Дополнительный эпизод: Кенни.

— Ну не рано в двадцать три года семью заводить, а? У самого детство в заднице ещё не пропало, а ты себеподобных коротышек плодить собрался? Ты хоть понимаешь, на какие мучения обрекаешь будущее поколение, если все с таким-то ростом будут?

— Иди к чёрту, — Леви кинул на дядю убийственный взгляд. Оба родственника были на кухне, и пока Леви мыл посуду особо тщательно, Кенни просто сидел за столом и качался на стуле, как школьник с последней парты. — Никого мы плодить не собирались. Кто сказал вообще, что раз люди женаты, у них обязательно должны быть дети?

— Чаще всего так и происходит, — Кенни развёл руками и чуть не навернулся со своего стула. — Или мне тебя учить надо, из какой дырки дети берутся? Пять лет на юридическом отмотал, а до сих пор думаешь, что они из капусты выползают?

— Я учился на медицинском.

— А, да? Схрена ли я думал, что на юридическом... Ну тогда тем более!

— Я-то в двадцать три года семью заведу, а не глистов, как кое-кто, — Леви красноречиво повернул голову в дядину сторону.

— Э! — загорланил Кенни, подобравшись и хлопнув рукой по столу. — Ты тут про глистов не шути, раз не знаешь, как это. Мерзкая штука. И я вот не знаю, омерзительнее ли они, чем семья.

Кенни, хоть ему и пришлась по душе избранница племянника, всё равно пытался затормозить и отговорить от такого решения. С момента прилëта молодых людей в этот город прошло всего три дня, и эти три дня Кенни успешно ходил за Леви хвостом и пел одну пластинку — «ну зачем жениться в двадцать три года?». Где бы Леви в квартире ни прятался, Кенни всегда его находил и изощрëнно капал на мозги.

— Ну не нагулялся ещё ты, — говорил он постоянно. — Свободу свою любить надо, а ты сам в капкан лезешь.

— От свободы этой меня тошнит уже. А ты уже достал.

— Ну о девчонке этой подумай! Молодая совсем ещё, семна... двадцать два года всего, нахрен ей замуж? Думаешь, она будет в восторге всю жизнь провести дома, готовить тебе и убирать?

— Ты с чего это взял вообще? — недовольно нахмурился Леви, покосившись на родственника. — Я себе невесту выбрал, а не прислугу. Убирать и готовить мы оба умеем, она мне ничего не должна.

— Насчёт «готовить» могу поспорить, — вдруг заявил Кенни. — Я вообще-то её сейчас учу этому, чтоб ты знал.

Леви только бровь поднял.

— Чего ты на меня смотришь, как на таракана? — спросил дядя. — Царевна-лебедь твоя готовить не умела, благо хоть быстро учится.

«Руби ведь умеет готовить», — подумал Леви, не улавливая подвоха. Более того, она не только готовить умеет, но и делает это порой вместе с ним. В голове проносятся все те моменты, когда они проводили на кухне часы, как искали новые рецепты в интернете и как Руби потом хохотала над тем, что у них что-то не получалось. Столько воспоминаний, столько эпизодов — и все уютные, мягкие, такие домашние и близкие; как она случайно вымазалась в белой муке, как со смехом утирала слëзы во время резки лука, как случайно порезала ножом собственную ладонь и потом даже не дëрнулась, когда Леви заливал эту рану перекисью.

Руби умела готовить. И ему нравилась её еда. Но ещё больше ему нравилось готовить вместе с ней.

О чём тогда говорит сейчас Кенни?

Однако Леви решил промолчать, чувствуя, что пока говорить об этом не надо.

— Ну ты прям хозяюшка, — хохотнул Кенни, всё ещё качаясь на стуле, что было его привычкой, видимо, ещё со школьных лет. — Только приехал, а уже порядок в квартире навëл.

— А ты её засрал за это время так, что в свинарнике и то почище будет, — поморщил нос Леви, проводя губкой по белой тарелке.

— Где-то я читал, что такое стремление к порядку — результат сексуальной неудовлетворëнности. Хреново тебе, видимо, без женского внимания жилось. Надо будет лебедю твоему намекнуть.

— Я тебе намекну, — убийственно стрельнул Леви глазами на родственника, — так намекну, что моргать разучишься. Даже не думай к ней лезть со своими шутейками.

— Ой, как забеспокоились. Дожили, мой племянник по уши увяз во всякой любовной блевотине. Колись, это всë из-за влияния блювотных жëлтых кед?

Леви промолчал, тихо и глубоко вдохнув. Кенни тем временем минуту помолчал, продолжая качаться на стуле.

— Что, не передумаешь, всë-таки? — спросил он наконец, и в его голосе наконец промелькнула серьëзность.

— Нет.

— Говна пакет, — тут же прилетело ему в рифму, и брюнет закатил глаза.

«Годы идут, а он не меняется», — думает он, наконец выключая воду и вытирая руки полотенцем.

— Серьёзно настроен, значит, — проговорил Кенни, постучав пальцем по столу и задумчиво причмокнув тонкими сухими  губами. — Серьëзность это хорошо, когда она в меру.

— Ты порой до этой меры совсем не дотягиваешь, — Леви обвëл глазами родственника, который с невозмутимым видом качался на стуле, словно вообразил себе деревянную лошадь-качалку.

— А мне нахрена? — Кенни посмотрел на племянника. — Одиночество, знаешь ли, тоже можно считать за плюс. Я хотя бы только о себе думаю, поэтому могу быть несерьëзным, когда вздумается. А вам теперь не только о себе, но и друг о друге думать надо — геморроя больше.

— Я не удивлëн, что у тебя нет жены.

— А я удивлëн, что она у тебя скоро появится. Это ж надо, наш карапуз уже такой большой, а роста не прибавилось!

— Иди к чёрту, — устало вновь послал его Леви, отворачиваясь к раковине и укладывая тарелки на полку.

— С радостью, это мой собутыльник, — хохотнул Кенни, а потом доигрался и достиг точки невозврата — с грохотом ляпнулся со стула спиной назад, одновременно громко матерясь такими словесными конструкциями, что у порядочного человека бы уши завяли. Во время своего падения он беспомощно попытался ухватиться руками за стол, вцепившись пальцами в скатерть, да только в итоге эту скатерть утащил за собой вместе со стоящей на ней утварью, ко всем чертям опрокинув в конце концов всë, что только можно.

— А я ведь только-только здесь прибрался, — выдохнул Леви, даже не повернувшись.

Кенни в это время лишь беспрерывно матерился сплошным потоком нецензурной брани, распластавшись на полу подобно майскому жуку, которого положили на спину и лишили всякой возможности перевернуться. С головой он оказался накрыт светлой скатертью, окончательно в ней запутавшись, вдобавок, походу, с треском сломав ножку стула, на котором сидел. Посреди кухни на месте устоял только голый стол, с которого содрали скатерть и навернули всю утварь, да и то он остался цел только чудом.

— Доигрался? — Леви слегка повернул голову в сторону творившегося апокалипсиса, продолжая делать вид, что тарелки на полке куда интереснее.

— Пошëл на... — послал его Кенни матом, совершенно не стесняясь.

— Нам по пути.

В дверном проëме показалась Руби, босиком прибежавшая на такой шум из комнаты.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила она, ухватившись за дверной косяк.

— Он решил устроить покатушки, — невозмутимо ответил Леви, прислонившись поясницей к столешнице и кивнув в сторону барахтающегося в скатерти дяди.

— Я тебе щас устрою покатушки! — взревел Кенни, неуклюже расставив руки, пытаясь встать. — На северный полюс покатишься!

Руби оставаться в проходе не могла и, увидев проблему старшего Аккермана, тут же сорвалась с места, намереваясь помочь. Только вот Леви коршуном за секунду оглядел её с головы до ног и вдруг довольно громко окликнул еë:

— Стоять.

Одуванчик от неожиданности тут же тормознула, воззрившись на брюнета большими глазами, а он нахмурился и кивнул на её ноги.

— Куда босиком полезла? — он указал на валяющиеся вокруг стола вещи, среди которых было битое стекло. — Решила себе в стопу осколок загнать?

— В задницу тебе этот осколок загнать надо, коротышка, — гаркнул Кенни, наконец содрав скатерть со свой головы и обращаясь к племяннику. — И стоит, главное, как не при делах.

— Не я со стула навернулся.

Кенни, всё ещё беспрерывно матерясь себе под нос, кое-как встал, затем озадаченно оглядывая место происшествия.

— Это чё, — почесал он затылок, — получается, я всë это наворотил?

— А кто? — тут же откликнулся Леви, подойдя к Руби. — Не ходи тут босая.

— Вообще лучше тут не ходи, — махнул Кенни рукой. — Не стоит хорошим девочкам слушать такие слова, какие я говорю. А то научиться можно, — он хохотнул, игнорируя мрачный взгляд племянника.

— Ушибся? — с детским беспокойством спросила Руби, проигнорировав его слова.

