, поднявшись на ходуном ходящей лестнице, помог подняться Харфангу. И глянул через перила вниз, на Раду Илич. Она сидела на нижней ступеньке, обхватив голову руками.

Гигант снова вскинул руки — я видел, как они взметнулись вверх. Но на сей раз кулаки наткнулись на сияющую белую линию, вдруг вспыхнувшей над дырой в четвертом этаже и пробегающей куда-то далеко за пределы замка.

— Мой пирожочек, — выдохнул я.

Руны на потолке и обломках стен вспыхнули ярче. Синий кристалл под потолком первого этажа вертелся, как маленькое буйное торнадо. Гигант ревел от ярости и с новой силой принялся колотить по защитному куполу. Ингар выпустил еще одну стрелу — та угодив в руку великана, накрепко встряла в грубой камнеподобной коже, но не остановила попытку снова пробить защитные чары.

И вдруг Ласло воскликнул:

— Есть!

И тут же притих, боясь своим криком потушить слабенькое пламя, которое едва-едва объяло поленья в камине. Рада, поднявшись на ноги, приблизилась и вытянула руку, но огонь, едва ли слушая ее приказ, не вспыхнул ярче.

— Пусть сам разгорится, — бросил Харфанг. — Подождем.

— Не думаю, что у купола больше десяти минут, — призналась Сигрид.

Самое идиотское, что можно было делать в этой ситуации мы делали, иного выбора не имея — ждали, когда разгорится так и норовящее потухнуть в камине пламя. Великан упорно колотил кулаками, сминая защитный купол. Руны на стенах мигали. Замок дрожал. Пока мы ждали в холле, на полуспуске в подвалы, тяжело дышали и глотали судорожные выдохи от каждого рокота агонии, в которой рушился Институт Дурмстранг, я несколько раз успел пересчитать головы учеников.

Тридцать семь осталось в замке, не успев перенестись каминной сетью до того, как дыхание гиганта затушило все огни.

«Тридцать семь. В школе триста учеников, считай, девяносто процентов спасли. Неплохо, неплохо» — во мне звучал идиотский оптимизм.

Я думал о том, как эти спасенные, успевшие убраться прочь дети сейчас толпятся в холле отеля, где разместились главы государств. Как они сорвали фуршет своим появлением, как сбивчиво объясняли что случилось в Дурмстранге. Как их окружает огромная толпа взрослых волшебников, которые могут и должны помочь: весь этот съезд, все эти гости, занимающие шикарные комнаты.

Но никто не пришел на помощь. Там остался мой отец — он бы первым бросился в самое пекло, он у меня такой. И я понял, почему, прежде, чем объявил международную конфедерацию предателями.

Дурмстранг. Чертов Дурмстранг, помешанный на секретности — никто не знал, где он. Никто не мог найти его, кроме волшебного корабля и директора Харфанга — единственного, кто мог отыскать остров на карте. Комиссии и проверки появлялись здесь только по его разрешению, с его порталами. Никто не знал, где Дурмстранг. Наверное, никто нас уже и не найдет.

Снова удар — третий этаж посыпался, когда тяжелая рука сбила его часть. Я думал о Матиасе, которого притащил сюда просто потому что идиотская установка о том, что без аттестата мир не мил, не позволила представить, что могло быть иначе. Пригодится ему этот аттестат? Подчерпнул он по факту что-то в Дурмстранге, кроме того, что предаваться разврату и похоти на древних святилищах — это нехорошо? Одно хорошо: если он замкнул защитный купол и не вернулся обратно, значит, остался где-то у сторожки и всяко остался от гиганта подальше.

Снова грохот — западная башня опять треснула. Белесая линия, тянувшаяся к крутящемуся кристаллу под потолком, померкла. Купол просел. Я видел, как крепко зажмурился Харфанг.

Огонь в камине разгорелся. Сусана дрожащими руками развязывала мешочек с летучим порохом. Бедные второкурсники, крепко держась за руки, боялись ступить в камин, то и дело поглядывая на то, как сейчас вниз рухнет лестничный пролет.

Я понимал, что мы не успеем. Еле-еле удалось разжечь один камин. Переправить через него больше сорока человек до того, как неустанный гигант разобьет замок до фундамента, мы просто не успеем.

Ингар выпустил еще одну стрелу и едва успел пригнуться — рука гиганта, пробив брешь в новом куполе, попыталась сцапать назойливого конунга.

— Надо разжигать остальные камины. — Харфанг поднялся на ноги. — Хоть как-нибудь, не успеваем.

— Пламя едва горит, — вразумил Ласло, отвернувшись, когда летучий порох, слабо вспыхнув, все же унес двух второкурсников прочь. — Ждать, пока разгорится еще в паре очагов...

— Значит, Рада попробует снова его раззадорить. Рада...

Я тоже завертел головой.

— Где Рада?

Двор, засыпанный обломками камней, был похож на поле битвы. Не представляя, как выглядел замок снаружи, я даже не обернулся, чтоб оценить повреждения. Спешил, оббегая камни и перевернутые бочки, к измятым воротам. Ворота слабо лязгали на ветру.

— Стой! — крикнул я, но севший голос отозвался лишь хрипом.

Я слышал, как за мной бежали, но не оборачивался. Шагнув за ворота, я смотрел на то, как разъяренный гигант, оставив от замка чуть больше половины, вдруг замер с занесенной для удара рукой. И медленно, топчась на месте, повернулся. Голова в обрамлении тлеющих волос и бороды повернулась, ветвистые рога покачнулись. А желтые глаза, мигнув, безошибочно отыскали фигуру, двигающуюся к нему навстречу.

