ГЛАВА 27. Сыграем в правду?

Часть 2.

Сидя за фортепиано, Чикаго вспоминал мелодию из детства и перебирал знакомые ноты, обдумывая произошедшее в комнате. Хотя в голове творилась полная неразбериха, которая ему совершенно не нравилась. Все же кое-что он для себя понял.

Мария стала единственным человеком, которому впервые за долгое время удалось вызвать у него живые чувства. Ему показалось, что он разучился что-либо чувствовать еще после комы. Обратившись в вампира, Чик испытывал только ярое желание убивать.

Он ничего не хотел. Ничего не мог. Ни на что не было сил. Изо дня в день, прикладывая зверское усилие, Чикаго отдирал неподъемное тело от постели и влачил свое жалкое существование. Возможно, если бы не вампирическая сверхъестественная сила и не огромное желание стать человеком, он бы днями напролет либо спал, либо молча смотрел в потолок. Если бы Нильсен-Майерс не поставил себе цель выбраться из собственного кошмара, давно бы провалился в темную бездну. Или застрелился серебряной пулей из револьвера.

Однако Мари вызвала в нем желание. Чувство было настолько настоящим и необузданным, что ему почудилось, что он вдохнул полной грудью. Не как вампир, а как человек, которым когда-то был.

Чикаго должен был признать, что за месяц, который они были знакомы, эта девушка каплей за каплей пробуждала в нем жизнь. А быть может, Мария сама есть жизнь. Яркая, а порой угасшая. Не раз поцелованная смертью, обнятая горем, но не сломленная, продолжающая путь. Полная страсти, не лишенная нежности. Она имела глаза, объятые огнем печали, но хранящие блеск искренней благодарности каждому дню. Жизнь принимала воплощение в каждой из ее деталей.

Суарес вышла из комнаты не сразу. Она нашла его на втором этаже. Чик предпочел бы сделать вид, что не заметил ее. Он упрямо не отрывал взгляд от клавиш даже тогда, когда охотница заговорила с ним:

— Что произошло, когда мы были в твоей комнате? — прямо спросила она, выбрав для этого не самый лучший момент.

— Игра, — безэмоционально отрикошетил Нильсен-Майерс.

— Игра? — cложив руки на груди, Мари нервно рассмеялась.

— Ты не ослышалась, — резче, чем собирался, сказал он.

— Не разговаривай со мной в таком тоне.

— Я неумышленно, — на самом деле так звучали его извинения.

Он зажал самые мрачные клавиши.

— Я не хочу быть частью твоих игр.

— А частью чего ты хочешь быть? — Чикаго выжидающе уставился на нее. Его руки зависли в воздухе вместе с вопросом.

— С чего ты вообще взял, что я хочу быть частью чего-то? Или тем более кого-то, — отчеканила она каждое слово. — Мне не нужен никто и ничто, чтобы быть счастливой.

А Чику не нужен был другой ответ, чтобы снова убедиться в ее исключительности.

Облокотившись о фортепиано, Мари подперла ладонями щеки.

— Я знаю, что давно наступила твоя очередь спрашивать, — начала она издалека, — но поскольку ты с этим не торопишься, сыграем в правду?

— Мое время для вопросов еще не настало. Я слишком много думаю о тебе сам, чтобы ты потом подтвердила мои теории.

— И что ты обо мне думаешь?

«Что мне стоит держаться от тебя подальше», — подумал Чик, но вместо этого ответил:

— Тебе лучше не знать.

— Возможно, ­— поразмыслив, согласилась Суарес и кивнула, указав на музыкальный инструмент. — Ты умеешь играть на фортепиано?

— Я бы так не сказал, — усмехнулся он, окунаясь в прошлое. — Отец учил играть нас всех. И пытался научить меня. Кажется, мне было девять. А я уперся из вредности, несмотря на то, что мне было интересно.

— Тогда почему уперся?

