Глава 49

Маша плывет — а как же?Плещется — рыба рыбойСмотрится — дура дурой!

Машу не жрут акулы

Машу попробуй скушатьМаша уже на суше.

Александр Эдуардович Щербина, «Песня о Безумной Маше».

Энтони крутило, как после пьянки. Он лежал и не двигался, одновременно паря и раскручиваясь.

Огонь кидался по сопкам, словно кто-то с небес разбрасывал угольки с мангала. А дальше — ничего. Так скучно и быстро помереть мог только Энтони и еще парочка второстепенных героев индийского кино. Что бы кто ни говорил — там, на другой стороне жизни, все совершенно иначе. Не было ворот, райского наслаждения и пальм, как в рекламе шоколадки с кокосовой начинкой. И это темное «ничего» навевало бесконечную тоску о прожитых зря годах.

Стоп. Тьме он не поверил ни на секунду! Откуда вообще в ней взялись секунды? Она соткана из страданий и отсутствия батареек в ночнике. Вот, что такое тьма, и наличие там часов совсем не подразумевалось. А значит, умереть Энтони точно не мог.

Нежная мелодия старой шкатулки прерывалась на подкручивание ключика, заводилась вновь и молоточек внутри тюкал по клавишам. Что-то в ней напомнили детство в Тихонске.

Ноты успокаивающе выливались на Энтони порционно, то ли убаюкивая, то ли вгоняя в транс.

Энтони крутил и крутил ее, ждал, когда ларчик откроется, когда музыка появится невесть откуда, а на подставке завертится крохотная балерина в розовой пачке.

Фарфоровая, застывшая в неудобной летящей позе, она танцевала напротив зеркальца день и ночь. Энтони представлял, как ей аплодировал выдуманный зал, как она выходила за день по три раза на треклятую сцену, получала овации, цветы, отсиживалась в гримерке пару минут и снова по требованию шла танцевать. Вскоре шкатулка сломалась.

Энтони купили новые, более мальчиковые игрушки, стали всовывать в руки развивающие книжки, учили играть в шахматы и складывать из бумаги корабли. Зачем он сейчас вспомнил эту балерину?

— В театре нашем можно очутиться на Луне и по центру прокатиться на коне, и с избушкой подружиться, и поймать перо Жар-птицы. Глазки закрывай, Солнце, баю-бай...

Шкатулку завели опять, скрежет замка отбросил Энтони в глубокое детство. Он то засыпал, то подрывался от нервной тревоги. Вампир точно лежал где-то. Где-то. Не очень-то и мягко было в этом «где-то», но не на полу — не дуло, без сквозняка.

Систематически Энтони думал о бахилах. Почему они вообще пахли? Кто придумал их так нахлорировать перед тем, как всунуть в общую корзину? Так вот, в этом «где-то» едко воняло больницей. В процессе бурного противостояния сознания со сном, он все же поднял веки.

Капельница, синяя игла-бабочка в руке. Спортивные маты. В зеленой стене, как в ломтике сыра, зияли дыры. Следы от пуль.

— Он очнулся? — откуда-то тут взялась Катя. Она тихонько спрашивала у кого-то.

— Не похоже. Может, фьева*? Спросим у Саши? Он точно знает! — отвечал ей другой. Как будто бы, его Энтони уже где-то слышал. Гудел так, словно незнакомец бубнил через плотный мешок или... Маску чумного доктора.

— Саша умер! Прекрати паясничать, никто тебе не подскажет, кроме тебя самого! — третий. Отдаленно кого-то напоминающий.

— Заткнитесь! — четвертый. Хриплый и взрослый. Его Энтони почти узнал. Это был голос Вуда, но все равно не тот, не настоящего Вуда, а лишь частички. От него и пахло больницей с бахилами, а еще куревом и противным облепиховым шампунем.

Музыкальная шкатулка захлопнулась, и Энтони полностью очнулся. Его новое место ночлега не было таким уж и новым: тут они с Ивхирионом навещали масок в прошлый раз. У шкатулки склонился мираж в оранжевых просторных штанах, в такой же оранжевой накидке и аляпистой маске под хохлому. Непослушные седые волосы коротким каре торчали из-под капюшона.

У расколотой надвое чугунной ванны сидела Катя. Белая маска кошки с прошлого раза обзавелась румянцем на пластиковых щеках. Стеснительно поправив торчащую лямку лифчика, она опустила голову.

В голубой потертой кожанке, в старых кедах и рваных, казалось, во всех местах, джинсах, стоял худой и бледный, в испуганной маске.

— И в наш дом пришла беда, Тоша. Гнева забрала Анабель в логово бандитов! — в нетерпении выкрикнул Грусть. Он с каким-то трепетом поправлял плед в ногах вампира, словно это как-то могло помочь с их проблемами.

— Гнева? Вы откуда повылазили?! — Трубка от капельницы натянулась и приковала Энтони обратно на мат.

— Я — Страх, — представилась частица в испуганной маске. — В оранжевом — Радость, возле ванной — Интерес и в чумном докторе — Грусть.