Рада не обернулась на зов: ни на мой, ни на тот, что кричал ее имя у ворот. Утопая в протоптанных сугробах, она приняла поражение и, глядя вверх на гиганта, не убирала с лица растрепанные ветром волосы.

Посох Харфанга уперся мне в грудь, удержав на месте. Увязнув в снегу, как в болоте, по щиколотку, я глядел на то, как древний бог и его обманутый адепт остановились, постояли и, оставив эти руины замка в покое, направились в лес.

Медленно шагая, будто действительно устав, великан направлялся вперед. Под ногами Рады хрустел снег. Она обернулась лишь раз, но не на меня, ни на кого из тех, кто следовал поодаль. Рада, отыскав взглядом нужного свидетеля прежде, чем я унюхал его зов сквозь гарь и труху, прикрыла глаза. Длинные ресницы сомкнулись, а рука, сорвав с посоха сухую воронью лапку, бросила его прочь. Посох пролетел мимо, направленный последней волей темной ведьмы, и Матиас, поймав его, крепко сжал. Рада ему улыбнулась и покачав головой, отвернулась, вновь последовав за своим богом.

Гигант, ступив на каменный круг, медленно повернулся. И, согнув колени, тяжело сел на корточки. Длинная рука вытянулась вперед, и Рада, больше не оглядываясь, шагнула навстречу.

Крепкие пальцы обвили ее и коротко сжали. Я слышал, как позади сдавленно ахнула Сигрид, и видел, как не отвернулся Матиас, стоявший на широкой ветке уцелевшего дерева.

Тело темной ведьмы хрустнуло, как щепка. На примятый снег посыпались с лопнувших ниток коралловые бусы — алые бусинки покатились по каменному кругу. Великан, не разжимая пальцев, тяжело выпрямился и сошел с капища в один шаг. Спираль на каменном круге закрутилась, и плиты, провалившись точно как когда все это началось, открыли темную бездну. Куда великан, согнувшись, как в нырке, и спустился, и когда его ноги скрылись из виду, каменные поднялись вновь, закрыли бездну неровной площадкой. Спираль сделала последний виток, и все закончилось.

Издевательски закончилось — подняв взгляд вскоре, я увидел, как сквозь нависшие черные тучи пробивается навстречу развалинам такое редкое в этих местах солнце.

***

Искры блеснули, едва не опалив дужку защитных очков. От усердия, с которым осторожно и воистину ювелирно Шелли Вейн закрепляла крохотные песочные часы в центре тонкой платиновой оси, у нее кружилась голова.

Рядом настойчиво и в девятый раз пиликал будильник, оповещая о том, что экзамен по теоретической алхимии начался ровно десять минут назад.

— Слышу, слышу, — протянула Шелли скорей будильнику, чем своей совести.

Но работа была слишком кропотливой и чертовски сложной, чтоб вот так бросать ее в шаге от готовности и мчаться на экзамен. Неудачный опыт, от которого треснуло стекло в песочных часах, принес десять новых идей и тридцать бессонных ночей. Маховик разбирался и собирался, затем разбирался еще раз, потому что Шелли не понимала, откуда взялись в ее совершенном механизме эти «лишние детальки». Затем латались мелкие трещинки в колбе — для этого пришлось две недели практиковаться, чтоб уменьшить собственную волшебную палочку до размером иголки, чтоб точно чувствовать трещинки и чинить каждую сотую миллиметра. На финальном (или нет) этапе, который несправедливо совпал с экзаменом по алхимии, Шелли занималась тем, что в очередной раз собирала маховик времени до первозданного вида — помещала отремонтированные песочные часы на место и осторожными движениями прижигала тонкое стекло у оснований оси.

Будильник пиликал и пиликал. Шелли напоследок потрясла маховик времени и, убедившись, что ничего в нем не звенит, не трещит и не сыплется, нацепила его на шею и, по пути сунув под свитер, бегом направилась на экзамен.

— ... прошу выполнять в указанном порядке. — Магистр Миттернахт стояла спиной к аудитории, чертя на доске символы.

В проходах летали стопки пергамента. Перед студентами опускались длинные списки вопросов. Шелли, заглянув за дверь, тихонечко протиснулась в аудиторию и, согнувшись в три погибели, поспешила было на самый верх амфитеатра, но остаться незамеченной не получилось. Волна смешков, прокатившаяся по аудитории, заставила магистра Миттернахт обернуться ровно в тот момент, как Шелли плюхнулась на место и состроила лицо человека, максимально внимающего важность сегодняшнего экзамена.

— Звезда явилась, — колко протянула магистра алхимии. — И на том спасибо.

И, снова повернувшись к доске, продолжила чертеж.

С уверенностью в том, что этот экзамен она завалит, Шелли макнула кончик пера в чернильницу и придвинула к себе пергамент. Теоретическая алхимия — не та дисциплина, для подготовки к которой хватает трех бессонных ночей.

Царапая ответ на вопрос номер три, Шелли напряженно подняла голову и уставилась в доску. Магистр Миттернахт, до этого молча расхаживающая по аудитории, то понимаясь выше по ступенькам, то спускаясь ниже, замерла прямо рядом с ее столом. И, глядя в пергамент Шелли задумчиво, не то цокала языком, не то угукала.

