Глава 50

События минувших дней зачем-то повторялись. Вот запертая под деревянным продуктовым лотком Беатрис, вот чудище. Только они уже давно не в замке, Беатрис не в птичьей клетке, а чудище больше не чудище. Он — Гнев. Самая жалкая частица среди всех остальных. Его создали, как ему казалось, больше для массовки, для того, чтобы взять количеством, а не качеством. Он убогий и беспомощный, совсем не то чудище, которое когда-то помогло Беатрис сбежать.

Она сделала это специально. Хитрая кошка сидела смирно и молчала, не пыталась выбраться и притворялась раненой.

Вампиры — Анабель и Матрас — легли на койки к полуночи, но не спали — оба были обращенные и сытые, для таких сон не первая необходимость. Косарь долго терся на кухне, присматривался к Гневу, словно искал у него слабые места, в которые можно воткнуть спицу и потянуть. Но потом сон сморил и его.

Худощавая кошка протиснулась через прутья деревянного лотка, как только вампиры перестали вошкаться. Беатрис была будто жидкая. Гнев кашлянул пару раз, и Свекла коротко ответил ему кивком. Он включил на кухне нижний свет и долил в чайник воду, создавая лишний шум. Среди этой возни вампиры не должны услышать Беатрис.

Гнев не боялся Чернобога, скептически относился к раздражению Энтони и не верил, что продавщица булочек может положить на лопатки любого противника. Скрывать нечего — Гнев и в себя не верил.

Он замер, перестал дышать и моргать, хотя по природе своей никогда до этого не дышал и не моргал. Беатрис тоже остановилась, переползла плинтус, и половина кошачьей головы скрылась за ножкой стола. Она ступала мягко, почти неслышно из-за гудения старого холодильника и копошений Свеклы.

Кошка увеличилась в размерах, и с пола на две ноги встала женщина. Беатрис не разгибала спины и все так же в полуприсяде подобралась к Гневу. Она медленно вытащила что-то из декольте. Маленькое, прямоугольное и черненькое, как она сама. Ди-кто-фон.

Беатрис забросила его в зазор между столешницей и рукомойником. Свекла судорожно резал морковку. Он был самым умным среди остальных Хвостов своего поколения, получил титул «Ивашка» и очень хорошо воспринимал на вид людские эмоции. На его широком лбу вырисовывался напряженный нерв.

Диктофон щелкнул и начал запись. Хватит ли на нем памяти? Есть ли запасной план? Половица скрипнула, и Беатрис застыла на месте. Кто-то встал со своей койки.

Гнев слышал, как Беатрис сглатывала, слышал, как Свекла наигранно кашлял. Костяшки хрустнули, и по стону Гнев узнал Косаря. Не спалось ему, гаду!

— Я первый на ведро! — почти крикнул Косарь кому-то. Беатрис вжала шею в плечи. Гнев тоже машинально скукожился.

— Занято уже! — вяло отвечал ему Никита.

Беатрис перепалка не остановила. В маленькой сморщенной ладони с острыми ноготками сверкнул такой же острый нож. Она драла армейский ремень ножом и зубами. Его завязали на морской узел.

— Прочь, шкет, — по звукам Косарь толкнул Никиту. Ночное ведро упало и разлилось.

— Сцука! Теперь убирай! — возмущался Никита. Встала Анабель.

Беатрис сдула прилипший волос челки со лба и пилила несчастный ремень до ссадин на подушечках пальцев. Напряжение подскочило вместе со свистом чайника на плите, мгновенно ошпаривая Гнева с головы до пят.

— Чо там за возня на кухне? Свекла? — Вампир Матрас шел на зов бешеного сердца Беатрис.

Беатрис гортанно сглотнула. И тут Гнев увидел, чем все это время занимался Свекла: на разделочной доске мирно поблескивал газовый баллон. Им они заправляли горелку.

Как только Матрас задел валяющуюся у порога кухни крышечку от подсолнечного масла, Свекла ударил по баллону острым ножом. Нож вошел, мир оглох от свиста. Тихий хлопок, и пламя проскользнуло из трещины по лезвию вверх.

Гнев успел застать лишь миг синхронного обращения Беатрис и Свеклы, которые стремительно уменьшились в размерах и поменяли свои формы с человечьих на звериные.

