Глава 34

Ночью тебе не спится,В голову мысли лезут.Где-то не спит убийца,Хочет тебя зарезать.Прячешь лицо в подушку,И отвлечешься только,Опять перед глазамиЛысый мужик в наколках.

Рычаги машин, «Лысый мужик в наколках».

Зажимая плюющуюся кровью рану, Мечник мчался до реабилитационного центра. Свекла как-то посоветовал ему сюда обратиться, и тут действительно работал хороший человек — благодаря ему Мечник достал лекарства для Матраса и кое-какие средства личной гигиены. Подкупить можно всех и каждого, продастся и самый праведный — так мыслил Мечник. И, отчасти, был прав.

Временной прописки не было ни у одного бандита, да что там прописки, и паспортов-то не было. Зарплату Мечнику платили наличкой, а когда работал Валенок, то его взяли по большому знакомству. Главное, найти подкупного, своего человека. Такие были во всех сферах, и в этой больничке Мечник нашел «своего».

Кровь лилась густыми красными пятнами на светлый кафель. Мечник бился о косяки и углы выбеленных ровных стен, спотыкался о пороги и влетал во вменяемых обитателей реабилитационного центра. Туман заволок разум, давление поднималось.

Завидев Мечника, женщина не регистратуре сразу же крикнула санитарам. Мечника погрузили на каталку и повезли по коридорам. Губы посинели, ногти побелели, и от этого становилось не легче! Испуг плотным коконом обвил сильно клокочущее сердце. А если его не довезут? Если не успеют?

— Хирурга позови, пусть он меня зашивает... — простонал Мечник. Резко зажглась лампа, затрещал какой-то аппарат. В холодном поту Мечник и не осознал, зачем ему меняют одежду для зашивания уха. Суматоха и пульсирующая боль не давали сосредоточиться на сотрудниках.

— Не переживайте, одежду мы вашу постираем и выдадим, когда вы придете в себя. Постира-аем, погла-адим.

Мечник слышал его, будто из подводной лодки, и то, одним ухом. Имя на бейджике засветилось и неприятно бликовало от яркого света. Это был он, «свой», как и говорил Свекла. Хирурга уже упаковали в синий халат и маску, из-под которой выглядывали очки в черной дужке. Медсестры суетились вокруг, слабость охватила тело тугими ремнями. Нет, не слабость, реальные ремни.

— Сделай уже что-нибудь! — взмолился Мечник. Крови с него вылилось достаточно, ушная раковина внутри головы булькала и свистела.

— Сделаю! Обязательно сделаю, никуда я не денусь! Сестра, общий наркоз. Какие у вас красивые татуировки! Что они значат? Расскажите!

Хирург натянул силиконовые перчатки и ввел в плечо усыпляющее лекарство. Татуировки на зоне — вместо паспорта и биографии, всю историю сидельца можно было узнать, лишь взглянув на его тату.

— Что я не ссучился. Шей давай!

— Так точно! Шью!

Тупому ботанику из хирургии не понять, не расшифровать значения, тем более что свою самую большую татуировку — хохлому — Мечник набил до тюрьмы. Два «перстня» на пальцах означали количество ходок, и только одна из них была «от звонка до звонка», то есть, по сроку. Первый раз Мечника осудили на два года за нарушение ПДД — пьяная езда за рулем и пострадавший пешеход.

Он выжил, а Мечник нарочито хорошо и славно вел себя эти два года. А второй срок дали слишком уж, по его мнению, большой, поэтому Мечник и свинтил раньше времени.

Крест на груди — знание воровских понятий. Мечник не состоял в воровской гильдии и не являлся вором в законе. Просто никто не ловил его на этом, а значит, не было такого. Кто докажет? Кинжал со змеей между узорами безобидной хохломы Мечнику набили не так и давно.

— Добрый доктор Айболит! Он под деревом сидит. Приходи к нему лечиться и корова, и волчица, и жучок, и червячок, и медведица*... — гундел под нос хирург.

Разум успокоился, муки утихли, и вскоре Мечник стал засыпать. Хирург действительно, как и обещал, зашил ухо, а одежда ждала на вешалке у прачечной.

