Холод осенней ночи

«Если я был когда-либо сильный, то лишь потому, что она стояла за моей спиной.»                                                                                             — Маргарет Митчелл «Унесённые ветром»

Сумерки сгущались, и мы зажгли фонарики на телефонах, чтобы осветить наши лица. Музыка продолжала звучать, а над нами загорались звезды, словно россыпь бриллиантов на черном бархате. После того, как я поцеловала Адама, атмосфера изменилась. Энди замолчал, бросая осуждающие взгляды на Мегс. Она же была бледной и задумчивой, явно складывая пазлы в голове о наших отношениях, которых и не было вовсе. Марк выглядел расстроенным, заметив, что Гвин не обрадовалась нашей близости. Мы все погрузились в молчание, не желая говорить о случившемся. Я не буду злиться на Меган, но ее поступок был отвратителен. В этот момент я почувствовала, как невидимая стена выросла между нами, разделяя на тех, кто как и я видел в моем поцелуе с Адамом нечто большее, и тех, кто думал, что это было лишь мимолетное, спонтанное проявление эмоций, спровоцированное, как оказалось, чьей-то чужой игрой. Я взглянула на Адама, и в его глазах увидела отражение той же растерянности и легкого недоумения, что, вероятно, читалось и на моем лице. Мы оба оказались в эпицентре чужих домыслов, невольно став пешками в игре.Тишина становилась все более гнетущей. Казалось, даже музыка, до этого наполнявшая пространство, теперь звучала приглушенно, словно пытаясь не нарушить хрупкое равновесие. Я чувствовала, как напряжение нарастает, и понимала, что это молчание не может длиться вечно. Кто-то должен был его нарушить, но никто не спешил брать на себя эту роль. Каждый из нас был поглощен своими мыслями, своими переживаниями, своими интерпретациями произошедшего. Я же, пытаясь отвлечься от неловкости, снова подняла взгляд к небу. Звезды мерцали все ярче, словно приглашая забыть о земных проблемах и погрузиться в их вечное, безмолвное сияние. Но даже их красота не могла полностью заглушить внутренний диссонанс, вызванный этой внезапной переменой в настроении нашей компании. Я ощутила легкое прикосновение руки Адама к моей, едва заметное, но достаточное, чтобы передать молчаливую поддержку. Это было утешением в этой нарастающей тишине, которая, казалось, сгущалась вокруг нас, как туман.Энди, все еще хмурый, перевел взгляд с Мегс на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, смешанное с недоумением. Я понимала, что он, возможно, ожидал от меня другой реакции, другого поведения. Но как я могла предвидеть, что один, казалось бы, незначительный поступок, спровоцированный игрой, вызовет такой шквал эмоций и недопонимания? Мегс, напротив, казалось, пыталась уловить мою реакцию, ее взгляд был напряженным, словно она искала подтверждения своим догадкам. Но я не могла дать ей этого. Мои чувства были слишком сложны, слишком переплетены с разочарованием от ситуации, чтобы выразить их в одном простом ответе.Марк, все еще погруженный в свою грусть, смотрел куда-то вдаль, его плечи были опущены. Я видела, как он старается не смотреть на Гвин, словно боясь увидеть в ее глазах подтверждение своих опасений. Гвин же, напротив, казалась отстраненной, ее взгляд был направлен куда-то в сторону, словно она пыталась найти выход из этой неловкой ситуации. Было заметно, что он неравнодушен к ней. Я чувствовала, как напряжение между нами нарастает, как невидимые нити недопонимания сплетаются, создавая паутину, из которой было трудно выбраться.— Это было просто ужасно, Мег, — услышала я голос Энди, который поднимался с пледа. — Если вы все же решите поехать на гонки, я отвезу вас домой, а сама вызову такси. — Он бросил быстрый взгляд на Марка, и они вместе с Гвин направились к машине вслед за Энди.Я посмотрела на Адама. Он опустил голову, но потом, уловив мой взгляд, поднял глаза. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел к своей тойоте.Мне было не по себе от мысли оставить Мегс одну, но в голове промелькнула мысль: "лучшая подруга — это не повод оправдывать ее поступки".Адам открыл дверь и помог мне сесть. — Подожди меня здесь, я быстро соберу мусор, а потом поедем домой, — сказал он с улыбкой и потрепал меня по голове.— Хорошо, — коротко ответила я, уселась на сиденье и закрыла дверь.Я наблюдала, как Адам ловко и быстро собирает разбросанные стаканчики и салфетки. Мегс поднялась и начала помогать ему, но Адам лишь отошел в сторону. Вскоре я услышала ее голос. Она подошла ближе к Адаму, обхватив его за плечи. Не раздумывая, я вышла из машины, чтобы понять, что происходит. И кажется, я подоспела к самому пеклу конфликта.— Я не хотела, Адам. Правда! — Мегс твердила это со слезами на глазах.— Я устал, Мегс! Сначала ты обещаешь одно, а потом поступаешь совсем по-другому! — Адам сорвался на крик, и это меня по-настоящему напугало. Редко увидишь его в таком состоянии. — Эли — твоя лучшая подруга! Только посмотри, как ты с ней поступаешь! Ты вообще понимаешь масштаб того, что ты творишь? — он выкрикнул это, размахивая руками. Я осторожно подошла ближе. В его небесно-голубых глазах, казалось, плясали языки ярости. Его слова эхом отдавались в моей голове, усиливая тревогу, которая уже поселилась в груди. Я видела, как Мегс дрожит под его гневным взглядом, как ее плечи сжимаются еще сильнее, словно пытаясь укрыться от его слов. Но в то же время, я чувствовала и свою собственную вину, свою неспособность вмешаться раньше, свою пассивность, которая, возможно, и привела к этой ситуации. Адам был прав. Я тоже была его лучшей подругой, и то, что происходило, касалось и меня. Я не могла просто стоять в стороне и наблюдать, как разрушается дружба, как причиняется боль. Внутри меня боролись страх перед гневом Адама и желание защитить Мегс, даже если она сама была виновата. Я сделала шаг вперед, пытаясь найти нужные слова, чтобы разрядить обстановку, но они словно застряли в горле. Воздух вокруг нас стал плотным, наполненным невысказанными обидами и недопониманием. Я видела, как Адам смотрит на меня, ожидая, но я не знала, что сказать. Мое сердце билось учащенно, и я чувствовала, как по щекам стекают первые слезы. Я стояла, как вкопанная, не в силах произнести ни слова. Я понимала, что это не просто ссора между друзьями — это было столкновение двух миров, двух душ, которые когда-то были близки, но теперь оказались на грани разрыва.— Ты не понимаешь, как это больно! — продолжал он, и его голос звучал так, будто он срывал с себя маску, под которой скрывал свои настоящие чувства. — Я не могу смотреть, как ты разрушаешь всё, что мы строили. Я не могу оставаться в одной лодке с тобой, когда ты сама не знаешь, чего хочешь. Это не просто игра, Мегс! Это наши жизни, наши чувства, и я не могу оставаться в стороне, когда ты так бездумно разрушаешь всё вокруг!Его слова резали воздух, как острое лезвие, и я чувствовала, как они проникают в самую сердцевину. Мегс, всё ещё дрожащая, смотрела на него с ужасом, и я видела, как её глаза наполняются пониманием. Она, казалось, осознавала, что её действия привели к этому моменту, но не могла найти слов, чтобы объяснить свои поступки. Я знала, что она не злодей, но в её стремлении угодить всем она потеряла себя, и теперь это оборачивалось против неё.— Я и не подозревала, что это так сильно тебя затронет, – прошептала она, в её голосе звучало искреннее сожаление.