Глава 144

В первые сутки официального начала Ежегодного Съезда Международной Конфедерации Магов я успел просто все. И увидеть панораму зимнего Копенгагена с высоты птичьего полета, пока лез в окно отеля по пожарной лестнице, и отработать в нервном режиме на комитет премирования и церемоний при министерстве магии Северного Содружества, и получить там повышение, и подружиться с тремя делегациями. Все успел, кроме единственного, что от меня в этот день требовалось — просто заселиться в номер.

И за день я так набегался, так нанервничался, что, в принципе, мне было плевать, где спать и на чем. В лобби были диванчики, в комнате на втором этаже хранились постельные принадлежности для гостей отеля (а я это уже знал, потому что накануне бегал разбираться, почему делегации из Кореи выдали на одно теплое одеяло меньше, чем требовалось). Проблема комфорта на фоне всех остальных была чепуховым мизером, но только не для одного душного гедониста.

— Как можно было забыть заселиться в отель? — Мистер Роквелл, таща меня за руку к стойке регистрации, негодовал и возмущался. — Ты же здесь с самого утра.

Я, едва поспевая за ним, гремел набитым рюкзаком и пожимал плечами.

— Что ты делал весь день?

Перед глазами пробежали картинки. Вот на меня кричит нервнобольная Лора Дюрнхольм, вот я испугался и начал делать то, что говорят, лишь бы никто больше не кричал, вот я веду корейцев в комнату, вот меняю у Уагаду банку огурчиков на колючую дыню и бусы, вот кому-то не хватило места в шкафу под багаж, а вот письмо из зала церемоний, в котором сообщалось о нехватке свечей, а вот на третьем этаже срочно потребовались сердечные капли...

— Забегался. — В глазах противно защипало нервное напряжение. — Это все так сложно...

— Ты просто подходишь к стойке, называешь свое имя, и тебе дают ключ. Все.

— Я назвал свое имя на входе, и меня выгнала охрана.

Роквелл тяжело вздохнул.

— Здесь где-то ходила весь день приятная волшебница из Содружества, подошел бы к ней и спросил, что делать.

Меня аж перекосило. Эта приятная женщина так на меня гаркнула, что я на нее сутки работал в режиме биоробота.

— А мне дадут номер? — спросил я, не особо веря. — Что-то я сомневаюсь, что с таким наплывом гостей, где-то здесь осталась пустая комната, которая меня ждет.

— Вот именно. — Роквелл обернулся на меня. — Готовь паспорт.

— Паспорт?

Роквелл медленно повернул голову.

— Где, — прошипел он тихо, с нотками кровожадного палача. — Твой паспорт?

— Дома, — пикнул я. — Я же не знал!

— Ты не знал, что надо путешествовать с паспортом?

— Я не знал, что поеду на съезд конфедерации. А в Дурмстранге что... у меня паспорт даже при приеме на работу не просили, так, справку, что вшей нет, и то в нее на следующий день уже копченую рыбу заворачивали... Наверное, мой паспорт остался дома.

— Наверное?

— Не знаю, я его с августа не видел.

Почему-то абсолютно каждая наша встреча спустя минут пять-десять заканчивалась так, как тогда, в холле отеля: Мистер Роквелл опустился в кресло, сгорбился и закрыл лицо руками.

— Дай мне минуту.

Я скосил взгляд, стараясь не хохотать от его напряженного едва понятного бормотания в ладони. Поправив рюкзак на плечах, я поймал взгляд.

— Что у тебя там всю дорогу гремит? — спросил мистер Роквелл слабо.

— Банки, — признался я.

Во взгляде, направленном на меня, горело желание. Желание снова сводить меня к доктору.

— Тогда понятно. — Роквелл поднялся на ноги. — Как без банок и на съезд международной конфедерации.

Час был поздним — близилась ночь. Холл был пустым, непривычно пустым и тихим после утреннего бедлама. Мигала огоньками причудливая ель из тонких бронзовых проволок. Похожая на ледяную глыбу стойка сияла голубоватым свечением, была блестящей и чистой, а за ней в кресле сидела в ожидании конца рабочего дня молодая и приятная волшебница в струящейся шелковой блузке цвета слоновой кости. Волшебница читала журнал, покручивая в руках палочку, и, лишь услышав приближающиеся шаги вскочила на ноги и встретила нас радушной полуулыбкой.

— Добрый вечер. Я бы хотел зарегистрировать своем номере еще одного человека. Комната четыреста одиннадцать, — произнес мистер Роквелл.

Вот так с ними надо говорить, с людьми — сразу и по факту, чтоб не задавали уточняющих вопросов и не провоцировали ожиданием немедленного ответа на панические атаки. Волшебница, кивнув, взмахнула палочкой и приманила к себе свиток, который развернула на стойке. Свиток был невозможно длинным, но администратор сориентировалась в нем молниеносно, отыскав комнату и оставив напротив нее пометку, похожую на «плюсик».

— Мистер Роквелл, — проговорила она, заполняя какую-то форму. — Кровать, как обычно, оставлять двуспальную?

Мистер Роквелл коротко кивнул, глядя перед собой и всем видом пытаясь не смотреть на меня, почти улегшегося на стойку, чтоб взглянуть в эти полупрозрачные бесстыжие глаза.

«Как обычно?! Как обычно?! Ты сюда каждый год на съезд конфедерации приезжаешь или потрахаться? Ты!» — Я надеюсь, это у меня из глаз просто бегущей строкой лилось, потому что на меня администратор глянула с такой опаской, что даже, кажется, не спросила имя.

— Как обычно? — прошипел я, когда волшебница ушла за вторым ключом.

— Спокойно.

— Спокойно? Я-то думал, ты каждый год здесь трешься, потому что долг и служба, а ты хер погреть приезжаешь?

— Перестань, — бросил Роквелл.

Я глубоко вздохнул.

— Она даже не спросила моего имени, когда регистрировала. А зачем, в следующем году будет кто-то другой.

— Кто?

— Шлюхи твои, вот кто.

— Это мне говорит тот, кто не удалил «Тиндер».

— Что? — я ахнул, оскорбившись до глубины души. — Причем здесь это?

— Притом, что я пальцы стер жаловаться на твою анкету в техподдержку, чтоб тебя наконец-то удалили.

— За что?

— За твоих шлюх.

— Мои шлюхи дальше эпистолярного жанра не заходят, знаешь ли. Как это подло, Роквелл, обвинять меня в чем-то. Меня, отца двоих детей и честного учителя, когда сам стоишь перед аудиторией и вещаешь с умным лицом о важном, а у самого кол в кафедру упирается...

— Ключик. — Волшебница вернулась неожиданно и осторожно придвинула на стойке маленький ключ на бронзовом кольце.

Я отпрянул от стойки, а Роквелл оставил на свитке пергамента размашистый росчерк.

— Простите за ожидание, — говорила волшебница, заискивающе улыбнувшись. — Такой суматошный день, все буквально валится из рук.

— Не сомневаюсь, что у вас много работы сейчас.

Волшебница смотала свиток.

— Ох, да. Еще и скандал с этими подарками. Кто-то украл сувенирной продукции на почти пять тысяч галлеонов... Ой.

Волшебница спохватилась, поняв, что ляпнула лишнего.

— Еще одна подпись, секундочку.

Она принялась искать какой-то бланк, а я, глядя в окно на виднеющийся вдали уличный фонарь, почувствовал, как пальцы, взявшие меня за подбородок, поворачивают голову навстречу тяжелому взгляду.

— Да Боже ж мой, — цокнул языком я, когда мы поднимались на четвертый этаж. — Серийная ебля с плясками на съезде — это нормально, а как две шоколадки пропало, так все, катастрофа, код тревоги — красный... Ну что смешного? Мне надо это все. Дают — надо брать.

— Так мы и познакомились.

Я обернулся.

— Ты — убийца, Джон.

Он вскинул брови.

— Ты убил мою щедрость. А я хотел поделиться записной книжкой и шоколадкой, а сейчас — хуй тебе.

— Тоже неплохо.

Шум в лобби стал тише, а на четвертом этаже тихо было и вовсе настолько, что звук, с которым ключ плавно повернулся в скважине, показался громким и грозящимся потревожить соседей.

— И нет, я не собираюсь раздавать по отелю сувениры, — предупредил я акт этой знаменитой роквелловской справедливости. — То есть, на ремонт Дурмстрангу денег не дали, а ты, Поттер, будь добр, верни шоколадки. Не на того напали, я еще из отеля при выселении сантехнику сниму и в рюкзаке на север вынесу.

Роквелл, закрыв дверь, тяжело вздохнул.

— Можешь называть меня клептоманом...

— Хочется называть тебя «Полоний-210».

Опустив тяжелый рюкзак, трещавший по всем швам от чар незримого расширения, на пол, я удивился:

— Почему?

— Час с тобой отнимает год жизни.

Я расправил затекшие от тяжелого рюкзака плечи. Наши с Роквеллом взгляды встретились снова, в бесчисленный за последние двадцать минут раз, но на этот раз я понял, с чем на меня смотрели. Не с изумлением, что это я, в лобби отеля, где количество важнейших людей на квадратный метр бьет все мыслимые рекорды. Не с усталостью от моих вечных приключений на ровном месте. Не с раздражением и не с тихой насмешкой. Когда дверь закрылась, а за ней остались причитания, во взгляде Роквелла был совершенно искренний интерес.

Он не понимал, что я могу здесь делать. Как и я сам, впрочем.

Эта история, которая привела меня сюда, началась не вчера и была настолько длинной, что я знал, с чего ее начать. А лишь подумав о ней, я по самые брови наполнился тревогой — заселиться, это, конечно, уже победа, но как выгораживать Дурмстранг перед огромной аудиторией магов, куда как более значимых в волшебном мире, чем некоторые инициативные придурки, я не знал.

А Роквелл понимал мой потенциал лучше других — уж он-то вмиг просек бы, что тот, кто не смог самостоятельно заселиться в отель, не в состоянии внятно отстоять спорную позицию Института Дурмстранг. Поэтому я сделал то, в чем был поистине профессионалом — уверенное лицо и притворился, что все в порядке.