Спутанное сознание вернуло Мечника в реальность. Он в комнате с остальными пациентами: кто-то реп читал, кто-то рисовал граффити, кто-то смотрел в стенку, а кого-то ломало в горячке.

Тянущая и пронзительная боль окутывала не только часть головы, но и внизу. Мечник валялся на койке в зеленой полупрозрачной рубашке, в бедро врезалась тугая марлевая повязка.

Чего-то не хватало.

***

Анабель сидела у двери. Часы на стене тикали с издевательской медлительностью. Она уже не понимала — то ли ждала Мечника, то ли хоронила его. В голове крутилась одна мысль, превратившаяся в мантру: «Не мог умереть. Не сметь. Не иметь права».

Мечник объявился на пороге логова весь перебинтованный и помятый. Белоснежные бинты, выстиранная до хруста рубаха. Анабель бросилась ему на шею, с удовольствием вдыхая больничный запах: смесь хлорки, спирта и чего-то еще... Странного.

— Как ты? Где быть? Почему ранен? Кто это сделать? Энтони?! — Анабель не знала, с какой стороны к нему подойти, что сделать и как ему помочь.

Мечник фыркнул, отстраняя ее с таким усилием, что она едва не упала.

— Его бабы, — проворчал он, шаря в карманах за сигаретой. — У старой суки оказался стальной клинок, а у меня только жалкий кастет! Отрезала мне ухо! А другая карга херанула об меня палкой! И руки расцарапала! Пришлось драпать в больничку. Хирург — золотые руки, но, бля... Взял кожу с лобка, говорит, «для лучшей приживаемости». Теперь мошонка чешется, будто там муравейник устроили.

Анабель застыла. В голове всплыли образы — высокие и статные молодые девушки с серебряными клинками. И образы эти разнились с пересказом Мечника. Почему он называл их старыми?

— Они вампиры? Жены моего сына?! Им тоже Савин приказал? Зачем они напали на тебя?

Мечник закатил глаза:

— Не шухари* тут. В толпе этих шлюх узнаю: найду и вздерну сразу. Не вампиры, обычные бабы. Почти. Не знаю. Первая колдует муторную дрянь, вторая в кошку обращается! Может быть и упыри, мне клыки никто не показывал.

Хромая, Мечник завалился на кухню. Весь его рассказ воспринимался как какой-то наркотический бред. Косарь бежал ставить чайник и заваривать горячий шоколад для вернувшегося с неудачной охоты лидера. Когда Анабель коснулась плеч Мечника, под тонкой тканью рубашки дрожали мышцы. Постепенно, очень постепенно, его тело начало расслабляться.

Свекла корячился у единственной конфорки в попытках сварить большую кастрюлю с борщом, Доллар ушел по делам, а Матрас смаковал на своей койке свежую крысу. Каждый занимался своим ремеслом: Мечник приносил деньги и руководил группой, Свекла готовил, Доллар вынюхивал Савина, Косарь, от греха подальше, сидел ровно на месте, а Анабель усмиряла Мечника.

— Ждала меня, кровопийца! — Мечник потянулся и потрепал Анабель по светлым волосам, спутывая своими чистыми пальцами локоны в колтуны. Как собаку.

— Я волновалась по тебе, думать, что с тобой стало тоже, что и с Валенком! Как я без тебя победю... Побежу... Победа Савин?

— Да, — Мечник в голос рассмеялся, а Косарь качнул головой, широко улыбаясь, — победа за нами, и Савин вернет твоих детей из рабства.

Закончив с ароматным борщом, Свекла разлил его по трем тарелкам. Горячий запах пряностей и капусты отчего-то напомнил Анабель замок Зилии. Ее прислужники тоже любили готовить борщ с добавлением множества приправ, в частности, паприки.

Славно же Свекла готовил, если даже Мечник с удовольствием уплетал за обе щеки!

— Какой дальше план? — Анабель крутила между пальцев пластиковую вилку из-под Гоширака.

— Есть ритуал, с помощью которого можно призвать Савина лично. Тогда и за Энтони бегать не придется. Ритуал в старой книге, старая книга в старой библиотеке. Спиздите книгу для меня. Уверен, меня уже ищут мусора, я выходить не могу, нужен кто-то из банды, доверенное лицо. Косарь, сядь обратно! Я тебя не пущу! Нужен кто-то неприметный и тихий, нужен кто-то небольшой и прыткий. Как крыса!