— Тю, подумаешь, со стула навернулся, — ответил ей старший Аккерман, а потом почесал затылок, будто проверяя, нет ли там трещины. — И не такое переживали, отбой.

В итоге, когда Руби всё же ушла обратно в комнату и села за свой планшет, выполняя какой-то заказ, Кенни расселся на кухне прямо на полу и принялся чинить стул. Леви же пришлось убирать весь этот свинарник, образовавшийся по вине его дяди.

— Честно сказать, вначале я ждал от неё подвоха, — проговорил наконец Кенни задумчиво, ковыряясь над ножкой мебели. — Вся такая беленькая и пушистенькая, чистенькая и правильная. В тихом омуте черти водятся. А она... кхм. Странная. Как будто и чертей у неё нет никаких. А, пардонте, единственный чёрт, который у неё есть, это ты.

— И давно ты добрых людей странными называешь? — Леви проигнорировал слова про чëрта, сгребая веником осколки в совок.

— Добрых... Хм. Да, она именно добрая. Страшно аж за неё малость. Сам знаешь, как к добрым людям сейчас относятся... Как к слабакам и идиотам... которыми всегда можно воспользоваться...

Леви скосил глаза на родственника, пытаясь уловить его настроение. Голос у дяди был задумчивый и какой-то странный, без той привычной дерзости. Да и сам Кенни сидел, раскинув на полу длинные ноги как попало, ковыряясь со стулом, имея при этом крайне подозрительный вид. Говоря о Руби и о доброте, он будто вспоминал что-то, и эти воспоминания сумрачной пеленой застлали его лицо, полностью завладевая его вниманием и мыслями. На секунду Леви даже показалось, что в его блëклых глазах вдруг проскочила какая-то до дикости ледяная, злобная искра, а сухие губы на мгновение словно скривились в мимолëтном оскале. Молодой человек даже успел насторожиться, перестав двигать веником по полу, и уже собирался окликнуть родственника, как вдруг он сам собой вернулся в привычное состояние, будто сбросив с себя какие-то тяжёлые мысли.

— Ты это... — проговорил Кенни вдруг с полнейшей серьëзностью, даже не посмотрев на застывшего в наклоне племянника, — раз уж решил свою жизнь с такой доброй девчонкой связать, всегда защищай её. Добрым всегда защита нужна. А то мало ли, сколько мудаков попытаются воспользоваться этой добротой в твоё отсутствие.

«Он повторил мои собственные мысли», — подумал Леви, помня свои размышления. Он думал точно так же, когда только-только сошёлся с одуванчиком, и теперь дядя повторил это.

— Знаю, — ответил он, пока Кенни будто ушёл в себя.

Через пару дней Леви, пока дядя был на какой-то стройке, подсел к Руби, которая с ноутбуком расположилась на кровати и списывалась с заказчиком. Одетая в шорты и футболку, она сложила ноги по-турецки и прислонилась спиной к стене, а Аккерман, пристроившись рядом, просто молча провёл носом по её шее, затем спрятав лицо в изгибе девичьего плеча.

— Внимания мало? — заулыбалась Руби, рукой скользнув в чёрные волосы, а потом ухитрилась и поцеловала его за ухом, пальцами проведя вдоль линии челюсти прямиком к подбородку. — А я говорила, что ты на кота похож.

Одной рукой она допечатала ответ и отправила сообщение, после чего отложила ноутбук в сторону и обхватила ладонями юношеское лицо. Она была чуть ли не единственной, кому он позволял самый разный тактильный контакт с ним — на всех остальных он шикал и касаний чаще всего избегал. Однако её прикосновения ему наоборот крайне нравились — нравилась чуткость её пальцев, нравились её теплые или порой прохладные руки, нравились короткие ласки губами и тёплое выражение глаз.

— Ну? Чего ты? — мягко спросила Руби, огладив большим пальцем его щёку. — Тебя утомляет эта квартира?

— Нет, — качнул Леви головой. — Я в ней жил почти десять лет.

— Почему тогда маешься? Беспокоит что-то?

Размер её безымянного пальца для кольца его беспокоит. Но он, понятное дело, промолчал.

— Или дядя тебя напрягает? — спрашивает Руби, а Леви опять качает головой.

— И с ним я почти десять лет прожил здесь же. Всё в порядке.

— Вы с ним похожи.

— Чем? — Леви даже бровь поднял, а одуванчик засмеялась.

— Оба колючие, как ëжики, а на самом деле заботливые.

«Кенни-то?» — чуток удивился Аккерман, ибо Кенни был не просто ëжиком, а целым дикобразом.

— Не веришь? — Руби уловила сомнение в серых глазах. — Ты просто эту заботу не замечал. Он любит тебя, только вам обоим выражение чувств трудно даëтся. Знаешь, что я увидела на следующий день после приезда сюда? — девушка улыбнулась. — Кенни втихаря забрался в интернет на ноутбуке и копался в статьях про искусство фотосъёмки, когда узнал, что ты фотографией увлекаться начал. И про модель твоего фотоаппарата он тоже читал.

Леви вдруг вспомнил, что дядя неожиданно выдал ему почти наизусть характеристику его фотика, хотя от таких вещей был далëк так же, как и сам Леви, пока ему Эрвин с Ханджи такой подарок не сделали. Брюнет тогда немного удивился таким познаниям родственника, однако быстро переключился на что-то другое, не став заострять на этом внимание.

— Он хотел иметь хотя бы малейшее представление о том, чем ты занимаешься и что тебе нравится, — говорит Руби, машинально играя пальцами с чëрными жёсткими прядями. — Знаешь... — она улыбнулась и по-доброму хмыкнула, — когда ты здесь спишь иногда, он отключает в соседней комнате компьютер от розетки, потому что думает, что он может громко зашуметь и тебя разбудить.

Леви немного растерялся, не ожидая такой информации. А одуванчик эту растерянность заметила, поэтому только улыбнулась, одной рукой поднявшись от юношеской щеки выше до чёрных волос, пальцами поиграв с прядями.

— А ещё во время готовки он не добавляет лук, потому что ты его не любишь, — продолжила Руби, мягко всматриваясь в лицо молодого человека. — И чай твой любимый чёрный, который на кухне сейчас стоит на полке, не я купила, а он, хотя сам пьёт кофе.

— Удивительное дело, — говорит Леви негромко. — Порой он забывает, сколько мне лет, но спустя столько времени помнит марку чая, который я пью.

— Такой заботой вы очень похожи.

Она всегда такая тёплая и мягкая в своём отношении к кому-то, а к нему в особенности, что становится нестерпимо приятно и уютно от одних только касаний её рук. Леви подаëтся немного вперёд, прислоняясь губами к открытой девичьей шее, чувствуя, как Руби обнимает его и тихо смеётся.

— Кстати о готовке, — вспомнилось ему вдруг, и он, удержав девушку в своих руках, поднял голову, чтобы видеть её лицо. — Хитрая, почему я вдруг слышу от Кенни, что ты готовить не умеешь? Он тут хвастался на днях, что учит тебя этому.

Кенни, хоть и был крайне своеобразным человеком, любил и хорошо умел готовить, как и отец Эрвина, в принципе. Однако Руби вряд ли ему во многом уступала, чтобы он имел основания говорить о её умениях.

— А, ты об этом, — одуванчик как-то обманчиво задумалась, с игривой ноткой отведя глаза в сторону, обнимая молодого человека за шею. — Ну как учит... Скорее делится опытом. Кстати, интересные вещи рассказывает.

— К чему тебе это? Ты не была неумëхой в готовке, сколько тебя помню.

— Просто твой дядя, как оказалось, любит проводить мастер-классы, — Руби улыбнулась. — Ему нравится кого-то наставлять, что ли. Не представляешь, как он меняется, когда о способах готовки рассказывает. Даже старается не ругаться при мне, — она хмыкнула, давая понять, что порой у него это получается плохо. — Я просто нашла способ с ним поладить, вдобавок ко всему прочему многое узнала. Но потрошит курицу он... впечатляюще, — у неё вырвался смешок, больше походящий на нервный. — Как будто воображает себя палачом.

Руби была очень чуткой. Но если другие люди чаще всего ищут в окружающих слабые места, чтобы на них давить ради своей выгоды, она в свою очередь ищет области, которые человека больше интересуют, чтобы ему было приятно и комфортно общаться с ней. Такой областью у Кенни была готовка, и она успешно воспользовалась ею, чтобы составить ему компанию и узнать его получше.

Рядом с ней Леви хотелось лениться и никакого желания вставать у него не возникало. Просто вместе лежать на кровати, пока на экране рядом стоящего открытого ноутбука всплывали новые сообщения, казалось самой заманчивой идеей. Руби растянулась во весь рост на спине, а Аккерман — рядом, обнимая её за талию и положив голову на её грудную клетку, мирно наслаждаясь тем, как девичьи пальцы зарываются в его волосы и массируют голову. Девушка тем временем беззвучно хмыкает, смотря в потолок и улыбаясь — молодой человек действительно напоминал ей кота. Такого большого, тёплого, ласкового и сейчас сонного, расслабленного и почти мурчащего.