— Как это вообще все проходит? — поинтересовался я, развалившись в кресле и покручивая в руке яблоко.

Яблоко было таким красивым, будто я его забрал с могилы Белоснежки. Крупное, красное, блестящее, как тряпкой натертое — не зная наверняка, настоящее ли оно или пластиковый элемент декора, я на всякий случай его не ел.

— Конфедерация? — протянул Роквелл, закатывая рукава рубашки. — Дотошно.

Вот и пойми, что это могло значить наверняка, если объясняющий произнес это с таким выражением лица, словно его сюда палками загнали.

— Каждый день проходят заседания разных групп, на каждом из которых обязательно присутствует президент международной конфедерации. Политика, торговля, транспортные решения, торжества, образование, конечно же, — сообщил Роквелл. — И еще куча всего. Пока заседает одна группа, остальных развлекают организаторы из Северного Содружества.

«Бедная Лора», — я невольно пожалел нервнобольную волшебницу, отвечающую здесь за все.

— Зачем?

— Чтоб скрасить ожидание. Но, неофициальная версия, чтоб ожидающие друг друга в коридорах не поубивали.

Я фыркнул. В неофициальную версию верилось с большой охотой — недаром существовала целая система, согласно которой было ясно кого из гостей где размещать, чтоб некоторые участники съезда пересекались друг с другом как можно реже.

— В среднем это все длится около недели, — проговорил мистер Роквелл, тоже сев в кресло. — Потом праздничный фуршет, на который можно не ходить.

— Что? — опешил я. — Как можно не ходить на праздничный бесплатный фуршет?

Наконец-то хоть что-то, ради чего я приехал не зря!

— Знаешь, меня на этом съезде обычно так разносят, что я потом весь следующий месяц отхожу, — ответил Роквелл. — И пить потом шампанское с тортиком в компании приятной публики, которая накануне всю неделю обсуждала, какой я бесполезный на своем месте, мне кажется странным.

У меня внутри заскреблось ожидание фееричного провала. Если Роквелла — прямолинейного и спокойного профессионала, здесь чихвостят, как мальчишку, то меня единогласно вообще в окно выкинут.

— ... а президент конфедерации обычно возвращается домой седым после этого всего. И так каждый год.

— Правда, что президента конфедерации выбирает волшебный китайский олененок? — поинтересовался я, мигом оживившись.

Потому что Харфанг говорил, что нам на съезде покажут волшебного китайского олененка. И это был последний аргумент, почему я не передумал представлять Дурмстранг и лететь в Копенгаген.

— Кто выбирает? — Роквелл глянул на меня с недоумением. — В смысле цилинь?

Я обрадовался и закивал.

— Он скорее единорожек. Только очень маленький.

— А можно будет с ним сфоткаться?

Если Шелли узнает, что я не сфотографировался с маленьким единорожком, то отречется от меня и сменит номер телефона.

Роквелл глядел на меня с улыбкой. Я напрягся — знал это выражение лица, когда он вот-вот начнет смеяться, но до последнего держится.

— Цилинь, — мягко сказал он. — В переводе на дурмстрангский «волшебный китайский олененок», если встречает достойного человека с чистой душой, то преклоняет перед ним колено. И да, эту особенность использовали при выборах на пост президента международной конфедерации.

Я просиял, кивая.

— Но сто лет назад, — добавил Роквелл.

Я уронил надгрызенное яблоко.

— В смысле? А сейчас?

— Сейчас — нет.

— А кто же выбирает президента конфедерации, если не олененок?

— Демократия, — кивнул Роквелл.

— Променять олененка на демократию? Какой идиот это придумал? — задохнулся я.

И потихоньку начал понимать, что инициативного меня в Дурмстранге ушлый директор развел, как первоклашку на бутерброд.

— То есть, — уточнил я. –Волшебный олененок не приедет?

— Куда? На съезд конфедерации магов?

— Да.

— Боюсь, что нет.

Я всплеснул руками. То есть, вы поняли, да? Мало того, что без плана и речи, надежды и перспектив, я перся сюда, лез в окно по пожарной лестнице, чтоб меня на заседании разнесли в пух и прах, обложили со всех сторон дерьмом и забросали помидорами за нашу проклятую школу, выставили придурком во всех волшебных газетах, так еще и волшебного олененка не привезут!

В принципе, я не понимал, что до сих пор здесь делал.

— До свидания, — подхватив рюкзак, откланялся я. — Всего доброго, я пошел домой.

Этот момент гнетущего разочарования портил хриплый хохот за спиной.

— Ну что смешного? — насупился я.

— Ты ждал олененка?

— Да, блядь, я ждал олененка!

— Ну хочешь, — утерев глаза, проговорил мистер Роквелл. — Я тебя в зоопарк свожу?

— Мне не нужен абы какой олененок, мне обещали китайского, волшебного и с избирательными правами! — вразумил я. — Роквелл, кончай ржать, я здесь не шутки шучу, меня наебали на пороге съезда, вот она, политика! Приехал честный человек сюда, впервые в жизни, так ему ни комнату не дали, ни олененка не показали, хорошо хоть сувениры спер, иначе вообще зачем это все было...

И вдруг меня, утратившего веру в человечество и справедливость, озарила мысль.

— Погоди. — Я обернулся. — Неделя? У нас с тобой — целая неделя?

Роквелл привычно кивнул, и вдруг сам, спохватившись, прозрел и отпрянул от спинки глубокого кресла.

Вот так легким движением извилин приходит осознание реального положения вещей, а ситуация, со всех сторон проигрышная, оборачивается внезапно чемпионским отпуском.

Так было бы, если бы хоть иногда Фортуна была на моей стороне.

В момент пика важных переговоров касательно перспектив развития альтернативных средств коммуникации между разными социальными группами волшебников, когда я уже не думал о проблемах насущных, а рука жадно сминала металлическое изголовье кровати у моего уха в комочек, в дверь постучали.

Мир замер, взгляды встретились.

— Джон, — негромко позвали из-за двери. — Есть пара минут?

— Это кто? — одними губами прошептал я.

Роквелл разжал пальцы на смятом изголовье и с опаской глянул на дверь, пытаясь углядеть, защелкнут ли замок.

— Президент Локвуд, — И прошептал в ответ, узнав голос.

В дверь снова постучали, уже настойчивей.

— Что ты замер, Адонис, одевайся — шипел я, заталкивая свой набитый рюкзак в шкаф. Гремели, стукаясь друг о дружку, трофейные банки с консервацией.

Роквелл шептал заклинание, которое выгибало изголовье обратно. Я пинал дверцу шкафа, которая не желала закрываться — мой рюкзак так и норовил выпасть. Не придумав ничего лучше, я придвинул к шкафу кресло. Осталось лишь избавиться от главной улики.

— Куда... — ахнул Роквелл, застегивая рубашку.

Он попытался меня перехватить, но лучшей мысли в голову мне не пришло, и я, плюхнувшись на пол, заполз под кровать и тупо уставился в ее каркас.

Казалось, прошла целая вечность от первого стука и до звука, с которым скрипнула отворившаяся дверь. Обзорная позиция была из-под кровати скорей никакой, чем плохой, но я заранее желал человеку, чьи ноги видел, споткнуться на пороге номера, в который он зашел в такое непозволительно неподходящее время.

— Не разбудил?

«Разбудил», — думал я. — «Во мне зверя».

Это не президент Локвуд. Это — муж Джанин, иначе не назвать это самое «мне здесь не рады, но я приперся, и останусь здесь на сутки».

Президент Локвуд, этот моложавый мужчина, больше похожий на актера из рекламы майонеза, страховых компаний и стирального порошка, нежели на измученного главу МАКУСА, прошел в комнату.

— Прости, — ответил Роквелл. — Был в наушниках.

Президент остановился у большого окна и, сложив руки за спиной, уставился перед собой в красивое ночное никуда.

— Не могу уснуть.

Мистер Роквелл вскинул брови.

— Хочешь, чтоб я тебя убаюкал?

Кровать грюкнула, подпрыгнув на ножках.

— Боггарт, — и глазом не моргнув, пояснил Роквелл. — Потому и не спится.

Но под кроватью было кое что страшнее боггарта — это был я, так сильно пнувший каркас кровати, что на миг в глазах потемнело от боли колене.

На счастье, президент Локвуд не был внимательным слушателем. И под кровать с заклинанием «Ридикулус» не полез. Видимо, пришел не пообщаться перед сном и уж точно не колыбельную от Роквелла послушать.

— Ты думал, что говорить на заседании?

Так вот что тревожило мысли президента в прекрасном городе Копенгаген накануне тусовки больших политиков! Мистер Роквелл совершенно не удивился.

— Думал, — сказал он.

— И?

— Мы с тобой живем в одной реальности. И похвастаться нам нечем.

На лучезарное лицо президента набежала тучка.

— История с пророком...

— Не только с пророком, — резко оборвал мистер Роквелл, поселив во мне кроху подозрений о том, что обсуждать дела МАКУСА при лишних ушах он не собирается. — Историй много. Неправильных решений — еще больше, и нам придется за них ответить.

— Это были не совсем наши решения.

— Не совсем наши решения в глазах тех, кто требует ответов, выглядят, как наши ошибки. И нам за них придется отвечать.

Я не видел, как выглядело лицо президента Локвуда в тот момент, но чувствовал, что оно почти плачет.

— То есть, — вздохнул он. — Плана у тебя нет?

— Никакого. Могу дать совет. Не ограничивай Айрис в действиях, по крайней мере, пока не закончится съезд. Это — ее стихия.

Конечно там, под кроватью, мне виднее было, но президент Локвуд казался таким каким-то бедным, несчастным, что хотелось вылезти и его пожалеть. Я аж чувствовал, как этого Локвуда выкручивает. Как он боялся завтрашнего дня, боялся, что его отругают злые дядьки и тетки с трибун зала церемоний. Я тоже боялся этого, но, минуточку, я здесь впервые и действительно не знал, что делать. Я — учитель истории магии в хлипком проклятом Дурмстранге, который не сегодня-завтра закроют на замок, а он, черт возьми, настоящий президент, глава государства!

