ГЛАВА 38. Ненавидь меня до хруста ребер

Сегодня Чикаго отвезет ее домой. И все закончится.

«Все закончится...»

«Закончится», — гудели тревожные навязчивые мысли, которые Мария с трудом могла принять. Cердце пропустило болезненный удар, пока она наблюдала за тем, как Чикаго закатывает рукава.

— Мария, душа моя, о чем-то задумалась? — накрыв ее ладонью своей, Валль спустил Мари с небес на землю.

Перед отъездом Чик в последний раз привел Суарес на мансарду к Милларду попрощаться с новыми друзьями. Она растерянно взглянула в ясное лицо Кессо и, почувствовав на себе вопрошающий взгляд Нильсен-Майерса, качнула головой, разгоняя тяжелые тучи. Возможно, Чикаго тоже немного переживал. Во всяком cлучае, ничего не показывал.

— Кажется, у нас проблема. Я слишком привыкла к вам, чтобы теперь уезжать, — с печальной улыбкой на губах Мария приняла у Ларда чашку теплого чая. — Спасибо, Миллард.

Тот почесал затылок и неловко улыбнулся.

— Н-не за что, Мари.

— Так оставайся! — на радостях взбодрился Кис-кис. Чик вытаращился на друга, а Валль сделал вид, что не заметил. Поддавшись вперед, он на тон тише произнес: — Правда, тогда получится, что ты зря вышла за Чикаго. — Тот поднял глаза к потолку, а Кессо с подозрительной ухмылочкой прищурился. — А может и не зря!

— Меня ждут свои дела, — похлопала его по плечу Мария, мягко уходя от неудобной темы. Вспомнив о последней встрече с охотниками, ей захотелось свернуться в калачик. Теперь возвращаться к своим было все равно, что к чужим. Конечно, Альваро был не в счет.

«И когда только все так поменялось?»

— Дорогая, я буду скучать по тебе и вашей ругани, — с оттенком тоски промурчал Кессо. Усмехнувшись, Мари утонула в его объятиях.

Чикаго фыркнул.

— Я слышу лишние звуки, — пробубнил Кис-кис.

— Долго жмешься.

Теперь уже закатила глаза охотница, а Валль коварно полюбопытствовал:

— А что? Наш Чик ревнует?

— Нет. А тебе что, рука больше не нужна?

— Да чего ты мне постоянно рукой угрожаешь?!

Кессо зашелся смехом и выпустил Марию.

— Береги себя, красота.

— И ты себя, Валль.

Тепло попрощавшись с Миллардом, Мари забрала вещи. Часть из них Нильсен-Майерс любезно взял на себя.

— С ума сошел что ли? — вырвались у нее мысли вслух.

— Хорошее настроение. — Пожал плечами Чикаго. — Все-таки повод есть: от тебя скоро избавлюсь, — хмуро напомнил он.

— Сильно не радуйся! — Ударила его сумкой Мария, вырываясь из комнаты вперед. — Счастливее меня ты точно не будешь.

Внизу они встретили Афину, сразу принявшуюся оценивать собранные сумки.

— Сладкий, что-то ты зачистил выезжать, — она с пренебрежением прибавила: — c этим мерзким человеческим отродьем.

Лучше бы дрянь не попадалась Мари на глаза. Подтянув сумку, Чикаго с пренебрежением ответил:

— Все, что связано с мерзостью, по твоей части. Отвали.

Больше Марии необязательно было строить из себя мягкую и пушистую, чему она была очень рада.

— Что встала у прохода? Овца белобрысая! — грубо толкнув вампиршу плечом, сквозь зубы процедила охотница.

Как вдруг почувствовала резкую боль. Остерман схватила ее за волосы и потянула назад. Мари выхватила из куртки новый нож, вонзив той под ребро. Домоправительница вскрикнула. «Меньшим отделалась. Тварь». За Чика она бы заживо сожгла ее в камине «Пылающего Заката». Хотя в данный момент Мария бы отправила его туда же.

Схватив Афину за предплечье, Нильсен-Майерс отцепил вампиршу от нее и отпихнул назад. Поместив Мари к себе за спину, он грозно зашипел на первую домоправительницу:

— Руки! Что я говорил о ее неприкосновенности?

Остерман беспомощно захлопала ресницами.

— Отныне ты не посмеешь даже подышать рядом с моей женой, не то что заговорить с ней.

То ли от непривычки, то ли оттого, как это говорил Чикаго, кожу покрыли мурашки. «Ни фига себе...»

— Женой?! — завизжала Афина. Суарес про себя пожелала ей подавится.