Кстати о птичках. Вернее, о кошках.

— А где Август? — спросила Руби, понимая, что за сегодняшний день ни разу не видела чёрного питомца, которого привезла с собой.

— Залез, наверное, в шкаф Кенни и лежит на его вещах, — в полусонном состоянии отозвался Леви.

— Но он даже поесть не вылез.

— Значит, жуëт сейчас дядин ремень. А я ему говорил уже сколько раз, что дверцы в шкаф нужно закрывать полностью.

— Как бы он Августа не выкинул за такое...

— У нас в раме москитная сетка стоит, выкинуть его в окно у него не выйдет.

Август, хоть молодым котëнком уже не был, всё равно так и оставался довольно шкодливой особой. Порой у него случался приступ величайшей лени, и он просто-напросто круглыми сутками валялся во всех углах квартиры. Но вот потом, когда эта лень проходила, на него накатывала волна бурной активности — вот тогда веселье и начиналось: беготня по квартире, прятки в вещах Кенни и потом беготня уже от него за то, что теперь вся его одежда была в чёрной шерсти, а ещё в кошачьей привычке были к тому же и царапучие игры. Причём именно Кенни и стал жертвой хитрожопого кота: порой Август выпрыгивал мужчине прямо под ноги из-за угла и мёртвой хваткой цеплялся за штанину. Он даже перестал по привычке царапать Леви за ляшку, теперь выбрав своей целью его дядю — теперь уже не только ляшки Кенни, но и все его ноги были в опасности. Случалось даже, что хитрый кошак втихушку по ночам забирался в дядину комнату через щель, хотя Кенни всегда запрещал ему заходить в его логово, и потом набрасывался на торчащие из-под одеяла мужские ноги, с особым чувством азарта кусая за пятку. Среди ночи раздавался громкий мат, который Кенни хрипло со сна горланил, а потом Август успешно вылетал кометой из его комнаты в коридор.

Особой любви к комку шерсти Кенни не питал и с удовольствием бы выпер этого чёрного дьявола ко всем чертям на ближайшую помойку, однако всегда тормозил и мучительно скрипел зубами, наблюдая, с какой любовью Руби сюсюкается с этим кошаком. Светловолосую худую девчонку он в скором времени уже считал за ближайшую родственницу и чуть ли не ещё одной племянницей, поэтому таким образом ранить чувства добрейшего ребёнка не мог — оставалось лишь терпеть натиски хитрой чёрной морды.

Руби от мучений Кенни было неловко, однако приструнить Августа не получалось — ему крайне приглянулся матюкливый высокий дяденька.

Тем же вечером во всём районе благополучно вырубили электричество, и Леви с Руби оказались в абсолютно тёмной квартире. Вначале в ход пошли фонарики, однако просто так одуванчику не сиделось, поэтому она полезла в дебри подстольного ящика и выудила оттуда ароматические свечи.

— Откуда они у тебя? — поднял Леви бровь, держа в руках телефон с включенным светом, наблюдая за девушкой, которая поднялась на ноги и принялась сдирать прозрачную упаковку со свечки.

— Вчера увидела в магазине, — ответила Руби, а потом хмыкнула, протянув молодому человеку шелестящую упаковку. — Узнаëшь, кстати?

Леви взял это в руки, посветив фонариком с телефона, и узрел знакомую этикетку — ароматическая свеча с запахом печенья. Как раз точно такую же свечу им пару лет назад сунула Ханджи, когда они со Смитом дарили Аккерману фотоаппарат. Сам собой вспомнился момент их с Руби первой близости, когда по их телам прыгали отблески от именно этой горящей свечи, а нос будто наяву вновь уловил запах печенья. Подняв взгляд с этикетки на девушку, Леви встретился с ней взглядом, по выражению её лица поняв, что она вспомнила о том же.

Но Аккерман вдруг задумался немного о другом — они ведь не одни в этой квартире живут. Его вовсе не смущало, конечно, присутствие Кенни, который, кстати, в данный момент ещё не вернулся со стройки, однако вовсе не это стало причиной его раздумий.

— Ты что задумал? — спросила Руби с улыбкой, наблюдая за молодым человеком, серые глаза которого вдруг лукаво блеснули.

— Знаешь, — сказал Леви, чуть-чуть растянув гласные, — надоело мне, что Кенни постоянно кличет меня коротышкой. Пора бы его порадовать.

Руби опустила взгляд на свечу в собственной руке, а потом вновь посмотрела на парня, в этот раз со смешком подняв бровь.

— Много их у тебя? — спросил Леви, кивнув на вещицу, зажатую у девушки в пальцах, на что одуванчик кивнула. — Кенни терпеть не может сладкое, печенье в том числе, кроме овсяного. Пусть унюхается.

В итоге они успешно зашли в комнату старшего Аккермана, как два шкодливых школьника, и зажгли там несколько свечей разом, расставив их в разных углах помещения. Смотрелось романтично, конечно, но вкупе с духотой непроветриваемой весь день комнаты от такого сильного запаха голова закружилась. А Кенни романтику вообще не любил, как и печенье, поэтому будет таким сюрпризом сражëн наповал.

— Шкодливый ты порой, как Август, — со смешком сказала Руби, когда они плотно закрыли дверь комнаты Кенни. Леви только беззвучно хмыкнул. Их отношения с родственником были довольно странноваты, но дурить друг друга для них было в порядке вещей.

А Августа всё ещё нигде не видно.

Кенни вернулся через минут пятнадцать, в прихожей споткнувшись в темноте и навернув тумбу с обувью, разразившись громким матом на всю квартиру.

— Вы сговорились все, что ли, свет повырубать везде? — гаркнул он, согнувшись и потирая ушибленный мизинец.

Из комнаты, которую на двоих заняли Леви и Руби, вышел брюнет с горящим фонариком в телефоне.

— Во всëм районе электричество отключили, — сказал он отнотонным голосом в абсолютном спокойствии. — А ты орëшь с порога.

— Могу орать ещё в подъезде, если хотите, — огрызнулся Кенни, а потом повëл носом. — Чем это пованивает?

— Руби печенье испекла, — невозмутимо отозвался Леви, пока сидящая в комнате Руби только хмыкнула, внимательно слушая.

Дядя больше ничего не ответил и прошёл мимо, почти вслепую выискивая дверь своей комнаты, а Леви тем временем вернулся обратно в помещение и на всякий пожарный закрыл дверь на щеколду под озорной взгляд одуванчика. Она сидела на кровати, по-турецки сложив ноги, а потом подобралась и любопытно выпрямилась, услышав, как Кенни открывает проход в свою берлогу.

— Ах ты низкорослый паразит! — в следующую секунду раздался громогласный ор вперемешку со страшенными матами, а Леви с чувством полного удовлетворения сложил руки на груди и прислонился спиной к двери. — Печенье испекли, говорите?! Сейчас я вас обоих в духовку засуну и на максимум запеку, черти охеревшие!

— Он прям как бабайка из сказок, которая детей ест, — хохотнула Руби.

— Почему «как»? — посмотрел на неё Аккерман, потом услышав, как дядюшка выпрыгивает из комнаты, идёт к ним и уже собирается зайти в помещение, однако дверь оказалась закрыта.

— А ну вылезайте! — гаркнул Кенни, от души долбанув кулаком по дверной поверхности, а Леви за секунду до этого благоразумно сделал шаг от неё, чтобы не получить толчок в спину. — Леви, я тебе эти свечи знаешь куда запихну? Сидеть не сможешь!

Дорогому племяннику на эти угрозы было до балды.

— Я вас в подвал спущу, будете там вместе с чёрной парашей круглыми сутками валандаться!

А вот после этих слов Руби вдруг насторожилась и выпрямилась. Чёрной парашей Кенни называл Августа, к которому по имени не обращался никогда, считая, что обращаться к дворовому блохастусу именем, которым называли знатных римлян, — слишком много чести. Поэтому часто по квартире разносилось «мохнатая херь», «лупоглазая бесотá», «кошачий опëрдыш» и, собственно, «чëрная параша».

— Куда-куда он нас спустит?.. — пробормотала Руби, напрягаясь от собственных догадок, а потом встала с кровати и, пройдя мимо Леви, открыла дверь. Причём открыла она её как раз в тот момент, когда Кенни уже приготовился вновь долбануть по ней кулаком, да в итоге так и застыл с поднятой рукой, вдруг узрев перед собой силуэт девчонки в полутьме. — Где Август?

— В подвале, ясен пень, — ответил Кенни, даже забыв, на что злился.

— Почему он там? — опешила Руби, выглядывая из комнаты, как совëнок из дупла.

— Нечего было меня за пятку кусать. Тем более, кошакам следует мышей ловить, вот я и турнул его вниз.