Свекла крутил ножик-бабочку. Мечник смотрел на него. Свекла действительно был похож на зверька. Выглядел он сурово и всегда напряженно, неопрятно, как бы он не пытался умываться и прихорашиваться. Дело было в лице: крупные щеки, непропорционально большой нос и оттопыренные уши. Его плотно сжатые тонкие губы редко выдавали что-то, кроме гласных букв.

Мечник не зря выбрал его для такого ответственного дела.

— Обратила бы меня наша Стрела, я бы тоже был бы тихий и неприметный! Мы бы с ней и украли эту книжку! — заржал Косарь.

— Ты будешь заглядываться на мою бабу?! Мало тебя петушили на зоне, так ты еще и тут решил карту свою законтаченную* выкинуть?!

Взвинченный до предела Мечник подорвался с табуретки и, схватив Косаря, шандарахнул его об стол. Гнилые желтые зубы россыпью вывалились изо рта. Свекла выставил Анабель за порог, запахло кровью. Драки — привычное дело в логове бандитов. Вампирша только успокаивала себя тем, что среди отсидевших такие разборки — часть иерархии.

Они еще долго мутузили друг друга. Вампирша с надеждой посмотрела на Свеклу: они приблизились к Савину на шаг. Когда банда найдет способ призвать и уничтожить колдуна, они освободят ее детей. Анабель поплелась к себе. Матрас давно закончил трапезу и увлеченно читал газету.

— Что ты вспомнить за неделя? — украдкой спросила Анабель, переворачиваясь к Матрасу. Свеча залила подсвечник полупрозрачными, еще мягкими слезами воска.

— Я вспомнил рассказы Валенка, — задумчиво прошептал Матрас. — Помню, что они вместе с Псом ехали в тюремном вагоне из Сибири под Петербург. У Пса было две свободные нары на верхних полках, когда остальные ютились впритирку. Валенок раза по три на дню пересказывал, как ему было страшно. Он тогда ведь только сел, еще молодой, зеленый. А Пса боялся лишь по присказкам других...

— А есть что-нибудь не про зону и Пса? — у Анабель создавалось впечатление, что Матрас решил продолжить дело всей жизни Валенка.

— Да, но там ничего интересного. Мы с Псом сидели в разных городах и тюрьмах, к большому счастью. Моя тюрьма была маленькая, такая крошечная, что в общих камерах набивали человек по двадцать, если не больше! Знаешь, Стрела, у нас в тюрьме было в сто раз хуже, чем тут, в подвале. Поэтому я просто рад, что оказался тут. Мне и этого хватает, многого не надо.

Поэтому в их подвале стояла такая разруха: им всем было это «не надо». Никакого уюта, никакой чистоты. Они привыкли набиваться как фасоль в банку и ждать приказа конвойного. Бандиты позабыли о плановой уборке, сбили режим и жили точно так же, как и в камере — как хотелось.

— Зря они тебя посадить за решетку, ты хороший человек.

Анабель и не знала, чем его можно подбодрить. И надо оно вообще? Их всех, — она была уверена, — посадили случайно, на их месте должен был оказаться кто-то другой. Злой и воистину плохой человек. Они хоть и грубые, но их сломала тюрьма!

Нужно научиться определять настроение Мечника по шагам и хлопку входной двери, по тому, как он скидывал обувь и как ругался на Свеклу — и тогда проживание вместе с бандитами облегчится. Мечник их ядро, столп, на котором держатся все остальные, и если уважать его мнение — мир в их помещении станет добрее.

Матрас ощерился. В любом случае теперь они сородичи, и обязаны держаться вместе, а держаться вместе значило — заодно. В вампирских куполах все так и жили, дружно и сообща, вели общий быт и помогали растить детей.

Анабель всегда старалась развеселить сына, если он приходил со школы или училища злой и огорченный. И с Мечником она делала точно так же: месила горячий шоколад, отодвигала табуретку и массировала ему плечи. Молча слушала и кивала — Мечнику особенно нравилась эта часть. Он быстро отходил от угрюмого состояния и иногда позволял себе отдохнуть.