Чик в многозначительном жесте развернулся к вампирше спиной и с напыщенной красноречивой улыбочкой придержал перед Марией входную дверь.

                            ***

Раздраженно сдернув сумку с плеча Чикаго, Мари перевесила ее на себя и шагнула в противоположном направлении от парковки.

Чик сложил руки на груди и в полном замешательстве поинтересовался:

— Ты куда собралась?

— Ловить такси, — без лишних эмоций ответила она. Краем глаза Мария засекла, как тот свел брови. — Чтобы лишний раз не обременять нас компанией друг друга.

— Мария, вернись.

Похоже, Чик уже не разделял их общее желание. «В любом случае, пошел на хрен. Дважды».

— Я тебе не собака. — Не оглядываясь, Суарес махнула ладонью. — Считай, мы в разводе.

«Нет! Трижды пошел на хрен!»

Не слушая Нильсен-Майерса, Мари непреклонно продолжала идти. Ощущая спиной его пронзительный взгляд и то, как она отдаляется от него все дальше.

Дальше и дальше...

Это было не просто физическое расставание. Они попрощались.

Чикаго не шел за ней. Он стоял на месте. Значит, Мария преувеличила свою значимость для него. «Истукан!» — она зажмурилась, чувствуя, как подкатывает обида. Неужели это означает, что она больше его не увидит и не скажет ему о том, какая он скотина?

Cердце от беспокойства зашлось чаще. В глазах защипало. И Мари закусила внутреннюю сторону щеки, пытаясь сдержать долбаные слезы.

Но тут сильные руки переплелись вокруг ее живота, заставив девушку остановиться. Чик так крепко обнял Мари, что бабочки внутри попадали замертво. Она вжалась спиной в его мышцы пресса и, расплакавшись, топнула ногой:

— Скотина!

Нильсен-Майерс повернул Суарес к себе, чтобы обхватить ее лицо ладонями и стереть большими пальцами слезы.

— Ну чего ты у меня такое чудовище? — ласковым тоном он задал скорее риторический вопрос. Надув губы, Мария нахмурилась и отвела взгляд. А Чик, отняв вещи с боем, взял ее за руку и повел в обратную сторону. 

                            ***

Мария уютно пригрелась в салоне машины. Скинув обувь и подтянув колени к груди, она следила за тем, как снежинки в плавном вальсе опускались на лобовое стекло «шевроле корветт» и быстро таяли, в то время как колеса мчали по вечерней автостраде, давя на своем пути тысячи подобных хрупких произведений искусства.

«Мне так одиноко пятничными вечерами. Ты сможешь сделать так, чтобы я почувствовала себя как дома, если я скажу, что ты — мой?»

Пока «Lana Del Rey» ангельски пела в салоне «Born to Die», Мари из-под ресниц невзначай взглянула на очерченный расслабленный профиль Чикаго. На него падали тени фонарей. Больше они не говорили друг другу ни слова.

«Не огорчай меня, не доводи до слёз... Порой любви недостаточно, и путь труден... Не знаю, почему...» Глядя на Чика, низкое бархатистое вибрато певицы задевало внутри Суарес все, что до этого дня делало ее живой.

Заметив, как Мария на него смотрит, Нильсен-Майерс опустил ладонь на ее бедро и сжал его, закидывая ноги к себе на колени. Низ живота стянуло в тугой узел. Она накрыла тыльную сторону его ладони, переплетая их пальцы.

«Заставляй меня и дальше улыбаться... Давай дадим волю чувствам, не думая о последствиях. Позволь поцеловать тебя под проливным дождем. Ты ведь любишь, когда твоя девочка сходит с ума?»

Не сводя глаз с дороги, Чикаго поднес ее руку ко рту и, улыбнувшись одними губами, как он это любит, не больно прикусил костяшки. Мария усмехнулась, наконец, почувствовав на душе легкость.

«Так что выбери свои предсмертные слова, ведь этот раз — последний. Потому что ты и я, мы были рождены, чтобы умереть».

Подъехав к восьмиэтажному дому Мари, Чик припарковал машину напротив.

Квартира, в которую она грезила вернуться, cтала местом, в какое теперь она не хотела ступать и ногой. Ведь это означало, что тогда ей придется выбраться из ставшего родным кабриолета. Вот место, где она чувствовала себя как дома.

Водительская дверь закрылась. Нильсен-Майерс выпорхнул из автомобиля и открыл пассажирскую дверь, от которой Мария принципиально отвернулась, свернувшись в клубок. Она обязательно выйдет из машины. Расстанется с Чиком и отпустит его. Но не сейчас...