У старшего Аккермана лопнула терпячка, а потом он решил спустить кота в подвал. Но это был подвал целого многоэтажного дома, поэтому мало ли, кто и что там могло быть. А Август, к тому же, никогда не был в подобных местах — он вырос в квартире, не считая далëкого уличного детства. Поэтому пару секунд Руби и Кенни молча смотрели друг другу в глаза, а потом девушка одной рукой схватилась за голову, хватая потом со стола свой телефон и включая фонарик. Леви неотрывно за ней наблюдал, поэтому когда одуванчик проскочила мимо удивлëнного Кенни, он пошёл следом, потом вместе с ней выходя из квартиры в поисках Августа.

— Э! А кто всë это вонючее дерьмо убирать будет? — очухался Кенни и загорланил это в коридор на этаже, но в ответ ничего не получил — молодые люди быстрым шагом уже скрылись внизу.

Пришлось в темноте искать чёрного кота по всему обширному подвалу многоэтажки. Причём если обычно Август хоть как-то откликался на своё имя, то в этот раз совершенно его игнорировал, будто обидевшись и не желая показываться. Потом выяснилось, что после его активной фазы наступила ленивая — он просто разлëгся на старом диване, спущенном в подвал ещё сто лет назад, и безбожно спал, не обращая внимания на носящихся неподалёку хозяев.

В общем, жить со старшим Аккерманом под одной крышей никогда не было скучно.

Однако, как бы Кенни ни брезговал жениться, в конце концов от своего племянника он отстал и с чистой душой принял тот факт, что Леви уже стал взрослым молодым парнем и даже, в скором времени, мужчиной по возрасту, а значит вполне может быть готов жениться и не пожалеть об этом. К тому же старший Аккерман быстро прикипел к Руби, окончательно убедившись, что они с Леви вполне хорошо уживаются друг с другом. Кенни даже умудрился помочь племяннику с предложением руки и сердца.

Пока Леви никак не мог узнать точный размер девичьего безымянного пальца, ибо колец Руби не носила, Кенни об этом не парился вообще, смиренно ожидая дня Икс, когда выросший карапуз, которого он нянькал с пятого класса, окольцует свою царевну-лебедь и примерит на себя статус муженька. К молодым людям он больше не лез и теперь вместе с Августом терпеливо наблюдал за происходящим, то и дело замечая этих двоих то в обнимку спящими, то вместе работающими за компом, то убирающимися.

Как раз во время одной из таких уборок, когда Леви успешно умотал выносить мусор, Руби, копаясь на полках, вдруг нашла золотое колечко, которое со звоном упало на пол и укатилось куда-то под диван в гостиной. Девушка полезла его доставать, но этот звон услышал стоящий в коридоре Кенни, тут же заглянувший в помещение.

— Чего ты там роешься? — спросил он, наблюдая, как блондинка наконец выпрямляется, держа что-то в приподнятой руке.

— Колечко тут с полки упало, — с чистой душой честно ответила Руби, стоя на коленях и рассматривая золотое блеснувшее украшение, зажатое между пальцами. — Женское...

Колечко действительно было женское, поэтому Руби, хоть и не посмела задавать такой вопрос в лоб, всё же удивилась — откуда у Кенни в квартире где-то на полке затерялось женское кольцо? Сам Кенни никаких украшений не носил и женщин в своё логово водить не любил.

Ответа она так и не дождалась, зато услышала тихие-тихие шаги — Кенни, как и Леви, умел ходить почти бесшумно, хотя на первый взгляд в это не верилось — уж слишком громко порой он топал и шаркал ногами. Однако сейчас Руби уловила тихую поступь, после чего боковым зрением заметила подходящую ближе высокую мужскую фигуру. Старший Аккерман встал прямо над ней, напоминая собой гору, пока девушка продолжала сидеть на коленях, но Руби это совсем не пугало — она была уверена в родственнике своего молодого человека и вполне ему доверяла, зная, что никакого зла он ей не причинит.

— Так вот, куда оно делось, — вдруг задумчиво произнёс Кенни без тени дерзости, однако и радости в его голосе вовсе не было. Только задумчивость, какая-то тень ностальгии. — Я уже думал, что с концами его посеял. Прав порой коротышка, что убираться в квартире надо, а то среди такого бардака всë теряю...

Несмотря на проделки Леви, Кенни начал звать его коротышкой с ещё большей регулярностью, даже не думая прекращать.

Руби с особой внимательностью вслушивалась не только в голос стоящего над ней Аккермана, но и рассматривала кольцо — блестящий золотой ободок, который, хоть и считался потерянным, всë равно имел неплохой и ухоженный вид. Будто Кенни потерял это кольцо недавно и систематически до этого чистил. Девушка сразу смекнула, что это украшение имеет для него какую-то важность, память, судя по ноткам сумрачной и тусклой ностальгии в тембре голоса.

— У его обладательницы были тонкие пальцы, — сказала она, не собираясь ни на что намекать или о чëм-то расспрашивать, уже намереваясь протянуть мужчине кольцо, однако голос Кенни её остановил.

— Ты худая, у тебя они тоже тонкие. Ну-ка примерь.

Руби, слегка подняв бровь, промолчала, не спрашивая, зачем ему это, и надела кольцо на средний палец, однако оно было немного маловато, поэтому тут же перекочевало на безымянный. Кольцо подошло. Позади раздался тихий хмык.

— Даже размеры колец одинаковые, — себе под нос пробормотал Кенни, но потом качнул головой, будто отгоняя какие-то мысли. У Руби предательски зачесался язык спросить, о ком он говорит, однако она сдержалась, решив не лезть в его душу без его на то желания.

Девушка сняла кольцо с пальца и протянула украшение мужчине, чувствуя, как после нескольких секунд задумчивой паузы его пальцы берутся за вещь. Кольцо исчезает в мужской ладони.

Тем же вечером Кенни вместе с Руби по привычке вместе готовили на кухне. И Руби соврëт, если скажет, что не чувствовала частый взгляд мужских тусклых глаз на себе. Кенни не просто присматривался к ней, он внимательно и задумчиво наблюдал, и нет, в этом взгляде не было ничего сомнительного или двусмысленного. Старший Аккерман думал о чëм-то, и мысли заставляли его каждый раз скользить взором по девушке, которая мелькала по всей кухне во время готовки. Пока она нарезала овощи для салата, отвернувшись, Кенни тихим шагом скрылся в коридоре, выйдя из помещения, и потом тенью скользнул в комнату молодых людей, где уже как второй час торчал Леви за ноутбуком. Молодой человек, пока что являясь фотографом-любителем, обрабатывал фотографии в фотошопе, однако приход дяди заметил сразу, переведя взгляд серых глаз на входную дверь.

— Сидим? — спросил Кенни, на что его племянник только кивнул, возвращаясь обратно к своему занятию.

— Сидим. Что-то нужно?

— Спросить хотел, как дела на личном фронте, партизан. Кольцо хоть подобрал уже для лебедя своего?

Леви с некой долей опаски покосился сквозь него в сторону кухни, а Кенни махнул рукой.

— Там вода в кране шумит, не ссы.

— Подобрал, — сухо ответил Леви. — Только точного размера пока не знаю.

— Шестнадцатый.

— Что?

Кенни только хмыкнул, глядя на недоверчиво-недоумëнное выражение глаз племянника.

— У царевны-лебедя шестнадцатый размер безымянного пальца. Дерзай, карапуз.

После этого, ничего больше не сказав, старший Аккерман подмигнул, щëлкнул пальцами и успешно вышел в коридор, покинув комнату и оставив удивлëнного брюнета один на один с ноутбуком.

Если раньше Леви был уверен в своём выборе, то теперь в нём уверен и Кенни.

Поначалу Леви ему не поверил, посчитав, что это один из дядиных приколов, однако ему ничего не оставалось делать, кроме как взять шестнадцатый размер кольца. Если вдруг что, можно будет поменять потом на нужную модель. Но молодой человек был насчёт этого напряжëн, ибо сесть в лужу в такой важный момент не хотелось.

Романтиком он себя не считал, вряд ли умел устраивать что-то грандиозное, но Руби ничего подобного от него никогда и не требовала. Однако ради своей задумки ему пришлось довольно долгое время просидеть за компьютером, собирая и обрабатывая все имеющиеся у него фотографии. Да, вместе с кольцом он решил подарить ей стопку распечатанных снимков, которые хранил в отдельной папке с момента четвëртой недели после их знакомства и на которых будут разного рода подписи. Самое главное — он прекрасно помнит все те моменты, которые на этих фотографиях изображены. Он ничего не забыл, не забывает и вряд ли забудет из-за важности одуванчика для него.

Дядю в свои планы он почти не посвящал — Кенни просто знал о его намерениях и о том, что долгожданный момент скоро произойдет.

— Ты готов к этому? — спросил Кенни накануне волнительного события, внимательно наблюдая за племянником.

— Да, — без всяких сомнений ответил Леви, даже не раздумывая. — И давно был.

Кенни только задумчиво покивал головой. В каких-то сферах юный племянник слишком от него отличался, но от этого просыпалось только тихое к нему уважение — его верность, целеустремлëнность, серьëзность. Кенни и не сомневался, что вариант с женитьбой Леви рассматривал с самого начала, постепенно подходя к этому моменту и не боясь связать жизнь с другим человеком. В этом-то они и были различны. Кенни уже отбегал — хватит с него, да и отношения для себя он не воспринимал всерьëз. Он дорожил только семьëй, да только от семьи этой остался только он сам и уже выросший осиротевший пятиклассник, которого он приютил у себя после смерти матери.