— Тео, не надо раньше времени падать в обморок, — посоветовал мистер Роквелл, развернув президента за плечи так, чтоб тот не видел, как из-под кровати вылезла рука и, согнувшись принялась шарить по криво застеленному краю постели в поисках мобильного телефона. — Думай о хорошем.

— Что здесь может хорошего? — вразумил президент. — Конфедерация со дня на день размажет нас по стенке.

Мистер Роквелл мягко, но настойчиво провожал его в коридор.

— Хорошее всегда есть, даже в самой плохой ситуации.

— Например?

— Например, — протянул мистер Роквелл. — Подумай о том, каким хорошим мужем ты стал для моей сестры, ведь будь иначе, шаг вправо, шаг влево...

Скрипнула отворившаяся дверь.

— ...и тебе пришлось бы думать не об имидже государства, а о том, где искать деньги на лечение.

Президент Локвуд застыл на пороге.

— Спокойной ночи, Тео. — Мистер Роквелл хлопнул президента по плечу. — И не переживай. Могло быть хуже.

И, задержав полупрозрачный взгляд на моложавом и побледневшем лице, закрыл дверь.

Бесспорно, лучшим качеством Джона Роквелла было умение успокаивать отчаявшегося.

— Айрис? — переспросил я имя, которое услышал бегло.

И как раз вылезал из-под кровати.

— Айрис Эландер? Она здесь?

Роквелл, дернув меня за руку, помог подняться из положения унылой черепашки, кивнул.

— Конечно, она в составе делегации МАКУСА.

Я скривился.

— Почему она до сих пор не сбежала в далекую пещеру? После того, как ее тупорылый сынок возомнил себя творцом таблеток от бессмертия.

И едва не заспиртовал моего сына в колбе для исследований.

— Потому что она исключительно талантливый дипломат, — пожал плечами Роквелл. — И очень стойкий человек.

Я упал на кровать и недоверчиво хмыкнул.

— Тогда подопри дверь стулом. А то, чую, Айрис щас тоже придет в ночи за советом, порыдать на крепком плече.

Роквелл закатил глаза, впрочем, закрыв дверь еще и на ключ.

Мое обычное утро в Дурмстранге походило на шоковую терапию. Утром я обычно не пробуждался, а вскакивал. То от промозглого холода, от которого не спасало ни одеяло, ни заткнутые тряпками щели. То от грохота за дверью чего-то, во что спьяну не вписался и врезался мой сосед Ласло. То от рокочущего звона колокола, оповещающего о начале нового учебного дня. Утро в Дурмстранге было под стать острову — ты пожалеешь, что проснулся, но раз уж проснулся, просыпайся в страхе.

А это утро, непривычное в своем спокойствии, было тем, ради чего вообще стоит жить. Я проснулся в блаженном тепле, под легким и приятным наощупь одеялом, на согнутой руке лежавшего рядом вместо подушки. В комнате было очень тихо, лишь мягко потрескивали в камине поленья. Так бы пролежать вечность и проспать тот момент, когда придется заикаться в защиту Дурмстранга. Но судьба решила, что хватит с меня подарков, а потому даже этим днем, который обещал быть спокойным, преподнесла мне удар с ноги под дых.

— Как ты думаешь, — протянул я, не сводя взгляда с барной стойки. — Если я попрошу собрать мне жмых от персиков после того, как из них выжали сок, они не откажут?

Мистер Роквелл поднял на меня взгляд поверх пергамента, который внимательно изучал.

— Зачем тебе персиковый жмых?

— Съем. А что? Они его все равно выкинут.

— Ешь нормальную еду. — Роквелл придвинул ко мне тарелку.

Нормальность этой еды оправдывалась лишь ее бесплатностью.

— Персики не в меню, только для сока. Кстати, — Роквелл отклонился назад и опустил взгляд. — А что в пакете?

— Ничего, — отрезал я, затолкав пакет под стул ногой.

Роквелл задержал на мне тяжелый взгляд и, медленно придвинувшись к столу, закрыл лицо рукой.

— Зачем ты опять украл персики?

— Я не украл, они были ничьи.

— Не ничьи.

— Из них давят сок для гостей, я — гость, персики — мои. То, что не является чьей-либо частной собственностью — моя частная собственность. Это экономика.

— Это — воровство.

— Персиков в декабре? Да за это я готов снова отсидеть.

Не знаю, в какой момент жизни Джон Роквелл понял и принял, что моя система права собственности несколько отличается от общепринятой. Но на закатывании глаз воспитательный момент закончился — он снова уставился в пергамент.

— Что ты читаешь? — полюбопытствовал я, грызя хлебную палочку.

— Расписание заседаний съезда конфедерации.

Я выпучил глаза.

— А где ты его взял?

Роквелл снова поднял взгляд.

— На стойке администратора.

И произнес так, будто это было чем-то очевидным. Я хотел было спросить, а в какой момент и кто вообще оповестил о том, что существует расписание этих заседаний, но вдруг задумался о том, что не понимал вообще ничего о том, как проходит это главнейшее мероприятие волшебников.

Какое-то расписание, как-то это все проходит. Куда идти, что делать, что с собой брать? Хорошо, если это затянется на час-другой, а если на сутки? Сидеть вот так от заката до рассвета и слушать то, что меня не касается, в ожидании своей очереди для позора на весь мир. Хоть бы Харфанг, козел старый, объяснил что-то! А то я приехал на съезд конфедерации с десятком банок домашней консервации, без документов, и волшебного олененка погладить. И, знаете, что-то мне казалось, что один я в этом отеле с таким настроем приехал.

Понятное дело, это тусовка. Здесь все друг друга знали: дружили, конфликтовали, избегали, здоровались в коридорах и подсаживались за столики в лобби. Все эти люди не впервые оказывались в таком положении и не впервые ожидали этих заседаний. Конечно, некоторые, как бледно-зеленый президент Локвуд, волновались. Но о том, что говорить, а не о банальном, что делать.

И все, короче, опять у меня паника в окошко застучала, я снова был готов спрятаться под кровать и переждать весь этот съезд, и даже не понял, что вдруг так привлекло внимание Роквелла. Он аж выпрямился, как струна в кресле за столиком.

— Да ты издеваешься, — и проговорил так, будто или не верил своим глазам, или немного даже испугался.

Я даже не понял, куда он смотрел. В лобби было людно. Роквелл знал здесь если не всех, то большинство, и его внимание мог привлечь любой член делегации, но он двинул не к столикам. А в сторону холла, виднеющегося за блестящей металлической колонной.

Там, у стойки администратора, стоял... мальчик. Ну вот мальчик, сыночек чей-то, который будто дожидался маму у кассы, занимая очередь. Невысокий, щупленький, шапку в руке державший. Я шел за Роквеллом, отставая, и вглядывался в того, кто так привлек его внимание. И такое у этого мальчика было лицо, абсолютно незапоминающееся, что я не понимал, видел ли его прежде или нет. Только приблизившись достаточно, я увидел, что он опирался на тонкую черную тросточку, так сливавшуюся с цветом его одежды, что издалека и не разглядеть было.

— Ты что здесь делаешь, Иен? — ахнул Роквелл. — Только не говори, что ты — в делегации МАКУСА.

Явно не ожидал встречи. И даже насторожился.

— Привет, — кивнул Иен. — Нет, не в делегации, я здесь надеялся встретиться с мистером Скорпиусом Малфоем...

— Что?

Притвориться, что я не подслушиваю, а просто задумчиво разглядываю бронзовую ель в холле, не получилось. Я опешил на выдохе, услышав имя, которое когда-то не казалось мне таким... необъяснимо странным, далеким.

Так звали моего лучшего друга, который просто исчез. Я не слышал ни о нем, ни его имени уже больше нескольких лет. Я даже забыл о существовании человека с таким именем — грош цена мне, как другу.

Приятный молодой человек вытянул шею, выглянув в мою сторону через плечо Роквелла. Я не был уверен, видел ли его прежде, но он явно меня узнал. И, не ожидая встретить здесь, на съезде конфедерации, немало удивился — так и приоткрыл рот. Но не стал ни о чем спрашивать, лишь произнес так, будто диалог мы вели на троих:

— Скорпиус Малфой. Он разве не почтит международную конфедерацию своим визитом?

Да... черт знает. Я крепко задумался. Зная (когда-то) моего друга, присутствуй он здесь, в отеле, то уже в первый же вечер произошла бы или массовая драка с элементами государственных переворотов, или оргия, или нашествие диких гусей. Я бы еще поверил в то, что он приехал и не увиделся со мной — кто здесь вообще меня ждал? Но что он приехал и остался незамеченным и тихим — о-о-о-о, нет.

— Нет, — ответил я.

Иен хмыкнул.

— Я уж думал, он меня избегает, раз в списках нет его имени. Но не думал, что он действительно пропустит съезд — британская делегация без него просто обезглавлена, бедный Тервиллигер.

И снова плюс одно открытие. Скорпиус был незаменим в своем ведомстве? Насколько я помнил, он занимался больше тем, что изводил сэра Генри Тервиллигера, нежели реально приносил государству пользу.

Вот так вот беспощадно время к тем, кто за ним не следит. Я запомнил друга навеки придурочным, едва-едва наскребшим два проходных балла по выпускным экзаменам, и эксцентричным заговорщиком, которого при министерстве магии держит лишь знаменитая фамилия. И вот оказывается, что Скорпиус Малфой — не придурок, а очень сильный дипломат, который год за годом сглаживал углы между МАКУСА и Магической Британией. За ним собачкой бегает его непосредственное начальство, на нем держится львиная доля департамента международных магических отношений, а его отсутствие на съезде конфедерации считается для делегации моей родной страны просто ударом ниже пояса.