Отличалась ли чем-то темница Зилии от тюрьмы? Сумрак, к которому быстро привыкаешь, мерзкий необъяснимый запах, трупы вампиров, замурованные в стену. Наяву это все или Анабель в бредовой лихорадке?

Как и в тюрьме, в замке были свои конвойные, свои сторожа с оружием и заключенные. Только вот, заключенный всего один — молодая и испуганная самой смертью вампирша, а вместо конвойных безмозглые люди-ящеры.

Косарь часто кричал во сне, когда они жили вместе. Кричала ли Анабель, когда осталась один на один с каменной холодной стеной? Она не помнила. Кричи — не кричи — никто не откликнулся бы. Косаря тоже можно понять — ему в тюрьме доставалось больше всех, и как он сам говорил, осудили его за клевету какой-то малолетней дурочки.

Ричард никогда не звал на помощь, он только ругался русским чистым матом, будто никогда и не уезжал с родины, будто все это всегда росло в нем. И молчал ночами, нервно подергиваясь.

Душа Анабель мужала с каждым просиженным днем. Еды так и не видать. Она ждала, ждала и пела английскую старую считалочку, проверяя, умерла она или еще нет. В прошлый раз от неминуемой гибели ее спас Ричард, а затем Мечник. Этим мужчинам Анабель будет благодарна до конца своих дней.

Мечник не заменил Ричарда, но стал новой опорой, пускай и иногда злобной. Не все заключенные умели общаться с женщинами — такой простой вывод сделала Анабель. И простила Мечника. Не стоило трогать его в трудный момент.

— Вспомнил, как мне мать на зону консервы передавала.

Все всплывшие воспоминания Матраса были о тюрьме. Даже родная мать, о которой он должен помнить до глубокой старости, утонула под тяжестью тюремных событий.

Мечник с Косарем тоже не особо хотели общаться на эту тему. Свекла был нем, а Валенок отмахивался, что ничего интересного у него не происходило. А потом началась зона, этот проклятый Пес, вагоны, лагеря. И тогда историй у Валенка стало хоть отбавляй!

— Что сейчас с мамой твой? — Анабель поджала под себя колени. Поделится? Откроется ей как вампир вампиру?

— Умерла, — безразлично ответил Матрас.

Тяжело стало от этого слова. Как шесть букв вмещали в себе столько ужаса и боли, как передавали такое горе, пережитое человеком в одночасье? Анабель смяла одеяло между ног. Вот бы и ее сын и дочь узнали, что она на самом деле жива и здорова, просто ждет, когда Мечник победит Савина.

Сунется она к Савину одна — не сможет его одолеть, не освободит своих родных деток.

— Дарственную на квартиру отдала брату, вот этого я совсем не понял. Мол, у него там семья, дети семеро по лавкам, а я все равно через год опять сяду. Так и прибился я к Мечнику, когда он банду собирал. Куда мне деваться, Стрела? Как и тебе — некуда.

На койке Матраса остались красные пятна после крысы. Ему еще учиться и учиться правильно есть. Ричард мог питаться так аккуратно, что и следы от укуса казались крохотными точками. «Как комарик укусит», — говорил он.

— Тебе обидно?

— Уже нет, я ведь ее простил, — голос Матраса прозвучал тише обычного, с оттенком смирения. На кухне послышался очередной хлопок. — Слишком много дорог за спиной, слишком легко сбиться. Говорят, элита... они покупают себе живых людей. Держат как скот, отбирают лишь каплю за раз. Слышала о таком?

Анабель замерла в ледяном оцепенении. Ресторан. Цена, назначенная за ее жизнь, за ее невинность — цифры, оглашаемые с таким же равнодушием, как стоимость выдержанного вина. Ее уже почти стерли в порошок, превратив в деликатес для вампирских чиновников.

— Когда Мечник... Когда Мечник победит Савина, Стрела, я разбогатею и уж точно смогу позволить себе покупать людскую кровь! А может, и девчонку какую прикуплю! — по-детски наивно размышлял Матрас.

— У всех у вас, мужчин, мысли только об этом! — Анабель вспыхнула гневом. Она выстрадала себе вампирскую сущность, как и Матрас, но он совершенно не ценил того, что получил даром.

