Глава 52

В жизни любого живого существа, имеющего понятие о счете времени, оно являлось плотной габардиновой тканью, сотканной из воспоминаний, плохих и хороших, ожиданий, переживаний. Пускай ткань иногда распускалась на нитки, приклеивалась к утюгу и марала пальцы — она все еще выполняла свои первоначальные функции.

Люди и нелюди часто цеплялись за время в попытках отмотать его назад, словно сбежавший клубок, вернуть что-то оттуда, из далекого и прекрасного прошлого, но не всем оно подвластно. Даже так: оно практически никому неподвластно.

Такой великий и действительно могучий черный маг как Савин не смог овладеть временем, хотя, наверное, должен был. Он раздвигал миры, проникал в сознания, а время убегало от него, смеялось и тыкало пальцем, превратив из вечно семнадцатилетнего мальчика в тридцатилетнего мужчину без определенного места жительства.

«Бешеной собаке и семь верст не круг», — говорила про Савина Елизавета, и Сара этой фразе искренне верила. Но все-таки Савин умел далеко не все. С бешеным псом можно было сравнить разве что Энтони, который в порыве ярости творил невообразимые вещи, но и тот время под себя подмять был не в силах. Хотя в какой-то момент он чуть было не изменил прошлое.

Быстротечность жизни не пугала Сару так, как влияние на судьбы, в которые мог вмешаться любой желающий. Использовать черную магию с умом каждый раз, когда судьба давала ей шанс. Медленно минуты убегали вдаль. И хотя нам прошлого немного жаль — лучшее, конечно, впереди.

Сара многого не знала в этой жизни — не считала нужным совать свой нос в чужие дела или узнавать что-то раньше положенного, все-таки элемент сюрприза был ей приятен. Но старые привычки из детства подзатыльниками прилетали ей при каждой совершенной ошибке, в каждой ситуации, когда Сара или кто-то еще оказывались на волоске от неминуемого и страшного «чего-то».

Событий много, и все они связаны либо с Зилией, либо, — не буди лихо, пока в болоте тихо, — с Савиным.

Были имена, которые нельзя называть, и вещи, о которых нельзя говорить. Сара отодвинула рукав и сверилась с наручными часами:

— Сейчас налево, — тихо сказала она, нервно сглатывая противный ком в горле. Он стоял там с того самого момента, как черный внедорожник с тонированными стеклами подъехал к шлагбауму. На заднем сидении ехала Мирослава и Митенька. Оба в специальных детских креслах, пристегнутые и одетые. Забота о близких, пускай один из них и Савин, — ее прямая обязанность.

Знания и в самом деле обладали силой, и сейчас эта сила давила на Сару корабельным якорем, сдавливая легкие. Мысли и события переполняли голову. Сара уже была там. В том конце, когда они все разделились и пошли бороться в одиночку.

Время неумолимо. И оно шло. И шло. Тиканье секундной стрелки сравнялось с пульсом. Будущее и прошлое сплелись в единое полотно той самой габардиновой ткани, въелись в темную материю кровавыми рисунками. Слеза скатилась по ледяному от страха лицу. Черт, сидящий за рулем, подал Саре платок. Он вытащил его из нагрудного кармана фартука, как истинный джентльмен.

— Мам, инет не ловит, — Мирослава отложила телефон в сторону.

Сара подумала, что ответила дочери, но на самом деле не произнесла ни слова, не издала ни звука. Тяжесть давила на плечи, словно контейнер, груженный водкой и салфетками. Сара отмерла только, когда внедорожник подпрыгнул на кочке.

— Извините! — Черт, сидящий на втором ряду пассажирских кресел перевесился вперед, проверяя ремни Мирославы и Митеньки. — Дорога разбитая к чертям собачьим, сейчас вообще трясти будет.

— Держитесь лучше, — поддакнул второй.

Сара кивала и тихо радовалась, и корила себя за эту радость, что родители давно мертвы и не видели всего, что сейчас происходило с их родственниками и детьми! Веста бы прыгнула с крыши, если бы узнала! А потом снилась бы всей семье в кошмарах, где чихвостила Сару по-всякому. Сара все же ответила Мирославе:

— Тут еще долго не будет связи. Мы почти приехали.

— Еще не совсем! — Они проехали под мостом, и тень от него полностью закрыла черный внедорожник. — Они уже видели нашу машину, придется поменять! Эх, а мне так нравилось!

— Да, черный все-таки бандитский цвет, солидный.

— А этот тогда чей цвет? — спросил третий черт со сломанным рогом. Внедорожник проехал мост и с переливом окрасился в небесно-голубой, будто его сверху окатили едкой краской. Черта оставили без ответа.

— А куда мы едем? — застенчиво спросил Митенька, ерзая на кресле. Ему явно не по нраву было сидеть позорно пристегнутым. Сара ему не Энтони! С ней не забалуешь: трехразовое питание кашами без глютена и пальмового масла, суп без крахмала, ортопедические стельки...

— В театр, детки, — ответил рулевой черт.

— Ма, какой театр? — Мирослава тщательно игнорировала существование чертей. — Все закрыто, людей только выпустили из домов!