Cпокойно захлопнув дверь с ее стороны, Чикаго вернулся в машину и без лишних вопросов тронулся с места. Суарес было откровенно плевать, куда тот сорвался. Лишь бы их путь затянулся на подольше, и она могла бы дальше просто смотреть на Чика за рулем, подавляя в себе нарастающее желание впиться в его губы.

Блики фонарей вечернего города остались позади вместе с небоскребами и всем тем, что ее держало. Нильсен-Майерс остановил машину на обочине, где не было ни души. Только они. Пустошь. И редкие проносящиеся автомобили.

— Если хочешь, идем со мной, — сказал Чикаго, прежде чем выйти из машины. В салон попал зимний мороз.

Мария выбралась вслед за ним и поежилась. Прислонившись к капоту, Чик запрокинул голову назад. Он выглядел загруженным. Заняв местечко рядом, Мари взглянула на мрачное небо, с которого валили снежные хлопья. Парочку она поймала носом.

— Ты озадачен, — задев его локтем, озвучила она то, что вертелось на языке. — Даже как-то непривычно, что в твоей «думалке» что-то есть.

Облизнув губы, Чикаго растянул их в лукавой усмешке и склонился над ней.

— Рискуешь.

— Риск — одно из моих любимых чувств. — Мари потерлась носом о его щеку. — Сыграем в правду?

Он аккуратно уложил ее длинные локоны. Тоскливый взгляд скользнул по губам, а на лице отразилась горькая улыбка.

— Я мог бы сказать, что уже провалился на своей лжи, — его тон похолодел. — Но я тебе об этом ни за что не расскажу.

Мария встала напротив и просунула замерзшие руки под пальто вампира.

— Я могла бы сказать, что сегодня мы провалились на ней вместе. Однако твои бесстыжие глаза умоляют меня промолчать.

Чик провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе.

— Между нами ничего не изменится. Не хочу опять пудрить тебе мозги.

— Меня поражает наличие твоей совести. — Мари властно дернула его за подбородок. — Чикаго, посмотри на меня. Разве я похожа на ту, кому можно запудрить мозги?

Его бровь приподнялась.

— Мне ответить честно? — Мария дала Нильсен-Майерсу мгновенный ответ пинком по ноге, заставив его негромко смеяться. — С моей стороны было бы нечестно просить разрешения поцеловать тебя после всего, что я говорил до этого.

— Но ты же любишь, когда я выбираю действие, — прошептала она ему в губы.

На щеке Чикаго заиграла знакомая ямочка. И он опьяняюще поцеловал ее. Одновременно томно и нежно. Растягивая удовольствие, Чик целовал Мари снова и снова, cловно она была последним человеком, которого он поцелует. Их языки встретились в жаре и переплелись. У нее закружилась голова, когда Нильсен-Майерс крепко обнял ее руками.

К черту кислород, пока рядом Чикаго, сдавливающий под одеждой ее ребра, талию и бедра... На разгоряченную кожу упали снежинки. И, покалывая, обратились водой.

В накрывшем исступлении Суарес перестала следить за блуждающими по телу ладонями Чика, когда тот опрокинул ее на прохладный капот своего «шевроле корветт». Дыхание сбилось. Случайно или нет, Чикаго прокусил ее губу. Та закровоточила, и она почувствовала во рту металлический привкус.

Его мышцы напряглись у нее под руками. Обхватив ногами талию, Мария притянула Чика к себе за волосы, cобираясь целовать, как безумная. Несмотря на онемение губ, пока не задохнется. Мелькнувшее мимо авто активно посигналило им. Тихий смех в унисон разрезал глушь. Нильсен-Майерс показал водителю вдогонку средний палец. А Мария прижалась лбом к его груди.

                             ***

Они стояли на припорошенных снегом ступенях у входа в подъезд многоэтажки. Опустив руки в карманы, Чикаго отрешенно изучал высоту дома жилого района Бронкса. Где-то вдалеке пронесся патруль.

— Ну вот и все, — дошел до осознания Мари его полушепот.

Это было неизбежно. В голову ударила кровь. Ладони похолодели.

— Уверена, я пожалею о том, что когда-то встретила тебя.

Теперь вместо нее губы Чика целовала понимающая ухмылка.

— Помнится, ты решила жить без сожалений.

— Для меня ты останешься поганым исключением.

Он сделал шаг к ней навстречу и взлохматил ее волосы.

— Ненавидь меня до хруста ребер. — Нильсен-Майерс запечатлел на лбу Марии прощальный поцелуй. Она прикрыла глаза и обняла его за талию так сильно, как только могла.

«Лана Дель Рей» – американская певица, автор песен и поэтесса. Её музыка была отмечена критиками за кинематографический стиль, озабоченность трагическими отношениями и меланхолией.