«Что ты там хочешь увидеть? Мои ошибки? Или тебе мой почерк не нравится?» — Шелли раздраженно макнула перо в чернильницу.

«Милочка, вы в Салеме» — прозвучал в голове гнусавый голос магистра, заранее насмехающийся над пушистым небесно-голубым пером, отделанном мелкими стразами.

И это прозвучало не навязчивым ожиданием критики. В прошлый четверг в немилость магистра Миттернахт попали книжные закладки с веселыми пингвинами.

— Детский садик. Перепутали заведения? — усмехнулась магистр Миттернахт.

Как всегда, при полной аудитории.

Стуча невысокими каблуками, пожилая магистр снова направилась вниз по ступенькам, Шелли, сжав перо крепче, снова уткнулась в пергамент.

— Всего доброго, — прощалась магистр Миттернахт. Ровные стопки пергаментных листов сами по себе перевязались тонкой тесьмой и выпорхнули из аудитории вслед за студентами. — И вам, мистер Салливан. Мисс Вейн...

Шелли, надеявшаяся проскочить незаметно, обернулась и зашагала к преподавательскому столу.

— Вы, разумеется, помните, что апрельская ярмарка новинок не так далеко, как кажется? — проговорила магистр алхимии.

— Да, мэм.

«Пожалуйста, не надо!» — хотелось выть.

— Пока декан и представители научного совета представляют университет на съезде конфедерации, я принимаю списки. Не задерживайтесь, мисс, вы ведь помните, что заявки нужно подать до Рождества. — Магистр глянула поверх стекол очков. — Ведь помните?

— Конечно, мэм, — закивала Шелли.

«За что? За что?» — хотелось плакать.

— Сегодня в семь я вас ожидаю. Как говорится, с идеями.

Шелли приоткрыла рот, на ходу думая, как оттянуть себе еще минимум месяц-другой.

— Мой проект для ярмарки еще на стадии разработки... он сыроват.

«Он не готов, ты только титульный лист сделала»

— Замечательно, — кивнула магистр. — Может хотя бы в таком случае вы не откажетесь слушать комментарии.

Пропустив обед, консультацию к следующему экзамену, собрание астрономов и акт самобичевания от провала на теоретической алхимии, Шелли до вечера корпела над чертежом. От теплого света свечей спать хотелось больше, чем продолжать жить. Напрочь позабыв про остывший чай и не обращая внимания на то, что пучок на макушке почти растрепался, а резинка с бантиком висит на уровне уха, Шелли старательно подписывала сноски. Рука то и дело норовила достать из-под свитера маховик времени и проверить, как он там, но...

«Ярмарка», — повторяла про себя Шелли, листая заметки.

Господь спас от опоздания на встречу с магистром Миттернахт — непунктуальных людей старая ведьма презирала едва ли не больше, чем грязнокровок. Шелли, успев за пять минут до указанного времени подняться на нужный этаж главного корпуса университета, похожего на монументальный собор, долго пыталась пригладить волосы. Выпуклое отражение в серебряной вазе ей не льстило — выглядела Шелли так, будто за ней по дороге в университет гнались собаки. В конце концов, быстро собрав волосы в низкий хвост, который спрятала за ворот песочного цвета свитера, Шелли постучала в дверь за две минуты до назначенного времени.

Магистр Миттернахт долго читала длинный свиток пергамента с описанием. Затем еще дольше изучала большие листы с чертежами. Шелли, неловко сидя напротив, глазела то в окно, за которым сыпался снег, то на стены, увешанные волшебными картинами. На одной из них был изображен гордо восседающий на камне грифон.

— Это, — магистр Миттернахт сняла очки с переносицы. — Что?

Примерно такой реакции на штуку, с которой в клочья порвет ярмарку магических новинок, Шелли и ожидала.

— Это поилка для птиц. Будет поилка для птиц.

— Каких птиц?

— Любых. Курочек там, сов... кукушек. — От того, какую тупость несет, Шелли чуть не зажмурилась. — Ее фокус в том, что она будет работать по типу исчезательных шкафов. Ну то есть, вы можете быть в одном штате с частью механизма, налить туда воду, и в другом штате, у вас дома, вода появится в поилке у птиц.

Магистр Миттернахт сложила ладони.

— Не обязательно поилка. Как кормушка — тоже можно использовать.

— Правильно ли я вас поняла, мисс Вейн, — проговорила магистр. — После того, как вы весь прошлый год судились за авторство своего астрономического атласа, который потом вдребезги разбили прямо на церемонии, вы собираетесь вернуться и требовать грант с... поилкой для птиц?

Шелли отвела взгляд и кивнула.

— Ясно, — вздохнула магистр Миттернахт, смотав чертежи обратно в трубочку.

Воцарилось молчание, в течение которого в жилистой руке магистра скрипело по пергаменту перо. Шелли, сунув чертежи в тубус, принялась терпеливо ждать.

— Вы выбрали не тот профиль обучения, — вдруг сказала магистр, не отрываясь от письма.

Шелли вскинула брови.

— В каком смысле?

— Астрономия — сугубо теоретическая наука. Вынуждена признать — ваш тот атлас был хоть и игрушкой, не дотягивающей до академического уровня, но это максимум, который можно было выжать из данной дисциплины.

Магистр опустила перо на подставку.

— Вам следовало выбрать инженерию. С учетом того, что вы самоучка в проектировании и создании всяких... атласов-поилок, у вас определенно есть склонность. Факультет магической инженерии или той же алхимии направил бы ее в нужное русло, и вы бы к этому времени сумели придумать что-то, действительно достойное гранта.