— Ты вообще понимаешь, что говоришь? Неужели тебе не очевидно, почему Марк постоянно рядом с Гвин, почему он её везде сопровождает, даже до школы? Любой бы понял, что он к ней чувствует. А ты заставляешь меня целовать её, когда я л... – он не закончил фразу, но смысл мне был ясен. — Я никогда не смогу тебе этого простить, Мегс, – твёрдо произнёс он, отступая и собирая пледы с травы. – Разбирайся с этим сама, как знаешь. Я больше не буду вмешиваться и уговаривать людей не отворачиваться от тебя.Я видела, как она мучается, и сердце сжималось от боли. Я не знала, как поступить. С одной стороны, Адам, и он был абсолютно прав. Но с другой – Мегс, моя подруга.Я смотрела на них, на эту разрывающуюся между правдой и дружбой сцену, и чувствовала себя совершенно беспомощной. Слова Адама были как удар, но я понимала его боль. Он был загнан в угол. Мегс, моя подруга, стояла перед ним, сломленная, но я видела в ее глазах не только раскаяние, но и отчаяние. Она, кажется, только сейчас осознала всю глубину последствий своих действий, всю боль, которую причинила не только Адаму, но и, возможно, себе самой.Я подошла к Мегс, осторожно коснувшись ее плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась.— Мегс, – прошептала я, – Что ты наделала? — Но вопрос был риторическим. Я уже знала ответ. Она пыталась манипулировать, играть с чувствами, и в итоге все обернулось против нее.Адам, собрав пледы, бросил на нас последний, полный горечи взгляд. В его глазах читалось разочарование, усталость и какая-то обреченность. Он ушел, оставив нас вдвоем, в тишине, нарушаемой лишь всхлипами Мегс. Я обняла ее, чувствуя, как ее тело сотрясается от рыданий. Мне хотелось ее утешить, но слова застревали в горле. Как можно утешить человека, который сам разрушил свой мир?Я понимала, что сейчас самое главное – помочь Мегс разобраться в себе, понять, что она сделала, и попытаться исправить хоть что-то. Но как? Адам был прав, он больше не будет вмешиваться. И это означало, что вся ответственность теперь лежит на ней. А на мне – помочь ей пройти через это. Я не могла бросить ее, даже если она совершила такую ошибку. Дружба – это не только радость, но и поддержка в трудные моменты. И сейчас для Мегс наступил именно такой момент. Я чувствовала, что это будет долгий и трудный путь, но я была готова его пройти вместе с ней.Мегс зарыдала, хватаясь за рукав моего пальто. Её дрожащий шёпот, полный отчаяния, пронзил меня насквозь: — Только ты, пожалуйста, не уходи. В груди разлилась смесь жалости и глухого раздражения.— Меган, сколько это ещё будет продолжаться? – мой голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Ты хоть представляешь, сколько боли причиняешь всем вокруг?Я высвободила свои руки из её хватки и встретилась с ней взглядом. В её глазах плескались не только горечь, но и панический страх – страх одиночества, страх потерять тех, кто ей дорог.— Адам забудет, со временем, – продолжила я, пытаясь достучаться. — Но это не значит, что можно бесконечно испытывать наше терпение. Мы больше не можем так. Пора что-то менять, Мегс.Слёзы всё ещё текли по её щекам, но теперь в них мелькнула крохотная искорка надежды. Может быть, она наконец поймёт, что ей нужна перемена.Адам вернулся, и мы продолжили уборку. Очистив территорию от пустых бутылок и другого мусора, мы сели в машину. В салоне царила гнетущая тишина. Я достала телефон, отключив беззвучный режим, и проверила уведомления. Родители не звонили – значит, задержались на работе. Я отправила маме сообщение, попросив разрешения задержаться, сославшись на то, что я с Меган, на случай, если Адам предложит погулять или немного покататься.  Было уже десять вечера. Мы выехали из парка, направляясь домой. Первым делом, Адам завезет домой Мегс, а потом уже будем решать, едем домой или немного прогуляемся. Как я поняла, продолжения вечера с остальными ребятами не будет, даже Марк отказался от просмотра гонок.Пока Адам вёл машину, я украдкой наблюдала за ним. Его плечи были напряжены, взгляд устремлён вперёд, но я чувствовала, как он старается держать себя в руках. В его молчании было больше, чем в любых словах. Я понимала, что он тоже переживает, но его боль была другой – более сдержанной, но не менее глубокой. Я знала, что он не сможет просто забыть. Эта ситуация оставила след, и я не знала, как долго он будет заживать.Когда мы подъехали к дому Мегс, она вышла из машины, всё ещё бледная и подавленная. Она бросила на меня последний, полный мольбы взгляд, прежде чем скрыться за воротами. Я кивнула ей, стараясь передать ей свою поддержку, хотя и понимала, что слова сейчас бессильны.— Ну что, куда теперь? — спросил Адам, когда мы снова оказались в машине. Его голос был ровным, но я уловила в нём нотку усталости.Я задумалась. Хотелось бы мне погулять, отвлечься, но сейчас это казалось неуместным. — У меня родители задерживаются на работе, можем посидеть у меня, — предложила я. Адам кивнул, и мы поехали дальше. Тишина в машине теперь казалась не такой гнетущей, а скорее задумчивой. Мы ехали по знакомым улицам, но сегодня они казались иными, словно окутанными той же невидимой пеленой печали, что и мы. Я смотрела на мелькающие огни фонарей, на редких прохожих, спешащих по своим делам, и чувствовала себя частью какого-то другого мира, где время замедлило ход, а обыденность утратила свою привычную яркость. Адам молчал, и я не пыталась нарушить его молчание. Мы оба были погружены в свои мысли, в свои переживания, и это общее, невысказанное понимание стало нашей единственной связью в этот момент.Как только мы подъехали к аллее, Адам высадил меня у ворот. Я попросила его запарковать машину подальше, чтобы родители не увидели, что у нас в гостях кто-то есть. Мы решили отсидеться у меня в комнате, а я должна была притвориться, что сплю, чтобы лишний раз не светиться. Я вышла из машины, и он медленно тронулся с места, его фары скользнули по моему лицу, прежде чем исчезнуть за поворотом. Я стояла у ворот, слушая, как затихает звук его двигателя, и чувствовала, как холодный ночной воздух проникает под тонкую ткань моего пальто. В тишине ночи, нарушаемой лишь шелестом листьев, я ощущала всю тяжесть прошедшего дня. Это было не просто разочарование, не просто грусть. Это было что-то более глубокое, что-то, что оставило в душе ощущение пустоты, которую, казалось, ничто не могло заполнить. После того как Адам присоединился ко мне, я достала ключи из сумки и отперла входную дверь. Проходя через внутренний двор, я бросила взгляд на гараж, чтобы убедиться в отсутствии родителей. Затем мы вошли в дом через вторую дверь. Адам снял обувь и верхнюю одежду, а затем, взяв их, направился на второй этаж, в мою комнату, чтобы замести следы. Я тоже сняла пальто, разулась, вымыла руки и поставила чайник. Порывшись в холодильнике, я нашла фрукты и пару сэндвичей, оставшихся, видимо, с утра, и отнесла все это в комнату. Открыв дверь своей спальни, я поставила еду на туалетный столик и помогла Адаму убрать его вещи, освободив для них место в шкафу. Я спустилась на кухню и быстро достала из шкафа чайные пакетики. Заваривать чай в полном смысле слова не хотелось – нужно было действовать максимально оперативно, пока родители не вернулись. Я просто залила кипятком содержимое пакетиков, взяла две кружки и поспешила обратно.