Я крепко задумался, как так вышло. Мы будто в какой-то момент со Скорпиусом попрощались и договорились больше не видеться. И не слышаться. И не списываться. Будто на что-то обоюдно обиделись и разругались, но я не помнил, на что и почему. И это же Скорпиус! Наша дружба началась с ругательств, в них окрепла, и ругались мы потом при любом удобном случае, хотя вряд ли в мире существовало что-то, что могло рассорить нас всерьез. Не существует ни одного самого непростительного в мире проступка, за который Скорпиус Малфой рано или поздно не получит от меня прощения.

В этом ли коварство взросления? Я вырос, мне было уже не семнадцать и даже не двадцать семь, изменились многие мои взгляды и действия. Но я не мог не вспоминать о Скорпиусе иначе, не как о мальчишке-гриффиндорце, с которым нас связывала эпохальная дружба. Он был тем, встречи с кем на вокзале Кингс-Кросс я ждал все лето, и тем, от кого хотел из Хогвартса бежать еще до летних экзаменов. Он был мне самым близким человеком, пусть его образ жизни и приоритеты были так далеко от моих. И стало так вдруг, после того, как спустя столько лет я вновь услышал его имя, обидно и стыдно. Его место заняли в моей жизни другие люди, его номер оставался где-то в конце телефонной книги, а имя звучало иначе — как мы все это потеряли? Почему?

И вот, чтоб не думать о том, как близко позор и осуждение волшебного сообщества на заседании по вопросам магического образования, я думал о том, как несправедливы ко мне жизнь и Скорпиус Гиперион Малфой. И как вообще объяснить феномен нашей некогда дружбы, а также почему она, кажется, вдруг закончилась.

— У тебя бывало так, — протянул я, растекаясь в кровати грустненькой жижей. — Что ты встречаешь один раз человека, и понимаешь, что ваша связь — это пакетик, который ты будешь нести всю оставшуюся жизнь. И ты несешь, отдаешь всего себя, помогаешь, прощаешь, ждешь, а он как сотворит какую-то херню, что его или прибить хочется, или прикопать? Бывало?

Роквелл опустил газету и посмотрел на меня с такой красноречивой болью во взгляде, что я смутился.

— А, ну да.

Я валялся на кровати и вообще пытался писать речь, с которой порву зал, но речь не писалась, лишь на бумажке рисовались всякие цветочки и страшные рожи. И занимался всем, кроме написания речи и подготовки к выступлению: и ножкой сучил, и персики ел, и думал о безысходности дружбы с течением времени, и даже крутил телефон в руке, чтоб написать забытому абоненту тупое слово «привет» спустя несколько лет. Как вдруг меня, будто вспышкой молнии в макушку, осенило.

— Британия ведь тоже отправила на съезд делегацию? — Я сел в кровати.

— Конечно, — кивнул Роквелл.

— А кто в делегации? — с замиранием сердца уточнил я.

— Стоять!

И знал же, что надо не рисковать, а передвигаться по пожарной лестнице, чтоб не столкнуться с отцом в коридоре! Меня аж подкосило, как ударом в спину, и я, сжавшись, будто не за расписанием заседаний конфедерации в холл ходил, а подсвечники воровал, с опаской обернулся.

Ох, как меня папа окликнул! Он вообще всегда был очень уравновешенным, а таким голосом, на моей памяти, только по ночам старшекурсника-Джеймса, сбегающего в окно, вылавливал. Конечно, странное дело, шарахаться от этого. Голосом, с каким мой отец в редкие моменты кричал, мой тесть Диего — спокойно разговаривал. Но я обернулся, уже заранее готовясь поймать лбом убивающее проклятье.

— Папа.

Я не раз говорил о том, как горька расплата за ошибки и ложь. Не за один случай, не за два, за серию. И не скажу на сей раз ничего нового — я заслужил, чтоб близкие, при первом же взгляде, подозревали худшее. Взгляд Гарри Поттера, моего папы и человека, повидавшего всякое зло, был о том, что случилось страшное. И я понимал этот взгляд.

Да, мы не виделись давно. Но, объективно, я мог оказаться на съезде конфедерации при единственном условии — меня будет судить международный трибунал.

— Я представляю Дурмстранг, — поспешно объяснил я, не дав отцу и слова сказать. — Буду представлять.

И помахал свитком с расписанием, как белым флагом. Выражение лица отца менялось с каждым мигом. Он, заранее настроенный на катастрофу, которая закончится плохо, будто вглядывался в меня и потихоньку принимал новую реальность.

Я с расписанием, а не в наручниках. Я трезв. И выглядел, должно быть, неплохо: выспался, как минимум.

— О. — Папа «отвис». — Ал, это здорово. Молодец!

Если бы меня с таким лицом поощряли за школьные успехи, я бы спился еще до С.О.В.

Мы обнялись — невидимый барьер будто тяжело давил на грудь. И переглянулись. Вот они, плоды праздной жизни балбеса: я смотрел с ощущением, что должен за что-то оправдываться, папа смотрел с тревогой, что его сын снова врет о своем благополучии.

— Харфанг... директор Дурмстранга...

Папа кивнул.

— Очень болеет, — продолжил я, опираясь на перила. — И на съезд отправили меня.

Представляете, насколько мутный коллектив Дурмстранга, раз я был единогласно принят как самое внушающее доверие лицо для представления школы на международной арене?

Надо бы уже избавляться от этого извиняющегося тона и перекручивания собственных слов в русло тревог и подозрений.

— И хоть бы объяснили, что к чему. Я слабо понимаю, что делать. А хвалить Дурмстранг не за что, так что я готовлюсь заранее к провалу.

Прозвучало честно. Отец, поздоровавшись с каким-то спешившим наверх колдуном, снова повернулся ко мне.

— О Дурмстранге только и разговоров. По крайней мере, от делегации из Юго-Восточной Европы — нашу делегацию угораздило застрять с ними рядом в порту, — сообщил папа. — Хорошие ребята, только вот рот у них не закрывается. Все выболтали.

— Половина учеников Дурмстранга — родом с Балкан, и юго-восточное министерство магии за те три года, что я работаю, ни разу не возмущалось. Максимум — мракоборцев подрядило сопровождать на пути в школу. Что это они вдруг болтают? — насторожился я.

— О том, что случилось с учителем трансфигурации. Волстормом. Ты о нем спрашивал в письме.

Наши взгляды встретились.

«Папа, это не я его в море топил!» — так и хотелось вразумить.

Даже когда меня, казалось бы, не подозревали, я был готов доказывать невиновность. Расплата, она такая.

— Это реально ситуация, в которой никто не виноват, — произнес я. — Здесь нет заговора и темной магии. Дурмстранг тщательно скрывает свое местоположение — ни для кого не секрет. И есть контракт, который связывает учителя с этим местом. Нельзя развернуться посреди учебного года и покинуть Дурмстранг, и Волсторм это прекрасно знал. Содружество отправило придурка преподавать, чтоб тот доносы наверх с места событий отправлял. И этот придурок испугался по итогу, сел на метлу и прочь. Ну а контракт его развернул обратно и прямиком в море. Ничего, выловили, отогрели — живой. Только Содружество взъелось еще больше.

— В Дурмстранге опасно, это всем известно.

— А в трехстах метрах от Хогвартса — логово акромантулов, — напомнил я.

Папа согласился. Папа не знал про капище в лесу.

— Понимаешь еще какое дело. Репутация.

— Вот именно. У Дурмстранга она такая себе.

— И сейчас ни одной стране связь с темной магией не нужна.

Я согласно закивал, про себя унывая еще больше. Как со всем этим убедить министерство не закрывать школу? Куда бежать, когда ее закроют? Вернуться домой, побитой безработной собакой?

Тяжело вздохнув, я сунул руки в карманы. На душе скреблись кошки, не только лишь от напоминания себе о проигрышном положении дел. Этот весь разговор в коридоре у лестницы... будто мы два встретившихся случайно участника этой самой международной конфедерации. Такой он ниочемный, бесцветный, как светская беседа. А мы ведь были семьей. Когда-то на праздниках.

— Как у Матиаса дела?

Я растерялся на миг — почему-то думал, что мы попрощаемся через три, два, один...

Ох, как у Матиаса дела... Так, ну он летом вступил в половую связь с учительницей, отчего на отдельно-взятом острове начался Апокалипсис, его снова чуть не отчислили, а его перспективы на самостоятельную жизнь колеблются между карьерой мракоборца и киноидустрией для взрослых.

— Он молодец, — улыбнулся я, не соврав, впрочем. — Ты знаешь, у него получается колдовать. По-своему, но...

Я хмыкнул.

— Он правда молодец.

Папа улыбнулся в ответ, отчего за стеклами его круглых очков натянулись у глаз морщинки.

— Не то, чтоб я в него не верил, — признался я. — Но думал, что он сквиб. Это не стало бы проблемой, но он здорово загнался по этому поводу летом.

— Я тоже заметил это, когда ты привез его под конец августа, — ответил папа. — Его почти не было слышно — сидел за твоими старыми конспектами.

— Что-о-о? Он рылся в моем школьном чемодане?

Мой старый школьный чемодан! Десятилетиями стоял на чердаке в родительском доме. Я даже не помню, чтоб разбирал его после седьмого курса. Мой школьный чемодан — пыльное напоминание того, как бесполезно в реальной жизни то, что когда-то в школе ты был безукоризненным отличником. Мои аккуратные учебники, исписанные тетради, длинные свитки эссе, тусклый значок старосты — что может быть для сына лучшей антирекламой учебы, как смотреть на все это и видеть, в кого по итогу вырос папа-староста?

— О Боже, — простонал я. — Мелкий засранец выжидает момента, чтоб издеваться. Я мало того, что неудачник, так еще и бывший школьный ботан!

Папа рассмеялся.

— Перестань смешить, — отмахнулся он. — Он гордится тобой.

И не сказать же, что Матиас куда больше гордился бы мной, узнай, что я чуть не убил президента МАКУСА киркой в лабиринте Мохаве, нежели приняв тот факт, что я был в школе пытливым умником за первой партой.

— Сомневаюсь, что во мне есть хоть что-то, чем Матиас может искренне гордиться.

— Ну, — не стал спорить отец. — Одного не отнять — он очень тебя любит.