— Хотите сказать, что все это время на астрономии я просто трачу время, глазея в телескоп.

— Именно так, мисс Вейн. Что ж, ваш выбор. И ваша ошибка, раз вы в последнее время совсем потеряли к учебе интерес.

Серебряная ложечка перестала помешивать кофе в крохотной чашке, и, взмыв вверх, опустилась на мягкую салфетку. Шелли выпрямила спину. Магистр Миттернахт отложила книгу на край стола и сцепила руки в замок.

— У вас есть время красить волосы и пилить ногти, шастать по ночам там, где не следует, нарушать дисциплину и конфликтовать с другими студентами, но не хватает лишних полчаса, чтоб явиться на консультацию к экзамену или хотя бы на сам экзамен без опозданий.

Шелли хотела было возразить, что в последние два месяца у нее нет времени даже на покушать не на бегу, но магистр, запоминая каждого, кто не явился на ее лекции без поклона, продолжила:

— Ваша общая успеваемость заметно снизилась, соседи по общежитию то и дело жалуются декану на ваши выходки: то у вас что-то взрывается, то вы что-то по ночам сверлите... каким образом, хотелось бы спросить?

— Не знаю, мэм, — честно покачала головой Шелли.

— Уже не говоря о том, что университетский дух вам уже не интересен, а чтить старинные традиции Салема вам стало невыносимо.

— Магистр...

— Я не закончила, — напомнила магистр Миттернахт жестче. — При всем этом ваши аппетиты остаются прежними. И стипендию хотите, и грант, и на научный Олимп, вот только ваши усилия в этом году более чем посредственны, если кормушка для птиц — это ваш максимум, как молодого изобретателя.

Шелли сжала кулаки под столом.

— И подытоживая все это, хочу сказать, что я вас понимаю, мисс Вейн.

— Что?

Магистр Миттернахт мягко улыбнулась и вздохнула.

— Я всю жизнь преподаю молодым людям. И повидала немало таких школьных звездочек, как вы. Они гордятся своими школьными успехами и безупречными баллами, что достойно, но в большинстве своем вскоре понимают, что не тянут то, что называется учебой в Салеме.

Шелли приоткрыла рот, но магистр продолжила:

— Не укладываются в сроки. Не понимают, не успевают, выгорают. А потом влюбляются, выходят замуж, клянутся вернуться к учебе через месяц-другой и не возвращаются больше никогда, — магистр усмехнулась. — И это совсем неплохо. Если бы все в этом университете выбрали академическое будущее, рынок труда был бы уничтожен.

— Это вы так мягко намекаете, что я сдулась? — уточнила Шелли.

Хотя чувствовала себя именно так.

— Утверждаю, — произнесла магистр. — Что нет ничего постыдного в том, что вы сдулись. Наука, большая наука, не для всех. А сейчас... сделаем исключение.

Она вернула Шелли свиток с описанием изобретения.

— Вернемся к этому после Рождества. Подумайте еще раз, стоит ли представлять свою поилку для птиц, надеяться на грант и выставлять себя не в лучшем свете на таком важном мероприятии.

«Знала бы ты, над чем я на самом деле работаю каждый день», — думала Шелли, поднимаясь в общежитие. — «У тебя бы глаза полопались — сколько из вас, умников научного совета, сможет повторить то, что собрала я?»

Шелли злилась, но была слишком обессилена, чтоб злиться яростно. А толку? Мастеря по крупицам маховик, она готовилась научиться управлять временем в масштабах вселенной, но была не в состоянии научиться все успевать в масштабах собственного расписания.

В общей комнате, украшенной к празднику золотыми фигурками и остролистом, смеялись. Не зная, что так смешило соседей по этажу, и не уточняя, снова ли ее розовая голова и очередная неудача стали причиной веселья, Шелли даже не заглянула в комнату.

«Я не говорила с половиной из вас ни разу за все время. Почему я вам не нравлюсь?» — лениво думала Шелли. Не злясь, просто недоумевая.

Дверь в комнату оказалась закрыта. Соседки не было.

«Элементарно, Ватсон», — снова думала Шелли, вытянув ключик из кармана рюкзака. — «Ты не нравишься Исидоре, а значит — тебя ненавидят все».

Почему она не нравилась Исидоре — Шелли не знала. Исидора училась на другом факультете, была красива и популярна ровно настолько, чтоб успевать в этом университете все: и позировать для доски почета, и плясать с помпонами на квиддичном поле, и устраивать в конце семестра громкие вечеринки. Вряд ли дело неприязни было в зависти — Исидора невзлюбила блестящую выпускницу Хогвартса задолго до того, как та получила свое первое «Превосходно с тремя плюсами».

Думая, как подавить уязвленную гордость и сдержаться снова от того, чтоб не плюхнуть на стол ученого совета маховик времени, скрестить руки на груди и спросить: «Охренели?», Шелли долго собирала по комнате разбросанные вещи. Опаздывая на экзамен, она так суетилась, что в поисках свитера перерыла шкаф. Собрав все разбросанное в наволочку, Шелли вышла из комнаты и, под смешки невесть от чего из общей комнаты, направилась в конец коридора, в прачечную.

— Что я говорил про курение в помещении? — мимо по узкому коридору прошел и не забыл клюнуть дворецкий Крейн.

— Это электронка, — ответила Шелли.