— И кого же ты боишься, Страх? — с вызовом спросил Энтони. Он сморщил нос и приготовился словесно отбиваться.

— Я? — Страх улыбнулся под маской. Вампир почему-то это увидел. — Не-е-ет, я не боюсь. Ты боишься, Тоша. Я до последнего не хотел приходить за тобой. Появлялся лишь мимолетно, третьим планом. Но вчера пришлось. Обстоятельства вынудили спасти тебя.

Энтони посмотрел на Катю. Она избегала его взгляда, уворачивалась, как от лазеров, обмахивалась маской и тяжело дышала. Интерес. Что-то до этого полное и прочное вдруг разбилось и опустело. Катино юное лицо налилось румянцем, она вновь стала одного цвета со своими волосами.

Катя делала вид, что отколупывала от чугуна эмаль, а Энтони делал вид, что озабочен заусенцем на указательном пальце.

На телефоне красным сигналом мигала молния — пять процентов. Энтони открыл галерею, и у Кати сразу запищал мобильный. Она свайпнула по экрану простой графический пароль и открыла вложение. Пухлые крашеные губы дрогнули.

Яркая картинка плохого качества, где сидел перекошенный котенок с выпученными глазами, и подпись кислотными буквами: «С днем вьетнамской звездочки».

— Вы заставляете меня чувствовать определенные эмоции? — Энтони не был до конца уверен в своих домыслах, поэтому решил спросить. Страх отрицательно покачал головой.

— Ты их уже чувствуешь.

— Как зовут мальчишку?

— Вина.

— Неприятно познакомиться. Мне теперь бежать, роняя тапки спасать вашего очередного клона? Еще наклонируете! И нахрена вы меня тут обкалываете? Чем?

— Это новая вакцина. Для вампиров, — маска Радости шевельнулась. — Ты был слишком близко к Анабель, мог заразиться. Справку я тебе выписал настоящую, Ловцам покажешь.

— Часть команды — часть корабля. Надо спасти Гнева, Тоша! — пробубнил сквозь маску Грусть. Он ползал перед вампиром на коленях.

— А кто вам сказал, что ваш ржавый тазик посреди затопленного села — это корабль, бороздящий море?! Напридумывали херни, а я тут ее разгребать должен? Ищи себе другого дурачка! Я туда не полезу! Тем более, там другой вампир! Вы видели? Второй, блять! Откуда он взялся? — Энтони не знал, в какую сторону ему отвернуться, чтобы никого не видеть — повсюду мелькали частицы.

— Мы в процессе выяснения...

— Вот и выясняйте! Без меня! Почему вы не можете сами решить свои проблемы?! — Энтони повернулся на звук. Все это время маски вещали по очереди и из-за того, что каждый из них обладал разным уровнем знаний и говором, вампир потихоньку тупел.

— Но это не только наши проблемы. И твои тоже, Тоша. Мы больше не сможем клонироваться. Нам нужно спасать тех, кто уже вышел.

От отчаяния хотелось выйти только в окно. Две беды: Энтони из него уже выбрасывался, и частицы его словят, если он попробует снова.

Игнорируя масок, Катю и весь внешний мир, он залез в телефон, листая входящие, пропущенные и новые сообщения. Пришла зарплата. Вампир скорчил рожу и открыл приложение банка. Всем вампирам (читать: больным и убогим) были начислены «больничные» деньги, как моральная компенсация за задержку выплат в прошлом месяце и накладку с работой.

— Десять тыщ, охренеть, — Энтони проговорил сумму вслух и маски прильнули к его телефону тоже.

Спам, мусор, рассылки. И короткое сообщение от Ани: Машина-убийца Багира пропала. 10:56

***

Они втыкали в Гнева пластиковые вилки из-под лапши быстрого приготовления Гоширак, показывали выключенный кипятильник, угрожали фотографиями огнестрельного оружия и предлагали выбить гнилые зубы. Гневу это даже нравилось: тогда не придется тратиться на стоматолога, потому что гнилые зубы еще и ныли.

— Это они воровали нашу лапшу, — предъявил Никита. На сцене его эмоции выкручивались на максимум, надевались нейтральные личности и выплескивались чужие чувства, а в логове Никита едва разжимал губы, чтобы выдавить из себя слова.

— Значит, надо его прижать, чтобы запел! — говорил не главный, с болезненным цветом лица. А еще он как-то подозрительно много и сильно кашлял, практически закашливался насмерть.

— Стрела сказала, что он у Савина на хозрасчете. Мокруху мне тут не устройте только со своими прижиманиями. Особенно ты, Косарь. Доприжимался уже, иди, сплюнь. Рот этой чепухи мне целым нужен, чтобы базарить мог, — просипел безухий.

Анабель притащила Гнева сюда по кускам. Поливомоечная машина расплющила его в лепешку, но не убила.

Как его только не пытались убить! Какие только приборы не использовали! Когда Чернобог вытащил его наружу, то сказал: «Данной властью тебе не увлекайся! Это твое проклятие! Не дар!» Гнев и не увлекался, не разгуляться особо с бессмертием. Он придумал только с крыши прыгать каждый день, но пользоваться идеей не стал. Лишние телодвижения причиняли ему нестерпимую боль.