Поставив чай к тарелке с сэндвичами, я включила телевизор. Это было сделано на случай, если нас будет слышно. Я всегда засыпаю под фильмы с ноутбука или под звуки телевизора, так что родители ничего не заподозрят. К тому же, это создавало дополнительное освещение, ведь я выключила свет в комнате и плотно задернула шторы, предварительно закрыв дверь спальни на замок.Закончив все приготовления, я устроилась на кровати рядом с Адамом. Тихонько, словно боясь спугнуть тишину, я подалась вперед, изучая его черты лица. С тех пор, как машина тронулась от дома Мегс, он хранил молчание, что совсем не было на него похоже. Легким движением я сократила расстояние между нами и коснулась его щеки ладонью.— Хочешь поговорить? — прошептала я, ласково проводя большим пальцем по его коже. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с духом. — Не уверен, что смогу это выразить... Просто... я вымотан, Эли. Устал постоянно присматривать за Гвин, терпеть выходки Мегс, которая, кажется, намеренно все портит. Тренировки изматывают, уроки тянутся до ночи, а еще эти бесконечные соревнования... — он придвинулся ближе, устраивая подбородок у меня на плече. — Я знаю, что у людей бывают проблемы и посерьезнее, но сегодняшний вечер стал последней каплей. — я обняла его за спину, а пальцами другой руки зарылась в его волосы, нежно поглаживая. — Я просто хотел провести время с тобой, с друзьями, немного расслабиться и повеселиться. Почему все всегда идет наперекосяк?Я прижала его крепче, чувствуя, как напряжение медленно покидает его тело. Его слова, полные усталости и разочарования, отзывались во мне эхом. Я понимала, что за его внешней силой и уверенностью скрывается хрупкость, которую он так редко позволял себе показать.— Я знаю, что ты устал, – прошептала я, – И я вижу, как много ты несешь на своих плечах. Ты стараешься для всех, но забываешь о себе. Сегодняшний вечер действительно был непростым, и я тоже чувствовала это напряжение. Но знаешь, даже когда все идет не так, как мы планировали, мы все равно вместе. И это самое главное.Я отстранилась немного, чтобы посмотреть ему в глаза. В их глубине я видела не только усталость, но и искреннюю любовь, которая всегда была нашей опорой.— Ты не обязан быть сильным все время, – продолжила я мягко, – Позволь себе быть уязвимым. Позволь мне быть рядом. Мы справимся с этим вместе, как и со всем остальным. Ты не один, слышишь?Он поднял голову, и его взгляд встретился с моим. В нем мелькнула тень облегчения, словно он впервые за долгое время смог выдохнуть.— Я просто... я не хочу, чтобы ты видела меня таким, – пробормотал он, – Слабым, уставшим.— Ты не слабый, – возразила я, – Ты человек, и тебе свойственно чувствовать. И я люблю тебя именно таким. Со всеми твоими переживаниями, со всей твоей усталостью. Это делает тебя настоящим. Я снова притянула его к себе, и он уткнулся мне в грудь. Я чувствовала, как его дыхание выравнивается, как напряжение постепенно уходит. В тишине комнаты, под мерное биение наших сердец, мы находили утешение.— Ты права, – прошептал он, – Я просто... забыл об этом. Забыл, что могу просто опереться на тебя.— Всегда, – ответила я, целуя его в висок. – Всегда можешь. Я думаю, ты не забывал, – тихо сказала я, – Ты просто был слишком занят тем, чтобы быть сильным для всех остальных. Но сейчас ты здесь, со мной. И это все, что имеет значение.— Спасибо, Эли, – повторил он, и на этот раз в его голосе звучала не только благодарность, но и облегчение.Адам обнял меня двумя руками за талию и, притянув к себе, упал спиной на кровать. Я уткнулась носом в его шею, положив ладонь на его грудь. Он нежно прижал губы к моему лбу и начал гладить меня по голове. Его дыхание стало глубже, ровнее, и я знала, что он начинает приходить в себя. В этот момент, в тишине нашей спальни, где единственными звуками были наши сердца и приглушенный шум телевизора, мы были в своем собственном мире. Мире, где не было места давлению, ожиданиям и бесконечным требованиям.— Может, посмотрим фильм? – предложил Адам, его голос звучал уже гораздо увереннее. – Что-нибудь легкое, чтобы отвлечься.— Отличная идея, – согласилась я, – Только давай выберем что-нибудь такое, где никто не будет страдать и все закончится хорошо.Он усмехнулся, и я почувствовала, как его губы касаются моей макушки.— Как в нашей жизни, – прошептал он.Я поднялась с кровати и направилась к прикроватной тумбочке. Открыв ящик, я достала ноутбук и вернулась к Адаму. Включив его, я ввела пароль и открыла приложение с фильмами. Мы уже пролистали добрую дюжину страниц, но ничего подходящего так и не нашли. И тут, на одной из них, наш взгляд упал на "Валериан и город тысячи планет". Этот фильм мы с Адамом просто обожаем, смотрели его бесчисленное количество раз. — Может, посмотрим его снова? – предложила я. Он тут же согласился. Экран ноутбука осветил приглушенную комнату, и мы устроились поудобнее, предвкушая знакомое погружение в футуристический мир. Я прислонилась к плечу Адама, чувствуя тепло его руки, обнимающей меня. — А ты, между прочим, такой же самовлюбленный хвастун, как и он, – поддразнила я его, смеясь.Адам лишь усмехнулся, его глаза блеснули в полумраке. — А ты, моя дорогая, не менее язвительна и остроумна, чем Лорелин. Порой мне кажется, что она списана с тебя. — Он слегка сжал мою талию, и я почувствовала, как по моей коже пробежали мурашки от его прикосновения.Его слова, прозвучавшие с такой ласковой теплотой, расцвели на моем лице еще более широкой улыбкой. Я понимала, что это шутка, но в ней таилась и доля горькой правды. Мы и впрямь напоминали ту самую парочку космических авантюристов – такие же порывистые, порой нескладные, но всегда готовые прийти друг другу на помощь.— Если Лорелин списана с меня, то ты, мой дорогой Валериан, должен быть готов к моим бесконечным подтруниваниям и к тому, что я буду вытаскивать тебя из любых передряг, – ответила я, прижимаясь к нему еще теснее.Адам театрально вздохнул, облачившись в маску смирения.— Что ж, раз уж мне выпала такая участь, я готов принять ее с достоинством. Но помни, моя Лорелин, даже самый бравый Валериан иногда нуждается в утешении и... — он многозначительно замолчал, приподняв бровь.— И в чем же? — подхватила я, предвидя его ответ.— В поцелуе для своего героя, — промурлыкал он, склоняясь ближе.Я закатила глаза, но не отстранилась. Знала я его «героизм» – вечно он находил себе приключения на ровном месте, а потом требовал награду. Его руки обвились вокруг моей талии, притягивая еще ближе. Адам коснулся моих губ, нежно и требовательно. Я ответила, чувствуя, как тает мое притворное раздражение. Пусть он вечный ребенок, но он мой.Его пальцы скользнули по моей щеке, заставляя меня приоткрыть губы. Я ощутила, как его дыхание смешивается с моим, как мир вокруг сужается до этого единственного момента. Адам всегда умел вытащить меня из любой скорлупы, из любого настроения. Его непосредственность, его искренность, даже приправленная легкой долей самолюбования, всегда находили отклик в моей душе.— Ты сегодня особенно... упряма, — прошептал он, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде плясали озорные искорки, знакомые до боли.— А ты сегодня особенно... назойлив, — парировала я, но уголки моих губ невольно поползли вверх.— Назойлив? Я бы сказал, настойчив. В достижении своих целей, — он снова притянул меня к себе, и его губы нашли мои, уже с большей уверенностью.