Я почти пошутил о том, что если бы Матиас услышал это умозаключение, то больше бы дедушку с бабушкой в Годриковой Впадине не проведывал, но заметил, что папа, подняв взгляд, вдруг изменился в лице. Я, тоже задрав голову, почти готов был провалиться сквозь землю: с четвертого этаж вниз глядел мистер Роквелл. Он сжимал в руках две большие колючие дыни и его вопросительный взгляд, адресованный мне, был заметен с трех пролетов лестницы.

«Напряжение, напряжение, НАПРЯЖЕНИЕ!»

— А в каком ты номере? — поинтересовался я.

— Двести первый, — ответил отец.

Двести первый. То есть, работала схема размещения гостей тревожной Лоры. Комната отца находилась ровно на другом конце отеля от комнаты, в которой разместили Джона Роквелла.

— А ты?

— Рядышком, — отмахнулся я. — Ладно... увидимся!

И неловко попятился наверх по ступенькам.

— ... в комнату стучат какие-то незнакомые африканские люди, что-то говорят, я не понял ни слова, кроме твоего имени, кивнул, и мне дают эти... дыни. — Роквелл снова потряс одним из этих странных колючих плодов. — Почему мне кажется, что ты можешь объяснить, что это было?

Я закрыл за собой дверь.

— А-а-а, — и протянул, поняв мигом. — Это же эти... не знаю, кто, но они классные.

Роквелл, судя по выражению лица, с которым опустил на кровать колючие дары, вспоминал номер психотерапевта.

— Интересно, что это такое. — Я принюхался к колючей зеленой кожуре, которая не пахла вообще ничем. — Это есть можно? Ладно, презентую Харфангу: не потравится, так покушает, ему хуже не будет. Слушай...

Я сел на кровать.

— А может его разрезать?

— Кого? — ужаснулся Роквелл. — Харфанга?

— Фрукт этот!

— Не надо сейчас. Завтра утром я уйду на заседание, тогда режь. Только окна открой, — посоветовал Роквелл. — Вдруг это какой-то родственник дуриана. Кстати, похож.

Я спрятал дыни под кровать и поднял взгляд.

— Завтра? Твоя сессия уже завтра?

— В десять утра.

Мне бы это спокойствие! Каких-то... меньше суток до судного часа. Я же даже в расписание смотреть боялся, чтоб заранее не знать, когда предстоит позориться мне, а Роквелл — спокойствие кирпича на валлиуме, честное слово.

Впрочем, ему по долгу службы положено непроницаемо лицо и иллюзия спокойствия.

— И, — протянул я. — Как ты?

Он поднял недоуменный взгляд.

— Нормально.

— А речь? Готова?

— Какая речь? Я не «Грэмми» получать собираюсь, — фыркнул Роквелл.

— То есть, ты не знаешь, что говорить?

— Знаю, но после съезда тридцать шестого года мне законодательно запрещено ругаться матом на территории Северного Содружества. Поэтому — по ситуации.

— Но ты даже не готовишься, — вразумил я. — Даже тезисы на листочке...

— Завтра с десяти утра я буду слушать о том, что ни черта не делаю, нахожусь на своем месте зря и МАКУСА пробивает очередное дно. Какая разница, буду я говорить оправдания с головы или читать с листочка?

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Куда? — удивился Роквелл.

— На заседание.

— Жди в комнате и режь колючую дыню, потом расскажешь впечатления.

Я сел ближе.

— Почему мне нельзя с тобой? — и прищурился.

— Тебя не пустят.

— Это еще почему? Мы же не чужие люди!

— Это — сверхсекретное правительственное совещание.

— И что? Я же никому не расскажу его итоги, только Сусане, но это не считается.

Роквелл стабильно оставался непреклонным сухарем, лишив меня надежды подглядеть, как проходит и в каком настроении заседание конфедерации магов.

— Ты знал, что мой отец тоже будет на съезде? — вдруг спросил я, решив, что не только лишь волнение перед предстоящим заседанием дает мне внутри эту колючую тяжесть.

— Конечно. Главы управления мракоборцев в большинстве стран являются постоянными членами делегаций своих стран. — Роквелл скосил на меня взгляд. — А ты не знал, что он здесь будет?

Честное слово, в этой нервотрепке я не уверен, что знал свое собственное имя.

— И мысли не было.

Сказал я совершенно честно. Оторванный от семейных дел и вообще от дома бесконечной чередой разных обстоятельств, я слабо ориентировался в том, что происходит там, далеко, где я вырос. Я надеялся, что папа, в его возрасте и с этим грузом, наконец-то вышел на заслуженный отдых, а не как обычно: в одной руке — внук, в другой — перо, которое строчит ответ на немедленно-срочное письмо из министерства. И помнил еще с юности о том, что ко всяким официозам отец относился скорей с желанием слинять от этого всего, нежели участливо, за что вечно получал порцию негодования от моей тети Гермионы.

— Это такая честь, Гарри! — вечно задыхалась она, когда доказывала папе важность присутствия на подобных мероприятиях.

А тетя Гермиона сейчас уже не просто «душная тетушка из министерства магии». Она — министр, и, голову на отсечение даю, тоже была где-то в этом здании. Наверняка готовилась за всю делегацию, исписывала третий свиток пергамента пылкой речью, а завтра с пяти утра будет готовиться сама и готовить всех остальных на это заседание.

Ты можешь сбежать из семьи, но семья тебя догонит. Особенно если это «Уизли-Поттеры».

Да, это пренебрежение. Все эти дяди и тети, которые раз в года собирались в Годриковой Впадине тортик с чаем поесть, наверняка и на сто процентов понимали всю подноготную того, почему так случилось в свое время со мной. Джинни избаловала, Гарри недоглядел, мальчишка — в лабиринте, а каким был хорошим спокойным ребенком, кто бы мог ожидать!

— Пока ты себя не накрутил еще больше, — услышал я голос Роквелла, заставивший повернуть голову. — Скажу честно.

Роквелл отложил телефон на столик.

— Мне надо быть хорошим только для одного Поттера. На еще одного или двух не хватит. Я уже не в том возрасте, чтоб пытаться понравиться всем, — Роквелл усмехнулся.

Легко сказать. Он, с высоты лестничных пролетов не видел, как моего отца аж перекосило от одного взгляда и невесть каких догадок.

— Вы же дружили, и мне, конечно...

— Кто? — опешил Роквелл. — Мы с твоим отцом никогда не были друзьями. Мы — коллеги, которые понимали весь происходящий из года в год маразм и закатывали глаза на подобных мероприятиях. Все.

— Ты же был у нас дома.

— И что? А еще я на Рождество отправлял открытки. Это обычная вежливость. Моя вина в том, — заверил Роквелл безапелляционно. — Что я полагался на тебя, как на важного информатора. Но не в том, что я когда-то, гостя у вас дома, проходил, в метре от твоей комнаты. Не придумывай себе драму в трех актах, хочешь волноваться — волнуйся за Дурмстранг.

Чем я и занимался. Как, оказываться, легко перестроить приоритеты! Я снова долго валялся в кровати, покручивая в пальцах ручку и тупо глядел в изрисованную бумажку, на которой пылкой речи до сих пор не появилось.

Хоть бы список вопросов оставили! Хотя, какой там список вопросов, Ал, это тебе что, экзамен?

Я не имел представления, что говорить, чтоб убедить уже все себе решивших не закрывать Дурмстранг. Ну дракон в лесу, ну Рада Илич разбудила языческих богов, ну эпидемия гриппа — могло же быть хуже, правда?

Короче говоря, я изучил вдоль и поперек две страницы поисковика в интернете на предмет методик и приемов убеждения, и, уже досматривая полуторачасовую лекцию об ораторском искусстве, я вдруг понял, что как-то неэффективно расходую оставшееся время. Решив на всякий случай проверить, а сколько у меня этого времени вообще осталось, я осторожно заглянул в бумажку с расписанием заседаний конфедерации.

И чуть не умер от разрыва сердца.

— ...хорошо. Если мы решили переходить личные границы, одно слово, — Роквелл повернул голову. — Экстрадиция.

— О-о, что ты вспомнил!

— Вспомнил? Я это в жизни не забуду. 

Бармен за стойкой предусмотрительно отодвинулся на другой конец, протирать высокие стаканы мягким белоснежным полотенцем.

— Я пытался вытащить его до последнего, всеми путями, поперек закона. Потерял должность, репутацию, все потерял, и это стоило того, чтоб он выбрался из лабиринта живым. Что сделали вы? Напомни? Приехали, посмотрели и уехали...

Неизвестно до конца, что обсуждалось и почему, да я и не спросил, потому что, когда зашел в лобби, вместо приветствия протиснулся между отцом и Роквеллом и рухнул носом в полированную стойку.

— Все пропало.

Отец нахмурился, недоумевая.

— Что случилось?

Я слабо повернул голову.

— Заседание делегаций по вопросам магического образования — послезавтра, — и прохрипел мученически. — У меня сутки на то, чтоб или придумать план, или тихо отсюда вернуться в Дурмстранг и ждать катастрофы там.

Роквелл приподнял меня за ворот футболки и подложив на стойку салфетку, опустил меня обратно, видимо, чтоб поверхность из красного дерева не разбухла от моих слез.

— Еще ничего не случилось, а ты уже готовишься умирать.

— Ты не понимаешь, — огрызнулся я.

— Ал, максимум, как ты можешь подготовиться, это прийти вовремя, — вразумил отец. — Ты не предугадаешь, как это все пройдет, никто не предугадает.

— Ты тоже не понимаешь. Надо выпить. — Я тут же отыскал взглядом бармена.

Над моей спиной тревожно переглянулись.

— Можно чай, самый горячий, чтоб мне сожгло нахер горло и я не смог говорить до конца съезда?

Понимаю, что не смотреть в расписание и не знать конкретный час судного дня — это тупое детское избегание, но лучше бы я вообще не брал этот листик у администратора! Меня аж трусило, причем непонятно, от чего конкретно: от ожидания провала, от перспективы оказаться на улице и без работы снова, или просто страшно выступать перед аудиторией.