Пятиклассник на его глазах стал уже взрослым молодым человеком, который планирует создать уже свою собственную семью.

А ведь когда-то он его обучал сколачивать табуретки из досок...

— А она? — спрашивает Кенни.

— Что она?

— Ты готов. Но готов ли твой лебедь на это?

Леви, пишущий что-то на обратной стороне распечатанной недавно фотографии, замер на пару секунд.

— Соглашаться или нет — она сама решит, давить и настаивать никогда не буду, — сказал он спустя молчаливую паузу. — По крайней мере, если ей нужно время или она не готова, мне лучше узнать об этом сразу, чтобы не строить ложных надежд.

Но Кенни видит, что Леви боится. Боится отнюдь не брака, а реакции на своё предложение. Именно насчёт девичьей реакции он постоянно тревожился, какого бы вопроса она ни касалась, и Кенни видел это — племянник у него был с характером и как ëжик колючий, однако в отношениях этих двоих никогда не было привычной для него резкости, Леви с таким трепетом оберегал девушку не только от всех проблем, но и от своего порой колкого поведения, словно боялся задеть её. А он и правда боялся.

Руби была слишком ему дорога, чтобы попусту ранить её неосторожными словами или резкой реакцией.

Но он волнуется, точно школьник перед сложным экзаменом. Это предложение — не просто позвать погулять. Это честная, чистая и бесхитростная открытость перед другим человеком, обнажающая душу. Леви чувствует себя пугающе уязвимым, ибо когда он протянет кольцо — всë его нутро будет открыто, и только тот факт, что он будет настолько обнажëн душой перед одуванчиком, а не перед кем-то ещё, хоть как-то его успокаивал.

Пугало его ещё и то, что он совершенно не знает, что делать и как себя вести, если его предложение будет отклонено.

А Кенни догадывается об этом, смотря на племянника и чувствуя его внутренние метания, хотя внешне Леви был спокоен — сидел и ровным почерком выписывал на обратной стороне фотографии всякие важные только для них двоих нежности, на какие только был способен.

Если Руби откажет ему, если не будет готова, то Кенни даже не знает, как потом его поддержать. Однажды одной его скупой поддержки не хватило, и это стало почти фатальной ошибкой, если бы не появление Эрвина, который принëсся к другу с другого конца страны, чувствуя что-то неладное.

Кенни боится допустить нечто такое во второй раз.

Однако, вернувшись однажды вечером после работы в квартиру, он нашёл молодых людей в гостиной, спящих в обнимку прямо на диване. Они выглядели до смеха по-детски невинно, особенно в компании развалившегося на спинке мебели чёрного кота, однако на улице шёл дождь, а окно было открыто, поэтому Кенни, тяжко вздохнув, как можно тише прошёл через всë помещение, чтобы закрыть его. Его приход заметил только Август, приподнявший голову и лениво дëрнувший чëрным ухом, наблюдая своими зелёными глазищами за перемещением мужчины по комнате.

— Заболеть им обоим ещё не хватало, — пробухтел Кенни себе под нос, дëргая створку оконной рамы и опуская ручку. — Или воды налить на подоконник.

Ни Руби, ни Леви не проснулись, с особо безмятежным и умиротворëнным видом расположившись вдоль всего дивана. Кенни уже хотел выйти в коридор и хотя бы помыть руки, однако застопорился, проходя мимо журнального столика — смазанный взгляд тусклых глаз вдруг чëтко остановился на стопке фотографий, которые он, без сомнений, уже видел не так давно под рукой племянника.

— Да неужели? — опять брякнул старший Аккерман себе под нос, как филин наклонившись над столиком, рассматривая снимки. Действительно, это они. А значит...

Кенни тут же обернулся, опустив глаза на спящих на диване людей и с особой внимательностью всмотревшись именно в девушку, которая прильнула к юношескому плечу и положила ладонь на грудь молодого человека. А на безымянном пальце этой ладони блестело новое серебряное колечко — то самое, обручальное, для которого Кенни недавно взболтнул племяннику о размере.

Простояв над ними пару секунд, игнорируя взгляд Августа, Кенни вначале ощутил двухсекундный ступор, а потом — невероятное облегчение вперемешку с чувством свободы, словно камень с плеч упал. Сухие тонкие губы тронула лëгкая улыбка, больше похожая на беззлобную усмешку.

Она сказала «да».

А большего для спокойствия и не надо.

Кенни хмыкнул, затем выйдя в коридор; за ним побежал Август, спрыгнувший со спинки дивана. А потом из другой комнаты вдруг раздалась трель телефона, оповещающая о звонке, и мужчина, недовольно поджав губы, пошёл на звук, видя на столе лежащие рядом друг с другом два телефона — это были мобильники Руби и Леви. И оба этих мобильника сейчас с душой заливались мелодиями. На экране одного был написан контакт «Эрвин», а на другом — «Ханджи».

Эрвину Кенни ответить не успел, ибо его звонок прекратился, зато успел ухватиться за Ханджи.

— У аппарата, — брякнул он в трубку, как тут же получил в своё ухо звуковую волну дичайшего визга. От неожиданности он подавился и в последний момент удержался от громкого мата, вспомнив, что у него там дети за стенкой спят.

— Бу-у-уси-и-инка! — девчонка на том конце провода, кажется, вот-вот порвëт свои голосовые связки и помрëт от воодушевления, которое прëт из всех щелей.

— Хренусинка, — рявкнул Кенни, почесав ухо. — Кто там орëт, как потерпевшая обезьяна без бананов?

На том конце провода растерялись.

— Бусинка, ты что, заболела? Голос, как у прокуренного пятидесятилетнего мужика...

— Охренели? — едва удержался от медвежьего рëва Кенни. — Мне ещё нет пятидесяти!

— Это ещё кто? — вдруг напряглась звонившая девчонка, уже приготовившись петушиться. — Эй ты, откуда у тебя этот телефон? Что ты сделал с бусинкой? Обокрал? Напал? Убил? Знай, что если ты её тронул хоть пальцем, мы тебя найдём, оторвëм яйца, в глотку запихаем и на бутылку посадим.

— Чё? — крайне ошалел Кенни, воззрившись на телефон в своей руке.

— Хрен через плечо! — гаркнули из мобильника. — Говори, куда дел Руби, маньячный обосрыш!

— Ты там что, святой воды хряпнула? Бессмертной себя возомнила? — начал заметно злиться старший Аккерман.

— Я тебя в этой святой воде утоплю, — мгновенно отвечает девчонка, а потом на пару секунд замолкает, будто узнав голос. — Так... погодите... дядь Кенни, это вы, что ли?..

— Здрасте-хренасте, — съязвил Кенни, стараясь не зарявкать на подобие хриплого бобика. — Это ли не та полоумная, которая у коротышки записана как «очкастая»?

— Э-э... да, типа того... Это Ханджи, — Зое на том конце провода неловко хохотнула.

— Да хоть патриарх РПЦ! Какой чëрт тебя дёрнул звонить сейчас?

— Там это... Они женятся!

— Кто? Черти?

— Леви и Руби! Он предложение ей сделал!

— Ясен пень, иначе бы у неё сейчас на руке не было обручального кольца.

Ханджи выдавила из себя какой-то странный звук, похожий на позывной атакующей чайки, а потом захлопала ладонью, видимо, по столу.

— Где она там? Мне кр-р-райне срочно надо с ней поговорить!

Кенни издевательски заскалился.

— Они сейчас спят, утром потрындите.

— Спят? Как спят?

— А как могут спать молодожёны? — ему хотелось плеваться сарказмом. — В гостиной на диване они дрыхнут, будить не собираюсь.

— А, так они просто спят?

— А что им ещё делать?

— Ну... мало ли...

Кенни в итоге сказал, что все разговоры будут утром, а также приказал передать Эрвину то же самое, чтоб они сейчас никого не тревожили звонками. А после этого оборвал связь и с усталым вздохом положил телефон обратно.

— Черти-чë, а не компания, — пробормотал он.

Свадьба отнюдь не была пышной — маленькая, на крайне малое количество человек, проходящая в кафе. А большего им и не надо было — они вообще хотели просто расписаться в ЗАГСе, да только весточка о том, что морковка выходит замуж, прошлась по всем её друзьям. И все, включая, конечно, Ханджи и Эрвина, захотели присутствовать, даже несмотря на то, что придётся лететь на другой конец страны. Вдобавок Ханджи преподнесла молодожëнам сюрприз — тот самый романтический набор, о котором уже пару раз в шутку говорила, а в итоге умудрилась на полном серьёзе всучить его Леви в руки, за что чуть не лишилась головы — Леви был готов её ухлопать и задушить прямо на месте.