Я не сопротивлялась. Его настойчивость была той силой, что удерживала нас вместе, что делала нашу жизнь такой яркой и непредсказуемой. Он был моим Валерианом, моим героем, который, несмотря на все свои выходки, всегда возвращался ко мне, требуя лишь одного – моей любви.Его рука сомкнулась на моей, и я почувствовала, как он мягко, но настойчиво притягивает меня к себе. В ответ я легко перекинула ногу через его бедро, устраиваясь ближе, ощущая тепло его тела. Наклонившись, я коснулась его щеки ладонью, чувствуя нежную кожу, и притянула его лицо к своему, углубляя наш поцелуй, который становился все более страстным.Его пальцы скользнули по моей талии, нежно обнимая, и я ответила ему, обвив руками его шею, позволяя нашим телам слиться в едином танце желания. Воздух вокруг нас загустел, наполняясь тихим шепотом наших дыханий и учащенным биением сердец. Каждый его вздох, каждое прикосновение отзывалось во мне волной нежности и предвкушения, разжигая огонь, который уже горел между нами. Я чувствовала, как его губы исследуют мою кожу, оставляя за собой дорожку горячих поцелуев, и мое тело отвечало ему трепетом, жаждущим большего. Мир вокруг нас сузился до этого момента, до этого объятия, до этого всепоглощающего чувства, которое связывало нас невидимыми, но прочными нитями.Поцелуй углублялся, становясь все более требовательным и жарким. Я чувствовала, как его руки сильнее прижимают меня к себе, словно боясь отпустить. И я отвечала ему тем же, обвивая его шею руками, наслаждаясь каждым мгновением этой близости. Каждая клеточка моего тела ликовала, словно после долгой разлуки, мы, наконец, воссоединились в этом страстном танце.Забыв обо всём на свете, я растворилась в этом моменте, в этом поцелуе, в этом человеке. Мир вокруг перестал существовать, оставив лишь нас двоих в нашей маленькой вселенной. Я чувствовала, как закипает кровь, как учащается дыхание, и как сердце бешено колотится в груди. Адам умел заводить меня с пол-оборота, и я любила его за это. Пламя нашей страсти вспыхнуло с новой силой, словно фейерверк в ночном небе, разгоняя последние тени сомнений. Его губы переместились к моей шее, оставляя за собой след горячих поцелуев, от которых по телу пробегали мурашки. Я откинула голову назад, позволяя ему полностью завладеть моментом, отдаваясь во власть его прикосновений. В животе запорхали бабочки, напоминая о том, что даже в самом предсказуемом сценарии всегда есть место для волшебства. Фильм, забытый на экране ноутбука, лишь тихонько мурлыкал фоном, став саундтреком нашей собственной космической одиссеи.Его губы, словно угольки, скользили вниз, касаясь ключиц и оставляя за собой жаркий, пульсирующий след. Я впилась пальцами в его волосы, притягивая его еще ближе, позволяя себе без остатка раствориться в этом бушующем океане ощущений. Мысли о забытом фильме, о остывшем чае мелькнули на периферии сознания, но тут же уступили место всепоглощающей волне желания. Какой там "Валериан", когда впереди такое захватывающее путешествие вдвоем!И тут, совершенно неожиданно, зазвонил телефон. Громкий, наглый трезвон ворвался в нашу идиллию, словно непрошеный гость. Адам оторвался от меня с явной неохотой, бросив испепеляющий взгляд на злосчастный гаджет. Я залилась смехом, наблюдая за его недовольным выражением лица. — Кажется, у нашего героя объявился новый квест, — поддразнила я его, пытаясь скрыть улыбку.Он проворчал что-то невнятное, но все же взял трубку — Да? Понял, скоро приеду, – ответил он, его голос звучал немного напряженно. — Кто это? – спросила я, слезая с него. — Гвин. У нее проблемы.Гвин? Мое сердце екнуло. Почему у нее проблемы в ТАКОЙ момент?! Ревность кольнула, как игла, но я тут же отмахнулась от нее. Не время сейчас устраивать сцены.— Что случилось? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни капли подозрения. Адам нахмурился. — Не могу сказать, Эли. У нее проблемы в семье.Я вглядывалась в его глаза, пытаясь уловить хоть искру понимания, но они были бездонны, словно окутаны туманом тревоги. Нежные и страстные губы, еще недавно дарившие тепло, теперь сжались в тонкую, безмолвную линию. Между нами вновь выросла стена – невидимая, но осязаемая. Стена из недосказанности, из чужих бед, что вторглись в наше уединение, словно незваные гости.Мое тело еще хранило отголоски его прикосновений, но теперь к этому жару примешивалась горечь. Я жаждала спросить, что гложет его, предложить свою поддержку, стать частью его мира, даже если этот мир был поглощен чужими бурями. Но его слова, "Не могу сказать", повисли в воздухе, как холодный приговор.Я отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается волна обиды. Неужели я не достойна знать? Неужели наша связь настолько хрупка, что любая внешняя тень способна ее разрушить?Его плечи напряглись, словно несли не только его заботы, но и весь груз мира. Я видела его внутреннюю борьбу, отчаянную попытку сохранить контроль, но в глазах мелькал отблеск такого отчаяния, что его не мог скрыть никакой туман.— Адам, — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, почти шепотом. — Ты знаешь, что можешь мне рассказать. Всё.Он поднял на меня взгляд. В этот момент я увидела в нем не только тревогу, но и глубокую усталость – усталость от необходимости быть сильным, от невозможности поделиться своей ношей.— Я знаю, Эли, — проговорил он, и в его голосе прозвучала нотка боли. — Но это... это не то, что можно просто выложить на стол. Это слишком сложно.Он снова отвернулся, взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы комнаты, за пределы нашего мира. Стена между нами росла, становилась толще. Я хотела протянуть руку, коснуться его, но боялась, что это будет воспринято как вторжение, как напоминание о его неспособности быть полностью открытым.— Я не прошу всех деталей, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от беспокойства. — Просто... дай мне понять. Я хочу быть рядом. Если не можешь справиться один, позволь мне помочь.Он медленно повернулся. В его глазах мелькнул проблеск надежды, смешанный с прежней тревогой.— Ты всегда рядом, Эли, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — Я ценю это больше всего. Но сейчас... сейчас мне нужно разобраться самому. Просто... подожди меня.Его слова, "подожди меня", легли еще одним камнем в возводимую между нами стену. Внутри что-то оборвалось, оставив после себя не просто обиду, а глухое, всепоглощающее отчаяние. Я не хотела ждать. Я жаждала стать частью его мира, даже если этот мир был пропитан болью. Я хотела разделить его бремя, а не стоять в стороне, наблюдая, как он тонет в одиночестве.— Подождать? – мой голос сорвался, несмотря на все усилия удержать его в узде. – Адам, я не хочу ждать, пока ты снова закроешься в себе. Я хочу быть с тобой. Сейчас. Неважно, что там происходит, я хочу знать, что ты не один. Его взгляд остановился на моем лице, и я увидела в нем эхо собственной боли, смешанное с той самой изматывающей усталостью, о которой он говорил. Я знала, что он хотел защитить меня. Но эта защита, это стремление оградить меня от своих невзгод, оборачивалось против нас, воздвигая стену там, где должна была царить близость.— Я не закрываюсь в себе, Эли, – его голос звучал тихо, но в нем таилась пугающая меня твердость. – Я хочу, чтобы ты несла на себе часть этого...