— Чтоб больше не видел.

— Да, сэр.

И, только дворецкий прошел мимо, сунула сигарету в рот. Открыв двери прачечной, больше похожие на дверцы шкафа, Шелли переступила порог и шепнула заклинание. Вспыхнул огарок свечи в лампе на стене, и средь стопок одежды и свертков с грязным бельем двое нашуганных внезапным вниманием молодых людей отлипли друг от друга и шагнули по разные стороны прачечной. Шелли, и глазом не моргнув, выдохнула персиковый дым.

— Да ладно, — и, отмахнувшись, сняла крышку с короба для белья.

Черное — к черному, белое — к белому, с нашивками — в ручную стирку. Шелли снова подняла взгляд, чувствуя, что на нее смущенно глазеют.

— Ухожу, ухожу.

И, услышав вдруг у открытой прачечной шаги и стук каблучков, быстро взмахнула палочкой. Звездный вратарь Арчи Коста, достойный множества кубков и медалей, тут же оказался втянут, как пылесосом, в большой шкаф с постельным бельем. А второй молодой человек, неловко застыв у вешалки с мантиями, скосил взгляд.

— Можешь и мои трусики постирать, Шелли, — хохотнула волшебница, не глядя, бросив мешок одежды в угол.

— Мамка твоя постирает, — отозвалась Шелли вслед. — У меня аллергия на сперму бомжей.

Однокурсница, шагая прочь по коридору, вскинула руку, демонстрируя средний палец. Из шкафа с постельным бельем раздался смешок.

— Вылезай, Арчи, каминг-аут отменяется, — буркнула Шелли, стукнув по дверце.

А сама, махнув рукой, высыпала всю одежду в один короб, и направилась прочь.

— Эй, — окликнули, когда она шла по коридору, помахивая пустой наволочкой.

Шелли устало обернулась. Она устала настолько, что отказывалась слушать звуки. Звездный вратарь «Вермонтских Волков» нагнал ее — бегал по коридорам салемского общежития Арчи Коста как спасатель Малибу по пляжу.

— В общем, — Арчи почесал затылок. — Спасибо за...

— Ага, — кивнула Шелли, ковыряя ключом в скважине.

— И за конспект.

— Да.

Арчи Коста кивнул.

— Короче, спасибо, что помогаешь.

— У меня нет выбора, я видела слишком много той ночью в библиотеке у секции «Астрофизика небесных тел», — мрачно проговорила Шелли. — Спасибо, что оплатил мне психотерапевта, но на эти деньги я купила моток проволоки и дрель. Мне это помогло больше.

Ее не раздражал звездный вратарь — она просто слишком устала и хотела прилечь. А красавчик Арчи со своей внезапной благодарностью... да лучше бы он просто забыл о ее существовании.

— Все нормально, — слабо улыбнулась Шелли. — Только закрывайтесь, раз секретничаете.

Арчи снова кивнул.

— А ты, — поинтересовался он. — Идешь на вечеринку завтра?

— Нет.

Единственное праздничное у Шелли было в тот день — гирлянда, на которой она планировала после экзаменов повеситься. Искренне недоумевая, почему по ее лицу этого не заметно, Шелли повернула ключ.

— Давай сходим вместе.

— Арчи, — терпеливо произнесла Шелли. — Ты мне ничего не должен.

«Я помогаю тебе не потому, что ты мне нравишься, а потому что сломай ты ноги-руки, то стал бы уже не звездой квиддича, а таким же неудачником, как я», — так и хотелось вразумить.

Арчи не настаивал.

— Если я тоже тебе чем-то могу помочь...

Шелли подняла взгляд.

— Ты знаешь, как повернуть хроносферический слой в другой вектор реальности, используя устойчивую для всех вариаций систему координат?

Арчи Коста приоткрыл рот. Выражение его лица пестрило вопросительными знаками.

— Вот и я не знаю, — вздохнула Шелли. — Спасибо, Арчи.

И, махнув рукой, закрылась в комнате. Звездный вратарь потоптался у двери, недоуменно сводя диалог к логическому завершению.

— Хватит там ржать! — и гаркнув в конец коридора, направился прочь.

Упав на кровать лицом в подушку, Шелли крепко зажмурилась. Усталость отбивала в висках барабанную дробь.

«Что если Миттернахт права?» — мысль не давала уснуть, хотя еще час назад Шелли была уверена, что уснет даже под звуки перфоратора за стенкой.

Соседка Сью, кутаясь в два одеяла, крепко спала, чем вызывала черную зависть.

Сидя на подоконнике и устало пыхтя персиковой сигаретой в приоткрытое окно, Шелли прижималась лбом к прохладному стеклу. Наблюдая за танцем снежинок, она этой ночью думала, думала, думала.

«Я выгорела. Даже не хочу мастерить эту поилку для птиц. Ничего не хочу мастерить. Хочу грант, денег, стать известной и русалочкой».

Мысль о том, что за кривой-косой маховик времени на ярмарке талантов ей отвалят вагон золота и заберут работать не в коморку при общежитии, а в настоящую лабораторию, может быть, даже в сам Вашингтон, Шелли угрюмо выдохнула. Так просто весь мир мог узнать ее имя и настоящий потенциал.

«Но я покажу им поилку», — смиренно думала она. — «Вряд ли ржать надо мной будут больше, чем сейчас»

Ноги в мягких пижамных штанах согнулись в колени.