Ханджи с Эрвином в качестве подруги и друга жениха и невесты, как Зое и желала; кроме них — братья-близнецы Кори и Корей, которые привезли с собой большого плюшевого медведя Шизю, Наррис со своей девушкой Эшли, Эрна и Дирк, к слову, уже год женатые. В обязательном порядке прилетел и Филипп, а Зарра поздравила по телефонному звонку. Вместе со всей этой гурьбой был Кенни с компашкой своих друзей, которые порой нянькались с Леви, когда он был подростком, а поэтому считали, что обязаны быть на его свадьбе и ржали, что «птенец улетает из гнезда».

К огромному удивлению, Руби получила смс — короткое, немного стыдливое, скупое, но чистосердечное «поздравляю» от Маркуса Луца, который непонятно каким образом вообще узнал о происходящем.

Даже от Маркуса.

А от матери не было никакой весточки.

Это, пожалуй, было единственное огорчение.

Впрочем, Леви постарался над тем, чтобы Руби не концентрировалась на этом. А уже вечером, когда вся эта толпа обосновалась в арендованном кафе, они вдвоём просто-напросто сбежали оттуда. Жених с невестой сбежали с собственной свадьбы — в принципе, вполне в их стиле.

Поздним вечером вернувшись обратно в квартиру, они синхронно выдохнули, держась за руки.

— Странные ощущения, — с  улыбкой произнесла Руби на выдохе, подняв руку и посмотрев на обручальное кольцо. — Никак не привыкну к кольцу.

Никаких украшений она обычно не носила.

— Привыкай, — только и сказал Леви, не в силах отвести взгляд от неё. Она была в лëгком белом платье немного ниже колена — худая, тонкая, в такой одежде непривычная, но крайне очаровательная. Обычно она носила толстовки, футболки, чаще всего избегая юбок и платьев, словно опасаясь своей худобы.

«Жаль, что ты не видишь себя моими глазами», — сказал ей Леви, когда она в полной неуверенности перед поездкой в ЗАГС рассматривала себя в зеркале. Если бы она знала, как он её видит, она бы никогда не чувствовала подобной неуверенности в собственном внешнем виде.

В тёплом свете потолочной лампы на кухне, куда они пошли за прохладной водой, Руби в таком платье, сбежавшая с женихом со свадьбы, смотрелась по-тëплому и по-родному атмосферно, напоминая какой-то нереальный, невообразимый образ сказочной девушки. И пускай по строению тела она была схожа с подростком, пускай у неё не было плавных изгибов, а копна светлых волос подстрижена под каре и вечно пушистая, но девичий силуэт, обрамлëнный ламповым свечением, неведомой силой привлекал взор, ворочал нутро и вызывал чувство непередаваемой умиротворëнности.

Руби, сделав несколько глотков воды, ставит стакан на столешницу, а потом замирает, чувствуя со спины подошедшего к ней Леви. А он целует её сзади в шею, невесомо скользнув пальцами по рукам к девичьим плечам, слыша тихий выдох; девушка отводит голову в сторону, подставляя шею чужим мягким губам.

— А Кенни? — спрашивает она, проникнув пальцами в пряди чёрных волос, пока молодой человек приласкал влажным поцелуем едва заметную пульсирующую жилку на девичьей шее.

— Он вернëтся утром, — ответил ей Леви, зная, что всю ночь дядя прошастает где-то со своими друзьями, отмечая такое событие. Вдобавок, как перед поездкой в ЗАГС обмолвился сам Кенни, он не собирается мешаться, поэтому подмигнул племяннику, хохотнул и сказал: «Только без спиногрызов».

Юношеские пальцы хватаются за застëжку платья на женской спине и мягко тянут вниз, оголяя девичьи острые лопатки и постепенно освобождая от светлой ткани вплоть до талии; руки бережно обхватывают девушку и разворачивают лицом к молодому человеку. Ещё несколько секунд они смотрят друг на друга — немного усталые, за весь день утомившиеся, но друг для друга доверчиво открытые и отчего-то умиротворëнные. Наконец они остались одни — впервые за весь день, теперь льнут друг к другу с трепетной, устало-нежной лаской; Руби первая подаëтся вперёд, примкнув губами к его рту, чувствуя, как его руки плотным кольцом обхватывают талию и прижимают ближе. И чем дольше, чем трепетнее и откровеннее становился этот поцелуй, тем выше поднимались девичьи ладони по юношеской груди, в конце концов хватаясь за края чёрного пиджака и стягивая его с крепких плеч, обнажая белую ткань рубашки.

— Львёнок, — с улыбкой тихо произнесла Руби, отстраняясь на несколько секунд и встречаясь взглядом с серыми глазами напротив. — Спасибо...

— За что? — так же тихо спрашивает он, не понимая причину такой благодарности.

— Просто за твоë появление в моей жизни, — она улыбается, смотря на него с такой ласковой нежностью, что аж дышать становилось тяжелее.

Это он её должен за это благодарить.

Но не успевает, потому что в следующую секунду его губы вновь оказываются в плену влажного поцелуя, а потом и вовсе всякие мысли испаряются из головы, оставляя лишь томную, щемящую нежность и неимоверное спокойствие.

Они всë сделали правильно, когда сошлись друг с другом несмотря на малое количество времени после знакомства.

В пустой квартире, где этим вечером не было больше никого, кроме двух человек и спящего в шкафу кота, молодой человек со спущенным с плеч пиджаком подхватывает на руки девушку в белом платье, унося из кухни в комнату, совершенно забыв про включëнный свет. Да и вообще забыв обо всëм, не только про горящую в потолке лампу. А утром он, лëжа на спине, наслаждался видом своей невесты, одетой в его белую рубашку, и ни о чём не жалел. Руби невероятно шëл белый цвет, но в особенности ей шла его рубашка — на её теле довольно свободная и с длинным рукавом, который закрывает ладони.

Кенни вернулся не утром, а почти в полдень. Как Леви и предполагал — с жутким похмельем, поэтому потребовал таблетки от головной боли, выдул ведро воды и завалился спать, порой жутко храпя, а Руби только весело и тихо хохотала, сидя с мужем в соседней комнате.

— Кажется, он отмечал нашу свадьбу пышнее нас, — сказала она, предусмотрительно забрав Августа к себе, чтобы он не мешался старшему Аккерману.

— Ему только повод дай, он всегда найдёт, как отпраздновать, — ответил ей Леви, который с повадками дяди был прекрасно знаком — не даром же жил с ним почти десять лет в одной квартире.

Только вот радость Кенни потом вдруг сменилась меланхолией и какой-то апатией. Леви долгое время работал за ноутбуком, а потом, видимо, так и не отдохнув полностью после вчерашнего бурного дня, задремал на кровати. Руби заботливо накрыла его покрывалом, хмыкнув, когда Август по привычке растянулся у молодого человека под боком и замурчал, а потом вышла из комнаты, чтобы налить себе чай.

На кухне был Кенни.

Сидя за столом перед полупустой бутылкой минералки, он систематически качался на стуле, ссутулившись и имея странный, сумрачный вид. У него были какие-то тяжёлые мысли, тяжёлые воспоминания, судя по отсутствующему взгляду тусклых глаз и поджатым сухим губам. Сгорбившись, он смотрел на лежащие перед ним на столе снимки — всего две фотографии.

— Всё хорошо? — тихо спросила Руби, босиком пришедшая на кухню, чьих шагов мужчина не услышал. Он едва заметно вздрогнул, подняв взгляд на неё.

— Вполне, — сухо отозвался старший Аккерман, наблюдая, как девушка наливает себе чай.

— Тебе налить?

— Нет, с меня минералки достаточно уже.

Руби садится напротив него с чашкой в руках и внимательно оглядывает. А Кенни наблюдает за выражением её глаз.

— Не смотри так, — сказал он, а блондинка подняла бровь.

— Как?

— Вот так. Чутко, внимательно и мягко в то же время. Она так же смотрела, причём абсолютно на всех, даже на полных мразей.

— Кто «она»? — стараясь не показывать своего удивления, спросила Руби, на что Кенни только кивнул на лежащие на столе фотографии. Она скользнула рукой к снимкам, взяв один пальцами и взглядом безмолвно спрашивая, можно ли его взять, на что получает такой же молчаливый положительный ответ. — Это... его мама? Твоя сестра?

На фотографии были двое — молодой Кенни, которому было, скорее всего, около двадцати лет, а рядом с ним, доставая ему по плечо, стояла девушка. Вернее не просто девушка, а почти ещё девочка — подросток лет шестнадцати-семнадцати. Кенни улыбался по-колючему дерзко, в привычной ему манере, а вот она — открытая и чистая, с доброй, мягкой улыбкой. Оба черноволосые, сероглазые и друг на друга похожие — сразу видно, что брат и сестра, да только какие разные характеры.

А девушка эта... была почти копией Леви. Вернее наоборот — это Леви был её копией. Такая же форма лица, прямой нос и острый подбородок, идентичный разрез глаз, да даже толщина губ та же. Серые глаза, чëрные волосы, только у девушки на фото они длинные и примерно по лопатки. Невероятная схожесть, поэтому сразу же появилась уверенность, что это та самая Кушель.