— Первое, оно же самое главное. — Отец хлопал меня по спине не так в качестве поддержки, как боясь, что я подавлюсь чаем, который судорожно цедил, и помру. — Никто тебя из зала не выгонит, и уж точно камень не кинет. Что бы ни случилось — тебя выслушают.

— Да, у вас, в Дурмстранге, своя атмосфера, но цель заседания конфедерации не в том, чтоб принципиально эту школу закрыть, — заверил Роквелл, склонившись надо мной. — Дурмстранг — далеко не единственная проблемная тема международной конфедерации.

Я повернул голову.

— Да?

— Ну конечно. У каждой делегации свои больные темы. В МАКУСА это инферналы, в Восточной Африке — гигантские леопарды нунду со смертоносным дыханием и ядовитыми клыками. И у Северного Содружества тоже своих проблем хватает и будет за что краснеть.

— А если не на примере государств, а школ магии, — продолжил отец. — Пожалуйста. Кастелобрушу.

— А что там? — я жадно готовился внимать, дабы убедиться, что Дурмстранг — не единственный оплот ужаса в мире.

— Школа стояла в руинах после страшного пожара в конце девяностых. Сколько ушло на ее восстановление средств... уже никто и не сосчитает.

— На повестке каждого заседания каждый год, бразильцы начинали с «дайте денег», — кивнул Роквелл. — И так лет двадцать.

— Больше.

— Больше!

— И им давали деньги?

— Немыслимые. Все гоблины мира работали на то, чтоб чеканить золото для Кастелобрушу.

Я выругался от досады. То есть, кому-то на школу деньги дали, а кому-то — палкой по хребту и хватит!

— И что думаешь? Школу после пожара отстроили, учеников запустили, и все бы хорошо, но на месте там теперь буйство злых духов, — развел руками отец. — Эта школа уже не школа, а дом с привидениями.

— Или Ильверморни, — тут же припомнил Роквелл. — Прирост рождаемости волшебников есть, а мест в школе на всех физически не хватает. И это тоже будут обсуждать, а директор школы, Шеппард, хоть он и директор, а не учитель истории, тоже будет краснеть, бледнеть и непонятные звуки издавать.

Я снова начал попивать чай.

— Не тебя одного будут спрашивать, почему так, а не как нужно. — Отец улыбнулся. — Но, оглянись, только ты один трясешься и уже готовишься к худшему.

— И это притом, что у тебя больше шансов, чем у всех остальных, выступить хорошо, — успокоил Роквелл.

Я снова повернул голову.

— Правда?

— Конечно! — прозвучало с двух сторон.

Нахмурившись, я подергал чайный пакетик в чашке.

— И почему?

— Ну как...

Роквелл задумчиво пощелкал пальцами. И, сразу не отыскав очевидного аргумента, глянул через мою макушку.

— Скажи что-нибудь.

Я обернулся к отцу. Тот что-то в аргументах пальцы загибать не спешил.

— Ал, ты многого достиг на карьерном пути, — проговорил он в итоге.

— Я — учитель в Дурмстранге. Мне зарплату за октябрь выдали пшеном, можно конкретней, чего я достиг?

Что-то как-то акт моей групповой поддержки вбивал самооценку в самое дно.

— Ты можешь осилить это, — проговорил Роквелл скорей фальшиво, чем уверенно. — У тебя в багаже есть то, чем не каждый здесь может похвастаться. Используй это.

— Что? Банки с корнишонами?

— Харизма, — сухо уточнил Роквелл.

Допив чай, я махнул рукой.

— Ладно. Пошел.

— Ключ.

— Угу.

Я сгреб ключик от комнаты со стойки и поволок ноги наверх, так и чувствуя, что спину сверлят насмешливо-жалостливые взгляды.

Ночь я не спал, зато единственное, что в качестве подготовки к утреннему заседанию конфедерации сделал Джон Роквелл — зарядил наушники и телефон на максимум.

— И все? — хлопая воспаленными глазами, опешил я.

— Еще побреюсь.

— Ну тогда конечно.

Вот так вот ломаются стены, а педанты в быту оказываются, на самом деле, большими политическими распиздяями.

Как? Кому продать душу, чтоб быть таким спокойным накануне заседания, до которого Роквеллу осталось меньше двух часов?

Новое действие, которым я тянул время до написания речи, было запихивание колючих дынь в рюкзак. Рюкзак просто трещал и без того, а колючки непонятного фрукто-овоща топорщились под его подкладкой и кололи пальцы. Так я, оттягивая подкладку, чтоб освободить еще хоть чуть-чуть места, и нашарил во внутреннем кармашке сложенный в несколько раз тетрадный листок, в котором оказался свернут и узелком завязан маленький пакетик с дроблеными корешками цвета нежной ржавчины.

И я узнал, не так с первого взгляда, как по запаху, которым провонял весь рюкзак, что это такое и как попало в кармашек.

— Ах ты сучок малолетний, — прошипел я, разъяренно тряхнув листком, разворачивая.

И угадал «автора гениальной идеи» не только по визитной карточке из сушеных грибов, но еще и по кривому почерку.

«Прежде, чем решишь меня ругать!

Короче, виновата госпожа Сигрид. В сентябре она назначила мне отработку за то, что поймала ночью возле женской бани, где я оказался случайно, потому что заблудился, когда шел в библиотеку. На отработку меня пристроила к Сусане, чистить котлы в классе зелий, и пока я был занят этим несправедливым наказанием, у Сусаны шел урок с пятым курсом, где она рассказывала про зелье удачи «Феликс Фелицис». У нее на столе была демонстрационная рюмочка с зельем, и я посчитал, что никто не умрет, если я немножко оттуда сцежу после урока (совсем чуть-чуть, Сусана даже не заметила). И так как семь капелек «Феликса» выпить самому было бы тупо, потому что это только на один раз, я решил пустить зелье в оборот ради развития науки о ядовитых грибах.

В пакетике — мое новое изобретение, новое слово в изучении священного индейского псилобицинового гриба, авторский сорт «Грибок-озорник». Я пропитал грибницу высококонцентрированным раствором «Феликс Фелициса» и того говна, что гонит у себя в комнате господин Ласло, удобрил грибницу навозом из конюшни и отнес в самое теплое место — к поварихе на кухню. И уже к концу ноября собрал первый урожай «озорников» — шапка гриба размером с помело, честно слово. На вкус, конечно, дерьмо, но «грибок-озорник» имеет уникальное свойство полностью растворяться в любой жидкости и при этом не вонять и вообще никак не чувствоваться.

Один кусочек такого сухого грибка дает не только прилив сил, но еще и удачу на сутки! Проверено на команде цыган по квиддичу — они выиграли последний матч, а это притом, что все болели гриппом, а у вратаря была рука в гипсе. И на профессоре Волсторме, в чашку которого я добавлял грибной порошок тонуса ради — думаю, потому-то он не сдох в океане, его спасла не акула, а «грибок-озорник».

Короче, Ал, не то чтоб я в тебя не верил, но пожуй грибок перед тем, как выступать на съезде. Там, конечно, есть немного побочек, типа слепота, депрессия, срачка, но это ради школы»

Я закрыл лицо руками. Но тут же перестал так делать — руки даже через пакетик воняли этими треклятыми грибами. А этот запах... это словами не передать. Химозная приправа, что-то дохлое, водоросли... воняло у Магды на кухне, но я понимаю, почему грибные плантации моего доморощенного натуралиста приняли кухню Дурмстранга, как родной ареал.

— О Боже! — Роквелл вышел из ванны, вдохнул и зашел обратно.

С непереносимостью любых запахов, он, кажется, унюхал этот сушеный гриб не просто через пакет, а через дверь.

— Что это такое? — Роквелл все же вышел, закрывая нос рукавом.

Я замялся, не успев спрятать подарок Матиаса — Роквелл уже увидел пакетик и насторожился.

— Это не мое, — пришлось честно признаться.

— А чье?

— Ладно, мое.

— А ну-ка.

Роквелл выхватил у меня пакетик и глянул на свет.

— Это же эти грибы. Из Ильверморни.

Я только придумал соврать, что это кора дуба для здоровья десен и ротовой полости, но не вышло.

— Как ты узнал?

— Эта штука, как вещественное доказательство, завоняла весь архив. — Роквелл глянул на меня строго. — А одного приговора Матиасу было мало? Он не боится последствий?

— Он любит природу, — я пожал плечами. — Он завернул мне это на удачу, не обязательно это есть. Оно так приносит удачу?

— Оно сейчас завоняет весь Копенгаген.

Я был согласен на все сто, а потому начал думать, куда это сунуть, чтоб потом не сжигать пропитанный вонью рюкзак.

— В унитаз смой, — посоветовал Роквелл, застегивая рубашку.

— Точно! — спохватился я. — Они полностью растворяются в воде и теряют запах!

Роквелл вскинул брови.

— Кто? Грибы?

— Ну да.

— Это каким образом?

— Не знаю, Матиас так пишет.

Не знаю, с каким баллом по травологии Роквелл в свое время закончил Ильверморни, но в садоводческие таланты моего сына он явно не верил до конца.

— Это, — произнес он, стягивая волосы над бритым затылком в пучок. — Кусок сухого гриба. Он никак не растворится в воде. Размякнет — да, но не растворится. И тем более не перестанет вонять.

— Давай проверим, — уперся я и поднялся с кровати, чтоб наполнить водой стакан.

Чем еще заняться накануне важного политического совещания? Правильно, грибы в воде растворять. И пока Роквелл, особо не наблюдая за процессом, продолжал сборы, я развязал на пакетике узел, задержал дыхание и, вытянув один из сухих кусочков, опустил в стакан. На миг задержавшись на воде, гриб начал сыпаться мелким порошком, который, оседая, светлел до прозрачности, не успевая даже опуститься на дно.

— Ничего себе, — даже Роквелл удивился. — Ну, ладно.

И принюхался к стакану в моей руке.

— Верю. Но от грибов надо избав...