«Я даже никому не могу сказать», — сокрушалась Шелли. — «О том, что уже сделала. И не смогу никогда»

Покручивая в руках сигарету, она безрадостно уставилась на парящий снег. Крупные хлопья кружили, убаюкивая, безветренная ночь была такой неожиданно тихой, будто спать сговорился весь кампус, весь университет, вся улица. И вдруг масляный фонарь у сквера вспыхнул и тут же потух. Шелли, поймав вспышку взглядом, недоуменно нахмурилась, но не настолько недоуменно, чтоб немедленно доложить дворецкому и интересоваться, что с уличным освещением. Но тут сонный взгляд поймал в темноте безветренной ночи узоры. Тонкие, алые, вспыхивающие и вновь исчезающие в темноте. Они, будто зависнув в одной точке, были совсем крохотными, похожими на странную мигающую сигнализацию. Похожую на раскаленных извивающихся змеек.

Вылетев из общежития и с трудом устояв на замерзшем крыльце, Шелли выдыхала пар и, не чувствуя ни капли холода под наскоро надетой курткой, слепо глядела перед собой. В темноте, у потухшего дымящегося фонаря снова мелькнули раскаленные алые следы. Мелькнули и исчезли, стоило дрогнувшим ресницам Шелли сомкнуться на короткий миг.

В кромешной темноте под ногами высокой фигуры хрустел снег, а острозубый рот широко улыбнулся.

В гигантском прыжке напрыгнув и сжав знакомый силуэт в объятиях, Шелли зажмурилась. Чувствуя щекой горячие живые следы и комкая непослушные волосы, пахнущие гарью, она крепко скрестила ноги, обвив фигуру на случай, если та решит ее сбросить в снег и ограничиться сухим рукопожатием. Крепкие руки сжали ее в ответ, на случай, если та резонно испугается оскала у своего лица и решит спрыгнуть на заснеженную лужайку.

Носы коротко соприкоснулись. Гость с опаской чуть отклонил голову назад и сомкнул губы.

— Я, — сдавленно признался он, моргая, будто не до конца веря. — Боюсь откусить тебе лицо.

И, снизу вверх глядя на Шелли, нервно улыбнулся. И снова отклонил голову, но губы мягко и осторожно прикоснулись, не боясь острозубого рта. А маховики, клятвы, поилки и культы вдруг взяли и куда-то исчезли.

***

Несмотря на то, что колокол, венчающий крышу главного замка не пережил декабрь, я все равно просыпался утром рано. От другого звукового сигнала.

— Ёб вашу мать! Ну блядь! — прогремело за окном так, что я спросонья подумал, что опять в чем-то виноват.

Потирая лицо, я высунулся в окно и глянул вниз.

— Ласло!

Тот задрал голову.

— Что?

— Что там?

Ласло сплюнул в пропасть и выругался. И махнул мне рукой, зазывая.

Ранним утром субботы, в которое мне не удалось выспаться, мы стояли посреди моста-перехода, щурились от солнца и глядели вверх.

— Глянь, — раздраженно бросил Ласло, багровый от злости. — Кривая или меня косит?

Глазомер у опытного пьяницы был скорей отсутствующим, чем точным, а потому я напряг всю мощь зрения. И, внимательно изучая взглядом новенькую крышу, покрывающую главный замок, задумался.

Крыша была незамысловатой — конус, шпиль, зубцы. Глядя на нее с моста, я заключил.

— Кривая.

Правда, кривая. Чуть левее была будто сдвинута. Ласло хлопнул в ладоши и кивнул.

— Дебилы, — и выплюнул, отвинчивая от фляги крышечку. — Щас они вернутся, собаки, я их носом в шпиль натыкаю.

— А что поделать, — философски заключил я. — Или ремонт качественный, или быстрый.

Ласло был категорически не согласен.

— Меня когда из Шармбатона поперли, я знаешь, кому дом строил?

— А ну-ка.

— Директору рынка.

— Нихуя, — присвистнул я.

Ласло кивнул и сделал глоток из фляги.

— Вот там делалось на совесть. На все про все — неделя. Денег — немеряно. Но только не дай Бог хоть одна царапинка. А эти...

Он махнул рукой и закатил глаза.

— Выдоили фонд конфедерации досуха, галлеоны хранить уже негде этим подрядчикам, а настроили здесь говно, палки и «Икею». Щас пусть только явятся, работнички...

Похлопав учителя практической магии по плечу, я направился по мосту вперед.

«Да нормальная крыша», — думал попутно, глядя вверх. — «Зато красиво».

Чудо, что вообще что-то строилось. Я думал, замку конец — когда завалы разобрали, все выглядело еще хуже, чем ожидалось.

— О-о, — протянул я, завидев у окна в коридоре библиотекаря.

Тот на «о-о» не отозвался. Как стоял у окна, глядя за горизонт в бинокль, так и не шелохнулся.

— Что там, агент Малдер? — серьезно прошептал я. — Как там наше НЛО-нефтекачалка?

— Вот ты смеешься, Поттер...

— Я? Нет.

Серджу опустил бинокль и моргнул.

— А сигнал участился. Так и бьет. Азбука Морзе.

— Продолжайте наблюдение, коллега. Космическая безопасность острова в ваших руках.

«Боже, ебнутый какой», — думал я, стараясь не ржать хотя бы до того, как покину коридор.

Холл походил на складское помещение. Переступая мешки, я махнул рукой Ингару — тот, поднимаясь по лестнице наверх, удостоил меня коротким кивком. В замке было так тихо, что шаги Ингара подхватило эхо.