— Ага, — хмыкнул Кенни невесело. — Единственная святая добрячка в нашем проклятом семействе. Даже не верилось, что такая святая простота была Аккерман.

— Почему?.. — растерянно спросила Руби, пока не понимая, в каком ключе Кенни говорит о своей сестре — в положительном или отрицательном.

— Да как-то издревле повелось, что всë с этой фамилией не слава Богу. А тут после меня божий одуванчик родился — Кушель. Характером вы с ней схожи.

— Я божий одуванчик?

— А кто ещё? — Кенни хохотнул. — Она тоже такая же. А я вот как репейник. Да только доброта эта... не умеют люди её ценить. В нашем мире такая доброта превращается в слабость, запомни это, лебединая душонка. А слабых у многих принято топтать. Смотри, как бы в их числе ты не оказалась.

— У меня есть Леви. Я доверяю ему.

— А у неё был я. А я в итоге... сплоховал.

Руби подняла на мужчину взгляд, видя, как он на пару секунд как-то стыдливо и с горьким, глухим сожалением отвёл глаза в сторону.

— Поэтому она... умерла? — у неё во рту вдруг пересохло, а Кенни качнул головой.

— Нет. У неё всегда был иммунитет слабый, чем только она ни болела. Эта слабость для неё, как видишь, оказалась... фатальной. А из-за её святейшей доброты ты сейчас имеешь возможность делить с её сыном одну постель.

Кенни вновь ловит на себе её взгляд, видит её большие-большие глаза и сглатывает ком в горле.

— Леви у нас великий мученик, — говорит он, хмыкнув. — Дитя греха, как многие говорили, когда у Кушель в восемнадцать лет появился ребёнок хрен пойми от кого. Понятное дело, её тут же окрестили шалавой, мол, нагуляла. Дрянная людская черта — судить других, не зная никаких подробностей. Да только Леви появился отнюдь не поэтому.

Кенни смотрит на Руби внимательно и тяжело, будто решая, стоит ли ей рассказывать или нет.

— Мой батя, как говорится в народе, ушёл за хлебом, — сказал он в конце концов, всë же решив посвятить девушку в эту историю, а потом хохотнул. — И, как это бывает, не вернулся. Сбежал, оставив психически больную мать и двух детей, меня и Кушель. К слову, именно он и довёл мать до такого состояния — я же сказал, что у нас в роду всë не слава Богу? Она в итоге оказалась в психушке да скончалась там же, а несовершеннолетнюю Кушель мне удалось спасти от жизни в детском доме.

Он заметил, что упоминание психически больной матери заставило Руби вдруг сжаться.

— Ей семнадцать, она добрая, как наивный щенок, — продолжил Кенни. — И однажды угораздило её со своей добротой притащить к нам в дом какого-то упыря, — сухие мужские губы пренебрежительно скривились. — Мерзкий подонок, конечно. Наркоша. Как оказалось, он был под кайфом и его чуть не сбила машина. Вывозился в какой-то луже и просил помощи, а Кушель, добрая дурочка, не смогла пройти мимо. Уж лучше бы его либо машина сбила, либо он подох прямо в той луже.

Это было сказано с такой глубокой ненавистью, что Руби это почти кожей почувствовала. Кенни желал человеку смерти и ни капли не жалел об этом.

— Я был готов выкинуть этого чмыря из дома, стоило только ей притащить его к нам, но она уговорила меня разрешить ему переночевать. Потом я ему сказал забыть дорогу к нам, а ей пытался вдолбить в голову, что не надо марать руки о такое дерьмо. Уверен, ты бы тоже помогла этой дряни, да?

В его голосе прозвучал тихий напор, но он быстро пришёл в себя и сбавил обороты.

— Порой человеку нужна хотя бы малая доля доброты и помощи, — сказала Руби, а Кенни совсем невесело засмеялся. Как-то язвительно, колко и с мелькнувшей горечью.

— Именно поэтому, лебедь, опасайся того, чтобы твоя жизнь не стала такой же, как у неё, — произнёс он едко, указав глазами на фотографию в девичьих руках. — Доброта к такой мрази сгубила её.

Руби растерянно наклонила голову, не собираясь что-либо возражать ему.

— Этот утырок возомнил себе, что она — его ангел-хранитель. Дебил. В итоге таскался потом за ней и вешал лапшу на её наивные ушки, что благодаря ей он сможет завязать с наркотиками. А она, понятное дело, хотела ему помочь — дело ведь «хорошее». Я много раз говорил ей гнать его в шею и она даже порой слушалась меня, да только он приходил к ней вновь и вновь. Даже то, что я избил его однажды, его не остановило. Он как шакал — подбирался всë ближе. А потом... — Кенни сглотнул. — Я не доглядел. Я был её защитой, и именно в тот момент, когда эта защита была ей так необходима, меня не было рядом.

Руби прекрасно поняла, что последует за этими словами. Поняла, что случилось, но так боялась услышать это, затаив дыхание и смотря на мужчину, который крепко сжал в кулаке горлышко стеклянной бутылки из-под минеральной воды.

— Да, Руби. Он её изнасиловал. Добрую девочку, чья открытость так и манила вытереть об неё ноги. Вот так в современном мире люди реагируют на доброту — как на возможность воспользоваться. Он это и сделал.

Кенни был готов глухо зарычать, как оскалившийся волк, стоило только ему вспомнить тот сюжет прошлого, а Руби почувствовала мурашки, табуном бегущие по рукам. Она незаметно поëжилась и сглотнула.

— Это был сущий кошмар, — продолжил Кенни через полминуты. — Изнасилование — хуже избиения, даже до полусмерти. Я был твёрдо намерен засудить этого чëрта, да только это дело даже рассматривать не стали. Как оказалось, у этого ублюдка был дружок в полиции. Тогда я решил расправиться с ним самостоятельно, подловил его однажды поздним вечером и... как раз-таки до полусмерти избил, — он постучал пальцами по поверхности стола, почему-то избегая девичьего взгляда, пытаясь не смотреть на сидящую перед ним Руби. — На самом деле, девочка, я тогда намеревался его убить. И убил бы, если бы мне не помешали. Именно этого он был достоин, а не доброты юной девушки.

Руби ощутила могильный холодок, бегущий от босых стоп вверх по ногам. Кенни открывал ей самый мерзкий уголок своего нутра, однако продолжал говорить, хотя вполне мог промолчать.

— Кушель была из разряда тех людей, которые думают, что таких подлецов жизнь сама накажет. А я — один из тех, кто предпочитает сам их наказывать собственными руками. Тогда я по-настоящему озверел. Мне хотелось пытать этого гада и лишать его жизни постепенно, мучительно, так же мучительно, как он издевался над моей сестрой, хотя обычно я подобные порывы контролировал. И такой демон сидит не только во мне, — Кенни наконец поднял взгляд на девушку и тяжело, мрачно посмотрел ей в глаза. — Если с тобой случится нечто подобное, Леви будет карать, как настоящий дьявол. Он взбесится, озвереет и тоже будет готов убить того, кто посмеет так с тобой поступить.

Теперь Руби заметно вздрогнула.

— На этом веселье не кончилось, — продолжил старший Аккерман, решив никакого ответа от неё не требовать. — Потом выяснилось, что Кушель с этого первого и единственного раза залетела. От насильника. Я побуждал её сделать аборт — ей ведь всего восемнадцать лет было, и то не полных. Куда ей ребёнок? А она упиралась, слишком была добра к ещё не рождëнной жизни. В итоге вон, какой неплохой мальчишка вырос. И опять благодаря её доброте.

Кенни сделал глоток минералки из бутылки.

— Знаешь, — протянул он, будто вновь собираясь с мыслями. — Когда он родился, я надеялся лишь на одно. Надеялся, что он не будет внешне похож на того ублюдка. Но у Аккерманов сильные гены, он оказался точной копией матери, и я спокойно выдохнул. Да только все соседи думали, что она этого ребёнка нагуляла — обсуждали потом и еë, и Леви досталось, а он был ещё совсем карапуз. Уже с малых лет, понабравшись от меня всякого, он защищал Кушель и ругался со всеми сплетниками, а ему было всего около пяти лет. А она в нём души не чаяла.

— А тот... человек? Куда он потом делся? — тихо спросила Руби дрогнувшим голосом.

— Сдох, — с каким-то пугающим удовольствием в голосе ответил ей Кенни. — Правда, от передоза. Лучше бы от моих рук, но да ладно. Ему прямая дорога в помойную яму. Он не был достоин даже похорон, а в итоге половина его генов теперь сидит в сыне Кушель. Но Леви... теперь я рад, что она тогда не послушала меня. Он оказался даже лучше меня. Хотя детство было такое себе, да и характером он тоже колючий — это у всех нас семейное.

Старший Аккерман пальцами пододвинул девушке вторую фотографию. Приняв её, она вновь увидела двух человек, однако теперь вместо Кенни рядом с черноволосой девушкой был маленький мальчик лет восьми — тëмненький, светлолицый и сероглазый, точь-в-точь похожий на мать. Это был совсем ещё юный Леви, ребёнок из начальной школы, чьё выражение лица было привычно меланхоличное, однако он крепко держал Кушель за руку, а взгляд серых глаз был твëрдым и колючим уже тогда.