Договорил бы он, но вдруг дверь без стука отворилась, заставив вздрогнуть. В комнату влетел, иначе не назвать, президент Локвуд, который синюшностью лица почти сливался со своей голубой рубашкой. Выглядел президент в точности как тот, кому предстояло отправляться на заседание. Не видя ни двери, ни порожка, ни меня, косившегося запоздало под кровать, он мчал к Роквеллу.

— Так, — и выдохнул напряженно, но тут же выдавил фирменную улыбочку. Походило это на нервный тик. — Ты готов? Да? Хорошо. Какой у нас план?

— Говорить правду, — ответил Роквелл.

— Правду?

— Да.

— Понятно. — Локвуд еще больше побледнел. — Да, спасибо...

Не знаю, за кого он меня, не узнав, принял. Но, взяв у меня стакан с водой, залпом осушил его в два огромных глотка.

Светлые глаза Роквелла расширились, как у изумленной совы. Я, забыв, как дышать и двигаться, закрыл широко раскрывшийся рот руками.

— Спасибо, — повторил президент Локвуд, вернув мне пустой стакан. — Джон, пора. Фух, в жар бросает с этой нервотрепкой...

Я не умел читать по губам, но прежде, чем дверь в комнату закрылась, сумел ясно понять, какое место на флаг моей родной делегации порвет Роквелл, когда вернется с заседания.

Не знаю, о чем совещались политики до позднего вечера, и боюсь представить, как прошло заседание, но когда камин в лобби вспыхнул, и в отель один за другим возвращались участники, уже заранее готовился к худшему.

— Браво. — Незнакомый колдун в феске дождался очереди и крепко пожал руку президенту Локвуду.

— Спасибо.

— Так четко позицию МАКУСА в отношении международной политики безопасности еще никто не обозначал.

— Спасибо. — Президент Локвуд кивал и пожимал руки восхищенным участникам, отчего у каминов образовалось столпотворение. — Надо, в конце концов, понимать, что мы сюда приезжаем за конкретными решениями, а не жопы к лавкам прижимать...

— Тео, идем. — Мистер Роквелл настойчиво уводил «звезду съезда» на свежий воздух.

Я спрятался за колонну в холле, надеясь, что о моем существовании в этом мире Джон Роквелл забудет, по крайней мере, пока президента МАКУСА не отпустят грибные чары.

— А сколько еще у вашего мальчика есть этих грибов? — а ко мне прицепился этот хромой парниша, невесть как появившийся за спиной. — Это важно, я куплю всю партию.

Я провожал взглядом политиков.

— Передайте сыну, вот, — мне протянули серебристую карточку. — Закончит школу, не закончит, это неважно, я хочу предложить ему работу...

Что творилось в секунду! Камин вспыхивает, толпа горячо обсуждает, Матиаса заочно приглашают работать барыгой для политической элиты, а я снова потратил весь день не написав ни слова речи для моего завтрашнего позора!

— Ну? — робко спросил я, когда Роквелл вернулся в номер. — Как все прошло?

Роквелл повесил пиджак на спинку кресла.

— Живенько.

Ответил он, позволив мне догадываться самому. Усталое лицо вдруг не сдержало улыбки, но очень короткой — Роквелл снова посерьезнел.

— Грибы выбросил?

Я честно кивнул. Правда выбросил, обвернув тремя пакетами, чтоб не воняло. Роквелл кивнул и достал из кармана телефон.

— Иен, — проговорил он, прижимая телефон к уху плечом, пока расстегивал рубашку. — Он их выкинул.

Роквелл повернулся.

— Куда конкретно? В какой бак?

— А хрен я скажу, я щас сам за ними полезу, раз они работают.

— Иен, поспеши, папа барыги на низком старте.

Я снова опустился на подушку.

— И как там Локвуд?

— Сидит в туалете, плачет. Надо бы проверить его чуть позже, а то когда я уходил, он собирался увольнять конгрессменов.

Если бы Роквелл сдержал обещание и убил бы меня за инцидент с президентом, это спасло бы от участи представлять Дурмстранг на утреннем заседании.

Не помню, как началось то утро и как я вообще спустился в холл. Сейчас я понимаю, как это глупо: пройти столько всего, едва умудриться выжить, выползти из руин и вот так до дрожи и онемения тела бояться выступить перед публикой. Даже тогда, зачерпывая дрожащей рукой летучий порох, я не мог конкретно объяснить, чего боялся: провала, выступать перед публикой или того, что мои доводы в защиту Дурмстранга будут смешными для тех, кто уже все себе решил. Последнее, о чем я думал, когда шагнул в камин — неплохо было бы застрять в дымоходе навечно.

Каминная сеть перенесла в мощенный мрамором коридор. Толпа волшебников гудела, неспешно шагая в распахнутые двери устрашающе огромного зала с расположенными амфитеатром сидениями. У дверей стояла нервная Лора в темно-зеленой мантии, поспешно со всеми здоровалась, улыбалась (неврозом) и записывала что-то в длинный свиток, волочущийся по полу. Рядом с ней стоял истуканом помощник с коробкой, и выдавал одинаковые золотые булавочки.

— Имя, пожалуйста, — скороговорила Лора раз за разом.

Я придвинулся к двери.

— Альбус Поттер.

Лора оторвала взгляд от пергамента и глянула мне в лицо так, будто я плюнул ей под ноги вместо ответа. Не уверен, что она помнила нашу встречу в отеле, но знал точно — она не забыла, как я получал Орден Мерлина.

Тонкие губы дрогнули. Рука так резко записала фамилию, что, надавливая на перо, проколола в пергаменте дырку.

— Переводчик, пожалуйста. — И сунула мне золотую булавку так быстро, что я едва успел ее сжать пальцами и не выронить под ноги толпы.

Самое абсурдное, что когда все начало тянуться медленно, будто издевательски, я готов был самолично подкручивать стрелки часов, лишь бы мы уже начали и закончили побыстрее. Причем начали с меня — уже отмучился бы, отпозорился, и выдохнул спокойно. Сидел бы, пока они там совещаются, работу новую искал уже, объявления в телефоне листал бы.

Но нет! Я начал понимать, почему заседания так затягивались. Потому что никто никуда не спешил. Волшебники начали ходить: то туда, то сюда, то к одной группе, то к другой. Сидевший возле меня колдун из Бразилии только уселся, как тут же встал и куда-то пошел раз, потом другой, потом третий, а на четвертый я был в последней нервной клетке, чтоб не намотать его бороду на кулак и ударить лицом о стол. В этой суете, я, как приглашенный на чужую вечеринку, сидел и медленно закипал.

В десять должно было быть начало, но хрен там — на часах уже было без четверти одиннадцать, а никто никуда не спешил. Те гуляют, те то садятся, то выходят из зала, те гогочут сзади, тот уже вообще храпит, бедняга. Топот шагов, пиликанье телефонов, громкие голоса, шелест бумаг, скрип пола под ногами, цоканье дна стаканов о полированные поверхности. И «тук-тук-тук» — делала жилка у меня на виске, которая билась в таком напряжении, что готова была лопнуть.

Я уже не боялся. Я был в ярости. Сорок, сука, минут, мы не могли собраться, сесть и начать то, зачем все собрались. Да третий курс детей в первый учебный день угомонить и призвать к порядку проще, чем этих великовозрастных умников. Вы не наговорились за два дня в отеле? Вы наговоритесь потом, сколько угодно, но сейчас мы все сидели и ждали кого-то, кто сейчас встанет и скажет: «Все хорош, начинаем!»

Я вертел головой, чтоб найти этого самого человека, который объявит о начале. И не поверил глазам — увидел знакомое лицо. Ну, как знакомое, оно очень постарело с тех пор, как я видел его в последний раз за школьной партой. В делегации Хогвартса, разместившейся тремя рядами выше, я увидел Горация Слизнорта — моего бывшего учителя зельеварения. Слизнорта! Да ему лет было, по самым скромным подсчетам, не меньше ста шестидесяти! Что он здесь делал? Зачем? Какие вопросы он мог решать, кроме того, как донести свои кости обратно до Хогвартса и не растерять по дороге?

Старый, обрюзгший, похожий на крота, он щурил подслеповатые глаза и, не смолкая бормотал что-то на ухо сидевшему рядом. Правду говорил мой отец давным-давно:

«Слизнорт? Выйдет на пенсию? Да ни за что, помяни мое слово, он свой Клуб Слизней будет собирать, пока последний орган не откажет».

Я снова завертел головой, высматривая здесь, среди волшебников того, кто объявит о начале. И увидел вдруг, просто рядом ниже сидевшего, которого каким-то чудом не увидел прежде. Судя по табличке на столе, прекрасно просматриваемой сверху, человека звали М.И. Шеппард и был он директором Школы Чародейства и Волшебства Ильверморни.

Это был просто огромный человек, два дяди Дали в шелках мантии, честное слово. На его мокром от пота затылке было четыре валика жировых складок. На нем скрипела мантия, когда он ерзал, пытаясь усесться удобно. От него ужасно пахло сладким, почти женским, одеколоном, но этот запах и вообще эта глыба впереди — это ничто по сравнению с тем, как у меня в голове щелкнул тумблер нескрываемой ненависти.

Жирдяй повернулся тяжело. Его лицо было красным.

— У вас не будет перьевой ручки?

Перьевой ручки? Эта жирная свинья сделала все, чтоб Ильверморни с ее учениками и их мамашами возненавидела моего сына, презирала его и боялась. Из-за этой свиньи мой сын возненавидел учебу в ответ и колдовать научился нормально вот только-только, в свои девятнадцать, и сейчас этот маргарина кусок просит у меня перьевую ручку?

— Конечно, — кивнул я, и, вытянув из записной книжки ручку, протянул Шеппарду, но уронил. И ручка упала под его сидение. — Ой, простите.

И поднимай теперь, если сердце от таких нагрузок не откажет, говна кусок. Понимай мою ручку, я тебе после заседания воткну ее, и сам выберешь куда: в жопу или в сонную артерию.

Я закрыл лицо рукой, чтоб придерживать пелену, на глаза упавшую. Внутри не закипало, уже кипело, кипело, как бульон из грешников в адском котле, я был готов через Шеппарда лезть в центр зала к кафедре, вырвать эту кафедру с гвоздями и бросить в зал, чтоб зашибить кого-то и прекратить, наконец, эту ярмарку идиотизма!