— Снится мне сон.

Сусана чиркнула спичкой и закусила трубку.

— Стою я на кассе с молоком. Очередь. — Я выдохнул дым и, закинув ногу на ногу, ссутулился. — И тут меня толкают, лезут без очереди.

— Да ты что?

— Просто как быдло. Двигает меня, проходит вперед, оборачивается — Том Круз.

Сусана пыхнула трубкой от напряжения.

— В смокинге. Молодой, красивый... хоть сдавай билеты в Бостон, — я мотнул головой. — Я на него смотрю, говорю: «Том Круз?». А он мне такой: «Нет. Я — Мэверик». И, хуяк! Бросает шлем летчика кассиру на ленту.

Закутавшись плотнее в куртку, я повернулся к Сусане.

— И тут он снимает очки, а он в очках был, смотрит на меня и говорит: «Матиас — мой сын. А ты, Поттер, иди отсюда». И голос у него такой, знаешь, дерзкий, а я понимаю, что Матиас — уже не барыга, а сын летчика, летчик во втором поколении. И просыпаюсь. К чему это?

Сусана серьезно нахмурилась.

— Ну тут надо разбираться. Том Круз к херне не снится.

— Я ж о чем.

Долго мы разгадывали тайны сновидений и тасовали таро, почти коробок спичек сожгли, настолько перекур затянулся. И когда перекур плавно перерос в чаепитие, Сусана укуталась в шубу и сообщила:

— Знаешь, кто вернулся на рассвете?

— Мы в Дурмстранге, не пугай такими фразами.

Сусана хмыкнула.

— Сигрид. Отсыпается.

Я немало удивился. Сигрид разорвала контракт и покинула остров в начале января.

— Отсыпается? Это вряд ли, там у Ласло приступ строителя с элементами «ёб твою мать» под восточной башней. Но вернулась... — Я крепко задумался. — Думаешь, поперли?

— Да вряд ли, за ней же сам министр Содружества посылал.

— То-то и оно.

У Сигрид карты сошлись — ее наконец-то оценили по заслугам за стенами Дурмстранга. Ее мастерство, с которым она до последнего дня защищала школу от проклятых вибраций из леса, пророчило большую карьеру. Но вернулась... в руины?

— Там же зарплата, боюсь представить, — протянул я.

— Сказала, знаешь что, пока чемоданы толкала в комнату?

— М-м?

— Зарплата, мол, большая, но за работу с идиотами не доплачивают.

Я усмехнулся.

— Харфанг знает?

Если это не приободрит директора, то я уж не знаю.

— Думаю да, проход же открыл. Но он еще затемно на заседание умчал, — ответила Сусана. — Я не то чтоб под башней слушала, кто куда ходит...

— Да понятно, понятно.

Еще одно заседание. Оно должно было быть, планово, последним.

— Думаешь, решат открыть?

Я обвел взглядом виднеющуюся из курилки за теплицей часть замка. Виднелись кусок кривой крыши и восточная башня. Сусана, тоже глянув, заправила волосы за уши.

— Думаю, откроют, — заверила она, отхлебнув из чашки. — Хотели бы закрыть, сразу бы закрыли. А то видишь, месяц почти бьются. Рабочих наняли, деньги нашли... хорошо все будет. Однажды ведь должно.

С чем я был полностью согласен.

— Ладно. — Недопитый чай травница вылила под корешок сухого растения в кадке. — Засиделась. Пошла я, холл замету.

Бедная добрая травница. Так изнывала, когда вела две дисциплины сразу, от усталости, и так же изнывала, когда Дурмстранг опустел и будни погрузились в безделье. Сколько ее Харфанг не гонял, уверяя, что подметать место, где сыплются стены от ветра, дело бесполезное, Сусана гнула свое — так и будет до самого полудня щеткой шелестеть, каменную пыль с угла в угол гонять.

— А то вдруг завтра дети приедут, а у нас срач, — вразумила она снова.

Не пойми, то ли шутила, то ли верила.

— Кстати про детей. — Я опустил пустые чашки на столик. — А где мое национальное меньшинство?

Сусана, завязывая поверх шубы фартук, пожала плечами.

— Завтракать не спускался. Может, спит еще.

Я затушил сигарету о дверной косяк.

— Ясно.

Снег под ногами приятно вдавливался. Именно приятно — сугробы были податливыми, мягкими, подтаявшими на солнце. Я шагал навстречу узкой тропе по цепочке одиноких следов, и глядел вперед.

Ничего там уже не таилось. И дышалось иначе. Пахло, знаете чем? Ёлкой. Ее колючие ветки, покрытые блестящим, будто алмазная крошка, снегом, так и норовили царапнуть лицо.

Я знал, где искать Матиаса — там и отыскал тем утром. Он, раздетый по пояс и с болтающимся на шее крестиком, делал ровно то же самое, что каждый день с утра до поздней ночи с тех пор, как сбежал из Годриковой Впадины обратно на север. Неустанно вскидывая старую тупую кирку, он изо всех своих немаленьких сил бил ею каменный круг теперь уже точно заброшенного старого капища. Капище бороздили сколы и неровные ямы, которые прямо на глазах после каждого нового удара затягивались, будто порез от бадьяна.

Не одна травница страдала сизифовым трудом. Упорству Матиаса можно было позавидовать, не будь я больше обеспокоен.

— Снова? — Я прислонился к дереву у каменного круга.