Руби с щемящей жалостью, сожалением и нежностью всмотрелась в детское лицо и мягко огладила мальчишескую щëку большим пальцем.

— Знаешь, какого он роста? — спросил вдруг Кенни, кивнув в сторону комнаты, где сейчас спал Леви.

— Сто шестьдесят, — мигом ответила ему Руби, и он хмыкнул.

— А её рост... — он на пару секунд поджал губы, — тоже сто шестьдесят. Она умерла, оставив мне свою точную копию — не только внешность, даже рост тот же. Тогда я уже пару лет жил здесь — в стране было довольно тяжёлое время, работы было мало, поэтому я приехал зарабатывать сюда, а она с сыном осталась в том городе. Потом она мне сообщила, что слегла в больницу, и я примчался обратно. И вот... она умерла в больничной палате. Мне об этом сообщили первому, а Леви сидел в коридоре. И когда я вышел, он подскочил ко мне, задрал голову и с такой дикой надеждой посмотрел мне в глаза... да только сразу понял, что к чему. Тогда он спросил у меня: «Она умерла, да?», и когда я ответил «да», он закрыл лицо руками и беззвучно разрыдался. Он всегда плакал бесшумно, хотя тогда я был уверен, что он хочет завыть белугой. Ребёнку десять лет, а он зажимает рот обеими руками, пытаясь не обронить ни единого звука.

Руби представила больничный коридор и темноволосого мальчика с фотографии, который сидел на лавке в томительном ожидании. А потом и детские горькие слëзы, бегущие по щекам, разбившуюся надежду, маленькие ладони, с силой зажимающие рот в попытке подавить не только горестный вопль, но и простые всхлипы. Потом она вспоминает и рассказ самого Леви о том, как он рухнул на колени перед хирургом, когда Фарлан и Изабель не смогли выжить после аварии, и эти два образа предательски смешались в голове — беззвучно рыдающий мальчик, скорбящий по матери, и стоящий на коленях у ног врача молодой человек, на плечи которого давило однотонное ночное небо.

Глаза застлало слезами, и Руби крепко зажмурилась. Горло будто сдавило плотным обручем, мешая дышать, а в девичьих руках до сих пор была фотография с мальчиком и его матерью, от которой только снимки и остались.

Кенни это видел, как видел и то, что Леви стал для этой девушки родным человеком.

— Из меня никогда бы не вышло хорошего отца, — сказал он через некоторое время. — Я бы никогда ему не заменил родителя, но... я хотя бы как-то пытался. Я бы не посмел оставить его одного после всего этого, забрал к себе. Да только вот... у меня не получилось его уберечь в должной мере. Ты ведь знаешь про Фарлана и Изабель? — он получил в ответ кивок. — После их смерти с ним происходило черти что. Я поставил на уши всех знакомых и незнакомых психологов, но Леви ведь упрямый и сложный. Эта помощь просто не работала, ибо никого он к себе подпускать не собирался. И вроде спустя время это всë само собой улеглось, а я уехал в командировку, да только совсем забыл про то, что будет первая годовщина их смерти. Меня опять не было рядом, как тогда, с Кушель. А он чуть не покончил с собой прямо в этой чëртовой квартире, и спасло его только появление Эрвина. Вот уж парень даëт, он примчался к нему через всю страну, потому что чувствовал что-то неладное. Он чувствовал, а я нет.

Руби знала о попытке Леви — он сам ей рассказал об этом. И она была свидетельницей второй годовщины смерти его друзей, когда Леви напоминал живого мертвеца — тогда она его обняла и поразилась его реакции, ибо он был похож на побитую собаку, которая на каждое ласковое прикосновение реагирует с подозрением и удивлением.

Она смотрит на Кенни перед собой и видит ссутулившегося сожалеющего мужчину.

— Я чуть не угробил мальчишку, которого Кушель оставила после себя, — сказал он, а Руби молчать не смогла.

— Это не твоя вина.

— Но я не доглядел. Опять. Поэтому, когда Эрвин предложил Леви переехать обратно в тот город и продолжить обучение, я отпустил его и никак не возражал — Эрвин бы присмотрел за ним лучше меня. А он в итоге там тебя нашëл...

— А Леви... вообще знает об этой истории?

— В пятнадцать лет я ему это рассказал, не таить же это всю жизнь, а он имел право знать. Он принял это довольно спокойно, но свой отпечаток это всë же наложило. Ты внимательная, думаю, поняла давно, что когда он ходит тебя встречать по вечерам, то это не только забота, но и его страх, что с тобой повторится что-то такое же. По глазам вижу, ты поняла это. Ещё он свято чтит твои личные границы.

— Он постоянно боялся, что я испугаюсь каких-то его действий, — говорит Руби. А ведь таких моментов было невероятно большое количество, и вот причина — он боялся её пугать, потому что знал историю своей матери. Кенни согласно кивнул.

— И теперь этот мальчишка, за которым я наблюдал с самого его рождения, уже женатый парень, — он сказал это с каким-то тихим удивлением, а потом не сдержался и хохотнул. — Охренеть! Видела бы его Кушель... Ты бы ей понравилась.

Руби улыбнулась, только отнюдь не весело, а с тенью печали. Что Кенни, что Леви — они настрадались оба, причём Кенни страдал от мучений племянника, виня в этом себя.

— Если честно признаться, то я ожидал вначале от тебя подвоха, — вдруг сказал Кенни, встретившись с девушкой глазами. — Только потом дошло, что вы с ней похожи. Однако Леви лучше меня, вряд ли он позволит чему-то подобному случиться с тобой.

Пока Руби в растерянности пыталась собраться с мыслями и решала, что сказать, старший Аккерман неожиданно достал что-то; по столу в её сторону покатилось золотое колечко — то самое, которое она нашла не так давно на полке. Поймав его и  раскрыв ладонь, она удивлённо подняла бровь.

— Это её кольцо, — сказал Кенни, словив её взгляд на себе. — Теперь оно твоё. Думаю, его должна носить такая же добрая девчонка, как и она.

С этими словами он встал со стула и, прихватив с собой бутылку с минеральной водой, ушëл из кухни, напоследок сказав, что пойдёт прогуляться.

«А может, я зря?.. — подумал он, на секунду пожалев о том, что вывалил это всë на этого божьего одуванчика, но потом качнул головой, выходя в подъезд. — Хотя нет, не зря.»

Он ведь даже старался не ругаться при ней, хотя хотелось от души сматериться. Да только вот что-то его останавливало — неприятно ведь будет такой хорошей девочке слышать подобные речи. А она, всё-таки, избранница Леви.

Руби ещё несколько минут сидела на стуле, смотря в кружку и видя на поверхности уже остывшего чая своё отражение. В одной руке она держала золотое колечко, которое холодным металлом будто обожгло кожу.

Потом девушка встала и вышла из кухни, тихо открыв дверь в комнату и оглядываясь. Её взгляд тут же остановился на лежащем на кровати молодом человеке — Леви всё ещё спал на боку, укрытый покрывалом, и хотя лицо его было расслабленное, вряд ли он видел сны. Руби подошла ближе, смотря на него сверху вниз, и если бы он увидел её глаза, то испугался бы за неё — столько эмоций было в зелëно-голубых радужках, от жалости и тоски до мучительной, болезненной нежности.

— Мне жаль, — совсем-совсем тихо шепнула Руби, часто заморгав, лишь бы не позволить слезинке сорваться с ресниц. Она осторожно провела кончиками пальцев по чёрным прядям, боясь тревожить. — Очень жаль, милый.

А он спал, не догадываясь о её дичайшем сожалении. И лишь когда она легла позади него и прижалась к его спине, обняв руками за торс и поцеловав в заднюю часть шеи, он в полудрëме приоткрыл один глаз.

— Ластишься? — спросил он, чувствуя, как девичьи объятия стали крепче, а потом перевернулся, развернувшись к ней и устроив голову на её грудной клетке. — Всë в порядке?

Руби вслепую скользнула руками по его плечам, затем огладив рукой колючий затылок, и прижалась губами к чëрной макушке.

— Да, — тихо ответила она, прижимая его к себе. — Всë хорошо.

Они вновь вдвоём лежали на кровати, а рядом с ними пристроился Август, привычно громко мурчащий.

И пока на одной девичьей руке блестело серебряное обручальное кольцо, на другой тем временем золотистым ободком оплело палец новое — золотое, когда-то принадлежащее той самой Кушель.

Руби бы действительно ей понравилась.

Конец дополнительного эпизода.

У автора отвал башки — зачëты и сессия, прошу прощения за такую задержку и заранее прошу прощения за возможную задержку следующего эпизода

Riverdale Cast — Mad World

https://www.youtube.com/watch?v=R35DptK1KD8

Источник видео: https://youtu.be/R35DptK1KD8

Дата публикации главы: 23.05.2021.