— Плевать, Адам. Я еду с тобой, – вырвалось у меня, и я, не раздумывая, направилась к шкафу. Школьная форма всё ещё была на мне, и злость на него была настолько сильна, что я даже не подумала попросить его отвернуться. Впрочем, он, кажется, сам понял, что спорить бесполезно, и просто перестал возражать.— Почему ты такая упрямая, Эли? – спросил он, и я, просовывая руки в рукава толстовки, ответила с горькой иронией: — Потому что, Адам, мне не нравится то, что происходит. Сначала ты целуешь меня так, будто хочешь всё отобрать, а потом сваливаешь, чтобы помочь своей подружке. Вот почему я упрямая.— Эли, это не так, — возразил он, но в его голосе не было той уверенности, которую я так хотела услышать. — Гвин... это другое.— Да, конечно, другое, — съязвила я, застегивая молнию на куртке. — Всегда есть какое-то "другое", когда дело касается Гвин.Я чувствовала, как во мне закипает смесь из ревности, обиды и страха. Страха потерять его, страха оказаться недостаточно важной, страха, что Гвин всегда будет занимать в его жизни место, недоступное для меня.— Ты не понимаешь, — проговорил Адам, подходя ближе. Он попытался взять меня за руку, но я отдернула ее.— Нет, это ты не понимаешь! — выпалила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты говоришь, что я тебе важна, но при первой же возможности бежишь к ней. Ты говоришь, что доверяешь мне, но не можешь рассказать, что происходит. Что я должна думать, Адам?Он молчал, опустив взгляд. Я видела, как он борется с собой, как пытается найти слова, которые могли бы меня успокоить. Но слов не было. Или он не хотел их говорить.— Хорошо, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри все дрожало. — Делай, что должен. Но я еду с тобой.— Эли...— Никаких "Эли", — перебила я его. — Я еду с тобой, и это не обсуждается. Если ты хочешь, чтобы я ждала тебя здесь, в неведении и сомнениях, то ты ошибаешься. Адам вздохнул, и в его глазах мелькнула искра отчаяния. Он, казалось, понимал, что спорить со мной бесполезно, но всё равно пытался найти способ объяснить свою позицию.— Ты не понимаешь, что это не просто так, — произнес он, его голос стал тише, почти шёпотом. — Гвин... она в беде. Я не могу просто оставить её одну.— И что, я должна сидеть сложа руки и ждать, пока ты решишь её проблемы? — я не могла сдержать сарказма. — А если она снова решит, что ей нужна твоя помощь, ты снова бросишь меня?— Это не так, — снова попытался он, но я уже не слушала.— Я не хочу быть твоей запасной частью. Я не хочу быть той, кто ждет, пока ты решишь, что я важна. Я хочу быть рядом, когда тебе это нужно. Я не стала слушать его дальнейшие оправдания. Просто отдала ему его куртку и попросила подождать в комнате. Сначала я сама проверю, спят ли родители, а потом напишу Адаму, чтобы он мог выходить. Обуемся уже в коридоре. Сердце колотилось, как бешеное. Я знала, что родители уже спят, время было позднее и они уже вернулись с работы, но все равно чувствовала себя шпионкой, крадущейся в ночи. Заглянув в комнату, я убедилась, что все спокойно. Мама мирно посапывала, папа, как обычно, храпел. На цыпочках я двинулась от родительской спальни к коридору. Их комната располагалась на первом этаже, поэтому требовалась максимальная осторожность и тишина. Отправив Адаму сообщение о том, что путь свободен и он может выходить, я принялась зашнуровывать кроссовки. Ботинки, из-за небольшого каблука, я решила не надевать. В коридоре было темно, лишь тусклый свет из окна пробивался сквозь занавески, освещая пыльные узоры на старом паркете. Я слышала, как Адам тихонько шевелится в гостиной, острожной пробиваясь к коридору. Я подала ему руку и помогла дойти до пуфика, чтобы он обулся и лишний раз не шумел, споткнувшись в полумраке.Закончив с кроссовками, я прислушалась. Тишина. Только размеренное дыхание родителей доносилось из спальни. Я выдохнула с облегчением. Адам, закончив с обувью, вопросительно посмотрел на меня. В полумраке его глаза казались огромными и немного испуганными. Я приложила палец к губам, призывая к тишине, и кивнула в сторону двери.Медленно, стараясь не скрипнуть половицами, я потянула на себя ручку входной двери. Она предательски заскрипела, заставив меня замереть. Я затаила дыхание, прислушиваясь к малейшему шороху из родительской спальни. Ничего. Снова потянула, на этот раз медленнее и осторожнее. Скрип повторился, но тише.Адам стоял за моей спиной, словно тень, готовый в любой момент замереть. Наконец, дверь поддалась, образовав узкую щель. Я проскользнула в нее, жестом приглашая Адама следовать за мной. Он бесшумно выскользнул из дома, и я тут же прикрыла дверь, стараясь не издать ни звука.На улице было прохладно и сыро. Ночной воздух обжигал легкие, но это было приятное ощущение после духоты дома. Я взяла Адама за руку, и мы побежали по темной улице к припаркованной машине за соседним домом. Мы сели в машину, и я почувствовала, как напряжение вновь окутывает нас. В воздухе витал едва уловимый запах его парфюма, смешанный с ароматом кожи сидений. Адам завел двигатель, и звук мотора раздался в тишине ночи, как громкий напоминание о том, что мы выходим за пределы привычного. Я смотрела в окно, наблюдая, как темнота поглощает знакомые улицы. Адам взглянул на меня, но я не подняла глаз. Боялась увидеть в его взгляде сомнения или сожаление о моем решении отправиться с ним. Мы молчали, и эту гнетущую тишину нарушал лишь мерный гул мотора. Признаюсь, было неловко. Я нервно перебирала пальцами, разглядывая маникюр, лишь бы отвлечься. Наконец, Адам отвел взгляд, перевел рычаг коробки передач с "парковки" на "движение", и машина плавно тронулась, унося нас в сторону района, где жила Гвин. Город таял вдали, уступая место бархатной темноте полей, лишь изредка пронзаемой робкими огоньками одиноких домов. Я прильнула к стеклу, вглядываясь в непроглядную мглу, пытаясь уловить хоть что-то. Что ждало нас там, впереди? Чего ожидать от Гвин, чье имя стало для меня синонимом тайны и опасности? И почему она не обратилась к Марку? Каким образом Адам собирался разрешить эту загадочную ситуацию?В голове роились вопросы, один тревожнее другого. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, заглушая даже ровный шум двигателя. Адам, казалось, был спокоен, его руки уверенно лежали на руле, а взгляд был устремлен вперед, в темноту. Но я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать – за этой внешней невозмутимостью скрывается напряжение, такое же сильное, как и мое. Он тоже не знал, что нас ждет. Он тоже шел в неизвестность, ведомый лишь своим собственным, неведомым мне мотивом.Я украдкой взглянула на него. Его профиль был четко очерчен в тусклом свете приборной панели. Губы сжаты, скулы напряжены. Он был красив, даже в этой мрачной, полной одиночества поездке. Словно высеченный из тени, он казался частью самой ночи, загадочной и притягательной, как и сама дорога, уходящая в неизвестность. Его взгляд, направленный куда-то вдаль, казался одновременно отрешенным и глубоким, словно он видел то, что скрыто от моих глаз. В его неподвижности таилась какая-то внутренняя сила, некая невысказанная история, которая манила и пугала одновременно. Я чувствовала, как мое сердце начинает биться быстрее, словно пытаясь догнать ритм этой ночной симфонии, где каждый шорох шин и каждый отблеск фар становились частью нашей общей, молчаливой драмы. И в этой темноте, где реальность смешивалась с мечтами, он был единственным ярким пятном, маяком в океане неизвестности.