— У меня сложилось неоднозначное отношение к музыке, — спокойно признался Чикаго и незаметно улыбнулся, вспомнив горькую детскую обиду. — В те времена отец все время работал. Постоянные гастроли. Мы его практически не видели, и нам его сильно не хватало. И раз работа отца была напрямую связана с музыкой, я решил, что во всем виновата именно она. Что это музыка забрала его у нас. Я ревновал и переживал, что если возьмусь за игру на фортепиано или на любом другом инструменте, то музыка заберет и меня. Я обожал, когда отец брался за фортепиано, потому что восхищался им, его игрой и аккордами, что тот выдавал, и ненавидел по этой же причине.

— Хочешь попробовать? — спросил его Тетсу, исполняя свою новую написанную композицию.

Чикаго натянул шапку и, cкрестив руки, отвертелся:

— Спасибо, воздержусь.

— Я же вижу, c каким интересом ты глазеешь, — поддернул отец. — Садись ко мне.

— Не верь всему, что видишь, — проворчал Чик. — Ты мне cам так говоришь.

И тогда Тетсу придумал план, который точно должен был сработать с его сыном.

— За каждый правильно сыгранный аккорд плачу тебе пять баксов.

— Идет, — без лишних возражений Чикаго покорно опустился на банкетку рядом с ним, наивно убеждая себя в том, что соглашается только ради карманных денег.

— В тот день я выучил одну несложную мелодию. Возненавидел ее, пока учил, и больше к фортепиано не подходил, — закончил короткую историю он.

— Да-а, — весело протянула Мари, — ты был вредным и милым ребенком, чего не скажешь о тебе в тот раз, когда нас превратили, — заявила девушка на тон тише.

Чикаго попытался повторить композицию из детства, но это оказалось сложнее, чем он думал. Его терпения хватило ровно на пять минут, а потом он чуть не снес все клавиши под смех Мари к чертям собачьим. 

                             ***

Ложась спать, Нильсен-Майерс не выключил свет, оставив решение за охотницей. С первой попытки так просто не избавишься от глубинного страха, спровоцированного посттравматическим стрессом. Вот и Суарес оставляла как минимум одну лампу включенной.

До этого дня.

Мария погасила весь свет и c максимальным ускорением, будто бежала от преследующих ее призраков прошлого или монстров, запрыгнула в его постель. Пульс девушки зашелся. Воцарилась темнота, но не кромешная. Огни ночного города попадали через окно в комнату и оставляли на стенах тени.

Чикаго изучал спину Мари вглядом и прислушивался к ее сбивчивому дыханию до тех пор, пока она не повернулась к нему лицом и осторожно не спросила:

— Чего ты боишься больше всего на свете?

Его застал врасплох ее внезапный вопрос.

— Мы до сих пор играем в правду? — податливо ответил он вопросом на вопрос.

— Я оставлю право выбора за тобой.

Перевернувшись на спину, Чик узрел парящие под потолком воздушные шары.

— Будет справедливо ответить тебе честно. Я стараюсь не бояться ни-че-го, чтобы не становиться беззащитным. Пока не признаешь перед страхом его победу, ты неуязвим. Но как бы я ни пытался, засевшая внутри тревога никуда не уходит.

— Бояться нормально. Cтрадать от своих страхов ненормально. Я давно хотела разобраться с тем, что меня пугает в темноте, и, возможно, так бы и не решилась это сделать в одиночку. А ты привел меня в тот кинотеатр. — Чикаго взглянул на Марию. Ее лицо оставалось расслабленным. — Я не сказала тебе за это спасибо. Пускай полностью меня не отпустило, но я хотя бы сделала шаг в этом направлении.

— Ну да, — губы Чика двинулись в усмешке, — без меня бы у тебя ничего вышло. Мария хохотнула, толкнув его в плечо. — Поблагодари лучше себя, не меня, — уже серьезнее прибавил он. Ее откровенность сподвигла открыться: — Больше всего на свете я боюсь навредить тем, кто мне дорог. Банально, но мне плевать, — его улыбка померкла.

Дело было в том, что как бы Нильсен-Майерс ни хотел уберечь близких, все равно полностью у него это не получалось. Он не мог часто приезжать домой, старался свести общение с семьей к минимуму, чтобы держать ее как можно дальше от себя. И тем самым столько всего упустил. Физически-то они целы, но что насчет душевного состояния? Чикаго знал, что своей неоправданной в глазах родных отреченностью нанес слишком много ран.