В пять минут двенадцатого заседание началось. Но не с меня — я снова ждал. Слушал и ждал, ногой дергал и пыхтел, как мопс, от злости. Уже ничего не боялся, хоть отсюда меня в Нурменгард забирайте, но дайте мне уже выступить, я выскажу на первое же «фе» все, что думаю обо всем этом, и уберусь на север, собирать вещи. На фуршет потом с вами еще сходить? Нахуй сходите, а не на фуршет, ублюдки.

И все началось, но так медленно. Во мне бились две крайности: на правом плече ангелочек, похожий на папу-Поттера, шептал, что надо посидеть тихонько и всех послушать, а на левом — в ухо колол вилами черт с лицом тестя и требовал выбросить стул в окно.

— У нас в Шармбатоне проблема...

«С лицом у докладчика проблема, что ты вышел сюда, иди, сядь на место, нам это не интересно!» — почти орал я, кроша страницы записной книжки на маленькие кусочка.

— Научные разработки Салемского университета в этом году удостоились премии «Бриллиантовая Звезда», что по сравнению с прошлым годом...

«У вас в Салеме одна бриллиантовая звезда — и это Шелли Вейн, где ее Нобелевская премия? Вы Пчеложука видели? Вот это, я понимаю, наука, а не ваше это все, хуйня!»

— Что касается Кастелобрушу...

«Я не знаю, что касается Кастелобрушу и зачем вы вообще сюда приехали? В вас влили кучу золота, какие у вас могут быть проблемы? Будешь просить деньги, я тебе в лицо плюну и с третьего ряда прямо промеж глаз попаду»

Когда же пришло очередь Дурмстранга рассказывать о своих проблемах и достижениях, я не сразу вспомнил, что эта участь уготована мне. Все же нужно было послушать докладчиков, чтоб понять, что мне дадут сказать прежде, чем засыпать приговорами.

Страха не было — было желание побыстрей покинуть зал. Не вглядываясь особо ни в кого, я встал за кафедру и раскрыл записную книжку. Вместо тезисов и заготовленной речи были драные страницы и исписанные чернилами поля.

Аргументов в пользу Дурмстранга я не придумал. Как защищаться тоже не знал. Вопросов не задавали — в повисшей тишине на меня, никому не знакомого, смотрели лица.

— Кто это такой?

— Где Харфанг?

Я, поймав взгляд председателя комиссии, стоял и тихо барабанил пальцами по кафедре.

Где Рада Илич? Что происходит на этом капище? Откуда в западной башне красные колпаки? Почему шкала Тертиуса зашкаливает весь месяц так, что мы не успеваем фиксировать ее рекордные отметки? Куда делись конфискованные предметы из замка? Где дракон?

Вопросов в лоб не последовало. Значит ли, что мне нужно было начать самому и самому задать тон? И просто потянуть время, пока меня не осенит в процессе?

Задумчиво чмокая губами, я издавал звук, похожий на лопанье невидимых пузырей. Спохватившись, что это звучит громко и на весь зал, я огляделся, лихорадочно думая, с чего бы начать. И остановил взгляд на ярком диске солнца в окне, пробивающегося сквозь плотную пелену серых туч.

— Солнце, — протянул я, кивнув в сторону окна. — Красивое. Круглое.

Я обвел пальцами кружок.

— Такое маленькое из окна. И такое большое из космоса. Хотя, в пределах всего космоса, она не такое уж и большое. А даже маленькое. Желтый карлик же. Или красный карлик? Маленькое оно, короче. Такое маленькое, но такое мощное. Размер же не главное, но надо по ситуации смотреть... а Солнце... Мы видим его в небе маленьким, как монетку, а какое оно на самом деле огромное, мощное, горячее. Такой вроде бы и маленький объект для нас, людей, но такой все такие невообразимо большой и важный для целой галактики. Маленький, но по-своему большой, духом сильный. Как Сэм Гэмджи. Сэм Гэмджи — это хоббит. Он был классным. Во-о-от...

Я сжал края кафедры и снова глянул в окно.

— Солнце — как дух умершего деда в старом доме. Мы можем его и не видеть, но не можем не ощущать его присутствия. Ведь Солнце — это сама жизнь. Каждый день мы чувствуем его тепло, видим, что освещают его лучи: нравится нам то, что оно освещает или нет, мы видим. Солнце — это не просто большая космическая лампочка. Это маяк, со света которого начинается каждый новый день. Рассвет заставляет нас вставать и идти, закат — остановиться и прилечь. Видеть солнце в окне рассвет — значит быть свидетелем того, как мир просыпается. Видеть в окне закат — это остановиться на секунду и залипнуть на небо, цвета арбузной мякоти, и думать, думая о том, что позади остался еще один день. Солнце в окне видеть важно, даже важнее, чем себя в зеркале. Твоя-то косая рожа в зеркале на рассвете философского смысла не имеет.

Что-то меня понесло невесть в какую степь. Меня еще не остановили лишь потому, что зал застыл в групповом ступоре. Ничто прежде так не объединяло делегации, как недоумение в тот самый момент.

— А дети в Дурмстранге не видят солнца в окне, — произнес я. — Потому что у нас нет окон. У нас дыры в стенах, к которым не подойти. Потому что ветер. У нас пока подойдешь к этому окну и будешь искать в тучах на небе этот солнечный кругляшок, то от холода глаза высохнут, слезы на ресницах в сосульки замерзнут. Четыре случая за прошлый год, на минуточку. Так вот, это я к чему...

— ... додуматься надо, раскрыть рот о кредитах Дурмстранга на международном заседании, еле усадили на место, не приезжай сюда больше, Поттер, — шипел мне в спину голос тревожной Лоры. — Ты хоть представляешь, как подставил министерство магии?

Заседание закончилось, а она, чувствуя меня своим профессиональным вызовом, решила лично увести меня к камину.

— До свидания, — я обернулся, чтоб с ней попрощаться.

— Пошел вон, — выплюнула Лора, бросив мне вслед горсть летучего пороха.

Я едва успел назвать адрес отеля, прежде, чем меня в камине первого скрыли зеленоватые языки пламени.

Странная штука. Заседание закончилось, и прошло оно совершенно не так, как я ожидал. «Ожидание» никак не соприкоснулось с «реальностью». А стоило ляпнуть в пылу про кредитную яму, в которой Институт Дурмстранг тонул из-за финансовых аппетитов прошлого директора и хитрости волшебного банка, единственное, что от меня хотели заседатели, это чтоб я побыстрее заткнулся, сел на место и не отсвечивал больше.

Самым классным на заседании был очень высокий чернокожий колдун в ожерелье из чьих-то зубов, которого я прозвал словом «вождь с дынями». Не знаю, кем он был по должности, но этот волшебник, после того, как мой доклад закончился настойчивой просьбой вернуться на место, так мне хлопал, с таким пониманием, будто прочувствовал каждый звук и каждый вздох. И, самое интересное, колдун был не последним в списке важных гостей — вслед за ним, подражая, мне зааплодировала так же вдумчиво и с пониманием четверть зала.

Надо у Харфанга спросить, кто это такой: веселый парень, ходит, дыни колючие раздает.

— Ну что? — завидев меня, Роквелл отложил газету.

— Вообще херня, — отмахнулся я.

Мне бы к этому возрасту выучить правило жизни номер одиннадцать: почти все, что угодно, в жизни, далеко не так страшно, как ты себе надумаешь перед сном. Но я потратил столько сил на этот панический ужас, что когда все закончилось, и я снова оказался в комнате, то ощутил страшную усталость. И опустошенность: и что теперь делать, ждать результатов? А, и еще недосказанность: каковы были итоги конфедерации — никто не понял. То ли я прослушал, то ли их не озвучили.

Такая подготовка, такая колоссальная работа это тревожной Лоры и всего министерства, продуманность во все: от расписания заседаний до плана размещения членов делегаций в отеле. Столько потрачено сил, времени, денег, а ради чего? Ради этой встречи выпускников? О чем-то поговорили, что-то обсудили, попрощались, разошлись, а потом будет фуршет.

Сутки. Сутки мы обсуждали ничего.

— Подожди, — а спохватился я ночью. — У нас еще четыре свободных дня?

Я начал считать дни, для точности сверяясь с календариком на обложке записной книжки.

— Заседания, ни мое, ни твое, не продлили же. То есть, — я поднял взгляд. — Еще четыре дня?

— Увы, — ответил мистер Роквелл, повернув голову. — Заседание не продлили, и меня ждут в Вулворт-билдинг. Обратный билет «на как можно раньше».

Не сказать, что я расстроился — где-то в глубине души этого ожидал.

— Значит, не четыре дня.

— Не четыре, — кивнул Роквелл. — Два.

И косо усмехнулся.

— «На пораньше» ведь не значит «прям завтра с утра».

***

Этот съезд конфедерации, как и церемония награждения Орденом Мерлина — место и время, где меня не должно было быть. Поэтому оно все так и заканчивалось. Никак. Глупо и кругами по воде. Что рассказывать, о чем? Только что дыню колючую в учительской разрезать и поинтересоваться в процессе, закрывают школу или нет, вещи разбирать или повременить. Так, не зная результатов и не понимая последствий, я, спустя два дня, вернулся порталом на остров.

— Твою мать. — Бесполезный портал-стаканчик выпал из моей руки прямо в воду у пристани.

А я, застыв, задрал голову и смотрел, как выше, за засыпанными снегом ступенями на холм виднелись башни Дурмстранга, край высоких стен и густой черный дым, застлавший небо, с той стороны, где за стенами тянулся лес. Земля под ногами сделала толчок, нога едва не провалилась в хрустнувший пирс, плеснулась мерзлая вода у берега, и с протяжным скрипучим грохотом накренилась, медленно-медленно, как тикающая стрелка, западная башня. Башня треснула, чаша с огнем на ее вершине рухнула в пропасть, и замок Института Дурмстранг утробно затрещал.