Рваные части баллона попали в Матраса, точно в цель. Вампир зашипел и упал ничком в проходе, корчась от ожогов. С грохотом пробудились остальные. Беатрис пилила ремень. Из маленькой ящерицы, пока никто не видел, обратился Свекла. Он побежал к двери, намеренно сталкиваясь с Косарем, вытесняя других бандитов в узкий проход.

— Атас, горим! Горим! — Косарь видел только пылающую кухню. Беатрис с Гневом закрыла штора.

Треснула кожа ремня, и грудная клетка Гнева выпрямилась, слегка похрустывая гнилыми костями. Беатрис что-то придумала, и это «что-то» будоражило Гнева.

Он высвободился, как и предполагал, кусками. Вывалился на кафельный пол скромной кухоньки, как разделанный мясником труп овцы. Ноги сразу встали отдельно, по струнке. Так обычно вставал Энтони.

Собравшись воедино, Гнев не успел и ойкнуть, как Беатрис цепко ухватила его и побежала к двери. Они прорвались прямо впритирку к Косарю и Матрасу. Воздух пропитался ржавчиной, мужскими носками и плесенью. Из комнаты Мечника раздался выстрел.

Они вывалились из открытой двери на холодный бетон. Гнев чувствовал через маленькую аккуратную женскую ладошку, как быстро и громко колотилось живая душа. Подсобка заходила ходуном, послышались крики. Свекле придется из этого как-то выкручиваться.

Гнев еле двигался, и Беатрис не могла похвастаться преодолением марафонов на длительные дистанции. Пришлось спрятаться за памятником в сквере. Груда плоских, обточенных волнами камней, на вершине которой возвышался якорь. Дальше пирс, железная дорога и набережная. То есть — тупик.

— Куда дальше?! — Гнев прижимался к камням и слушал выкрики бандитов. Они тоже неслись к памятнику, видели, куда побежала Беатрис.

— К морю.

Беатрис перевела дух, перестала задыхаться и плакать, взяла Гнева под руку и снова потащила по неосвещенной дороге вниз. Она пролезла между прутьев забора, даже не превращаясь в кошку, а Гнева пришлось подсаживать, чтобы тот смог перебраться на другую сторону.

Пересчитав маской шпалы на рельсах, Гнев с трудом преодолел переход к набережной. Беатрис так торопилась, словно знала, куда ей нужно. Гнались не все: Мечник и Косарь. Двое надвое.

Гранитные блоки перегородили путь, но Беатрис перемахнула по скользкому покрытию на причал. Их ждала маленькая весельная лодка. Беатрис оттолкнула лодку, скинула веревку и прыгнула, сразу хватая весла. Чужие крики приближались. Гнев не торопился.

— Скорее! Он уже близко! — кричала ему Беатрис. Но Гнев смотрел только на море. Неизведанная глубина отталкивала.

— Стоять!

Мечник подбежал к Гневу и попытался удержать его, но схватил слишком сильно.

С хрустом рука до самого плеча высвободилась из ткани рубашки и осталась у Мечника как охотничий трофей.

Фонарь опустился к земле. Мечник стремительно бледнел и слабел, словно это была не рука мертвеца, а что-то странное и противное. На его лысине, как в зеркале, отразилась убывающая долька луны.

— Чего...

Мечник смотрел то на руку, то на далекую фигурку Косаря, то на Гнева. Не прицеливаясь, он выстрелил. На белой маске, прямо во лбу дымилась темная точка. Конец. Его маска слишком часто повреждалась. Спасать ее не было смысла.

Встряхнув всем телом, Гнев всунул новую руку в рукав фиолетовой, уже грязной рубашки. Отросла, как у червяка. Грязным длинным ногтем Гнев поддел пластиковый подбородок и снял маску совсем. Это был его первый раз.

Ожесточенная душа, не нашедшая покоя под землей восстала из могилы, чтобы теперь сайгаком скакать по набережным и ныкаться от шайки тупоголовых зэков. Косарь, сдававший позиции и явно уступавший всем по скорости, внезапно остановился.

Бледная как мрамор кожа отражала свет фонарика. Нет, свет был не от фонарика. Фонарик смотрел в землю. То светили огромные белые глаза. Гнев не моргал. Водил острыми зрачками-иголочками от одного зэка к другому. На плечи свисали сальные и спутанные черные волосы, закрывая плоскую чудовищную морду, лешевские уши и жабры на ключицах.