За каждым действием Сары стояли не только личные интересы, но и судьбы тех, кто волей или неволей находился рядом. С появлением Савина Сара перестала надеяться на течение обстоятельств, а взяла тягучее время и судьбу-проказницу в свои огрубевшие от тяжелой работы женские руки.

— Они еще не приехали, — доложил черт.

— Стреляйте по ногам, как выйдут, — Сара распушила жесткие черные волосы.

Что-то можно было изменить. Но не кого-то. Сара могла изменить ход событий, каждый раз возвращаясь, но не могла изменить одного — Энтони. Если сейчас она ошибется — погибнет ее любимый муж. Эдмунд.

***

Чернобог за эти несколько месяцев обзавелся целой горой новых друзей в реабилитационном центре. Сотрудники бережно к нему относились, помогали пережить выдуманный инсульт. Или инфаркт. У людей на земле оказалось слишком много болезней, чтобы все упомнить.

Они цеплялись за жизнь, еще не подозревая, что ждало их после! Это было довольно предусмотрительно! Сколько же мучеников обошло своей участи из-за обычного страха! Старики и старухи боролись с собственным разумом, вспоминая родственников и свои имена, играли в развивающие игры для детей и делали зарядку.

К некоторым не приходили посетители. И Чернобог знал, отчего. Он знал все про всех, и эта информация его совсем не тяготила, а, наоборот, забавляла. Вот эта одинокая обезумевшая женщина по молодости увлекалась наркотиками, а потом сдала свою родную дочку на растерзания собутыльникам. А персонал ее жалел, слушал ее бесконечные байки и хаял неугодных детей.

Довольная ухмылочка наползла на сморщенное лицо Чернобога. Мужичок в углу выносил из квартиры драгоценности, бил жену, детей и громил квартиру в пьяном угаре. Дети от него открестились еще до развода, а теперь и вовсе забыли. Чернобог отхлебнул горячий имбирный чай из прозрачного граненого стакана.

Его начали подавать в столовой по настоятельной рекомендации главврача как раз сразу после визита Кати.

— Валерий Иванович! К вам внук! — радостно сообщила санитарка, и в опустевшую к тому моменту комнату отдыха зашел Брезгливость.

— Я придумал второе желание, — Брезгливость плавно опустился на кресло-качалку рядом и чуть не вывалился из нее назад. Красные высокие сапоги проткнули острыми каблуками синие хлорированные бахилы и, поправив прическу, Брезгливость закинул ноги на журнальный столик.

— А ты кто? — запел привычную шарманку Чернобог, даже не поворачиваясь на Брезгливость.

Одним щелчком изящных маленьких пальчиков Брезгливость выключил зацикленную передачу по телевизору и на черном экране привычно забегали знакомые фигурки людей. Чернобог часто возвращался к своему прошлому досугу, будучи прошлым правителем Нави — наблюдал за грешниками.

— Эта женщина, Сара, она мне очень нравится! — Они с Брезгливостью смотрели фильм с участием уже знакомых до этого людей и нелюдей. Немое кино под названием жизнь. Муравьиная ферма с двумя жадными до чистых душ наблюдателями.

— И не думай! Она — не я. И мне не ровня. Она хорошая, — Брезгливость с трудом выговаривал комплименты.

— Не гневайся, Брезгливый, — отмахнулся от него Чернобог, вновь посматривая на экранчик. — И чего такого я должен опять сделать для тебя? Возить тебя на своем горбу, как козел старый? Или чего получше придумаешь?

— Ты должен помешать остальным, когда меня будут убивать. Задержишь их, а ко мне отправь Беатрис. Она мне понадобится.

Чернобог отставил стакан, скидывая со столика ноги Брезгливости. Пригладив седую бороду, он облизнул губы, причмокнул, провожая исчезающий вкус имбиря.

— Оглох? — Брезгливость огрызнулся, кивнул, и стекло с треском лопнуло, разлив чай по столику, Чернобогу и мягкому ковру в комнате отдыха. — Я тебе приказываю, старый хлыщ, чтобы ты задержал их!

— Зачем же ты так? Жизнь у нас одна, а тебе дана вторая неспроста... Я вас разделил не для того, чтобы потом убивать по одному! Вы ходите по грешной земле и радуетесь, даже я нашел себе место у вас, среди смертных! И ежели ты, смертная душа, решил умереть зазря...

— Оставь свое старческое словоблудие для санитаров, которые тебе веселые таблетки дают и лопатки мнут! — взбеленился Брезгливость. Взмахом широкого красного рукава он хлестанул Чернобога по щеке. В такие рукава ему бы в столовой, подобно царевне-лягушке, косточки да другие яства класть, а не орудовать ими! — Достаточно того, что я тебе приказал, а ты сделал! Убей Гнева и задержи других. Отыграться не дам, иначе обратиться тебе пеплом, а я твой прах в кошачий лоток высыплю!

Азартные игры многое значили и для нечисти, и для Чернобога, и для Брезгливости — поэтому карточный долг — дело серьезной важности, а не лудомания*, как обзывались в реабилитационном центре.