Матиас поднял взгляд. Даже зова не учуял, погруженный в работу. Смахнув с мокрого лба отросшие кудри, он опустил кирку.

— Да, — и ответил, тяжело выдохнув.

Я протянул ему бутылку воды.

— Я боюсь за тебя, — признался в этот раз прямо.

Матиас, глотая воду, вскинул бровь, отчего татуировка над ней подпрыгнула.

— Не надо, — фыркнул он. — Оно уже неопасно, слышал, что говорил Харфанг?

И махнул рукой в сторону. Я не сразу заметил, что над капищем висел в воздухе синий кристалл. Просто висел, как елочная игрушка, поблескивал на солнце.

— Штиль, — пожал плечами Матиас.

— Ты не должен этого делать. — Я указал взглядом на каменный круг.

Очередной скол затянулся, оставив спираль на капище нетронутой.

— Это не твоя вина, что произошло. Ты не знал, кого вы разбудили.

Я говорил это каждый день, и не знал, был ли услышан в итоге. Матиас вдруг ответил впервые:

— Я знаю. А ты думаешь, это я вину искупаю? П-ф-ф.

Он фыркнул и закинул кирку на плечо.

— Прощения я попрошу в своей голове у своего бога, а не на святилище у чужого. Здесь другое, только этого никто не понимает.

— Расскажи.

— Капище успокоилось. Оно мертвое. Сейчас, — произнес Матиас. — Что будет, когда я закончу школу... если закончу, а тебя выгонят, наконец, за воровство — никто знать не может, сколько оно простоит спокойным снова. Никто не может утверждать, что не найдется лет через пять, десять или сто еще один какой-нибудь придурок, который разбудит бога в обмен на пирожок или чисто по-приколу.

Он поковырял ногой затягивающуюся трещину на камне.

— Пока мы здесь и пока мы можем, мы должны что-то сделать. Большее преступление совершит не тот, кто сотворит херню в будущем, а тот, кто знает сейчас, и не предупреждает.

Я смотрел на него, с трудом узнавая. Всегда казалось, что он рос стремительней, чем тикало время, но за прошедшие месяцы он вырос быстрее, чем мчалось в этом мире вообще все. Такой взрослый, серьезный... ему всего девятнадцать. Уже девятнадцать.

Я не был таким в свои девятнадцать.

— Ты говоришь правильные вещи, — согласился я, кивнув. — Но, боюсь, что не получится. Нельзя просто взять и уничтожить древнее капище.

Он же сам все видел. Уже сотню раз видел, как оно латает раны от кирки. Я, опустив ладонь на гладкую голову каменного истукана, надавил с силой. Истукан рухнул со своего пьедестала и рассыпался в крошку о каменный круг. Обломки тут же собрались, как магнитом, обратно и вспорхнули на свое веками закрепленное место.

— Можно.

Матиас глядел насмешливо.

— Просто никто не пытался нормально. А у меня, может, получится, — он пожал плечами. — Ведь я сам не совсем нормальный. Плюс на минус — минус капище. Математика.

— Ты — такой, как надо, — я усмехнулся и, сняв куртку, перекинул через ветку.

Ветка прогнулась от тяжести.

— Так что, есть у тебя еще одна кирка?

Матиас критически оглядел меня.

— А ты киркой умеешь?

— Сыночек, — протянул я, прикрыв глаза. — Эти руки...

Я поднял руки.

— Такое делали в лабиринте Мохаве для заключенных...

— Ал, это пиздец. И совсем не то, что мне нужно знать.

— Я про тоннель в стене.

Матиас хмыкнул.

— А-а-а. Ну тогда — огонь. — Он повернулся назад. — У Саво в сторожке много всякого хлама, еще одна кирка найдется.

Как человек исключительно интеллектуального труда, я не знаю, как дожил до вечера в этом бесперекурном долблении камня. И как пережил раннее утро, которое мы встретили там же, в том же режиме. Кирка тяжелая, камень поддавался с трудом и тут же затягивался. Устал даже Матиас — вот и нашлась его грань, а то я уж думал в «Марвел» писать о том, что патентую нового супергероя по прозвищу «Человик-гриб».

— Должно быть слабое место, — уверял я вчера весь день и сегодня все утро. — Оно строилось для бога, но людьми, а люди, особенно строители, те еще распиздяи. Где-то обязательно есть брешь

Говорил так, чтоб держать дух, но каково же было удивление, когда оказался прав. Кто-то из нас в очередной раз с силой опустил кирку и вдруг каменный круг треснул. С хрустом, как крекер, надвое. Мы с Матиасом, застыв с кирками в руках, переглянулись.

Глубокая трещина забороздила старый камень, и не вела она, как оказалось, ни в какую бездну. Земля, она земля и есть.

Матиас поднял взгляд на синий кристалл. Тот, висящий над нашими головами, лишь красиво блестел, будто наслаждаясь морозным солнцем. С новой силой я опустил кирку на каменный круг.

— Смотри-ка, — протянул Матиас позже, расчищая в осколки в самом центре, где когда-то закручивалась у плоского камня спираль.

Я присел на корточки и пригляделся. Из-под камней торчал крохотный тонкий росточек, чудом не поврежденный камнями и киркой. Два мелких листика дрожали не то от ветра, не то от нашего сбивчивого дыхания.

— Как оно выросло под камнем?

— А ты как думал, — пожал плечами я и задумчиво повернул голову в сторону теплых лучей заходящего солнца. — Весна скоро.