Его собрал из кусков и сшил заново заботливый, хоть и глупый портной. Сделал как смог. И Гнев, как смог, сросся. Пятясь, Гнев оскалил зубастую пасть, издавая едва слышный рык, похожий на тарахтение мотоциклетного мотора.

Беатрис загребла его в лодку веслом. Море било волнами. Начало укачивать. Куда бы Гнев ни оглядывался — повсюду была вода. Гнев замер. Темное небо рябило яркими звездами. Глубина. Они практически не отплыли от берега.

— Очнись! — крикнул Косарь. — Они уходят! Бабка сперла нашего пленника! Дай мне ствол! Я закрыл их там, я и добью! Надо было сразу меня слушаться! Они уходят! Мечник!

Луч фонаря скользит по морю, выискивая маленькую лодочку. Пуля пролетела над головой Гнева и ударила в волну.

— Бери левее! Прямо-прямо! Левее! Да! — отчаянно вопил Косарь с причала.

— Отвали, петух! — сокрушался на него Мечник. — Прыгай следом! Упустил? Теперь догоняй!

— Тебе нужна эта тварь! Не мне!

Пока зэки разбирались, кто будет прыгать, Беатрис набрала темп и гребла быстрее. Ужас почему-то охватил Гнева, и мертвое тело, словно ожившее, задрожало. Глубина. В голове зазвенело. Он ощущал ступнями, как глубоко было дно. Бесконечное море, поглотившее ночь. Вода. Никто его не спасет. И жилет тоже. Маленькая щуплая Беатрис не вытащит его, если лодка перевернется. А лодка обязательно перевернется.

Вода била по ушам. Гнев хотел взять свои длинные уши и скрутить их в трубочки, чтобы не слышать воду. Вода была внутри. Внутри него. Вода и леденящие голоса стрельцов. На талии затянулся ремень — это Беатрис надула ему жилет. Это разве был жилет? Стропы жилета обратились разбухшими от влаги веревками.

— Уйди... Отстань от меня! Не трогай! — Гнев забился в панике. Лодочка поддалась и запрыгала вместе с ним.

Сейчас Беатрис затянет веревку туже. И сбросит его вниз. На глубину. Гнев забыл, что ему не нужно дышать и вдохнул соленый воздух полной грудью. Легкие обожгло холодом. Некому его спасти. Вода.

Чайки проснулись и кружили над лодкой, как стая хищных ворон. К беде. Вода. От ее количества становилось дурно. Гнев впечатался в лодку.

— Вуд! Очнись! Никто тебя не утопит! Я что, на старости лет, по-твоему, сдурела?! — Беатрис перестала грести и подползла к нему. Она замурчала. И только потом Гнев нащупал у себя на животе мягкий комок. Кошка.

Гнев всегда старался избегать водоемов. И когда Энтони занес его на чертов полуостров, проклятый Кривой Камень, хотелось удавиться. Тут вода была везде. Со всех окон видно море, с остановки автобуса видно море, с сопки видно море. Вез-де. И поселился Энтони около озер. Тоже вода, пускай и стылая, пресная. Как в реке. Еще хуже, чем море. В сто тысяч раз.

— Вуд, — Гнев поморщился и отстранился от Беатрис. — Кто это?

— Ты.

— Зачем я назвался дурным иностранным именем?! Я родился при царе, умер при царе, царствовал при русском императоре и назывался французом!

— Откуда мне знать, — Беатрис устало улыбнулась. Лодочка почти причалила к другому берегу. Небо покрылось рассветными крапинками, вставало солнце. Они так долго плыли... — Возможно, ты хотел кому-то понравиться. У нас уже был один с дурным иностранным именем, потом появился второй. Никого не выгоняем, ну, по крайней мере, сейчас.

— У меня слишком много вопросов к себе из будущего...

***

Энтони осознал, что совершил ошибку, согласившись играть с Савиным на его поле и по его правилам. Савин воспользовался им, доверчивым и расслабившимся дурачком, а вампир на фоне Ани решил пожалеть маленького Митеньку. Маски сыграли на чувстве вины, но наступать на те же грабли он не планировал. В ногу к преступникам вампир не пойдет! На ветку приземлилась белая ворона. Вот еще!

— Пошла в жопу! — Энтони пнул ствол дерева, споткнулся и перевалился через оградку. — Сраная курица! Опять понесешь докладывать?! Может быть, он тебе диктофон в жопу зашил?!