***

Свекла с Анабель остались в логове на растерзание друг другу. Частица господина сбежала вместе с черной кошкой по морю. Совсем скоро Мечник привезет сюда Энтони. Свекла чувствовал фантомным хвостом, как Анабель предательски впивалась ему взглядом в позвоночник. Она что-то подозревала.

Вампирша нервно дергала конечностями по очереди, мешала в пластиковом скукоженном стакане свежую кровь.

— Мечник доставить моего сына сюда, — то ли переживая, то ли утверждая сказала Анабель.

Вампирша смотрела на Свеклу совсем не взором сочувствующей своим детям матери, которых, между прочим, все еще было двое. Она говорила и просила Мечника лишь за сына, а дочь упоминала всего несколько раз и то, когда об этом начинал Никита.

Судьба вновь свела его с одержимой теткой. Когда прекратится все это, и Свекла устроится на нормальную работу, заживет по-людски. Он уже размечтался, как будет кататься домой на фуникулере, а работать в кафе официантом. Его, такого неотесанного и грубого молчуна, примут не на каждую должность.

Анабель клялась заменить Доллару мать, когда ее привез сюда Мечник. Клялась и практически выполняла свои материнские обязанности поначалу, пока кровь Мечника, которую она сосала из его вены, не распространилась чумой по ее вампирскому организму. Чем больше она пила кровь Мечника, тем больше становилась на него похожей. Свекла поначалу отнекивался, спрашивал у господина, могла ли случиться такая беда? А потом и сам на своей шкуре ощутил изменения.

— Я знаю, это ты отпустить прислужника Савина, — это Анабель говорила про Гнева — одну из частиц господина.

Свекла в отрицании покачал головой и продолжил заниматься готовкой наваристого супа. У него были ожоги как и у Матраса.

— Знаю! Ты! Больше некому! Ты быть на кухне вместе с прислужником! Если бы не ты, мы бы допросили его! И нашли бы Савина! И он бы помочь Мечнику!

— Помочь Мечнику или освободить твоего сына из плена? — Свеклу учили разговаривать кратко и только по делу, он спрашивал громко, точно армейский ефрейтор. Он впервые заговорил вслух при вампирше.

Анабель застыла на месте камнем, ее маленькие ноздри раздулись от гнева, кулачки сжались, и она быстрым движением смочила губы. От удивления она слегка приоткрыла рот.

— Ты помогла Мечнику, но сына не спасла. Он убьет его, когда поймет, что Савина нельзя вызвать таким способом. Савина вообще нельзя вызвать. Мечник убьет твоего сына. Тебе не жалко?

Мурашки побежали по фантомному хвосту вдоль позвонков. Анабель молчала. И ее молчание до дрожи пугало Свеклу. Почему она молчала?

— Лжец! Ты лгать все время! — Анабель осмелела и повысила голос. — Мечник сказал, моего сына уже не спасти. Он сказать мне, что Савин полностью занял все место в голове Энтони, что он захватил его душу и сердце. Так что ему поможет выход умереть. Он везет сюда Энтони, чтобы я достойно проводила сына в последний путь.

Свекла боязливо сглотнул. Чужие чудовищные слова иголками заполонили его пересохший рот. Неприятное ощущение грязи не покидало Свеклу, пока на него чисто и искренне глядела Анабель. Свеклу обдало холодным потом. Половник в его мозолистой руке, казалось, прирос к кости.

— Мой сын обречен на гибель, и Мечник поможет ему избавиться от мук.

Кровь выжалась из лица в ноги, и Анабель это почуяла — облизнулась вновь и сощурилась, осматривая крепкое тело Свеклы снизу вверх. Мурашки доползли до мокрого лба. Свекла не двигался.

— Я не дам вам его убить. Господин мне не простит!

— Что ты сказал? — голос Анабель дрогнул.

— Я сказал, что Мечник не получит ни Энтони, ни Савина! Мой долг — защищать, как прадед мой, и прапрадед! И все мои предки от самого начала — мы защищали Тепловских сыновей по инструкции господина! И сбиваться с нее, подобно тебе, я не буду!

Господин строго настрого наказывал всем Хвостам — присматривать сперва за Романом, а после и за его детьми — Анной и Энтони. За ними Хвосты аккуратно следили дома и в школе, ездили в рюкзаке Энтони вместе с ним в училище, утаскивали носки под диван и помогали маленькой Анечке найти нужный кубик.

Свекле числился уже пятый десяток, со дня сотворения Зилией, по человечьим меркам. Он бдил за Энтони, когда тот пешком под стол ходил и матерных слов не знал. Он первым из подчиненных господина улетел с ним на самолете в Кривой Камень. И теперь вновь встал на его стражу.

Не все Хвосты так слушались господина, некоторые предавали его и докладывали Зилии. Но Свекла никогда не предавал свою веру, свои интересы. Себя.

— Кто твой господин?! Ты сумасшедший!

— Дмитрий Терменвокс, но ты такого не знаешь, — Свекла схватился за кухонный нож, стряхивая с него кусочки лука.

Примечание:

Лудомания - психическое расстройство, выражающееся в частых повторных эпизодах участия в азартных играх.