У его матери была тяжелая юность. Она получила сильнейший травмирующий опыт еще до отношений с отцом. После чего с помощью Тетсу прошла огромный путь со специалистами, чтобы излечиться от депрессии. До конца симптомы болезни не ушли. Периодически ее накрывает, но состояние улучшилось.

Когда Чикаго отстранился, всем было непросто. Члены семьи переживали, что Лекси опять вернется к тому плачевному состоянию, из которого ее c трудом вытащили, потому как она становилась тише и стремительно теряла в весе. Отцу пришлось перестроить рабочий график, чтобы проводить больше времени дома. Двойняшки росли и были вынуждены наблюдать за тем, как угасает их мать, когда они особенно в ней нуждались.

С последней встречи мама похудела еще сильнее. Всякий раз, когда Чик приезжал домой, он боялся увидеть, что ей стало хуже.

Тетсу винил его. Отцу была непонятна отчужденность сына. Он переживал за жену и не понимал, как Чикаго мог знать о проблемах и продолжать держаться в стороне. Тетсу считал его приезд решением проблемы и не мог принять то, что тот был не намерен возвращаться.

Чика и без него прекрасно колола вина. Поэтому он запихнул последние чувства как можно глубже. У него не было права. Не было выработанной силы воли и высокого самоконтроля, который он тренировал, чтобы поскорее появилась возможность приехать домой без мучительной жажды и желания убить всех, как только переступит порог.

Все говорят о том, как им его не хватает, но едва ли кто-то задумался о том, как их не хватает ему.

— Вовсе не банально, — озадаченно хмыкнула охотница. — Просто не может быть банальным. Напротив, это означает, что у тебя огромное сердце. Сама в шоке, что я это говорю, — прошептала она, усмехнувшись и сморщив нос.

Мария приложила ладонь к его груди. Нильсен-Майерс проследил за ее движением.

— Мне известно, что у вампиров практически не бьется сердце, но я уверена, что твое сердце бьется, как у самого живого человека на свете.

Оторопев, Чикаго замер. Знала бы она, как много для него значили эти слова. Мари убрала руку и напоследок проговорила:

— Надеюсь, у нас будет спокойная ночь, Чикаго. — Мария намекала на его самоконтроль.

— Зато завтра будет твой день, мартышка, — непроницаемо ответил он.

— Это какой?

— Сумасшедший. Тебе точно должен понравиться.

Сонно и недовольно что-то промычав, Суарес принципиально от него отвернулась, натянув на себя одеяло.

Посреди ночи Чик впервые перевернулся на бок спиной к Мари. Как та неожиданно подскочила, рывком вернула его в обратную позицию, прибив спину и запястья обратно к простыням.

— Прекрасно, — с иронией в тоне вздохнул он.

Чуткий сон охотницы. Мария сидела на нем сверху и сканировала пристальным прожигающим взглядом. Не осталось и намека на то, что еще минуту назад девушка сладко спала на соседней половине. «И почему она так не просыпается, когда начинает бродить во сне?»

— Куда собрался? — смерив его подозрительным прищуром, поинтересовалась она.

—Я всего лишь повернулся на другую сторону, но реакция у тебя неплохая. Спасибо. — Суарес продолжала оценивающе вглядываться в его лицо. — Пока что я убивать никого не собираюсь. Ложись спать, — он похлопал ее по макушке, — хороший песик. — В отместку сумасшедшая зарядила ему по носу и, отпустив, со спокойной душой легла обратно.

Как обычно.

Через пару часов Нильсен-Майерс опять распахнул глаза, почувствовав на себе инородное тело, которым (конечно же!) оказалась Мари. Забравшись на него полностью, она умиротворенно спала, устроившись на его груди.

Он еще не видел ее сон настолько безмятежным. На территории вампирского клана Мария, мягко говоря, спала беспокойно. Девчонка без конца ворочалась и вечно с кем-то дралась. А сейчас она словно нашла покой. Длинные ресницы практически касались ее щек. Размеренное дыхание грело футболку.

«Чудовище...»

Чикаго не стал ее стаскивать с себя, чтобы не будить. Вдруг ей снится что-то прекрасное. Вместо этого он накрыл их с Мари покрывалом и погрузился обратно в сон.