Энтони предпочел идти разбираться один. Он подобрал с земли грязный кирпич и прицелился. Решетки на окнах вплоть до последнего этажа в общежитии были не зря — чтобы студенты не выпрыгивали, но они находили другое решение — вешаться на перилах. Об этом вампир регулярно читал в новостях.

С новой вакциной ограничения сняли, людям разрешили выходить на работу (людям, ага, а вампирам все еще нет) и учебу. Общежитие кишело тараканами и студентами. Где-то среди них стучало сердце Никиты. Такое хорошее имя он испортил своей гадкой сущностью.

У входа в общежитие курило несколько пацанов. Энтони подбросил кирпич в левой руке. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Ему необходимо собрать остатки совести и засунуть их себе в задницу. С размаху вампир швырнул его в окно. Кирпич застрял в решетке, хрупкое советское стекло треснуло.

Из дверей выскочила консьержка, а за ней, судя по всему, и коменда. На взрослых сорокалетних дядек никогда не подумают плохого, если рядом стоит молодое поколение. Взрослые сорокалетние дядьки не катаются в луже и не истерят, они не прыгают и не выгоняют детей с качелей. Взрослые сорокалетние дядьки спешат вечером домой с завода, открывают пиво и смотрят канал из трех букв.

Никита — его последний шанс, дорожка к свободе. Он отведет Никиту Ловцам.

У Энтони на лице было написано, что он — рожденный в восьмидесятых честный человек. Но никак не вампир. Пока действительно взрослые тетки искали источник вредительства, Энтони упорно и хорошо делал вид, что абсолютно не причастен к этой ситуации. Он прошел внутрь общежития незамеченным. Камер там не было, а если бы и были, то бутафорские.

На лестнице Энтони поймал за капюшон парня:

— Эмо-сбор у вас на каком этаже?

— Да они в курилке торчат, — испуганно выдал парень. — На третьем. А что, вы тоже?

— Что, тоже?

— Торчите.

— Ага, — Энтони козырно засветил ксиву. Какая разница, что там написано: «главный бухгалтер» или «карликовый буйвол», если все равно ничего не разглядеть. Наставления Чернобога он игнорировал, слушать его советы — себе дороже. — Вы сейчас у меня тут все заторчите! И поедете всей общагой на эмо-сбор в кэ-пэ-зэ.

Вытерев после студента руки намного тщательней, чем после грязного кирпича, Энтони поднялся на третий этаж. Смог от дыма клубился под серым потолком. Потертые двери комнат, трещины, стикеры — эдакий творческий протест. Индивидуальность. Нигде вот такого не было. Только тут!

У подоконника, как мухи на мед, слетелись разной масти и цвета челкастые существа. Энтони не смог отличить студентов друг от друга, но размалеванную рожу Никиты сразу вычислил и, по-отечески схватив за ухо, оттащил из общей массы:

— Слушай сюда, артист большого театра, ты сейчас пойдешь со мной и будешь делать все, что я тебе скажу!

— Эй! Я не из этих! Мне девочки нравятся!

Злость пузырилась ядом в глотке от одного вида и образа Никиты. Нижнее веко задергалось в нервном тике. Подставив Никите подножку, Энтони спустил его с лестницы и, брезгливо подобрав, как грязную тряпку, прижал к стенке плечом.

— Нет, ты меня не понял, — Энтони шипел в попытках сдержать бурю. — Ты английский выучил?

— Так, да, разговорный... — Никита хрипел от тяжести, упирался, но проигрывал сразу, как только начинал сопротивляться. Вампир был больше, выше и злее. Злее. Злее. Агония руководила им, как покорным воином, а он направлял эту агонию в нужное русло. Замкнутый круг. Порочный круг. И никто иной не сможет управлять Энтони, кроме этой агонии.

— Так вот, лук эт ми, Никита. Ви а гоу по дороге ин зэ театр, энд ю толк виз ер фазер эбаут пленница Беатрис, иначе ай тейк ю легз и оторву их к мазер факер. Андерстенд?

Безумство от полученной дозы гнева кипело в жилах. Никите просто несказанно повезло, что Энтони только на словах мужик, а на деле его профиль — драка без тяжких телесных и мелкие пакости. Он скорее сам себе навредит, чем кого-то убьет. Но Никита-то этого не знал.

— Твоя жизнь уже испорчена твоим батей, но я тебе добавлю, добавлю, Никита. Ты даже не представляешь!

— Вам денег дать?