— Такова наша природа, Стрела, этого не отнять! — отвечал он с внезапной жесткостью.

— Теперь у тебя другая природа — вампирская.

Свеча догорела, Мечник перестал мутузить Косаря. Покой и тишина.

***

Дом — отражение души хозяина. Где бы Энтони не находился, где бы он не ночевал — везде создавал похожие условия. Маленький складной гараж-ракушку вампир постарался обустроить по-своему (маниакально-педантично). Он сдувал походный надувной матрас, подметал голую землю веником, оттирал от ржавчины профлисты и даже нашел масленку, чтобы смазать пружины.

И когда в его скромную холостяцкую обитель завалилась пьяная Катя — пришлось перестраивать свой быт. Энтони приподнял крышку ракушки и подпер ее кирпичом, чтобы весь перегар выветривался не только через щели в металле.

Градусы на улице переваливали за плюс пятнадцать, синоптики обещали жару. Катино тело оказалось прохладным, даже холодным. Вампир прижался к ней через одеяло. Грудную клетку распирало от переполняющей злобы. Он не знал, куда ее деть и как потратить, чтобы стало легче. Она копилась каждый день. Каждый. День. С новым утром Энтони получал новую дозу, еще сильнее предыдущей.

Катя зевнула и потянулась, стесняя Энтони к краю матраса:

— Я где...

— Где-где? В пизде на верхней полке, где ебутся волки, и чуть-чуть повыше, где ебутся мыши.

Энтони спускал агрессию постепенно, как воздух из шарика. Отпускало. Катя пока не заслужила его сокрушений. Пока. Катя повернулась к нему лицом. Вампир равнодушно смотрел на ее нос и щеки. Без веснушек. Этот факт его даже огорчил. Вот, что он хотел: лежать и молчать, не думать ни о чем на свете, очистить голову от любых мыслей.

— Мы что, переспали? — Катя прикрыла грудь одеялом. Вампир чувствовал непонятное напряжение между ними. Для него все было как всегда. Но Катя в этот раз казалась грустнее обычного, словно ее опять кто-то обидел. На выпады Энтони она никогда так не реагировала — она мирилась с его манерой общаться, с его психозами. Это кто-то другой обидел ее и расстроил.

Энтони впервые захотелось покопаться в чьем-то мозгу. Что творилось внутри у Кати? Было ли там что-то цельное, за которое можно было зацепиться?

— Ага, конечно. По-твоему, я похож на тех мужчин, которые будут трахать пьяную девушку? — смотреть на Катю сразу же перехотелось.

— Да, глупость сморозила. Ты вообще не похож на мужчину, который будет трахать девушку.

Катя пыталась развеселиться самостоятельно, но вновь потухла, провалившись в какие-то размышления. Она всплывала и тонула, улыбалась и вздыхала. В отличие от первоисточника, врать совсем не умела и скрывала это плохо. У нее все эмоции и чувства были выпячены напоказ.

— Какие прозрачные у тебя намеки, у меня аж в глазах почернело, — Энтони прощупывал почву. Если Катя сейчас ответит ему колкостью — все не так плохо.

— Давление давай померим.

Катя завязала густые и длинные розовые волосы в слабый хвост и встала с матраса. Энтони поднялся следом, сразу же сложил белье и спустил надувающий клапан. Вампир не знал, что ему делать, честно, не знал.

— Давай, ты лучше скажешь, с кем оставила мою сестру? — Энтони честно ждал ответа, что Катя сплавила Аню на плечи больной Елизаветы или, что самое страшное, оставила с Беатрис. Но Катя отчего-то громко сглотнула и замерла.

— Ой! — сказала Катя.

— Я не понял. Где Аня?!

Сухое и маленькое материнское сердце Энтони дрогнуло. Шило в заднице сестры никогда не давало ей покоя, и сейчас сидеть на месте она точно не стала бы. Вряд ли она дожидалась Катю в избушке.

Примечания:

Шухарь — скандалист.

Законтаченный — на зоне осужденный за насильственный секс, позже принужденный гомосексуалист. Татуировка в виде закрашенного наискось прямоугольника, в народе «карта».