Я хотела узнать, что скрывается за этой маской спокойствия, какие бури бушуют внутри, какие тайны хранит его душа. Хотела прикоснуться к этой загадке, раствориться в ней, как растворяется в ночи свет фар. Но страх сковывал, не давая сделать шаг навстречу, произнести хоть слово. И я продолжала смотреть, ловя каждый оттенок его лица, каждую тень, каждый блик, пытаясь прочитать его безмолвный рассказ, который был куда красноречивее любых слов. Дорога вела нас вперед, в неизвестность, а он, словно проводник в этом ночном лабиринте, оставался для меня самой главной загадкой, самым притягательным и пугающим открытием этой поездки.Вдруг он повернул голову, и наши глаза встретились. Я тут же отвернулась к окну, осознав, что просто пялилась на него. Стало ужасно неловко, особенно в этой гнетущей тишине. Когда я узнала знакомую аллею, внутри что-то неприятно сжалось – мы подъезжали к дому Гвин. Каждый шорох шин по гравию, каждый скрип тормозов отдавался в моей груди эхом, усиливая тревогу. Я пыталась сосредоточиться на мелькающих за стеклом деревьях, на их осенней, увядающей красоте, но мысли мои упорно возвращались к нему. К его взгляду, который, казалось, проникал сквозь меня, к его молчанию, которое говорило больше всяких слов. Дом Гвин маячил впереди, словно призрак прошлого, напоминая о том, что эта поездка – не просто перемещение из точки А в точку Б, а возвращение к истокам чего-то, что я так отчаянно пыталась забыть. Мне никак не удавалось выкинуть из головы мысль о том, что Гвин занимает очень значимое место в его жизни.Машина плавно замедлила ход. В лучах фар я различила знакомый силуэт на крыльце дома Гвин. Это была она. Свернувшись клубочком, она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Услышав приближение автомобиля, она подняла голову и, встав, направилась к нам. Адам припарковался, бросил на меня взгляд, полный невысказанных мыслей, и вышел. Было очевидно: он хотел поговорить с ней наедине. Меня это немного задело, но я понимала, что сейчас мое присутствие было бы неуместным. Прислонившись лбом к прохладному стеклу, я наблюдала, как она бросилась к Адаму. Он обнял ее, крепко прижал к себе и начал успокаивающе гладить по волосам. Внезапно в горле образовался неприятный комок. Я вспомнила, как часто он так же утешал меня, когда мне было тяжело.Сердце сжималось от боли. Я пыталась отвлечься, глядя на темные силуэты деревьев, обрамлявших дом, но даже они казались мрачным напоминанием о том, что я не могу разделить этот момент. Мысли о том, что я теряю его из-за нее, делали меня еще более одинокой. Я понимала, что он не виноват, но в этот момент мне было трудно не думать о себе.Адам продолжал говорить с ней, его голос был тихим и успокаивающим. Я не могла разобрать слов, но чувствовала, как он старается ее поддержать. Я знала, что это несправедливо по отношению к ней, но в тот момент мне было трудно отделить свои чувства от происходящего.Я отвернулась, чтобы он не видел моего лица, искаженного смесью обиды и жалости. Хотелось раствориться в темноте, стать невидимой, чтобы не чувствовать этого укола ревности, этой горечи утраты. Каждый жест Адама, направленный к ней, казался мне личным оскорблением, хотя я и понимала всю абсурдность своих ощущений. Он был рядом с ней, потому что ей нужна была поддержка, а я... я была здесь, в машине, как посторонний наблюдатель собственной боли.Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Мне нужно было уехать. Сейчас же. Пока я не начала рыдать, пока мои чувства не захлестнули меня окончательно, не превратив в жалкое зрелище.Я сама настояла на этой поездке, помню. Но то, что я увидела, оказалось сильнее меня. Ноги будто вросли в коврики его машины, а сердце отбивало ритм их тихих слов, которые я так отчаянно старалась не слышать. Обычно я бы сбежала, но в этот раз я решила остаться, увидеть, что будет дальше. Адам взял ее за руку, усадил на заднее сиденье и сказал, что она останется у него на ночь. Это был последний ясный звук. Дальше – лишь обрывки их разговоров, пролетающие мимо, как нечто чужое. Меня окутало липкое, вязкое чувство отвращения, и все, чего я хотела – это оказаться дома.Адам отвез меня. Перед тем как я вышла, он попытался поцеловать меня в щеку на прощание. Я отвернулась, бросила короткое "пока" и, выскочив из машины, почти бегом устремилась к дому, забыв о необходимости вести себя тихо.Коридор тускло освещала кухонная люстра. Черт, кто-то из родителей не спал. Я сняла обувь, затем куртку и прошла через гостиную, направляясь наверх. Но голос отца, раздавшийся из темноты, заставил меня замереть.— Где ты была? — спросил он. В его голосе не было строгости, скорее слышалось волнение.И что мне теперь придумать? Как обычно, придется свалить все на Мегс.— Мегс разбудила меня звонком, мы ненадолго встретились. Нужно было кое-что обсудить. Ну, знаешь... девчачьи секретики.— Девчачьи секретики, значит, — протянул он, и в его голосе проскользнула нотка чего-то неуловимого, что я не могла сразу определить. — А почему тогда от тебя пахнет мужским одеколоном? И почему ты так спешила?Я замерла, пытаясь переварить его слова. Одеколон. Черт. Я совсем забыла про Адама. Его духи были довольно резкими, и я, видимо, не успела их выветрить. Теперь же мои оправдания казались еще более нелепыми.— Это... это просто... — я запнулась, лихорадочно перебирая варианты. — Это Мегс. Она... она сегодня была с парнем, и он пользуется таким... таким сильным одеколоном. Я просто... я просто стояла рядом с ним, когда мы разговаривали.Я чувствовала себя полной идиоткой. Это было самое слабое оправдание, которое я когда-либо придумывала. Отец снова замолчал, и я уже готовилась к худшему. Но вместо ожидаемого гнева или разочарования, я услышала тихий смешок.— Ты думаешь, я совсем глухой и слепой? — спросил он, и на этот раз в его голосе звучала явная ирония. — Я слышал, как ты выходила из машины.Мое сердце пропустило удар. Все было кончено. Я не могла больше лгать. Я опустила голову, чувствуя себя маленькой и виноватой.Отец потянулся к верхнему шкафчику и достал оттуда две кружки, немым жестом пригласил меня сесть за стол и включил чайник.— Мы с мамой думали, что ты спишь. Не сбегай так больше, прошу тебя. Просто предупреди в следующий раз, мы не будем ругаться, – тон отца стал еще мягче. Неужели это какая-то ловушка?— Или скажи Итану, чтобы сам предупреждал нас, если уж так поздно забирает тебя из дома.Мозг лихорадочно заработал, пытаясь разобраться в этом неожиданном повороте. Итан? Отец думает, что я была с Итаном? Это было настолько далеко от истины, насколько вообще возможно.В голове проносились десятки ответов, но ни один не казался безопасным. Если бы я сказала, что не была с Итаном, как мне казалось, меня бы точно ждал выговор, а то и что похуже. Поэтому я просто промолчала, не подтверждая, но и не отрицая. Пусть думает, что хочет. Я подняла голову, пытаясь разглядеть лицо отца в полумраке. Он сидел за столом, спиной к окну, и его силуэт выглядел удивительно спокойным, почти умиротворенным. Чайник тихонько закипал, наполняя кухню теплым паром и ароматом. Это было так странно. Вместо ожидаемого взрыва – чай и тихие, мягкие слова.Я постаралась как можно быстрее и деликатнее сменить тему. Неловкость, повисшая в воздухе, была почти осязаемой.