Желание разбить Никите лицо росло с каждой бесполезной минутой, потраченной в общежитии. Энтони без колебаний отшвырнул Никиту от себя и вывел на улицу. Тетки, уже в компании с неравнодушными очевидцами, рассматривали незначительную порчу государственного имущества.

— Господи! Кто же так мог?!

— Вот молодежь пошла!

— Это Наташа с педагогического, зуб даю! Они там все такие — отмороженные!

— Мужчина! Мужчина, постойте! — зачем-то окликнули Энтони. Притворяться глухим не имело смысла. Вампир подобрал под локоток Никиту и прилежно выпрямился перед грудой людей.

— Вы не видели, кто это сделал?! Вы же тут были!

— Да, видел, — ровным голосом ответил Энтони. — Это был я.

Оставив их всех разбираться с вопросами возмещения ущерба, он удалился по-английски и больше не оборачивался. Местный участковый на такое заявление у виска покрутит и скажет, что перезвонит. И никогда не перезвонит.

— Вы прям не мент, а анархист, против системы, — жалобно подлизывался Никита. Энтони заломал ему локти.

— Правила в моей голове и в конституции. Я и есть система. А хулиганство не влияет на трудоустройство. Только на сплетни соседей оно влияет. А ты, парень, пойдешь вместе со своим батей по таким статьям, что сидеть будешь, как мой новый знакомый — тридцать лет и три года. Отпустите мою сеструху и сразу на нары.

— А вы, правда, меня насиловать будете? — Никиту волновало совсем не то, чем угрожал ему Энтони. Может быть, действительно, он где-то ошибся?

— Нет.

— Странно, а во дворе о вас другое говорят.

— Это не обо мне, — отбивался вампир.

— Как же! Вы один там иностранец! Мы как с Аней во двор не выйдем, так там только о вас и говорят!

— И что говорят?

Никита тактично отмалчивался. Они прошли еще пару зданий, спустились вниз. Энтони уже успел забыть о Никите, как тот опять заговорил:

— А если я напишу признательное письмо от чистого сердца?

— Никита, не льсти себе, какое, нахер, чистое сердце? Чистосердечное признание, ты имеешь в виду? Срок уменьшат, но все равно сядешь, и никакого алиби у тебя нет, все. Игры кончились, добро пожаловать в мир ответственности за свои поступки. Кража со взломом, взлом без кражи, организация преступной группировки, побег из тюрьмы...

— Я еще не сидел...

— Ничего, скоро сядешь.

Люди от радости снятия ограничений посходили с ума и вываливались на улицу целыми пачками. Кривой Камень — это сплошные сопки. Спуск и подъем, спуск и подъем. Очень редко, когда попадалась по-настоящему ровная поверхность, особенно в центре.

Было бы больше слякоти, вампир закатал бы Никиту в коричневый грязевик и скинул с косогора до самой трассы.

— Давайте вы за другую руку меня возьмете, а то мне лямка с вашей сутенерской куртки в рот лезет, — торговался Никита.

Энтони остановился, встряхнул Никиту и тяжело задышал. Правый уголок губы перестал подниматься. Мурашки топотали по вампирской коже вдоль позвоночника.

— Заткни пасть! — Энтони закричал так громко, что оглох сам. Позже еще и охрип.

— У меня и заявление готово! Я сидеть не хочу! Его сдам! И шайку его сдам! Антон! Пожалуйста! — Никита не дрался, но хорошо блокировал удары и держался за Энтони, как обезьянка на пальме.

Вампир мотылял Никиту по всему тротуару и орал в ухо, пытаясь достучаться до серого вещества. Или выдуть его криком:

— Я тебя сейчас в трубу водосточную засуну! — Энтони часто не сдерживал своих обещаний, но тут водосточная труба высунулась из-за угла и поманила оторвавшимся рекламным листком. Никита брыкался, звал на помощь. И когда та самая спасительная помощь подходила, вампир спокойно оборачивался и отвечал:

— Это у нас процесс воспитания такой.

Воспитывать двадцатилетнего Никиту было уже поздно, поэтому можно было только наказывать. Водосточная труба смялась гармошкой от силы вампирского воздействия, но Никита туда влезать не хотел.

Они почти перешли дорогу, когда к обочине подъехала черная машина с тонированными стеклами. Иномарка моргнула, а потом настойчиво посигналила.

— В анус себе бибикни, чмошник, — Энтони повернулся на звук открывающейся двери.