Страх предлагал как-то попробовать принимать на грудь змеиный яд, а Гнев в порыве хорошего настроения отвечал, что подождет, пока Энтони сам на него поплюется. Сейчас бы не помешало выпить чего-нибудь горячительного.

Мечник ушел с кухни, а Анабель и не появлялась. Двое, как позже выяснились, Никита — сын Мечника и опущенный — Косарь, разлили по стаканам горячий шоколад и остались сторожить Гнева.

— Чмо упертое, — Косарь потушил окурок в кипятке и сразу же отхлебнул. — Зря Мечник с ним возится, время теряет. Я бы его сразу на чистую воду вывел!

— Отец сказал не трогать, значит, не трогать. За самодеятельность он мне перо в печень вгонит, а тебя порешает как решето. Утром разберутся, наше дело ждать деньги и документы. Как я помню, твои тоже забрали, — Никита не пил вместе с ним, и кружку не поднимал.

— Ты мне в уши не ссы, шкет! За самодеятельность или нет. Мечнику плевать на этого циркача! Он Стрелу заложит и съебется, а нам как-то вертеться надо! Порежем этого хмыря на органы, доход пополам распилим. Я тебе паспорт верну, поступишь ты в свое МГУ или куда ты там хотел? Маску пробовал отодрать? — Косарь сидел рядом с пустым стулом и норовил забросить на этот стул свою ногу.

— Не трогай лучше. Мало ли, чо это за тварь, — отвечал ему Никита.

И он был прав — маску чужими руками не снять, не отцепить от тела без согласия хозяина и не сжечь огнем, пока сам Чернобог этого не разрешит. Никто и не разрешал. Гнев не расстанется со своей маской, даже под страхом щекотки. А он очень сильно боялся щекотки.

В затхлом помещении хлопнула входная дверь. Анабель вернулась с охоты на трубах. По губам, как в конце сказок Пушкина, текло, а в рот не попало. И это не показательные вампирские выступления, которые показывал камердинер Зилии, а настоящая животная жажда, жадность и еще пару слов на букву «ж». Воротник у Анабель полностью выкрасился в бордовый, а у ее нового сородича — Матраса, рубашка покрылась крапинками.

Вывод простой: загонщик и мясник. Новообращенный (это было видно невооруженным взглядом: они всегда стеснялись своих клыков и странно поджимали верхнюю губу) вампир гнал жертву, и вряд ли это была бездомная собака, а Анабель принимала ее где-нибудь за углом и терзала, отрывая несъедобные части.

Гнев ухмыльнулся. Анабель перестала быть на себя похожей. Где-то тут, в техническом помещении морского Кривокаменского театра, она потеряла себя. Когда-то и Гнев таким был. Когда-то он тоже терял себя и нашел совсем не сразу.

— Он не сказать? — строго спросила Анабель и бросила на стол окровавленный кошелек с деньгами и наручными часами, а второй мешок бросила на холодильник. Косарь с радостью вцепился в награбленное, и пока вампиры умывались, под шумок таскал с общака себе в карман.

— Ему понты дороже жизни, — буркнул мимолетом Косарь.

На пороге появился Ивашка, известный в этих узких кругах, как Свекла. Он протиснулся на маленькую кухоньку, отделенную шторой и включил плиту. Вампиры уже поели. Нет, эти пожрали.

— Его не убить машиной, значит, надо испытывать иначе, — Анабель по-хозяйски села вместе со всеми. Мешок на холодильнике зашевелился.

— Опять ты жратву не добила? Убирайте свои потроха! — У Косаря явно были какие-то личные счеты с вампирами. Он брезгливо сморщил нос и жестом приказал Свекле унести мешок.

Свекла долго колебался, мялся, почему-то ждал от Анабель подтверждения. И, получив его, послушно снял мешок с холодильника, чуть приоткрывая его из своего Хвостового любопытства. Он как-то побледнел, тяжело сглотнул и зачем-то посмотрел на Гнева с такими глазами, словно в мешке была не добыча, а бомба с часами. И вот-вот таймер закончится, и они все взлетят на воздух.

Гневу будто задавали какой-то немой вопрос, на который он точно знал ответ. Свекла проморгался, снова стал тупым и нерасторопным и, промычав что-то, достал из мешка кошку.

Гневу на пути попадались разные кошки: рыжие, трехцветные, серые, серые в полоску, серые в пятнышку, многоцветные. Но кошек с человечьими глазами он видел только однажды. Как и людей с кошачьими.

— Дура, — на выдохе прошептал Гнев. Это были первые его слова за все время в унылом заточении.

Прижав мешок к груди, Свекла едва не поклонился по старой привычке и спешно покинул кухоньку. Несвойственные Гневу переживания складывались в мертвом и сухом желудке камнями.

Себя можно было не спасать. Его у себя целых семь штук, один-то точно какой-нибудь останется. А Беатрис у себя была одна.

Примечания:

Fièvre – лихорадка, франц.