— Почему ты не спишь? — спросила я, и мой голос слегка дрогнул. Я подошла к кухонным шкафчикам, доставая чайные пакетики и сахар.— Работа не дает покоя, — ответил он.Я кивнула, хотя он, скорее всего, не видел этого в полумраке. Работа. Это было так типично для него. Всегда погруженный в свои дела, всегда на грани выгорания, но никогда не позволяющий себе расслабиться.В тишине кухни каждый шорох казался громче обычного. Я чувствовала, как напряжение, которое сковало меня в момент его слов, постепенно отступает, сменяясь новой волной беспокойства.Я поставила две чашки на стол рядом с отцом. Он поднял на меня взгляд, и в полумраке я увидела легкую улыбку на его лице. Это успокаивало. Он не был зол. Он был просто... обеспокоен. И, возможно, немного растерян.— Я сделаю тебе чай, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — С медом. Ты любишь с медом, когда не спится.Он снова кивнул, и я почувствовала, как что-то внутри меня смягчается. Этот разговор, который мог обернуться катастрофой, превращался в тихий, вечерний разговор двух близких людей.В этот момент я поняла, что отец, возможно, не пытался меня поймать на лжи, а скорее хотел понять, что происходит. Его предположение про Итана было, конечно, ошибкой, но, возможно, это было его способом дать мне понять, что он готов выслушать, если я захочу поговорить. Или, может быть, он просто хотел избежать конфликта, зная, что я уже достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, даже если они не всегда ему нравятся. Это было странное чувство – заботиться о нем в ответ на его, пусть и косвенное, беспокойство обо мне. Я чувствовала себя немного виноватой за то, что обманула его, но в то же время облегченной от того, что он не стал устраивать допрос с пристрастием.Когда чайник закипел, я налила кипяток в чашки, добавила чайные пакетики и немного меда. Поставила чашки перед отцом и села напротив него. Мы сидели в тишине, слушая бульканье чайника. Полумрак кухни казался теперь уютным, а не зловещим. Я смотрела на отца, пытаясь угадать, о чем он думает. Его лицо было расслабленным, но в глазах все еще читалась легкая усталость.Наше молчание не было тягостным. Я знала, что как только он соберется с мыслями, он заговорит.И я ждала. Ждала, пока его мысли, словно клубок ниток, распутаются и лягут ровным рядом. В этом ожидании было что-то терапевтическое. Я наблюдала за его профилем, за тем, как свет от уличного лампы ложится на его морщинки у глаз, которые раньше казались мне такими глубокими, а теперь, в этом мягком свете, выглядели скорее как следы прожитых лет, следы опыта. Он всегда был для меня олицетворением силы и надежности, но сейчас, в этой тишине, я видела его уязвимость. И это было не страшно, а наоборот, сближало.Я вспомнила, как в детстве, когда мне снились кошмары, я приходила к нему в комнату, и он, не просыпаясь до конца, просто обнимал меня, и я засыпала снова, чувствуя себя в безопасности. Сейчас роли, казалось, поменялись. Я была той, кто пришел успокоить, кто принес тепло и заботу. И это было удивительно.— Эли, – начал он, его голос был тихим, почти шепотом, – Иногда мне кажется, что я упускаю что-то важное. Что-то, что происходит прямо у меня под носом. — Он сделал глоток чая, и я увидела, как его плечи немного расслабились. — Ты растешь, и это... это нормально. Но иногда я не знаю, как правильно реагировать. Как быть отцом, когда ты уже не маленькая девочка, которая нуждается в том, чтобы ее держали за руку.Его слова задели меня за живое. Я всегда думала, что он просто не хочет меня понимать, что он не хочет видеть, что я уже не та, кем была раньше. Но, оказывается, он тоже боролся со своими сомнениями, со своим незнанием.— Скажи честно. Ты ненавидишь меня?Вопрос прозвучал неожиданно, как гром среди ясного неба. Я отшатнулась, словно от удара. Ненависть? К нему? Это было абсурдно. Да, у нас были разногласия, да, он иногда бывал невыносимым, но ненависть... Это было слишком сильное слово.— Что за глупости, пап? — Я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало. — С чего ты взял?Он пожал плечами, не отрывая взгляда от чашки.— Просто... иногда мне кажется, что я делаю все неправильно. Что я тебя отталкиваю. Что ты меня избегаешь.Я вздохнула. Он был так похож на маленького мальчика, потерявшегося в лесу. Растерянный и испуганный.— Я думаю, ты ненавидишь меня за то, что я выдаю тебя замуж за Итана. Я смотрела на него, и в этот момент все мои обиды, все недопонимания, вся та стена, которую я, казалось, воздвигла между нами, начали рушиться. Его слова, полные такой искренней боли и растерянности, были для меня откровением. Я никогда не думала, что он может чувствовать себя таким уязвимым, таким неуверенным в своей роли.— Пап, — мой голос дрогнул, но я старалась говорить спокойно, — Я не ненавижу тебя. Никогда не ненавидела. И уж точно не за Итана. Я... я просто чувствовала, что ты не видишь меня. Не видишь, что я выросла. Что у меня свои мысли, свои желания. И когда ты говорил о замужестве, как о чем-то решенном, как о чем-то, что я должна принять без вопросов, мне казалось, что ты не даешь мне права голоса. Что ты не уважаешь мой выбор.Я сделала глоток чая, пытаясь успокоить дрожь в руках. Медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, я продолжала:— Я понимаю, что ты хотел как лучше. Что ты заботишься обо мне. Но иногда твоя забота ощущалась как контроль. Как будто ты пытаешься удержать меня в прошлом, в том образе маленькой девочки, которая всегда нуждалась в твоей защите. А я... я хочу быть самостоятельной. Хочу принимать свои решения, даже если они будут ошибочными. Потому что только так я смогу научиться.Я посмотрела на него, ища в его глазах понимание. Он слушал меня внимательно, его взгляд был сосредоточенным, но в нем уже не было той прежней усталости. Вместо нее появилась какая-то новая мягкость, что ли.— Я не хотела тебя отталкивать, пап. Я просто... искала свое место. Искала себя. И мне казалось, что ты не даешь мне этого сделать. Что ты всегда будешь видеть во мне ту маленькую Эли, которая боялась темноты.Только сейчас поняла, что сама оттолкнула отца и мы потеряли нашу прежнюю связь. Мы ведь всегда так хорошо общались, подшучивали друг над другом, несмотря на его строгость. Возможно, он и заслужил мое недовольство. Но после нашего разговора я больше не могу на него злиться. — Я понимаю, что это сложно, — сказал он, его голос стал более уверенным. — Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива, но, возможно, иногда забывал, что твое счастье — это не только моя забота, но и твои собственные решения. Я не хотел бы, чтобы ты чувствовала себя запертой в клетке, даже если эта клетка была построена из любви.Я кивнула, чувствуя, как в груди поднимается тепло. Его слова были именно тем, что мне было нужно. Я всегда знала, что он заботится обо мне, но теперь я видела, что он тоже уязвим, что он тоже переживает. Это сближало нас, как никогда прежде.— Я хочу, чтобы ты знал, что я не против твоей заботы, — продолжила я. — Мне важно, чтобы ты был рядом, но я также хочу, чтобы ты доверял мне. Я хочу, чтобы ты знал, что я способна принимать решения, даже если они не всегда будут идеальными.Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела понимание. Это было как будто он наконец-то увидел меня такой, какая я есть, а не такой, какой он хотел бы меня видеть.— Я постараюсь, — сказал он, и в его голосе звучала искренность. — Я постараюсь больше слушать и меньше контролировать. Я не хочу потерять тебя, Эли. Ты для меня слишком важна.Внутри все сжалось, и я почувствовала, как к глазам подступают непрошеные слезы. Горло будто сковало ледяной рукой, и сколько бы я ни старалась бороться с этим чувством, оно брало верх. Я закрыла лицо руками, прижав колени к груди, и спряталась в этом маленьком, уязвимом коконе. Может быть, этот разговор с отцом и принесет какое-то облегчение, но я уверена – он не передумает. Я знаю, что он любит меня и заботится, но порой эта его любовь становится невыносимой, особенно когда я думаю о помолвке с Итаном.— Я думаю, что ты гораздо мудрее, чем я, когда был в твоем возрасте. Ты знаешь, чего хочешь, и это здорово. Я горжусь тобой, — я почувствовала на своем плече ладонь отца, — Не плачь, все обязательно наладится, доченька.Его слова, призванные утешить, лишь подлили масла в огонь. Мудрее? Чего я хочу? Да, я знаю, чего я не хочу. Я не хочу замуж за Итана. Не сейчас. Может быть, никогда. Но как объяснить это отцу, когда он уже все решил? Когда он видит в этом браке благо, стабильность, будущее, о котором он всегда мечтал для меня?Я попыталась выровнять дыхание, чтобы голос не дрожал, когда заговорю. Но слова застревали в горле, как комья шерсти. Я чувствовала, как отец ждет, и это ожидание давило еще сильнее. Он думает, что я плачу от переизбытка чувств, от осознания его поддержки. Он не знает, что я плачу от бессилия.Медленно, очень медленно, я опустила руки от лица. Глаза, наверняка, красные и опухшие. Я не хотела, чтобы он видел меня такой. Слабой. Уязвимой. Но прятаться больше не было сил.Я подняла взгляд на отца. В его глазах читалась искренняя любовь и... надежда. Надежда на то, что я приму его решение, что я буду счастлива. И именно эта надежда, эта непоколебимая вера в правильность его выбора, делала все еще сложнее. Как сказать ему, что он ошибается? Как разбить его мечту о моем благополучии?Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвался лишь тихий всхлип. Я снова почувствовала, как слезы катятся по щекам. Я не могла больше сдерживаться. Я просто хотела, чтобы он понял. Чтобы он увидел, что за этой внешней покорностью скрывается буря протеста. Буря, которая грозит разрушить все, если ее не выпустить на волю.Я чувствовала, как его рука на моем плече сжимается чуть сильнее, словно он пытался передать мне свою силу, свою уверенность. Но его сила была направлена в другую сторону, в сторону той жизни, которую он видел для меня, а не той, которую я чувствовала внутри себя. Я смотрела на него, на его доброе, морщинистое лицо, на его глаза, полные той самой любви, которая сейчас душила меня. И я понимала, что он не поймет. Не сможет понять, как можно отказаться от того, что кажется ему идеальным.Папа, помыв кружки, пожелал мне доброй ночи. Я осталась на кухне, в тишине, пытаясь собрать воедино осколки сегодняшнего дня. Чувствую, как почва уходит из-под ног, как привычный мир трещит по швам. Это не обвал, а скорее медленное, но верное разрушение. Иногда мне кажется, что я уже не выдерживаю этого натиска, и в голове проскальзывает мысль о том, что, возможно, мне пора искать убежище от самой себя.Я встала, протерла стол, выключила свет на кухне и отправилась в свою спальню на втором этаже. Там я собрала домашнюю одежду и полотенце, и пошла в душ.После освежающего душа я привела себя в порядок: волосы были высушены, учебники аккуратно уложены в сумку, а школьная форма приготовлена. Телефон, подключенный к зарядке, тихонько мерцал на тумбочке, пока я, наконец, не позволила себе упасть на кровать.В голове роились обрывки недавних картин: рука Адама, крепко сжимающая чужое тело, его приглушенный шепот, обещающий то, что не предназначалось моим ушам, и ее самодовольная улыбка, освещенная тусклым светом салона машины.Зачем я вообще настояла на этой поездке? Чего я надеялась достичь? Увидеть подтверждение своим сомнениям? Или, быть может, я наивно верила, что все это лишь игра моего воображения, глупая ревность, не имеющая под собой реальной почвы?Я перевернулась на живот, уткнувшись лицом в мягкую подушку, пытаясь заглушить нарастающую боль. Адам. Он всегда был таким... неуловимым. Словно сотканным из недосказанности и намеков. Я так долго пыталась проникнуть в его суть, понять, что скрывается за этой внешней отстраненностью. И вот, кажется, мне это удалось. Но цена такого открытия оказалась непомерно высокой.Что я скажу ему? "Ты предал меня?" Он, наверное, просто пожмет плечами и скажет, что я сама все придумала. Он всегда умел так ловко уходить от ответа, оставляя меня в подвешенном состоянии, гадая, что он на самом деле чувствует.Завтра мне предстоит разговор с Мегс. Нужно будет объяснить ей, что ее поведение недопустимо. С Адамом же у меня не было ни малейшего желания встречаться или разговаривать. Он, скорее всего, будет в бешенстве. Но сейчас мне было все равно. Сейчас я просто хотела, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Чтобы утро принесло с собой хоть каплю ясности и надежды. Хотя бы крошечный лучик света, способный рассеять этот липкий, удушающий мрак, окутавший меня.Я лежала на кровати, не в силах избавиться от навязчивых мыслей. Время тянулось медленно, как густая смола, и каждый звук из дома казался слишком громким.Я пыталась сосредоточиться на чем-то другом, но образы Адама и ее, его улыбка и легкость, с которой он держал ее за руку, не покидали меня.Почему я не могла просто забыть? Почему это все так сильно задело? Я всегда считала себя сильной, независимой, но в тот момент, когда я увидела их вместе, все мои уверенности рассыпались, как карточный домик. Я чувствовала себя преданной, как будто кто-то вырвал из меня часть души и оставил пустоту, которую невозможно заполнить.Я перевернулась на спину и уставилась в потолок, пытаясь найти ответ на вопрос, который мучил меня. Что же я на самом деле чувствую к Адаму? Это была любовь или просто привязанность, основанная на привычке? Я не могла понять. В его глазах я видела что-то, что манило и пугало одновременно. Он был как загадка, которую я не могла разгадать, и это сводило меня с ума. Я не могла понять, почему его внимание к ней вызывало во мне такую бурю эмоций. Может, это была зависть? Или страх потерять его?Я снова закрыла глаза, пытаясь представить, как бы все могло быть иначе. Как бы я могла быть на месте той девушки, сидящей рядом с ним, смеющейся и делящейся секретами. Но в то же время я знала, что это было бы неправильно. Я не хотела быть той, кто просто заполняет пустоту, кто оказывается на заднем плане, когда он выбирает кого-то другого.Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но образы, преследовавшие меня, были слишком яркими, слишком реальными.Я чувствовала себя загнанной в угол, без возможности выбраться, без права на ошибку. И в этой бездне отчаяния, где даже собственные мысли казались враждебными, я цеплялась за призрачную надежду на рассвет. На то, что солнце, взошедшее над миром, принесет с собой не только новый день, но и возможность начать все сначала. Очистить душу от этой грязи, смыть этот страх, который въелся под кожу. Я хотела снова почувствовать себя живой, а не просто тенью, блуждающей в лабиринтах собственного кошмара.